Category: ссср

Category was added automatically. Read all entries about "ссср".

«ДОЛЖНА ЖЕ НАЧАТЬСЯ И НАМ ДРУГАЯ ЖИЗНЬ…»




CARTHAGO DELENDA EST


– Шапки – снимать будем?..
– Морозно…

Из разговора Черненко с членами Политбюро на похоронах Андропова.



1953-й ПЕРЕЛОМНЫЙ ГОД
ИЗ ДНЕВНИКА М.М. ПРИШВИНА



«Вот сейчас молчат в тревоге за то, кого посадят на место Сталина, за то, когда можно у нас на него посадить. Осталось стадо без пастыря, а волки приглядываются к овцам».
5 марта.

«Сталина перенесли в Колонный зал. На улицах ни проезду, ни проходу, люди давят друг друга. Ходынка».
7 марта.

«Демонстрация Ходынки и хулиганства возле Дома Союзов показала нам, что будет, если поколеблется режим диктатуры».
11 марта.

«Реформатская вчера восхищалась Симоновым, я спросил, чем же он так хорош. В ответ она рассказала, как заместитель министра народного образования сидел на стуле и орал на нее, а она стояла и выслушивала. Симонов же, не находя другого стула, упросил ее сесть на его стул и сам, стоя, хорошо говорил.
– С Симоновым жить можно! – сказала она.
Я же ответил: – Как же нам мало надо!»

11 марта.

«А что если власть возьмет Мао-цзе-дун, и перед его волей сталинская воля покажется детской?»
13 марта.

«После Сталина милости разные рекой потекли в народ и людей, сохранивших в душе своей “не простить”, это стало наводить на мысль, что причиной страшной диктатуры был Сталин, и что отношение к нему, к богатому дяде: трудно было под дядей жить, зато хорошо теперь получать наследство.
И вдруг в это 4-е Апреля сообщение Министерства внутренних дел! По-тря-сение! или: как снег на голову».

4 апреля.

«Всех восхищает открытое признание нынешнего правительства в том, что прошлое правительство добывало факты для процессов пытками. Кажется, будто непременно должна же начаться и нам другая жизнь. А когда берет сомнение, возвращаешься к факту признания пыток и думаешь опять, что прежнее невозможно, и жизнь будет скоро иная».
5 апреля.

«Кончилось какое-то время или срок, и мы не знаем, что будет и как пойдет дальше. Но мы можем сказать теперь о том, что было. Было всеобщее насилие всех над каждым, насилие принципиальное».
6 апреля.

«Признанию правительства о пытках и палачах в МГБ вначале очень обрадовались и понимали это идеалистически: вот, мол, какой размах! Ни одно правительство в мiре не допустило бы такого признания. Но мало-помалу стало всем открываться, что, скорей всего, и правительство было вынуждено к такому признанию».
8 апреля.

«В Москве показалась трава.
Речь Эйзенхауэра: “…результат (советской политики) был трагичным для всего мiра, а для Советского Союза он оказался также иронией судьбы”. (Это надо понять так, что освободители человечества заключили каждого отдельного человека в кандалы.)»

25 апреля.

«Приходили наши верующие женщины, счастливые тем, что после амнистии стало жить верующим людям легче.
Каждый человек живет непременно надвое, и видимо в общем деле, и непременно тоже и невидимо всем, “про себя”. Каждый должен, однако, из невидимого состояния обратиться в видимость, и нет ничего тайного, что не стало бы явным.
Так что невидимое состояние человека, “личность” предназначена реализоваться в видимость, в общее. […]
У нас сейчас этот процесс реализации заткнут, как пробкой, политикой. Но это вовсе не значит, что тем самым прекращена жизнь личности. Напротив, чем сильнее жмут сейчас, тем больше скопляется личного в смысле возможного в будущем».

5 мая.

«Если кто в Ельце делался революционным интеллигентом, он всё разрушал за собой. Теперь во всем народе всё позади себя разрушено, и сын больше не ожидает от своего отца наследства».
20 мая.

«В двенадцатом часу поехали поздравлять Капицу. Узнали “новость”, что арестован Берия. Правда ли? На минутку приехала Пешкова Екат. Павл. [вдова Горького. – С.Ф.], незаметно перешепнулась с хозяевами и укатила (у нее внучка замужем за сыном Берии). Ляля [супруга М.М. Пришвина. – С.Ф.] вопросительно кивнула Капице, и он кивнул утвердительно. Я шепнул Ляле: “Подальше от Фени, греха мене”. И мы уехали домой».
9 июля.

«Самое тяжелое в истории с Берия – это волна радости, бегущая по всей стране в постановлениях местных. Тяжело думать, что если бы не Маленков, а Берия поймал Маленкова, то совершенно такая же волна радости катилась бы из республики в республику, из края в край, из области в область. После же такого раздумья берешься за себя, спрашиваешь: чем же касается тебя самого этот спор?»
18 июля.

«СТАЛИНСКИЙ ТЕРМИДОР» И НЫНЕШНИЙ «ПОСТСОВОК»




CARTHAGO DELENDA EST


«ГОСУДАРСТВО – ЭТО МЫ!»


«В желуде заключен целый дуб со всеми его будущими ветвями».
Вальтер СКОТТ.


«…Деловитые “сановники”, уже страдающие от ожирения, но уверенные в своих силах, способные, волевые, но живущие в мiре ведомственных дел […] Порой начинает казаться, что эта роль соответствует православной и славянофильской идеологии, которая когда-то могла вполне искренне заполнять сознание сановников самодержавия, мало отражаясь на текущей бюрократической работе. Как и тогда, основное направление этой работы предопределено историей. Там – охранение Империи, здесь охранение ленинской революции, которое оказывается возможным лишь на путях ее дальнейшего углубления. […]
…Как сильно мы грешим, переоценивая процесс коммунистического вырождения. Будь сталинцы людьми термидора, насколько безболезненнее проходил бы спуск революции.
К великому несчастью России, она управляется не жуликами. Слово “идеалист” еще менее к ним подходит. Но, может быть, правильнее всего было бы назвать их идеологическими дельцами. А эта порода всего опаснее. […]
…В бытовом обиходе Кремля и в моральных вопросах партийцев старые большевички из ленинской эмиграции – авторитет, с которым все считаются. И это несмотря на политическое поражение всех ленинских соратников! Партия все еще сохраняет свою сектоподобную монолитность, которую не разрушил режим личной деспотии Сталина. […]
Распыленное, деморализованное страхом и голодом население, – и над ним несколько миллионов властвующих, подчиненных строгой иерархии партии и ее вождей, – картина, от которой сжимается сердце за русский народ и его будущее. […]
То обострение диктатуры, которое придал ей Сталин, ее обратная “эволюция” к единодержавию как будто оставляет мало надежд на постепенность спуска. Трагическая судьба России вообще не обещает “тихого и мирного жития”. Ее пажити и нивы все еще обильно поливаются кровью, не становясь от этого, увы, более тучными. […]
В России сейчас существуют следующие крупные социальные группы: партия, советская бюрократия, армия, комсомол, пролетариат, крестьянство, не считая слабых, побежденных или подавленных в конец обломков старой интеллигенции, духовенства и буржуазии. […]
Для всех этих групп характерно двустороннее насилие, пронизывающее всю социальную жизнь. Каждая из них является правящей и управляемой, палачом и жертвой одновременно. Точнее, раздел устанавливается по линии личной активности или личной безсовестности. Хищные успевают уменьшить давление на себя сверху и расширить за счет низов поле своей активности. Только слабые не умеют переключить поражающего их разряда тиранической воли. Но слабые и не идут в счет.
Даже в крестьянстве возникают, по личным и случайным признакам, группировки – ячейки, коллективы бедноты, советский аппарат, – который успевают на время схватить в свои руки топор диктатуры. Даже среди вконец раздавленных представителей истребляемых классов – старой интеллигенции и духовенства – предательство, связь с ГПУ облегчает для многих этот уход из “стана погибающих”. Иные академики или вожди церковных обновленцев явно приобщаются харизме революционной власти.
Именно этой социальной структурой диктатуры объясняется ее необыкновенная живучесть. Властители и подвластные не разделены никакой резкой чертой. Самая принадлежность к партии не означает непереходимой черты, ибо наивно думать, что в партии собраны одни марксисты и ученики Ленина. Переход или падение по ту сторону черты возможны для каждого в любую минуту. Правда, для большинства ценою низости: лжи, подхалимства, предательства. […]
В эпоху Нэпа могло казаться, что движение возьмет в свои руки новая буржуазия, опирающаяся на крестьянство. Тогда мог представляться естественным буржуазный спуск русской революции. Сталин вовремя парировал эту опасность. Уничтожение буржуазии и крестьянства – частно-хозяйственного сектора страны – и составляет политический смысл пятилетки. Но уничтожение буржуазии означает разбухание государства, ибо строительство социализма в России есть строительство государственного капитализма.
Аппарат государства, могущественная бюрократия вырастает на месте исчезающих частно-хозяйственных сил, и предъявляет свои права.
Активная, правящая Россия наших дней слагается, под режимом личного самодержавия, из трех социальных групп: партии, советского аппарата и комсомола. Эти три группы теснейшим образом связаны между собой. Комсомол пополняет ряды партии и бюрократии. В советском аппарате все ответственные посты заняты коммунистами.[…]
Мы предполагаем, что в партии процесс выдыхания революционного энтузиазма уже завершился. […] Это не значит, конечно, что партия не верит в революцию и социализм, но для большинства ее членов революция и социализм уже слились с охраной достигнутого.
Они могли бы сказать, да и говорят почти дословно: “Революция – это мы”, наша партия, наша власть. Социализм – наше хозяйство.
Ударение явно падает на “наше” и “мы”.
Само содержание хозяйственной политики может меняться, но дело социализма и революции не погибло, пока у власти стоим “мы”.
“Мы” в Кремле и красный флаг над Кремлем – для них самое реальное содержание революции».



Г.П. Федотов «Падение советской власти». 1932 г.

СОЛЖЕНИЦЫН: ЮБИЛЕЙ И НЕВЫУЧЕННЫЕ УРОКИ (4)




«В своей стране я словно иностранец»


«…Он как русский человек и писатель “там”, в так называемом свободном мiре, сохранился лучше в смысле прочности характера, физического и духовного здоровья, куда как крепче и прочнее стоит на земле, чувствует себя и время острее и яснее, чем мы – сыны соцреализма».
Виктор АСТАФЬЕВ.


…Западные глаза затуманены ложным газетным представлением, что русские являются «господствующей нацией» в СССР. Они не были ею никогда: от 1917 и посегодня. Первые 15 лет советской власти сокрушительный, уничтожительный удар советского коммунизма пришёлся по русским, украинцам и белорусам (нынешний упадок рождаемости происходит ещё оттуда) – с почти полным истреблением их высших классов, духовенства, культурной традиции, интеллигенции и питающего слоя – крестьянства. Запрещались и проклинались лучшие имена русского прошлого, вся прошлая история покрывалась бранью, церкви уничтожались сплошь, десятками тысяч, города и улицы переименовывались в имена палачей – так, как могут делать только оккупанты.
По мере же того, как коммунисты чувствовали себя у власти твёрже, они переносили подобный удар и по остальным национальным республикам, применялся известный принцип Ленина, Гитлера и уголовников: бить врагов поодиночке. И так – «господствующей нации» вообще в СССР не оказалось: коммунистам-интернационалистам никогда не была нужна такая.
То обстоятельство, что в качестве государственного языка сохранился русский, – чисто механическое, какой-то один должен был быть. Русский язык только изгажен этим употреблением. От этого русские не почувствовали себя господами: если, насилуя женщину, ею командуют на её родном языке, – это не значит, что не было акта изнасилования.
И то обстоятельство, что с конца 30-х годов в коммунистическом руководстве стали получать перевес русские и украинцы по происхождению, – никак не сделало эти нации господствующими.
Во всём мире (и в Китае, и в Корее) закон таков: люди, отдавшие себя коммунистическому руководству, уходят душой не только от своей нации, – но и от человечества вообще.
Но шерсти можно больше состричь с более крупной овцы – и так раскладки экономического гнёта все советские годы были наиболее жестоки по отношению к РСФСР. К другим национальным республикам экономические приёмы были всё же осторожнее: боялись национальной вспышки. Повсюду введена безчеловечная колхозная система, – но всё же расценка за центнер апельсинов в Грузии была – при меньшей затрате труда – несравненно преимущественней, нежели за центнер русского картофеля.
Эксплуатировались безпощадно все, – но предельная степень эксплуатации была в РСФСР, и сегодня самая нищая в СССР деревня – русская. Так же и города в русской провинции десятилетиями не знают не только мяса, сливочного масла или яиц, но грезят о простых макаронах или о маргарине.
Такая материальная пропасть существования – и уже полвека! – ведёт и приводит к биологическому вырождению нации, к упадку телесному и духовному, – тем более усиленному отупляющей политической пропагандой, насильственным отнятием религии, подавлением независимой культуры, свободой для одного лишь пьянства, двойным трудовым изнеможением женщины (на казённой работе – наравне с мужчиной, и дома без бытовых приборов) и ограблением детского ума.
Падение бытовых нравов – жестоко, но не потому, что так плох народ, а потому что коммунисты лишили его пищи физической, пищи духовной – и отстранили всех, кто мог бы оказать духовную помощь, в первую очередь священство.
Русское национальное сознание сегодня – исключительно подавлено и унижено всем произошедшим и происходящим с нами. Это – сознание долго больного и при смерти больного человека, у которого одна только мечта – о покое и выздоровлении.
Все помыслы русской семьи в глубине страны неизмеримо скромней и робче, чем можно услышать западному корреспонденту в досужных московских беседах. Все помыслы эти: как-нибудь прекратился бы безконтрольный произвол местного мелкого коммунистического сатрапа, да удалось бы наесться, да обучить детей, да запасти топливо на зиму, да удалось бы иметь хоть по одной комнате на двух человек, да открылась бы церковь ближе чем 200 километров от их жительства, да не запрещалось бы крестить детей и воспитывать их в добре, да отвлечь отца семейства от пьянства.
И вот эту тягу глубинной России подняться от животного существования к человеческому и вернуть себе элементы религиозно-национального сознания – легкоязычные быстроязычные современные информаторы Запада называют: русским шовинизмом – и величайшей угрозой современному человечеству, – гораздо большей, чем откормленный дракон коммунизма, уже занесший ракетно-танковую лапу над остатком нашей планеты.
Вот этим несчастным людям, этому смертельно больному народу, безпомощному спасти себя от гибели, приписывают фанатическую идею мессианства и воинствующий национализм! […]
Все народы Советского Союза нуждаются в долгом выздоровлении после коммунистической порчи, а русскому народу, по которому удар был самый истребительный и затяжной, нужно 150–200 лет выздоровления, мирной национальной России.


«Чем грозит Америке плохое понимание России» (1980).


Запад безпечно – и горько для нас – путает в употреблении слова «русский» и «советский», «Россия» и «СССР», а применять первое ко второму – подобно тому как признать за убийцей одежду и паспорт убитого. Бездумное заблуждение – считать русских в СССР «правящей нацией».
Нет, они приняли на себя ещё от Ленина самый первый сокрушающий удар, положили ещё тогда миллионы мёртвых (да убитых по выбору, всех отменных), ещё прежде геноцидной коллективизации. Тогда же вся русская история была облита помоями, церковь и культура раздавлены, уничтожены духовенство, дворянство, купечество, за ними и крестьянство.
Впоследствии удары от власти получали и все другие народы, но сегодня русская деревня находится на самом низком в СССР жизненном уровне, русские провинциальные города – самые низкие по снабжению. На огромных просторах нашей страны – нечего есть, и закупки американского зерна никак не улучшили народного питания (зерно идёт в мобилизационные амбары).
Русские – главная масса рабов этого государства. Русский народ измождён, биологически вырождается, его национальное сознание унижено, подавлено. От души русского народа воинствующий национализм сейчас далее всего, империя ему отвратна. Но коммунистическое правительство зорко следит за своим рабом и более всего подавляет его безкоммунистическое сознание…


«Коммунизм: у всех на виду – и не понят» (1980).

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 170)


Товарный вагон – символ массовых депортаций в СССР и в подконтрольных ему странах Восточной Европы.


Испытание миром (продолжение)


Встретят нас ветра,
Холод и жара,
Трудные дороги
И ночёвки у костра.

Едем мы, друзья,
В дальние края,
Станем новосёлами
И ты и я!

Из советской песни.


Первые массовые репрессивные акции, санкционированные правительством новой Румынии по отношению к широким слоям населения страны, произошли еще в самом начале 1945 г., за несколько месяцев до окончания войны.
Речь идет о депортации немецкого населения Румынии в Советский Союз, начавшейся в первых числах января победного года.
Инициатива исходила со стороны правительства Советского Союза.
Немецкий историк Гюнтер Клейн, получивший доступ к трем папкам из «совершенно секретных» когда-то документов Сталина, нашел высказанные там требования депортации «лиц немецкой национальности».
Сегодня у нас, однако, предпочитают вспоминать совершенно другие высказывания вождя, также имевшие место.
Речь идет, прежде всего, о подписанном им приказе наркома обороны СССР от 23 февраля 1942 г., опубликованном тогда же в «Правде».
«Иногда болтают в иностранной печати, – говорилось в нем, – что Красная Армия имеет своей целью истребить немецкий народ и уничтожить германское государство. Это, конечно, глупая брехня и неумная клевета на Красную Армию. У Красной Армии нет и не может быть таких идиотских целей. […] …Было бы смешно отождествлять клику Гитлера с германским народом, с германским государством. Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается.
Сила Красной Армии состоит, наконец, в том, что у нее нет и не может быть расовой ненависти к другим народам, в том числе и к немецкому народу, что она воспитана в духе равноправия всех народов и рас, в духе уважения к правам других народов. […] Теория расового равноправия в СССР и практика уважения к правам других народов привели к тому, что все свободолюбивые народы стали друзьями Советского Союза».



Советские кавалеристы в Ботошанах.

К концу войны Сталин несколько подкорректировал свою позицию, что заметно в словах, высказанных им в апреле 1945 г. во время личной беседы с политическим и государственным деятелем Югославии Милованом Джиласом.
«Это высокоразвитая индустриальная страна, – говорил он о Германии, – с исключительно квалифицированным и многочисленным рабочим классом и технической интеллигенцией. Дайте им двенадцать-пятнадцать лет, и они опять встанут на ноги. Вот почему важно единство славян. Но даже, несмотря на это, если единство славян будет существовать, никто не посмеет и пальцем пошевельнуть… Война скоро кончится! Через пятнадцать или двадцать лет мы восстановимся и тогда попробуем еще».
Слова эти были произнесены уже после того, как депортация немцев из Румынии завершилась.



«Слава великому Сталину – самому любимому другу нашего народа!»

Как попытку узаконить эти действия задним числом, ряд исследователей интерпретируют требование Сталина на Ялтинской конференции в феврале 1945 г. получить от Германии, помимо репараций, «возмещение убытков от войны натурой». В завуалированной форме, считают историки, это означало узаконение принудительного неоплачиваемого труда не только военнопленных, но и гражданских немцев, причем, как оказалось на практике, не только тех, кто проживал непосредственно на территории Третьего Рейха.
Постановлением Государственным комитета обороны от 16 декабря 1944 г. предусматривалось интернировать на территориях занятых Красной армией Румынии, Югославии, Венгрии, Болгарии и Чехословакии всех – независимо от их гражданства –трудоспособных немцев (мужчин от 17 до 45 лет, женщин от 18 до 30 лет) и отправлять их в СССР.
Румынские историки непременно упоминают о ноте протеста, направленной 13 января 1945 г. последним некоммунистическим премьер-министром Николае Рэдеску заместителю председателя Союзной контрольной комиссии в Румынии генерал-лейтенанту В.П. Виноградову в связи с задержаниями румынских граждан немецкого происхождения в Бухаресте, Тимишоаре и Брашове.
Есть, однако, большие сомнения в побудительных мотивах этого протеста.
13 января 1995 г. в газете «Allgemeine Deutsche Zeitung für Rumänien» была опубликована статья, в которой излагались факты, доказывающие, что «удивление» премьера было сильно преувеличенным, поскольку руководимое им Правительство задолго до этого распорядилось составить списки мужчин и женщин, подлежащих отправке в СССР, а железнодорожные службы стали готовить товарные вагоны для их перевозки. Более того, бюро премьер-министра еще 19 декабря 1944 г. (т.е. через три дня после постановления ГКО) отдало по телефону полицейским инспекторам приказы о регистрации немецкого трудоспособного населения.
Поддержку СССР публично высказал в те дни английский премьер-министр Уинстон Черчилль, заявивший, что Советская Россия имеет полное право привлечь рабочую силу немцев на территории Восточной Европы.
Для лучшего понимания происходившего в то время в Румынии следует учитывать также мiровой контекст:

http://sokura.livejournal.com/12172584.html


Советские оккупационные войска в Констанце.

Выселению из Румынии подверглись три группы немцев. Все территории, с которых осуществлялась депортация, вошли в состав Старого Королевства только в 1918 г. До этого они принадлежали Австро-Венгерской Империи.
Выселили пять тысяч швабов из Сату-Маре и Марамуреша на северо-западе Румынии, более 30 тысяч саксов, проживавших на юге и северо-востоке Трансильвании, и 33 тысячи швабов из Баната, на границе с Сербией.




Операция по депортации немецкого населения (не забудем, что проводивший подобные выселения на территории СССР генерал И.А. Серов был награжден за это высшими полководческими орденами Суворова и Кутузова первой степени) проводили, при участии румын, советские спецподразделения.
Гарантом были оккупационные войска, бывшиее здесь в это время на пике своего могущества, доходя: по советским данным до 500 тысяч, по британским – от 750 тысяч до миллиона, по румынским – до полутора миллиона.




Однако выселение проводили не они.
Еще в феврале 1945 г. русский философ-эмигрант И.А. Ильин писал о Красной армии, по своему составу являвшейся русской: «Она воюет очень храбро, решительно и отчаянно, но вне боев по старорусской солдатской традиции ведет себя дисциплинированно и корректно.
Коммунистические чистки и наказание возлагаются на политическую полицию Советского государства. […] Она немедленно принимается за “проведение чистки”, а марширующие дальше солдаты нередко предупреждают гражданское население о грядущей опасности: “Мы-то безобидны, но за нами идет НКВД, поэтому бегите, пока есть возможность”.
Части НКВД состоят из коммунистов, и руководят ими испытанные коммунисты. Они приходят, имея на руках списки с полученными доносами на “симпатизирующих фашистам” (т.е. “антикоммунистов”); после допросов эти списки дополняются. Внесенных туда тотчас же арестовывают. Часть расстреливают на месте; а остальных (значительно большую часть) загружают в поезда и отправляют на принудительные работы внутри России.
Так, после оккупации Румынии только за первую неделю на Восток были отправлены около 36 000 из 57 000 русских. Так поступают и с “симпатизирующими фашистам” аборигенами».



Казачьи части Красной армии на дорогах Румынии.

Что касается немцев, то первыми были интернированы более малочисленные сатмарские швабы, выселение которых происходило 2 и 3 января.
Затем настал черед швабов банатских. 14, 15 и 16 января их выгнали из своих домов. Некоторых смешанные румыно-советские патрули выбивали силой.




В селах всё прошло более мирно. В сопровождении жандармов и местных чиновников немцев доставили в места сбора и – уже в поездах – отправили в Тимишоару, где их поджидали эшелоны, в которых 18 января всех отправили уже в СССР.



Девять из десяти депортированных трансильванских саксов оказались на Украине: в лагерях в районе Днепропетровска, Сталино (Донецка) и Ворошиловграда (Луганска). Остальных отправили на Урал.
Треть работали на шахтах, четверть – на строительных работах, а оставшиеся были заняты в промышленности, сельском хозяйстве и лагерной администрации.
Продолжим цитировавшуюся нами статью И.А. Ильина 1945 г.: «НКВД требуются неисчислимые рабочие резервы для внутренней России, которые, как полагается тоталитарному государству, силой забирают с оккупированных территорий.
Угнанным “восточным рабочим” в Германии теперь соответствуют миллионы угнанных “западных рабочих” в Советском государстве.
Все большие работы, которые признаются советским правительством “срочными”, en bloc [целиком. – фр.] передаются НКВД, который вот уже 20 лет хозяйствует по системе концентрационных лагерей. НКВД – это большой полицейский концерн коммунистической партии, который берется за выполнение всех срочных заказов и выполняет их с помощью безпощадных принудительных работ».



Немецкие шахтеры, вывезенные в СССР.

Обстоятельства высылки и принудительных работ в Советском Союзе нашли отражение в изданных в Румынии и Германии исторических исследованиях, мемуарах и даже художественной литературе. В качестве примера упомянем роман «Atemschaukel» / «Качели дыхания» (в русском переводе «Вдох-выдох») немецкой писательницы Герты Мюллер, мать которой была одной из депортированных.


«Длинный путь в никуда». Исследование румынских историков о депортированных в Советский Союз из их страны немцах.

Всего в СССР из Румынии было вывезено около 70 тысяч немцев.
В общей же сложности сюда переместили около 270 тысяч немецкого населения: около 150 тысяч из Восточной Пруссии и Верхней Силезии и около 120 тысяч из стран Восточной Европы.
Таким образом, на долю Румынии приходилось более половины всех интернированных.




Однако это, если следовать данным из наших архивов.
Есть и иные цифры. Так, согласно исследованиям немецкого специалиста по принудительному труду доктора Герхарда Рейхлинга, в 1945-1950 гг. в СССР из стран Восточной Европы в качестве трудовых репараций было вывезено 600 тысяч человек: 400 тысяч из Германии (в границах 1937 г.), 10 тысяч из Данцига, 30 тысяч из Чехословакии, 10 тысяч из Прибалтики, 30 тысяч из Венгрии, 80 тысяч из Румынии и 40 тысяч из Югославии.




12-часовой труд, плохое питание (на которое наложились послевоенная скудость и неурожаи) – всё это вызвало высокую смертность. Максимальный ее показатель был зафиксирован в 1947 г.
Всего во время пребывания в советских лагерях погибли 224 тысячи немцев: 160 тысяч из Германии (в границах 1937 г.), пять тысяч из Данцига, три тысячи из Чехословакии, шесть тысяч из Прибалтики, 10 тысяч из Венгрии, 30 тысяч из Румынии и 10 тысяч из Югославии.



Группа немцев в ожидании возвращения домой. 1949 г.

Согласно данным российских архивов, в 1946-1949 гг. погибло 15 % депортированных банатских швабов (пять тысяч человек) и около 12 % трансильванских саксов (3 076 человек). Из сатмарских швабов не вернулся каждый пятый (умерла тысяча лагерников).
По уточненным данным доктора Герхарда Рейхлинга, из 89 тысяч депортированных из Румынии немцев в Советском Союзе погибло 33 тысячи.



Судя по этому пропагандистскому снимку, само возвращение немцев на родину соединялось с любовью к Социалистической единой партии Германии и решимостью идти под ее знаменем «от демократии к социализму».

Что же стало с выжившими?
Сначала больных, ставших инвалидами («сактированных»), а потом, после того, как в октябре 1949 г. трудовые лагеря и вовсе были закрыты, всех выживших вывезли в Германию в советскую зону оккупации.
Немногим (в основном, трансильванским саксам) удалось вернуться на родину. Почти все румынские немцы, вывезенные в ГДР, перебрались при первой возможности в Западную Германию.



Возвратившиеся из СССР немецкие женщины в карантинном лагере в Восточной Германии. Август 1947 г. Такими снимками официальная пропаганда подтверждала человечность советского лагерного режима.

Немцы, по каким-либо причинам избежавшие январе депортации в СССР, не были обойдены вниманием. Союзная контрольная комиссия в Румынии потребовала 19 февраля 1945 г. от Председателя Совета министров, чтобы все «уклонившиеся от мобилизации для работ в СССР» немцы были организованы в специальные батальоны для работ внутри страны. Таких насчитывалось 10 528 человек.
В начале 1950-х о немцах вновь вспомнили. Началась их (наряду с румынами и другими народами) депортация в Бэрэганскую степь. Но это отдельная история…



Коллективизация с музыкой и громкими читками газет. Так выглядела постановочная действительность глазами румынских коммунистических властей.


До нее была еще и вторая волна депортаций, прошедшая в 1949 г., во время которой было выселено около восьми тысяч румынских крестьян, сопротивлявшихся экспроприации их земли в ходе развернувшейся коллективизации.
Сопротивление периодически вспыхивало в разных областях страны.
Вечером 29 июля 1949 г. в селе Тэут уезда Бихор (на западе Румынии) ударил церковный колокол. Крестьяне вышли на протест против грабительских государственных поставок.



Разгромленная примэрия в селе Тэут. Июль 1949 г. Этот и другие снимки из архива Секуритате.

До 400 человек собралось на площади. Вскоре, после того, как подошли крестьяне из соседних сел, число недовольных возросло до тысячи человек.
В толпе выкрикивали: «Долой правительство!» «Долой коммунистов!»
Восставшие ворвались в примэрию и учинили там погром, разорвав и растоптав развешенные там по стенам портреты коммунистических лидеров.



Растоптанный портрет ненавистной «красной Ханны» – Анны Паукер.

Сожгли стоявшую в центре села триумфальную арку, прославляющую правящий строй и дружественную Красную армию-освободительницу.
Появились надписи: «Да здравствует Король!»




Власти немедленно отреагировали на полученное известие, послав в село войска госбезопасности. Однако восставшие и не думали сдаваться.
В ход пошли вилы, топоры и камни. Кто-то достал и припасенный на всякий случай автомат.



Машина госбезопасности, заблокированная крестьянами в одном из сел уезда Бихор.

При этом крестьяне кричали: «Долой жидов и коммунистов!», «Не дадим вам ни одного пшеничного зернышка!», «Не пустим в село ни одного горожанина!».
Превосходство в вооружении предопределило исход. Выступление было подавлено, 14 человек, которых посчитали зачинщиками, арестовали.



Убитый «злоумышленник».

В 1950 г. войска госбезопасности подавляли крестьянские восстания в уездах Влашка и Илфов (это уже на востоке страны, в Мунтении).
В селах Влашки разгорелись настоящие бои: 10 человек были убиты, 26 ранены. Депортировали 69 семей.



Октав Бэнчилэ. 1907 г. Восстание.


Продолжение следует.

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 19)




«И безумцем стал опять я…»


Не обманут притворные стоны:
Ты железные пишешь законы, –
Хаммураби, ликурги, солоны
У тебя поучиться должны.

Анна АХМАТОВА.


Примечательно, что ни уход Сталина в революцию, ни приход его к власти не прервал его связь с поэзией.
Много в этом отношении мы не знаем, но и доступных нам фактов достаточно для того, чтобы утверждать это.
Один из эпизодов – участие его в переводе на русский известной поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре».
Перевод еще в предвоенную пору был осуществлен известным грузинским философом, литературоведом и историком культуры Шалвой Нуцубидзе (1888†1969).
Летом 1938 г. его постигла судьба многих: ученого арестовали как «агента немецкого фашизма», отправив под конвоем на Лубянку. Профессорскую квартиру в Тбилиси сразу же занял крупный сотрудник НКВД.
Сразу же оговоримся, что некоторые основания для обвинений Нуцубидзе были. Профессор не раз бывал в Германии.
Как-то, выступая в Берлине по случаю юбилей общественного деятеля Отто Шмидта, он сказал:
«В течение 1500 лет Грузия с мечом и крестом стояла на восточном рубеже и вместе с другими защищала вашу западную культуру».
После этих слов зал взорвался овациями.



Государственный дом-музей И.В. Сталина в Гори.

Несколько раз Нуцубидзе допрашивал сам Берия.
О том, что привело к аресту профессора, мы узнаем из его письма, написанного в следственной камере: «По делу, состряпанному на меня в Тбилиси, и по показаниям “честных интеллигентов и моих друзей”, тянуло на Сибирь в лучшем случае лет на 10-15, если не больше».
Сидя в камере, он и принялся за систематический перевод поэмы.
Листы с переводом, по всей вероятности, не без содействия Берии, попали к Сталину, сказавшему по этому поводу: «Вы видели певчего дрозда в клетке?..»
Он распорядился освободить своего земляка с условием, что тот, оставаясь в Москве, завершит перевод к определенному сроку.
В мае 1939 г. работа была завершена. Ознакомившись с переводом, Сталин пригласил профессора к себе на дачу.
Произошло это 20 октября 1940 года.
Сталин похвалил перевод. Он даже поцеловал профессора в лоб.
Беседа продолжалась целый вечер.




Зять Нуцубидзе, профессор Панцхава рассказывал, что среди прочего разговор зашел о том, что Сталин когда-то сам перевел несколько строк поэмы.
По просьбе профессора он даже прочел эти строки:


Бросив меч, схватил тигрицу
и привлек в свои объятья.
В память той желал лобзаний,
От кого огнем объят я.
Но тигрица прорычала
Мне звериные проклятья,
И убил ее нещадно,
И безумцем стал опять я.


В ответ на просьбу Шалвы Нуцубидзе Сталин согласился, чтобы слова эти – при условии анонимности – вошли в окончательный перевод поэмы.
Примечательно также, что Сталин посоветовал восстановить характерный для грузинской поэзии в целом и этого произведения, в частности, отброшенный переводчиком акцент на повторение одного и того же звука.
Эти изменения также были внесены.
В 1940-1941 гг. Шалва Нуцубидзе работал в Институте мiровой литературы в Москве, а в 1942 г. вернулся в Грузию, где продолжил чтение лекций в Тбилисском университете.



Титульный лист издания русского перевода «Витязя в тигровой шкуре» Шоты Руставели, выполненный Шалвой Нуцубидзе (М. 1940), с правкой И.В. Сталина. Экспонат дома-музея в Гори.

В годы войны случилась еще одна похожая история.
Как стало известно не так давно, Сталин приложил руку к существенной праве текста Гимна СССР, решительно отказавшись одновременно от того, чтобы его имя фигурировало в качестве соавтора.
Вот как об этом вспоминал С.В. Михалков:
«…Осенью 1943 года, едва прилетев с фронта, мы явились в Кремль, к Ворошилову.
– Товарищ Сталин обратил внимание на ваш вариант текста! – говорил, обращаясь к нам, Ворошилов. – Очень не зазнавайтесь. Будем работать с вами.
Перед маршалом на столе лежит отпечатанная в типографии книга в красной обложке. В ней были собраны все варианты будущего Гимна СССР, представленные на конкурс десятками авторов. На 83-й странице закладка: наш текст с пометками Сталина.
– Основа есть, – продолжает Ворошилов. – Но вот посмотрите замечания товарища Сталина. Вы пишите: “Свободных народов союз благородный!”. Товарищ Сталин делает пометку: “Ваше благородие?” Или вот здесь: “…созданный волей народной”. Товарищ Сталин делает пометку: “Народная воля?” Была такая организация в царское время. В гимне всё должно быть предельно ясно. Товарищ Сталин считает, что называть его в гимне “избранником народа” не следует […]




До поздней осени мы были заняты доработкой текста. Нам приходилось слышать, что, дескать, не стоило в советском гимне употреблять слово “Русь”, поскольку это понятие архаическое. Но нам казалось, что именно это слово и привлекло внимание Сталина.
28 октября главный редактор газеты “Сталинский сокол”, бригадный комиссар В П. Московский сообщает о срочном вызове к Сталину.
3а нами послан автомобиль “линкольн”. Уже знакомый нам полковник из охраны Сталина нервничает:
– Никак не могли вас найти! Вас ждут!
Чекисты, а не могли найти! Въезжаем в Кремль. У нас не проверяют документов. Проводят прямо в приемную Сталина. Здесь в ожидании вызова на доклад к Главнокомандующему сидят два прославленных военачальника. Маршалы не без удивления смотрят на майора и капитана в нечищеных сапогах, навстречу которым поднимается из-за стола помощник Сталина Поскребышев.
В темном тамбуре между дверьми машинально крестимся и переступаем порог державного кабинета.
На часах 22 часа 30 минут.
У стены, под портретами Суворова и Кутузова, длинный стол для совещаний. Справа, вдали, столик с разноцветными телефонными аппаратами. За длинным столом в каком-то напряженном молчании сидят “живые портреты”: Молотов, Берия, Ворошилов, Маленков, Щербаков…




Прямо против нас стоит с листом бумаги в руках сам Сталин.
Мы здороваемся:
– Здравствуйте, товарищ Сталин!
Сталин не отвечает. Он явно не в духе.
– Ознакомьтесь! – говорит Сталин. – Нет ли у вас возражений? Главное, сохранить эти мысли. Возможно это?
– Можно нам подумать до завтра? – отвечаю я.
– Нет, нам это нужно сегодня. Вот карандаши, бумага… – приглашает нас к столу Сталин.
Мы садимся против “живых портретов”. Необычная обстановка смущает.
– Что? Неудобно здесь работать? – спрашивает Сталин, улыбаясь. – Сейчас вам дадут другое место.
Майора и капитана проводят в комнату рядом с приемной. Приносят чай, бутерброды. Мы голодны. Сначала едим, пьем чай.
Запев третьего куплета не ложится в размер предыдущих. Однако выход из положения есть. Множество вариантов этого четверостишия, написанные накануне, помогают нам быстро решить задачу. Но мы не торопимся. Для солидности выдерживаем время. Возвращаемся в кабинет Сталина. Маршалы все еще ждут приема у Главнокомандующего. Но тот занят: утверждается новый Гимн Советского Союза!
После короткого обсуждения нового варианта четверостишия Сталин обращается к членам политбюро:
– Каких захватчиков? Подлых? Как вы думаете, товарищи?
– Правильно, товарищ Сталин! Подлых! – соглашается Берия.
– На этом и остановимся! Товарищ Щербаков, пусть этот текст отпечатают сейчас на машинке. А вы пока посидите с нами, – обращается к нам Сталин.
Так появился куплет, в котором были строки:


Мы армию нашу растили в сраженьях,
Захватчиков подлых с дороги сметем!




[…] Очередной вариант текста был передан в ансамбль А.В. Александрова. Наиболее удачно звучала музыка Д.Д. Шостаковича и А.И. Хачатуряна. Однако имелась в виду возможность использования уже известной музыки А.В. Александрова для Гимна партии большевиков. Итак, в соревнование вступили два варианта гимна. Один основной – тот, на который писали музыку многие композиторы, и второй, как бы запасной, на музыку А.В. Александрова.
Мы с Эль-Регистаном снова вылетели на фронт, но вскоре меня опять экстренно разыскали и привезли к командующему фронтом генерал-лейтенанту Курочкину. Тот говорит: “Срочно звоните Ворошилову, он интересуется, где вы пропадаете”.
Дозваниваюсь до Ворошилова, слышу в трубке: “Товарищ Сталин просит у вас узнать, можно ли изменить знак препинания в такой-то строке?”
Естественно, я не возражал. Но что это? Блажь? Актерство? Или в этом факте заключен какой-то скрытый смысл?
Наступил день окончательного утверждения гимна.
В пустом зале Большого театра сидели оба автора текста гимна. В правительственной ложе – члены правительства и политбюро.
В исполнении симфонического оркестра Большого театра, Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии один за другим звучат для сравнения гимны иностранных держав, исполняется старый русский гимн “Боже, Царя храни!”, гимны Д.Д. Шостаковича и А.И. Хачатуряна на слова С. Михалкова и Г. Эль-Регистана. Наконец, на музыку Гимна партии большевиков звучит отдельный вариант нашего текста с новым припевом. Этот вариант и утверждается правительством».




Известны ли какие либо еще стихотворения Сталина?
Публикация истории перевода на русский язык стихов юного Сталина вызвала особый интерес у некоторых сотрудников Центра общественных связей ФСБ.
Однако ни автографов старых стихотворений, ни следов новых выявить пока что не удалось.
Была обнаружена лишь одна написанная от руки страница со свободным переводом с грузинского одного стихотворения, датируемая примерно 1952 годом.
Предположительно эти стихи принадлежат Сталину.
Приводим далее обработанную В. Ставицким и напечатанную в его книге «За кулисами тайных событий» версию этого чрезвычайно интересного произведения:


Поговорим о вечности с тобою:
Конечно, я во многом виноват!
Но кто-то правил и моей судьбою,
Я ощущал тот вездесущий взгляд.
Он не давал ни сна мне, ни покоя,
Он жил во мне и правил свыше мной.
И я, как раб вселенного настроя,
Железной волей управлял страной.
Кем был мой тайный, высший повелитель?
Чего хотел он, управляя мной?
Я словно раб, судья и исполнитель –
Был всем над этой нищею страной.
И было все тогда непостижимо:
Откуда брались силы, воля, власть.
Моя душа, как колесо машины,
Переминала миллионов страсть.
И лишь потом, весною, в 45-м,
Он прошептал мне тихо на ушко:
«Ты был моим послушником, солдатом
И твой покой уже недалеко!»




Возвращаясь к Арсению Тарковскому, хочу подчеркнуть, что у меня и мысли не было превращать его в «сталиниста».
Есть у него, как известно, стихи совершенно иного направления:


Тянет железом, картофельной гнилью,
Лагерной пылью и солью камсы.
Где твоё имечко, где твои крылья,
Вий над Россией топорщит усы.

Кто ты теперь? Ни креста, ни помина,
Хлюпает плот на глубокой реке,
Чёрное небо и мятая глина
Непропечённой лепешки в руке.

Он говорит: подымите мне веки! –
Сло́боды метит железным перстом,
Ржавую землю и о́льхи-калеки
Метит и мо́рит великим постом.

Он говорит: подымите мне веки! –
Как не поднять, пропадёшь ни за грош.
Ды́рбала-а́рбала, дырбала-арбала,
Что он бормочет, ещё не поймёшь.

Заживо вяжет узлом сухожилья,
Режется в карты с таёжной цингой,
Стужей проносится по чернобылью,
Свалит в овраг, и прощай, дорогой.




Правда, датированы эти строки 1956 годом, временем хрущевского психоза, о котором Борис Пастернак верно заметил:

Культ личности лишен величья,
Но в силе — культ трескучих фраз,
И культ мещанства и безличья,
Быть может, вырос во сто раз.


Но справедливости ради, всё же следует сказать, что у Арсения Тарковского были и другие стихи.
Такие, например, как вот эти, обнаруженные недавно в архиве «Литературной газеты» строчки, написанные через неделю после смерти И.В. Сталина:


Миновала неделя немыслимой этой разлуки.
Трудно сердцу сыновнему сердце его пережить,
Трудно этим рукам пережить его сильные руки
И своё повседневное малое дело вершить.

И себя самому трудно телу нести, тяжелея.
Подойти, постоять, подойти ещё ближе на пядь…
Трудно веки поднять и взирать на гранит Мавзолея,
Оба имени вместе одно за другим прочитать.


Автор знаменитой «Гвардейской застольной» писал эти слова совершенно искренне (уже ПОСЛЕ смерти Сталина), да и опубликованы они не были.


В дневниках сына поэта, режиссера Андрея Тарковского 1960-1980-х гг. (почти в каждой из тетрадей) вклеено немало фотографий И.В. Сталина. И при этом нет никаких высказываний о нем. Воспроизводим один из подобных снимков. К этому следует присовокупить небезынтересную подробность: в мае 1953 г., еще до поступления во ВГИК, Андрей Тарковский поступил на работу коллектором в научно-исследовательскую экспедицию института Нигризолота, работавшую в Туруханском крае, широко известном как место ссылки Сталина.


Единственная цель сказанного нами – попытка понять человека во всей его сложности.
Вряд ли, конечно, Арсений Тарковский был, как я уже писал, «сталинистом» или разделял воззрения своего «неупоминаемого», но оттого не менее реального, дядюшки, Петра Ивановича Рачковского, причастного к появлению «Протоколов Сионских мудрецов», но – одновременно – мы в равной степени далеки и от того, чтобы числить поэта исключительно по либеральному ведомству.
Любая односторонность, как утверждал небезызвестный Ю.М. Лотман, есть ни что иное как «тяготение к примитиву».
От этого предостерегал и Александр Блок: «Мы знаем Пушкина – человека, Пушкина – друга монархии, Пушкина – друга декабристов. Всё это бледнеет перед одним: Пушкин – поэт».
А Арсений Тарковский (кто же будет с этим спорить?) был, прежде всего, поэтом.
И еще одно важное замечание: как сказал на поминках об Арсении Александровиче знакомый последних его лет, Александр Лаврин, «внутренне он всегда был свободен».


Продолжение следует.

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 14)


Этот плакат В.А. Серова расклеивали по всей Москве уже на второй день войны.


«Выпьем за Родину, выпьем за Сталина!»


В 1942 г. по приказу командующего фронтом генерала Ивана Христофоровича Баграмяна Арсений Тарковский написал стихи песни, ставшей впоследствии знаменитой, одной из самых любимых на фронте.
Называли ее по-разному. Сначала «Гвардейской застольной». Затем «Наш тост». Однако чаще всего словами «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина!» (именно таких слов в самой песне в действительности не было).


Если на Родине с нами встречаются
Несколько старых друзей,
Все что нам дорого припоминается
Песня звучит веселей.

Ну ка товарищи грянем застольную
Выше стаканы с вином,
Выпьем за Родину нашу привольную
Выпьем и снова нальем.

Выпьем за русскую удаль кипучую,
За богатырский народ!
Выпьем за армию нашу могучую,
Выпьем за доблестный флот!

Встанем, товарищи, выпьем за гвардию,
Равной ей в мужестве нет.
Тост наш за Сталина! Тост наш за Партию!
Тост наш за знамя побед!


Это, если можно так выразиться, канонический текст, звучащий на послевоенной, 1946 года, пластинке в исполнении Петра Киричка.


Наш тост!

Но была еще пластинка 1942 года, не пошедшая почему-то в тираж. Песня там звучит в исполнении Ларисы Александровской.
Завершается она двумя куплетами, отсутствующими в приведенном нами тексте:


Любят и ценят нежную ласку,
Ласку отцов-матерей!
Так и подымем полную чашку,
Выпьем за наших детей!

Пусть пожеланием тост наш кончается
Кончить с врагом навсегда!
С песней победы вновь возрождается
Наша родная страна!


Наконец зафиксирован и еще один вариант двух последних куплетов:

Мыслью и сердцем всюду с тобою,
В жизни моей боевой.
Выпьем за счастье, лучшую долю!
Выпьем за встречу с тобой!

Пусть пожеланием тост наш кончается:
Кончить с врагом поскорей!
Пой, друг, и пей до дна – лучше сражается
Тот, кто поет веселей!


Какое отношение эти дополнительные куплеты имеют к Арсению Тарковскому, и имеют ли – пока неясно.


Арсений Тарковский с товарищем по службе во фронтовой газете. 1942 г.

Популярность песни и мелодии вызвало многочисленные подражания.
Наиболее известна – «Застольная Волховского фронта», созданная в 1943 г. на слова поэта Павла Шубина, служившего во фронтовой газете.
Именно ее, исходя из мотивов идеологических, называют сегодня «подлинной» и «изначальной».
В одной из публикаций либерального журнала «Нева» (2004. № 12. С. 250-255) так и пишут: «Сталин в тексте песни появился позднее и, скорее всего, в результате “политотдельской” редактуры».
Однако именно сей «политотдельский вариант» (по определению автора «Невы») и есть подлинный, первоначальный, исчезнувший из оборота сразу же после развенчания «культа личности».
Характерно, что об авторстве стихов к этой песне Арсения Тарковского не упоминает никто из его родственников или знакомых, оставивших о нем воспоминания.
Как правило, в них поэт представлен типичным интеллигентом-западником, каковым, несомненно, в полном смысле этого слова никогда не являлся.
Скорее всего, позволял казаться таковым, не отрицая созданный его окружением имидж, которым, надо полагать, пользовался не без известной для себя выгоды.



Арсений Тарковский с поэтами, в 1960-х посещавшими его студию.

При этом – для внимательных своих собеседников – Арсений Александрович всегда оставался этаким непроницаемым сфинксом, вещью в себе.


Арсений Тарковский после одного из заседаний в ЦДЛ. Крайний слева переводчик Вильгельм Левик.

Ни о каком лицемерии речь тут идти не может. Разве что – о выживании... И в тридцатых и в сороковых, вплоть до семидесятых и восьмидесятых.


Арсений Тарковский и Лариса Миллер с сыновьями Павликом и Ильёй.

Что же касается Сталина, то появление его в тексте Арсения Тарковского было отнюдь не случайным и, тем более, не конъюнктурным.
Некоторые факты в связи с этим мы приведем далее, а пока обратим внимание на недавно обнаруженное, но пока что полностью не опубликованное произведение старшего друга Арсения Александровича Тарковского – поэта Георгия Аркадьевича Шенгели (1894–1956). Именно он приобщил его к переводам, позволившим ему более или менее спокойно заниматься творчеством, не заботясь о хлебе насущном. Именно он, как мы уже писали, свел его и с Анной Андреевной Ахматовой.
В 1937 г. Георгий Шенгели написал поэму «Сталин», так и не напечатанную. Скорее всего, он даже и не пытался предлагать ее для публикации: она была весьма далека от идеологической трескотни того времени, поднимая философскую тему смысла власти, без какого-либо намека на марксистско-ленинскую мишуру:


Я часто думал: «Власть». Я часто думал: «Вождь».
Где ключ к величию? Где возникает мощь
Приказа? «Ум»? Не то: Паскали и Ньютоны
Себе лишь кафедры снискали, а не троны.
«Лукавство»? Талейран, чей змеевидный мозг
Всё отравлял вокруг, податлив был, как воск,
В Наполеоновой ладони. «Добродетель»?
Но вся история – заплаканный свидетель
Убийств и низостей, украсивших венцы.
Так «злобность», может быть? Но злейшие злецы
Вчера, как боровы, под каблуками гнева
Валились из дворцов – разорванное чрево
На грязной площади подставив всем плевкам.
Что ж – «воля»? Кто бы мог быть более упрям
И твёрд, чем Аввакум? Но на костре поник он,
А церковью владел пустой и постный Никон.
Так что же? «Золото или штыки»? Но штык –
Лишь производное: орудие владык –
Уже сложившихся, – а золота, бывало,
Князьям и королям чертовски не хватало,
А власть была. Так что ж? Одно: авторитет.
Он добывается реальностью побед.


Далее Георгий Шенгели излагает в поэме свое понимание Вождя:

Вождь – тот, в ком сплавлено в стальное лезвиё
И ум пронзительный, и воля, и чутьё,
Кто знает терпкий вкус поступков человечьих,
В корнях провидит плод и контур норм – в увечьях,
Кто доказать умел на всех путях своих,
Что он, как ни возьми, сильнее всех других
Той самой силою, что в данный миг годится,
Кто, значит, угадал, в каком котле варится
Грядущее, в каком былое, – угадал,
Куда история свой направляет шквал!


Скончавшийся в год сокрушения «культа личности», Георгий Шенгели так и не увидел свою поэму напечатанной. Читателям она недоступна и до сих пор…
Издавая сборники переводов и оригинальных произведений этого поэта, современные знатоки и чтители его творчества не только не включают в сборники поэму «Сталин», но даже ни единым словом не поминают о ее существовании, поддерживая образовавшийся вокруг нее непроницаемый заговор молчания.
Так созидается «современная правда».



Продолжение следует.