Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

ВЕНОК БАРОНУ (12, окончание)




К СТОЛЕТИЮ УБИЙСТВА БАРОНА УНГЕРНА



Дмитрий РЕВЯКИН
ПРИКАЗ № 15

Я не знаю, что со мной творится:
Сумерки эпох дрожат зеркально,
Как огни застав погибших лица,
Где границы рдеют вертикально.
Выпит эликсир до дна по капле,
Ernie Ball вступает грозно-глухо,
Чертит монохромно parker-скальпель,
Снег февральский светится порукой.
Точит Орион клинок кристальный,
Север ход истории убыстрил,
Ты поёшь псалмы примордиально –
Явленное слово – точный выстрел.

Бесов обуял смертельный ужас,
Эдвард кладенец в любви лобзает,
Сватает кулак воронки кружек,
Рвёт пространство радостью «банзая».
Царская избранница Елена
Век проводит замужем счастливо,
Троя крепнет на ветрах Вселенной
И Гомер стареет молчаливо.
Прочный тыл смотритель обезпечил,
Ломится в припасах звёздный бункер,
Топит Магадан фатально печи,
«Gott mit uns», – изрёк свирепый Унгерн.
Токио, Камчатка, Мюнхен, Дублин –
Ось благих империй неземная,
Страх мiрской увесисто притуплен
Подвигом берсерков-самураев.
Вычислен массив поползновений,
Заполночь зачищен ритуально.
Облаком молитвенных трезвений
Поднят в небеса порог летальный.
Ярятся донцы неумолимо,
Вьются оселедцы запорожцев,
Трижды проклят серный запах Рима,
Сторицей воздастся мужеложцу.

Вспыхнули речёные зарницы,
Время полюса менять местами,
Утро воскресением струится,
Пламенем нордических восстаний.
Судная тотальная расплата,
Сорваны астральные печати –
В бой ведёт предвечный Пантократор
Знаменем означенных ручательств.


5 ноября 2010 г. Екатеринодар.



Песня группы «Калинов Мост» из альбома «Cоntra».

ФАКЕЛЬЩИКИ МIРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ (11, окончание)




CARTHAGO DELENDA EST



«Карельская лихорадка» в Америке


Запад тонет в сиреневом мраке,
Но – вскипает востока колосс…
Ну зачем тебе, книжному, драка?
Чтоб в Швейцарию прибыл колхоз?

Алексей ШИРОПАЕВ.
«Плейшнер» (2019).


Весной 1930 года я присутствовала на заседании американской комиссии Коминтерна […] Компартия США постоянно подвергалась резкой критике за то, что распалась на множество группировок, не сумела привлечь коренное американское население в свои ряды. […]
… Еврейские коммунисты Нью-Йорка в большинстве своём – мелкие лавочники, бизнесмены, нанимающие рабочую силу. По московским понятиям, это были капиталисты, эксплуатирующие рабочий класс. Так было в теории. На практике же всё выглядело иначе: евреям простили все их капиталистические грехи, ведь их союз переводил в партийную кассу немалые суммы. Именно поэтому среди функционеров партии оказалось немало евреев. […]
В Коминтерне прекрасно понимали, что мiровая революция вряд ли начнётся с Америки, и внимания на американскую партию обращали мало. […]
…В конце января 1931 года я села в поезд Москва – Берлин. Еду в Америку! […]
Никаких душевных неудобств, уезжая из Москвы, я не испытывала, наоборот, была рада, что на какое-то время вырвусь из душной канцелярской атмосферы Коминтерна. Да и в городе обстановка становилась всё тягостнее. Недавно начавшаяся принудительная коллективизация бросала мрачный отсвет и на жизнь города. Ходили страшные слухи о жестокостях в деревне и о голоде, вызванном насильственным объединением крестьянских хозяйств. Крестьян арестовывали и расстреливали, если они отказывались сдавать свою землю и скот. В Москве правительство пыталось предотвратить голод, но всё напрасно – люди голодали, магазины были пусты. Неудивительно, что я обрадовалась поездке, хотя пока не знала, сколько пробуду в Америке.
У меня был шведский паспорт на имя госпожи Элизабет Петтерсон, мне его достала госпожа Сигне Силлен, агент Коминтерна в Стокгольме. Она же достала подложный паспорт для Маннера. […]
Я много слышала об Америке, но действительность превзошла все ожидания. Небоскрёбы Нью-Йорка меня потрясли, я восхищалась продуманной планировкой улиц: даже новичок легко ориентируется в безконечном море зданий. Но больше всего меня поразило, как легко снять номер в гостинице: надо лишь заполнить бланк, документов никто не спрашивает. […]
После неудачной предвыборной кампании Коммунисты США ещё больше упали в глазах руководства Коминтерна: за компартией не пошло даже негритянское население! Решено было прекратить заигрывания с американскими неграми и заняться Африкой. […]
Американские негры не проявляли к СССР ни малейшего интереса. Знаю лишь одно исключение. Однажды ко мне в кабинет пришла красивая негритянка, учительница из Гарлема Мэри Адамс. У неё было два сына, семи и восьми лет, и она хотела отправить их в СССР, в надежде, что они там получат хорошее образование и станут настоящими коммунистами. Спрашивала у меня совета, как это сделать. Я ей посоветовала написать письмо в Москву, советскому правительству – оттуда письмо обязательно передадут по назначению.
Прошло двадцать пять лет. Шёл 1956 год. Я освободилась из лагеря в Потьме годом раньше. О разговоре с Мэри Адамс я давным-давно забыла. И вдруг, садясь в московский автобус, я с удивлением увидела, что водитель – негр. За спиной его сидел второй негр. Между собой они говорили по-русски. Лишь тогда я вспомнила негритянку из Гарлема и спросила молодых людей: «Вы случайно не сыновья Мэри Адамс?» Это были они! Как тесен мiр! Мне, правда, стало за них обидно – мать надеялась, что они получат хорошее образование, а они в России стали всего-навсего шофёрами. Их мать всё же была в США учительницей. […]
Финны мне, естественно, чрезвычайно близки, я знаю о них гораздо больше, чем об американцах иного происхождения. Их было в Штатах больше полумиллиона. Честолюбивые, предприимчивые люди, почти все они жили неплохо. В Америке их знали как честных, порядочных людей. Но в 1929 году, когда в мiре царил экономический кризис и в США свирепствовала безработица, многие финны тоже лишились работы. Советское правительство не преминуло воспользоваться их бедственным положением: чтобы выполнить пятилетку, нужна была техника и хорошие рабочие руки. А главное – доллары. Финнов стали агитировать переехать в Советскую Карелию – «строить социализм».
К тому времени из Финляндии переселилось в Восточную Карелию около двенадцати тысяч финнов (я о них расскажу позднее). Карельские власти начали вести пропаганду и среди американских финнов, обещая им рай земной. По меньшей мере, пять тысяч человек поддались «карельской лихорадке». Эпидемия эта распространилась с молниеносной быстротой.
В США страсти очень ловко разжигал некто Горин, человек из госбезопасности. В Нью-Йорке он находился под видом работника Амторга, советского торгового представительства. У него было несколько помощников, наиболее эффективно вёл пропаганду американский финн Оскар Корган. Американцам обещали работу, хорошие заработки, добротные квартиры и, конечно, безплатный проезд морем от Нью-Йорка до Ленинграда, а оттуда – в землю обетованную – Карелию. Бедняков, правда, отвергали. Всё внимание сосредоточили на вербовке рабочих, имевших ценные инструменты, владельцев заводов или своих мастерских. Просили всё имущество брать с собой, обещая безплатную перевозку и по приезде в Карелию – денежную компенсацию.



«Рабочие Франции! Посмотрите как на самом деле выглядят коммунистические лидеры!» Французский плакат 1927 года.
http://tipolog.livejournal.com/60835.html

Проводились митинги, рассматривались и одобрялись сотни заявлений. И началась миграция. Амторг арендовал несколько пароходов, один за другим они отплывали из Нью-Йоркской гавани, увозя переселенцев. Многие финны приезжали в Нью-Йорк из отдалённых штатов, Оригоны или Калифорнии, на своих машинах. Часто они были куплены на деньги, вырученные от продажи дома и прочего имущества. Во время кризиса банки охотно скупали недвижимость за гроши. Не все автомобили помещались на судах, множество их скопилось на припортовых улицах, в суматохе отъезда их продавали по дешёвке.
Но я-то знала, что всё это переселение кончится страшной трагедией. Я бывала дома у многих из американских финнов, видела, как хорошо и ладно они живут. Что могла им предложить Восточная Карелия? Какая страшная судьба ждала эти семьи, сколько горя пришлось потом испытать их детям! Я знала, что в Карелии голод, что даже в Петрозаводске не найдётся для этих людей ни жилья, ни продуктов вдоволь.
Куусинен в письме просил и меня принять участие в агитации. Но в ответ я описала, каким хаосом была в Америке «карельская лихорадка», и твёрдо отказалась участвовать в этом деле. Как мне хотелось сказать во всеуслышание об опасности этого предприятия! Но в моём положении это было затруднительно. Раза два я всё же попыталась предостеречь моих друзей, старалась разъяснить им, какой нищий, убогий край – Карелия. Там они не получат ни квартир, ни тех удобств, к которым здесь так привыкли. Но предостережения мои наталкивались на глухую стену непонимания. Один из моих друзей холодно ответил: «Приспособимся к условиям не хуже карел. Мы едем строить социализм!» Одна женщина накупила всякой электротехники и сказала мне с гордостью: «В Карелии я полностью электрифицирую свою кухню». Я же подумала: «Вряд ли у тебя там будет своя кухня».
Горин услышал мои осторожные попытки предостеречь и сообщил о них в Москву. Я получила письмо от президента Карельской республики Эдварда Гюллинга, в котором он высказывал недовольство моими действиями и просил, чтобы я больше не пыталась отговаривать финнов. Он писал, что люди и их имущество нужны ему, чтобы превратить Карелию в цветущий край. В письме он подробно изложил свои планы.
Я ответила, что планы его, если и хороши, то только на бумаге и что я никоим образом не хочу участвовать в этом постыдном предприятии. Ещё я написала, что Горин рисует финнам неверную картину жизни в Карелии, каким же контрастом она будет в сравнении с их жизнью в Америке.
Итог этой кампании оказался гораздо страшнее и печальнее, чем я могла предположить. Что же сталось с дорогой техникой и ценными инструментами, которые переселенцы увезли с собой? Куда делись их доллары?
Технику конфисковали в Ленинграде, не выдав компенсации, деньги отобрали. Простодушных переселенцев уговорили сдать американские паспорта, и позже, в глухих карельских лесах, они оказались беззащитны перед произволом. Жили они в тяжелейших условиях, получали гроши, нищенские заработки совершенно не соответствовали их мастерству. Через какое-то время многие из американских финнов поняли, что их жестоко обманули, и попытались выехать обратно. Но уехать смогли лишь единицы – те, кто предусмотрительно не сдал американские паспорта. Наиболее упорные ушли пешком через леса в Финляндию, там обратились в посольство США за помощью, чтобы вернуться в Америку. Но вскоре и этот путь был закрыт: граница стала усиленно охраняться. Начался сталинский террор.
Многие из тех, кто выжил в ужасных условиях Карелии, сгинули в лагерях или были расстреляны.
Позже, в Москве, друзья, которым я полностью доверяю, рассказали мне, как погибла целая группа финнов из Америки, все профессиональные строители. Они строили здание финского посольства в Москве. Когда работа была окончена, все они были ликвидированы.
Единицы, которым удалось вернуться, в Америку, следуя совету Гюллинга, попытались получить обещанную компенсацию за имущество от американской компартии. Не знаю, верил ли сам Гюллинг в такую возможность, во всяком случае, ни один из этих обманутых людей не получил ни гроша. Спасибо, живы остались!
Подробности этой карельской трагедии я узнала, лишь вернувшись летом 1933 года в Москву. И ещё немало я узнала об этих несчастных за время своего пятнадцатилетнего заключения. […]
«Карельская лихорадка» сказалась не только на судьбе тех финнов, которые поддались соблазну и поехали на Восток, но это был ещё и смертельный удар по финскому рабочему союзу в Америке. Большая часть переселенцев были членами союза. Денежные средства, вплоть до сумм, пожертвованных союзу для покупки собственного здания, были переведены в СССР в качестве «технической помощи Карелии». Союз прекратил своё существование. […]
Сразу по возвращении, ещё в Ленинграде, меня постигла первая неудача. В Нью-Йорке я купила кое-какую обувь и одежду, зная, как с этим трудно в СССР. Везти всё это я имела право, но таможня отобрала все мои лучшие вещи. Мне, правда, выдали квитанцию и заверили, что в Москве я получу своё имущество обратно, но в таможенном управлении в Москве мне лишь с ехидством ответили: «Вы ведь, наверное, можете здесь купить всё, что вам надо». […]
На следующий день [по возвращении в Москву] я встретилась с Отто и у нас был долгий разговор. […]
– Объясни же, зачем американским рабочим революция? У них есть всё, что им надо!
Коминтерн в то время разослал во все компартии инструкции для нового пропагандистского демарша. Лозунгом компартии США стала борьба с безработицей. Я прямо сказала Отто, что считаю такую пропаганду смехотворной, она никакого влияния оказать на американских рабочих не может, они живут совсем не так, как рабочие в Европе.




С удивлением прочитала однажды в «Дейли Уоркер», что в Америке якобы двадцать миллионов безработных. На самом деле их было два миллиона. Я сказала об этом главному редактору газеты Вейнстоуну: как он мог опубликовать такую чушь? Левые европейские газеты перепечатают его данные и тоже окажутся в дурацком положении. Вейнстоун ответил с усмешкой: «Подумаешь, на один нолик больше…»
– А чем же ты тогда объясняешь первомайские демонстрации? – спросил Отто. – В них участвуют тысячи рабочих.
– Это верно. Но если ты думаешь, что это имеет какое-то отношение к коммунизму, то ошибаешься. Демонстрации устраивают в основном профсоюзы, они не направлены ни против капиталистов, ни против американского правительства, – ответила я.
Отто заговорил о проблеме негров. Я согласилась, что это действительно серьёзная проблема, но Коминтерн её преувеличивает. Отто удивился, услышав, что у цветного населения в Гарлеме есть свои рестораны и клубы, свои машины и что негры хорошо одеваются. Он был явно разочарован, когда я сказала, что в Нью-Йорке и его окрестностях негры живут гораздо лучше, чем считают в Москве.
Под конец Отто хотел узнать ещё что-нибудь о здании, в котором я работала. Когда он услышал, что в доме девять этажей, то спросил, есть ли там лифт.
– Конечно, и не один, а целых три.
– Ну а если лифты неисправны, людям придётся подниматься пешком? Почему они не приобрели дом пониже?
– Но лифты никогда не ломаются. Не помню, чтобы хоть один из них был сломан.
– Послушай, неужели ты думаешь, что я попадусь на эту пропагандистскую удочку?
– Да, сейчас вспомнила: один раз лифт сломался. Полный лифт опустился как-то вечером в самый подвал, удивительно, что никто не пострадал. Но к следующему утру лифт починили.
– Вот так, – сказал Отто с насмешкой. – Наконец-то ты рассказала мне хоть один случай, когда американская партия хоть что-то переняла у большевиков. (В СССР лифты вечно ломаются!) […]
У меня была длинная беседа с Пятницким. Его прежде всего интересовало финансовое положение американской компартии. Он недоумевал, почему компартия такой богатой страны постоянно просит помощи у Коминтерна.



Айно Куусинен «Господь низвергает своих ангелов».

МОРОК-2021




«Зачинайся Русский Бред!»
Александр БЛОК.


Поначалу Рождественский Сочельник начинался слишком даже обыденно. Шоссе в нашем дальнем Подмосковье потихоньку замирало. Вскоре, однако, в легком предвечернем минусе прорезался странный грубый буровящий звук, а потом обнаружился и сам его источник – колонна трейлеров с бронетехникой, надвигавшейся со стороны области. На башнях блестела яркая ранее не встречавшаяся маркировка «СВР». – Ого, оказывается и там уже озаботились своими бронированными клиньями!
Один из них и завернул с главного шоссе на вовсе не приспособленную для этого сельскую дорогу, где как раз и стоял наш дом. Рёв нарастал пока не завершился странным грохотом и треском. Звон стекла, грохот валящейся мебели. Но главное сама постройка, привести которую в порядок только-только с трудом удалось. Теперь же ищи ветра в поле, да еще, пожалуй, тебя же самого и обвинят в «несоответствии с общей магистралью общественного развития». Нужно срочно что-то на себя накинуть, чтобы с какими случиться соседями хотя бы зафиксировать, что произошло.
Но ни выбегать во двор, ни составлять бумаги не пришлось. Движение замерло. Зазвенело разбитое окно. Кто-то проталкивал в него грязный шланг. «Держи воздуховод! Дыши!» Командный голос дружно поддерживала уличная массовка: «В эту ночь нас всех хотели отравить иностранным ядом неизвестного происхождения. Нас спасли!»
Вокруг стоял смрад дизельных выхлопов.



Жена моя впоследствии рассказывала об этом «своё»: Как же ты сильно кричал! Не было никаких сил ни остановить тебя, ни успокоить! В руках был зажат кусок грязного шланга от старого пылесоса, который ты никому не доверял ни на одну минуту, уверяя, что именно в нем ключ нашего общего спасения в эту ночь.


– Ты только представь, – пытался толковать он по дороге в больницу супруге, – как этот наглый полкан, разворотивший своими «танками победы» угол нашего дома, встретил меня? – С вас, мол, причитается. Неизвестно, где бы вы еще были, если б не мы. И вообще у вас тут одни прибытки: вот и «воздуховоды» вам казенные оставляем, во весне будете картошку да огурчики из них поливать… Но не усмотрев, видимо, никакого энтузиазма, насупившись, всё же предупредил для порядка: «наши службы не ошибаются, они всегда при народе». Вот так: кто-то изобретает, кто-то потом это подтверждает, помогая сверлить дырки для очередных звездочек в погонах, воздвигая над самими собой всю эту чудовищную «вавилонскую вертикаль». Да гореть им всем там в аду!

–Тише, милый, успокойся, никто там в Ад не собирается, это они других, для отвода глаз, туда посылают, а сами давно на Рай нацелились, выправили даже туда себе приглашения на патриархийных бланках. Правда, до каких пор простирается та плацкарта – неведомо…


– И-и, да ты и сам весь в огне. Ишь как от тебя пыхат жаром! – это уже вступила в дело сестра приемного покоя одного из совершенно случайно сохранившихся еще в наших краях скорбных заведений, куда сумел доставить пострадавшего его сельский сосед.

– Марь Иванна, тут у нас новенького привези. Жена – мужа, с посаседству. Старую пылесосную трубку из рук не выпускает, говорит, что спасает ею от лютыих иноземных ядов, имея на то указание от самого «СВР». Куда его? Быть может, к тем, кого тут недавно у нас со шпилей посымали, или к тем из Шарите – связных «радистки Кэт»?
– Статочное ли это дело, Марфушка, – забранилась врачиха, – вторгаться нам на столь скользкий ледок, пытаясь оценить (пусть даже и косвенно, а хотя бы даже и по касательной) эффективность нашего гениального вундер-ваффе, спасшего когда-то весь мiр от коричневой чумы, предварительно привив ему для этого красную? Послушаешь тебя, так и сама попаду к Штирлицу и тебя за собой потащу. Надо ли нам это? Постичь ли мы это хотим? Или просто как-нибудь это пережить?
– Так что мужика того с архангельской трубкой от пылесоса, – завернула разговор Марь Иванна, – к нашим, кащенковским, нечего ему анкету портить!


Рождественская ночь с ее невозможными представлениями и невероятными фантазиями походила к концу. В центре неба, светя во все концы Земли, стояла Вифлеемская звезда.

ЩЕДР И МИЛОСТИВ ГОСПОДЬ!


Рисунок Ольги Протопоповой.


Сегодня 30 декабря, в день мученической кончины Царского Друга, завершилось дело по нашим российским меркам (в особенности же, памятуя теперешние непростые времена) совершенно фантастическое, дающее возможность жить, а, значит, и продолжать труды, в нормальных человеческих условиях, не столь еще привычных у нас в сельской местности, хотя бы даже и в Подмосковье.
Предложение, помню, было столь необычно, что не раз одолевали сомнения, пока наконец всё не началось. Произошло же это на следующий день после Покрова. Каждый новый этап, словно вехой, был отмечен либо Праздником, либо иконой (в большинстве – Богородичными), причем не случайными именно в моей личной жизни. Рубежами решающего момента во всем деле стали Никола Зимний и «Нечаянная Радость».
Присутствие в этом деле Григория Ефимовича было очевидным с самого начала. Уже при самом предложении было произнесено его имя. И все-таки подгадать так, чтобы завершить всё это почти что трехмесячное дело, на пути к которому подстерегало столько случайностей, – по-человечески просто немыслимо.
Благодаря Бога за Его великие и безчисленные благодеяния, а также Его Пречистую Матерь и Его святых – за их милости, не забудем и о тех, через кого созидалась эта помощь.
А потому обращаюсь к тем, для кого, быть может, небезразлична моя просьба: помолиться о рабе Божием АЛЕКСАНДРЕ и его семействе; о здравии, благополучии и воздаянии за добрые дела; помощи им Господней на путях осуществления дел Богоугодных. Рука дающего да не оскудеет!

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (69)




Вклад Первопрестольной (продолжение)


Утром 28 мая 1915 г. погромы вышли за пределы Москвы, распространившись на ее окрестности. О том, как это происходило на деле, можно судить по немногим дошедшим до нас воспоминаниям очевидцев. Вот одна из картинок. Подмосковное Гиреево. Раннее утро 28 мая 1915 года. «В семь часов, когда все еще спали, вдруг телефонный звонок разрывает тишину, – все в ужасе просыпаются. У телефона Груша, нянина сестра… Впопыхах говорит: “Ради Бога, спасайтесь, здесь погром немецкий, все конторы, фабрики, квартиры – всё ломят, убивают – спасайтесь – ради Бога, они и к вам придут”.
У нас переполох… Звонит дядя Ваня… “Детки, забирайте Ваши вещи, идите ко мне, я вас защищу”.
Приходит Надя с новостями: “Владыгинские и речтовские уже наступают, уже дачу Тиц начали громить…”
Няня впопыхах собирает наше белье в огромные узлы и бросает их за забор к соседям… Бабушка мечется как полоумная по всем комнатам, ищет, спасти бы самое драгоценное, в суматохе хватает три биллиардных шара, срывает маленькую картинку со стены, ландшафт с коровами, и исчезает.
Появляются какие-то полузнакомые лица, начинают “спасать” всякие безделушки с полок, вазы, пепельницы… Собирают всё в огромные корзины и исчезают. И мы не знаем – куда это они, что им нужно тут?
Приходит злой, жадный Никифор с водокачки и злорадно говорит: “Теперь крышка вам. Весь дом ваш зальем бензином и взорвем, а я пока граммофончик снесу…” Призывает другого мужика, берут на плечи граммофон и уходят, а мы стоим тут же, безсильные и удивляемся: “Как это, так просто, пришел, взял да ушел?” […]
Мы все уходим. Мама с няней, Верой и Павлом к дяде Ване, я с бабушкой еду в Москву… Проходим мимо погромщиков, громящих дачу соседей, вытаскивают мебель, белье; чего не могут взять, тут же ломают; окна выбиты… А мы думаем: “Вот скоро и наш дом превратится в развалину…”
Подъезжаем к Москве… Картина ужасная. Ночь. Небо красное, яркое… Со всех сторон кругом пламень, горят фабрики, дома… Картина жуткая и …прекрасная…



Торговля перед Брестским вокзалом в Москве.

Вокзальная площадь полна народом… Берем извозчика. Трамваи все сбились с нумеров – снуют взад и вперед, с иных висят куски шелковых материй, на других стопы бумаг… Огромными шайками толпы народа – впереди несут портрет Царя – поют “Боже, Царя храни!” Сердце мое наполняется злобой, черной злобой… […]
В другом месте хоругвями разбивают окна – поют “Боже, Царя храни!”…
Проезжаем мимо Кузнецкого моста… Улица переполнена, едва проехать можно… Кричат: “Сторонись!”
Со второго этажа, у Юлия Циммермана, валятся огромные черные рояли – падают с душераздирающим стоном, а там рабочие с топорами раскалывают их на куски…
Там баба тащит целую корзину “скороходовской” обуви, там мальчишка с пальмой… На углу девочка продает бриллиантовое кольцо за “красненькую” [Десять рублей. – С.Ф.] … Настоящий хаос…
Дом наш так-таки не разгромили. […] Как раз на углу отряд казаков плетьми разогнал погромщиков…
Но всё, что мы спасали, мы так-таки больше уже не увидали – соседи и помощники всё сами своровали…» (В. Линденберг «Три дома». Мюнхен. 1985. С. 27-28).



Кузнецкий мост.

Лишь прибытие в город рано утром 29 мая регулярных воинских частей, решающую роль во вводе которых сыграло решение Московской городской думы, прекратило погром.
«К ночи 29 мая, – по словам Л.А. Тихомирова, – в центре города громилы были разогнаны, но по предместьям шла работа – в Сокольниках, в Петровском-Разумовском, за Дорогомиловкой и т.д. Громили и квартиры немцев. В Петровском-Разумовском разгромлена фабрика Закича. Толпа начала громить квартиры некоторых профессоров. Одного, Михельсона (который не немец, а еврей) отстояли студенты, заявив толпе, что он не немец и что они будут за него драться. Вообще говоря, ни одного еврея не трогали. […]
30 мая Москва успокоилась уже, и полиция с городским управлением были заняты лишь очищением улиц. Это очищение шло и раньше при деятельном участии населения, растаскивавшего вещи по домам. “Регулярные” отряды ничего не брали и не позволяли брать. Рассказывали об одном случае, когда рабочие, разбивши кассу предприятия, были потрясены ручьем золотых денег, полившимся из кассы: “Ну, уж тут брали, заметил рассказчик, насыпали карманы золотом”. Но толпа более или менее “безыдейная” тащила ночью всё. Говорят, все дворы кругом были набиты разным скарбом.
Рассказывали мне об одной бабе, которая с восторгом говорила, что сошьет себе теперь бархатное платье. […] Быстрота очистки улиц иногда поражала. Так, когда я вышел 29 мая утром на Арбат, ночью заваленный вещами, то уже было примерно чисто: всё втащено было в обывательские норы» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.» С. 68-69).



После майского погрома в Москве.

Москва в военное время на три дня выходит из-под контроля властей. Всё это время второй по значению город в Империи «был во власти толпы» (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». М. 2003. С. 79).
Введенный вечером 29 мая комендантский час был отменен только 2 июня.
Отправленный для расследования обстоятельств погрома государственный чиновник так описывает свой въезд в Москву в тот день: «Проезжая с Николаевского вокзала […], я был поражен видом московских улиц. Можно было подумать, что город выдержал бомбардировку вильгельмовских армий. Были разрушены не только почти все магазины, но даже разрушены некоторые дома, как оказалось затем, сгоревшие от учиненных во время погрома поджогов. В числе наиболее разгромленных улиц была между прочим – Мясницкая, на которой, кажется, не уцелело ни одного магазина, и даже с вывеской русских владельцев…» (Н.П. Харламов «Избиение в Первопрестольной». С. 127).



Чайный дом Перлова на Мясницкой улице.

Огромная часть вины за случившееся лежала на московских властях и полиции.
И.д. помощника градоначальника полицмейстер генерал-майор В.М. Золотарев, докладывая товарищу министра внутренних дел, признал, что полиция «покрыла себя позором, не предупредив безпорядков и не принимая никаких мер к их пресечению не только в самом начале, но и тогда, когда погром охватил весь центр города. Из его слов […] стало ясно, что это было намеренное попустительство» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 561).
Пристав Керстич, участник Русско-турецкой войны, признавался впоследствии членам Сенатской комиссии, что «в бою на Балканах чувствовал себя лучше, чем 28 мая в Москве в роли чина полиции» (Н.П. Харламов «Избиение в Первопрестольной». С. 131).
«Поведение полиции 28 мая вполне пассивное, – к такому выводу пришел Л.А. Тихомиров. – Малочисленные городовые только смотрели и посмеивались. Мне говорили об одном городовом, который крикнул громившему, безуспешно трудившемуся под окном: “Да ты бей сверху”. Я спрашивал, однако, извозчик,а хорошо видевшего погромы, неужели полиция не мешала громить? “Какое – мешала! – ответил он, смеясь, – помогала”. Даже 29 мая, по рассказу очевидца, Никольская, Ильинка, Лубянская площадь и т.д. представляли непостижимое зрелище. Все покрыто сплошной толпой, пронизанной цепями городовых и солдат с примкнутыми штыками. В такой обстановке идет погром! Чистая публика стоит и смотрит, а оборванцы громят. Пылают два дома. Пожарные их тушат, а громилы им мешают. Нечто непостижимое! Лишь к концу дня, говорят, солдаты стали стрелять, причем был дан приказ: не делать промахов, но целить в ноги» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.» С. 68).
Знакомый судебный следователь одного из участков Москвы Симсон передавал своему знакомому реакцию полиции на его приказ арестовать погромщиков: «Пристав: “У меня нет распоряжений”. С[имсон]: “Вы обязаны, раз происходят безпорядки и убийства”. Арест был произведен. Толпа явилась к участку с требованием выпустить арестованных. Пристав: “Выберите делегатов, я не знаю, кого именно арестовали”. Затем вместе с делегатами пристав осматривал камеры. Заодно выпустили воров и мошенников» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». С. 257).
Увиденное в городе лишь укрепило В.Ф. Джунковского в своих первоначальных выводах. Во время обеда у князей Юсуповых он со всей откровенностью это свое мнение высказал. При этом он прямо заявил, что считает «полицию виновной в том, что безпорядки не были пресечены в самом начале и им дали разрастись до невиданных размеров» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 566-567).
Практически к таким же выводам пришел современный американский историк Э. Лор, выдвинувший предположение, что официальный доклад о поведении чинов администрации во время трагедии не подлежал оглашению, потому что «он обнажал не сильную власть, дирижирующую погромом, а слабое государство, не способное контролировать улицу и охваченное страхом, что стихия перерастет в общий хаос или революцию» (E. Lohr «Enemy Alien Politics within the Russian Empire during World War I» (Ph. D. diss.) Harvard University. 1999. Р. 341).
Это попустительство властей породило чудовищный слух. «В народе идет молва, – заявил депутат Н.И. Астров на экстренном заседании городской Думы, – что на четыре дня разрешено предаться грабежу. Этого мало. Говорят также, что в Москве будет Варфоломеевская ночь…» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 345).
«…Было убеждение, – читаем запись от 28 мая в дневнике одного москвича, – что три дня можно громить безнаказанно» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». С. 256).



На Малой Дмитровке.

В самый пик погрома, 27-28 мая, число непосредственных его участников превышало 100 тысяч человек (Ю.И. Кирьянов «“Майские безпорядки” в 1915 г. в Москве» // «Вопросы Истории». 1994. № 12. С. 146).
Что же это были за люди? По свидетельству гласного Московской городской думы Н.М. Щапова, первоначально это были рабочие среднего возраста, затем их, в качестве основного костяка, сменила чернь. Публика, сначала стоявшая поодаль и наблюдавшая всё со стороны, стала, наконец, испытывать чувства радости. Впоследствии, по свидетельству очевидцев, в беззакониях активное участие принимали представители средних городских слоев: интеллигенция, мелкие служащие, чиновники, студенты. В грабежах были замечены также солдаты, в том числе находившиеся на излечении в московских госпиталях раненые и даже …сестры милосердия, а в насилиях над немцами – и офицеры (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 345, 350, 351). «Часто, – писал историк С.П. Мельгунов, – участвовали в грабеже разгромленного дамы. […] Видели в роли участников грабежа университетских студентов и студентов Коммерческого института» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». С. 257).
Очевидцы свидетельствовали:
«Улица (что за Никольской) была загромождена грудами материи. Частный пристав приказал – “убрать всё это!”. Но кому убирать и куда? Тут толпилось множество баб. Городовые крикнули им – “уноси это”. Тут бабы бросились с удовольствием, но сейчас же передрались между собой за лучшие куски. Улица стала вовсе непроходимая. […] Тут же явился и грабеж, особенно когда появились пьяные. Пьянство началось с разгрома немецких винных складов. У Шустера в погребах ходили по колено в водке. Разумеется, начали пить, поили и публику. Таких складов разбито несколько. […]
К ночи управляющие отряды исчезли и громили уже “подложные” или же чистокровные босяки-хулиганы» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.» С. 66).
«По улицам на подводах и извозчиках открыто перевозили награбленное и торговали им» (О.Р. Айрапетов «Репетиция настоящего взрыва». С. 95).
«Тащили вещи узлами, и никто не останавливал» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». С. 256).



Смоленский рынок в Москве.

«…Награбленное имущество, – писал В.Ф. Джунковский, – не только выносилось, но и вывозилось даже на подводах, виновные в грабеже или вовсе не задерживались, или же задерживались единицами. Однако и эти задержанные были освобождены градоначальником по приказанию Юсупова, обратившегося сначала с этим требованием к прокурорскому надзору, который, со своей стороны, уклонился от каких-либо распоряжений, так как задержанные грабители не были еще переданы следственной власти» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 560).
Наворованное впоследствии «всплыло» в подмосковных деревнях, а также во Владимiре, Рязани, Туле. В Москве возникли даже импровизированные базары, на которых открыто торговали этими позорными «трофеями» народного неистовства (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 346).
Будущий маршал Советского Союза Г.К. Жуков в своих мемуарах дал краткую и весьма ясную оценку случившемуся: «В это были вовлечены многие люди, стремившиеся попросту чем-либо поживиться. Но так как народ не знал иностранных языков, то заодно громил и другие иностранные фирмы – французские, английские» (Г.К. Жуков «Воспоминания и размышления». М. 1970. С. 29). Как говорится, академиев мы не кончали.
О месте нахождения в дни погрома главноначальствующего князя Ф.Ф. Юсупова существуют противоречащие друг другу сведения. Практически все его сторонники утверждали, что он болел и из дома не выходил. Но известный острослов лейб-гусар В.П. Мятлев уверял, что Феликс Феликсович носился в тот день – правда безуспешно – по Первопрестольной на автомобиле, время от времени пытаясь что-то внушить громилам:
И до сих пор еще не ясно,
Что означал красивый жест:
Валяйте, братцы, так прекрасно –
Или высказывал протест!

(А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов». С. 362).
Однако вот как, храня гробовое молчание о погасившей пожар военной силе, подают этот эпизод современные трубадуры князей Юсуповых: «События обещали перерасти в настоящий бунт. Всё это время генерал Юсупов объезжал на коне Москву в сопровождении двух казаков, пытаясь успокоить разъяренную толпу. Его уверенный вид и безстрашие действительно возымели результат, постепенно погромы были локализованы, и люди разошлись» (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов». С. 356).
Так и видится рядом с плакатом, на котором из-под копыт коня Великого Князя Николая Николаевича во все стороны в страхе разбегаются немцы и австрийцы, афиша, размером чуть поменьше, изображающая князя Ф.Ф. Юсупова на лошади, пожаром и грабежом избавляющего Первопрестольную от «немецкого засилия». Ни дать, ни взять – два славных Аники-воина!



«Его Императорское Высочество Великий Князь Николай Николаевич, Верховный главнокомандующий на боевых позициях».

Показательно, что сами москвичи невысоко оценивали деятельность князя в те роковые дни. «Юсупов так растерялся, – делилась с мужем графиня Н.С. Брасова в письме от 31 мая, – что ничего не предпринял вовремя, а, упустивши момент, было уже невозможно что-либо сделать. Вся Москва им страшно недовольная, озлоблена на него за допущенный погром, но ему, конечно, всё равно…» («Дневник и переписка Великого Князя Михаила Александровича 1915-1918». С. 196). После столь определенно высказанного мнения своей супруги Великому Князю Михаилу Александровичу ничего не оставалось как посочувствовать князю. Сначала кратко: «…Бедный папаша, вот не повезло ему!» (Там же. С. 200). Затем более пространно: «…Ясно, что Юсупов (что и можно было ожидать) как администратор никуда не годится» (Там ж. С. 210).
Весьма примечательны также пренебрежительные отзывы об административных способностях князя на заседаниях Совета Министров. Один из участников этих заседаний П.Л. Барк просил, уже будучи в эмиграции, во имя «улучшения мнения о правящем классе» смягчить или вовсе исключить из публикации эти фрагменты, однако А.Н. Яхонтов категорически отказался от этого во имя «безпристрастности» картины («Совет Министров Российской Империи в годы первой мiровой войны. Бумаги А.Н. Яхонтова». С. 439, 443, 449).
Вот одно из характерных высказываний о князе Ф.Ф. Юсупове главного контролера П.А. Харитонова на заседании 11 августа 1915 г. в связи с очередными безпорядками в Москве: «…Я перед началом заседания предлагал некоторым членам Совета возбудить вопрос об отслужении благодарственного молебствия за то, что в Москве не было в это время князя Юсупова. Воображаю, что он там бы начудил и накуролесил и к каким бы это привело результатам» («Тяжелые дни. (Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 года)». С. 63. Обсуждение вопроса завершилось постановлением Совета Министров от 12 августа: «Во избежание развития волнений в Москве признано необходимым тянуть с генерал-губернаторством кн. Юсупова и ни в коем случае не пускать его туда» (Там же. С. 69).
В ходе майского погрома было убито 5 человек немецкого происхождения, четверо из которых были женщины. В действительности, возможно, цифры эти были сильно преуменьшены. «По сообщению следователя, – читаем запись в дневнике историка С. П. Мельгунова, – в субботу на окраинах убито более 200 человек» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». С. 257). Разгромлено 732 отдельных помещения, в число которых входили магазины, склады, конторы и частные квартиры. Официально было зафиксировано более 60 возгораний. Приблизительная общая сумма убытка – более 50 миллионов рублей. Учитывались лишь только те убытки, о которых заявили потерпевшие. Погрому подвергались даже те фирмы, которые исполняли военные заказы. Практически полностью были разгромлены аптекарские магазины Феррейна, Келлера и Эрманса, обезпечивавшие медикаментами не только москвичей, но и госпитали города. Расследование установило, что в результате трехдневных безпорядков пострадали не только 113 германских и австрийских подданных, но и 489 подданных Российской Империи с иностранными и 90 с чисто русскими фамилиями (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 335, 336, 344, 346).
«…Тот факт, что среди пострадавших оказались и фирмы, принадлежавшие союзным нациям, – вспоминал министр финансов П.Л. Барк, – дал повод к дальнейшей дипломатической переписке. Эти московские события вызвали даже выступления во французской прессе против ксенофобии, развивающейся в России вследствие того, что русский народ недостаточно осведомлен о жертвах, которые Франция приносит в общих интересах союзников» (П.Л. Барк «Воспоминания» // «Возрождение». № 169. Нью-Йорк. 1966. С. 86).



Австро-венгерские пленные на улицах Москвы.

Однако одним из самых печальных итогов было иное: прискорбные события во второй столице Империи происходили на глазах Действующей Армии. «Многие наши соотечественники, – писал один из русских немцев, – кто в счастливые времена подпал под культурное влияние русских и утратил немецкий дух, в годину испытаний вспомнили, что они немцы…» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 338).
Управляющий Министерством внутренних дел князь Н.Б. Щербатов вынужден был вскоре после московских событий обратиться с трибуны Государственной думы к депутатам: «Относясь […] с большой осторожностью и опаской ко всем проявлениям немецкого засилья в России, я должен, господа, обратиться к вам с просьбой помочь прекратить эту, извините за выражение, травлю всех лиц, носящих немецкую фамилию. […] …За последние 200 с лишним лет многие семейства, носящие немецкие фамилии, сделались совершенно русскими, многие из них жили и живут совершенно общей жизнью с нами, многие, имена их известны и в русской науке как имена совершенно русские, и верность многих из них России вне всякого сомнения. Вспомните имя адмирала Эссена, память которого вы почтили вставанием, вспомните многих офицеров, которые пали смертью храбрых на поле брани в настоящую войну» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 627).
Борьба с немецким засильем в ходе майского погрома в Москве открыла свой революционный лик. То была своего рода репетиция предстоявших революционных беззаконий, грабежей и вымогательств, правда, тогда еще под управлением генерал-адъютанта Его Величества и русского князя, богатейшего человека Империи.
«Это ничего, что с немца начали, – говорили в толпе, – доберутся и до всех, кому следует “накласть”» (Там же. С. 565).
«…Движение народа, – писал по горячим следам событий о. Иоанн Восторгов А.А. Вырубовой, – […] теперь пойдет вширь и вглубь, и его пулями и нагайками одними не остановить» (В.Г. Сироткин «Почему “слиняла” Россия?» М. 2004. С. 95).
Начальник Московского охранного отделения А.С. Мартынов в официальном своем докладе о событиях четко обозначил возможные его последствия: «Такой взрыв может оказаться только репетицией для другого, настоящего и серьезного взрыва» (Ю.И. Кирьянов «“Майские безпорядки” в 1915 г. в Москве». С. 149).
Так же думали и многие современники. «Погром немецких фабрик, магазинов, квартир в Москве летом 1915 г., – вспоминал русский офицер, – в действительности был только прелюдией к тому страшному, безумному нечеловеческому пожару, который разразился и обуглил потом всю Россию. Уже тогда можно было заметить, что нервное напряжение в народе, его неудовольствие достигли кульминационного пункта и что разрядить эту атмосферу должно и необходимо» (П.З. Крачкевич «История российской революции (записки офицера-журналиста) 1914-1920». Кн. 1. Гродно. 1921. С. 15).



Памятник Императору Александру III в Москве.

На этом фоне незрелостью и инфантилизмом веет от рассуждений Великого Князя Михаила Александровича о событиях в Москве. (Тщетными оказались, увы, надежды Государыни, выраженные Ею в письме Императору 4 марта 1915 г. по поводу «Миши»: «Я уверена, что эта война сделает его более мужественным».) «Погром в Москве, – писал 5 июня брат Государя своей морганатической супруге, – ярко показывает то чувство ненависти, которое русские люди питают уже с давних времен к иностранцам, вообще живущим в России, а в частности и главным образом к немцам, которые всецело сами виноваты во всем этом. Это очень важное и крупное событие в истории России, и Правительству должно быть совестно, что оно всегда запаздывает в своих реформах, не предупреждает фактов, как это следовало бы, благодаря чему всегда множество человеческих жертв» («Дневник и переписка Великого Князя Михаила Александровича 1915-1918». С. 199-200).
Сказанное заставляет нас еще раз задуматься о том, как бы правил он, как на то в свое время надеялись некоторые. Кстати, для вдовствующей Императрицы вопроса этого, похоже, вообще не существовало. «…Милый Миша, самый удивительный из всех моих детей», – записала она в дневнике в ноябре 1915 г. («Дневники Императрицы Марии Феодоровны (1914-1920, 1923 годы)». Сост. Ю.В. Кудрина. М. 2005. С. 91).
К сказанному в приведенном письме «дорогой Наташе» Михаил Александрович прибавляет: «…Я безконечно счастлив, что жена моя русская, и хотя многие теперь чувствуют, что я был прав, женившись на русской, а не на немецкой (Амальхен), и что прошли те времена, когда царила одна китайщина, как в отношениях между людьми, так и в их действиях, так все-таки эти многие никогда не сознаются в своем заблуждении и узких понятиях в настоящих и действительно полезных целях жизни» (Там же. С. 200). А ведь супруга его, до этого уже дважды успевшая сходить замуж (а от первого брака даже имевшая взрослую дочь), наполовину (по матери) была чистопородной полькой. (Однако любовь, как известно, слепа.)
Именно это ее происхождение вкупе с тем, что она была еще и коренной москвичкой, продиктовали вот эту оценку, содержащуюся в ее письме Великому Князю (31.5.1915), на которое он и ответил приведенной нами цитатой: «Я абсолютно никого не жалею, по-моему, так им и надо. Носились, носились с немцами, дождались, пока за это взялась грубая сила» («Дневник и переписка Великого Князя Михаила Александровича 1915-1918». С. 196).
Что касается самой Наталии Сергеевны, то она, чуждая «китайщины» да к тому же будучи женщиной самых «широких понятий», и в третьем своем браке, похоже, не вполне успокоилась. Одним из постоянных мотивов писем к ней Михаила Александровича является ревность к «Ландышу» – Великому Князю Дмитрию Павловичу – одному из убийц Г.Е. Распутина.



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (67)




Вклад Первопрестольной (начало)


Супруги умной вняв совету,
Вопрос поставил он ребром,
Спешил спасти Елизавету
И медлил потушить погром.

Владимiр МЯТЛЕВ.


«Во второе лето Великой европейской войны, в конце мая 1915 года, в Первопрестольной столице бывшего Российского государства, в Москве, произошел грандиозный погром. Били немцев», – так размеренно, по-летописному начал свои воспоминания об этом событии, написанные уже после большевицкого переворота, действительный статский советник Н.П. Харламов, посланный в 1915 г. во вторую столицу для официального правительственного расследования из ряда вон выходящего происшествия (Н.П. Харламов «Избиение в Первопрестольной. Немецкий погром в Москве в мае 1915 года» // «Родина». М. 1993. № 8-9. С. 127.
Раскачка пошла еще в первый год войны.
10 октября 1914 г., после молебна на Красной площади, молодежь с криками «Долой немцев!» побежала по городу, громя магазины, принадлежавшие людям с нерусскими фамилиями. Наряды конной полиции не в силах были препятствовать хулиганам. Пострадали 30 немецких фирм, две бельгийские, одна английская и даже русская (О.Р. Айрапетов «Репетиция настоящего взрыва». С. 87).
«Я проехал по Мясницкой, – описывал свои впечатления от увиденного журналист. – Точно неприятель побывал на одной из главных деловых артерий города. Было жутко и стыдно глядеть. Зияли дыры на месте окон, поблёскивало на электрическом свете битое стекло, белели доски, которыми наскоро зашиты злополучные магазины. То же, хотя и не так часто, – на Кузнецком мосту, на Петровке, Арбате» («Речь». 1914. 14 октября. С. 2).



Москвичи читают приказ о мобилизации.

«…Осенью 1914 г. в Москве, – свидетельствовал полковник Л.-Гв. Ея Величества Кирасирского полка Г.А. Гоштовт (1883–1953), – истерически настроенная оголтелая толпа топила в реке старушку только за то, что она носила немецкую фамилию. А в то же время один из ее сыновей был убит в Восточной Пруссии, а другого, тяжело раненого под Люблином, вез санитарный поезд в родную ему Первопрестольную… В Балтийском крае помещики за время войны постоянно испытывали на себе особенное давление» (Г. Гоштовт «Сумерки славы» // «Часовой». № 135-136. Париж. 1934. С. 27).
К этому автор прибавляет: «Революция, в свою очередь, принесла с собой гонения на всех, носящих немецкие фамилии». В редакционном примечании эмигрантского журнала «Часовой», опубликовавшего в 1934 г. эти воспоминания, читаем: «Этот явно нелепый и демагогический шовинизм не иссяк даже в эмиграции. Совсем недавно один, с позволения сказать, автор на страницах пасквильного листка оскорблял русских офицеров, носящих немецкие и шведские фамилии. Только презрение может быть ответом на подобную травлю».
Главной движущей силой этого первого московского погрома была молодежь и дети. 26 января 1915 г. Московский окружной суд рассмотрел дело пяти подростков, взятых полицией на месте преступления, с награбленным имуществом. Всех оправдали, отпустив из-под стражи («Утро России». 1915. 27 января. С. 5).
Октябрьские события 1914 г. выявили некоторые особенности, характерные и для майского погрома следующего года. В своих воспоминаниях В.Ф. Джунковский характеризовал эти безпорядки следующим образом: «уличная толпа, подстрекаемая не столь патриотическим подъемом, как злонамеренными агитаторами, совершила разгром некоторых торговых заведений, под видом погрома немцев» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 431).
«Возмутительно, – заявил на следующий день после октябрьских акций в то время главноначальствующий Москвы генерал-майор Свиты ЕИВ А.А. Адрианов, – когда толпа прикрывает свое преступное деяние патриотическим песнопением. Народный гимн – это молитва. Сопровождать же молитву безобразием – кощунство» («Голос Москвы». 1914. 12 октября. С. 4).
Министр внутренних дел Н.А. Маклаков указал в предупредительном письме генералу А.А. Адрианову на недопустимость повторения подобного рода эксцессов, обратив при этом особое внимании на только что зарегистрированное 7 августа в Москве общество «За Россию». Как показали октябрьские события, писал министр, «действия названного общества не только не отвечают основной идее его цели – поддержать достоинство Русского государства, но наоборот, […] явно подрывают авторитет Правительства. […] …Проявившиеся на днях в г. Москве враждебные действия уличной толпы по отношению к иностранным фирмам были созданы искусственно, благодаря непозволительной деятельности общества “За Россию”. […] …Вам надлежит немедленно принять меры к воспрещению всякой агитационной деятельности общества “За Россию”, клонящиеся к нарушению порядка…» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 432).
Во время майского погрома 1915 г. повторилось всё вплоть до мелочей: и бездействие полиции, и пение «Боже, Царя храни!», и погром заведений, принадлежавших не только немцам, но и союзникам, и общее безсилие властей, и безнаказанность погромщиков, и, наконец, особая активность общества «За Россию».




Интересно, что сам князь Ф.Ф. Юсупов в до сих пор неопубликованных своих воспоминаниях утверждал: «Я знал подробности октябрьского погрома, апрельских безпорядков и чувствовал, что еду к кратеру, скважины которого залеплены только пластырем» (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов». С. 355). Очевидно, если судить, по тому, что случилось далее, этому утверждению верить не приходится.
По свидетельству начальника Московского охранного отделения, начиная с осени 1914 г., погромные настроения действительно «висели в воздухе; возможность погрома при любом уличном скоплении толпы чувствовали все, а не одни власть имущие» (А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов». С. 362).
Уже буквально с первых дней вступления в должность князя Ф.Ф. Юсупова к В.Ф. Джунковскому (по должности, а, вероятно, и по давнему с ним знакомству) стали поступать многочисленные жалобы на распоряжения главноначальствующего, «касавшиеся, главным образом, мер, принимавшихся относительно иностранных подданных воюющих с нами держав». Основанием для жалоб было то, что князь совершенно не считался с целым рядом уже вышедших «распоряжений Совета Министров, а также и Верховного главнокомандующего относительно подданных враждебных нам государств, которые были французского, чехословацкого и итальянского происхождения, не говоря уже о взаимном соглашении с Германией не подвергать высылке неприятельских подданных свыше сорока пяти лет и их семей, если они ни в чем неблагонадежном замечены не были». Жалобы пострадавших от произвола Ф.Ф. Юсупова вынудили министра внутренних дел Н.А. Маклакова обратиться к нему с со специальным вразумляющим письмом. Однако князю, возомнившему себя Бог знает кем, вмешательство министра пришлись не по вкусу. Это его «волновало, сердило, он высказывал это всем приезжавшим к нему, ему поддакивали…» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 556-557).
Будучи в Москве, на должности, писали современники, у Ф.Ф. Юсупова «за завтраком велась обычная светская беседа, которую князь, впрочем, неизменно сводил на свою любимую тему – о немецком засилии и о непринятии со стороны петроградских властей никаких мер к прекращению этого засилия… Немцы и Распутин были любимые темы князя…» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 331).
У немецкого погрома в Москве были и экономические причины. Министр торговли и промышленности князь В.Н. Шаховской остроумно называл его «антинемецким промышленным движением». Причем, наряду с московскими толстосумами, свои интересы были здесь и у т.н. общественности. Одним из особо лакомых кусочков было Электрическое общество, владевшее тремя крупными станциями в Петрограде, Москве и Лодзи. Как утверждал тот же мемуарист, «московский городской голова М.В. Челноков вел усиленную пропаганду о том, что московская часть предприятия должна быть передана в собственность Московскому городскому управлению.



Павильон московского товарищества Эйнем на Всероссийской промышленно-художественной выставке в Нижнем Новгороде.

Помимо представления всем министрам подробных записок по этому поводу, он широко пользовался прессой, которая сильно его поддерживала. При этом во всех записках приводились подсчеты, по которым явствовало, что Москва желает за каждый рубль уплатить двугривенный и то не наличными, а облигациями города. […] С моей же точки зрения передача предприятия Москве, т.е. городскому управлению столь мощного аппарата, как силу движения главнейших заводов, работающих на оборону и освещение всей Москвы, было бы весьма неосторожным. Действительно, городское общественное управление Москвы, состоящее почти сплошь из левых элементов, явно враждебных Правительству, будет стремиться, главным образом, к наживе городского управления и может даже воспользоваться этим для усиления борьбы с ненавистным Правительством» (Князь В.Н. Шаховской «Sic transit gloria mundi». С. 173-174).



В ходе развернутой не без поддержки князя Ф.Ф. Юсупова в Москве кампании «борьбы с немецким засильем», которой ловко воспользовались конкуренты с ненемецкими фамилиями, «московские немцы», прежде всего, были вытеснены из представительных органов делового мiра (Старшинами Биржевого комитета в Москве состояли представители известных торговых домов Кнопов и Вогау), а затем над возглавляемыми немцами фирмами был установлен правительственный контроль. Результатом было, как минимум, сокращение фирмой своего влияния в промышленности и на рынке России. Координировал эти действия образованный в Петрограде Особый комитет по борьбе с немецким засильем (См.: В.С. Дякин «Первая мiровая война и мероприятия по ликвидации так называемого немецкого засилья» // «Первая мiровая война. 1914-1918». М. 1968; Ю.А. Петров «“Московские немцы”: проблема документального наследия // Российские немцы. Историография и источниковедение». М. 1997).



«Обосновывалось» всё это очень просто. Как писал автор одной нашумевшей в то время книги, «немецкий шпионаж органически сросся с немецкой промышленностью…» (А.С. Резанов «Немецкое шпионство. Книга составлена по данным судебной практики и другим источникам». Пг. 1915. С. 209). Имея в виду предприятия, на которых на руководящих постах работали немцы, много говорили о «преднамеренном саботаже в пользу врага». Всё это, считает современный исследователь, в конце концов, создало «прецедент лишения частной собственности по признаку происхождения, национальности, вероисповедания и т.д., что стимулировало рост экспроприаторских настроений в низах общества» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 405).



Под горячую руку попал и французский подданный Юлий Гужон. «В ночь на 28 сего мая, – доносили В.Ф. Джунковскому из Петроградского охранного отделения, – по требованию московского градоначальника от 27 мая […], согласно повелению Верховного главнокомандующего, обыскан и арестован председатель Общества фабрикантов и заводчиков Московского района французский гражданин Юлий Петров Гужон, который согласно того же требования, подлежит немедленному отправлению с конвоирами в Москву в распоряжение градоначальника». По предположению Владимiра Федоровича, князь Ф.Ф. Юсупов сделал это «под влиянием кого-либо, сводившего личные счеты с Гужоном» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 557-558).


Юлий Петрович Гужон (1858–1918) – директор правления товарищества Московского металлического завода, член Московского отделения совета торговли и мануфактур (1905-1910), председатель Общества заводчиков и фабрикантов Московского промышленного района (1907-1917), член Всероссийского совета представителей промышленности и торговли, вице-председатель Русско-французской торговой палаты, член Императорского Русского технического общества. Во время революции был убит в Крыму.

Тогда фабриканта освободили. Однако, заметим, не все в то время были столь смелы (или не настолько тесно связаны, чтобы быть такими отважными?). «Меня весьма огорчило известие об аресте Юлия Петровича, – писал в одном из частных писем Великий Князь Михаил Александрович, – но считаю, мне опасно просить за него: по нынешним временам трудно доверяться людям, и если он окажется шпионом, после того, что я буду за него хлопотать, тогда и я окажусь негодяем или изменником России. Трудно сказать, кто прав, но когда пройдет некоторое время, тогда будет лучше видно…» («Дневник и переписка Великого Князя Михаила Александровича 1915-1918». С. 199). Эти «резоны» не помешали потом Цареву брату не раз сиживать за одним с Гужоном столом во время своих частых наездов в Москву с супругой-москвичкой, отец которой с давних пор был теснейшим образом связан с братьями Рябушинскими.
Сам Ю.П. Гужон, недавно еще сторонник применения решительных мер по борьбе с «немецким засильем», после случившегося резко изменил свои взгляды, обратившись к приехавшему в Москву генералу В.Ф. Джунковскому с предупреждением, что нагнетание антигерманских настроений направлено по существу против власти (Л. Гатагова «Хроника безчинств. Немецкие погромы Москве в 1915 г.» // «Родина». 2002. № 10. С. 22).
Подобные эксцессы по отношению к гражданам союзных государств, по словам русского посла в Париже А.П. Извольского, вызвали там неудовольствие: «…Здесь склонны видеть враждебное отношение русского народа не только к немцам, но и вообще к иностранцам» (Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 280).



У разгромленного в первые дни войны толпой французов немецкого магазина Appenrodt`а на Итальянском бульваре в Париже.

Интересно, что впоследствии в народе было «распространено убеждение, будто погром сделан по приказанию начальства. “Это князь Юсупов нехорошо поступил, говорили женщины, пострадавшие от пожара, он должен был позакрывать (?) магазины, а немцев выслать. Может тогда бы и товар не пропал, и никто и не пострадал, а он вместо этого приказал сделать погром”. Совершенно то же выражал извозчик: “Если бы у нас были русские правители, то немцев бы выслали, а товар арестовали, а вместо этого – начальство сделало погром”» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.» С. 69).
Внешними причинами разразившегося в Москве погрома были военные неудачи на фронте. 1–6 мая 1915 г. произошел германо-австрийский прорыв русского фронта под Горлицей–Тарновом. Началось «великое отступление». Этот галицийским разгром отозвался в русском обществе самым неожиданным и, следует признать, уродливым образом, обнажив ужасающую бездну анархии…
«Весной 1915 г., когда после блестящих побед в Галиции и на Карпатах российские армии вступили в период “великого отступления”, – вспоминал генерал А.И. Деникин, – русское общество волновалось и искало “виновников”, 5-ю колонну, как теперь выражаются. По стране пронеслась волна злобы против своих немцев, большей частью давным-давно обруселых, сохранивших только свои немецкие фамилии. Во многих местах это вылилось в демонстрации, оскорбления лиц немецкого происхождения и погромы. Особенно серьезные безпорядки произошли в Москве, где, между прочим, толпа забросала камнями карету сестры Царицы, Великой Княгини Елизаветы Феодоровны…» (А.И. Деникин «Путь русского офицера». М. 1990. С. 245).



Нападение англичан на немецкий магазин в Лондоне. 1915 г.

Одним из факторов, подогревших антинемецкие настроения в Москве к лету 1915 г. было прибытие сюда как раз в это время значительного числа беженцев-латышей, отличавшихся, как мы уже отмечали (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/453035.html ; https://sergey-v-fomin.livejournal.com/453376.html), крайней германофобией.
Безпорядки, как мы уже писали, не были неожиданностью для властей. На это, между прочим, указывала антинемецкая кампания, начавшаяся в московских газетах в апреле 1915 г. (А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов». С. 361, 362).
Известный историк С.П. Мельгунов подчеркивал в своем дневнике особую роль в разыгравшейся трагедии прессы: «Предварительно во всех московских газетах, кроме “Русских ведомостей”, печатались списки высылаемых немцев. Накануне усиленно раздавали листки с перечнем и адресами немецких торговых фирм. Все газеты трубили о зверствах немцев. Решили, очевидно, поднять настроение по ростопчинскому методу ввиду неудач на войне» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». М. 2003. С. 255).



У витрины русского магазина в Лондоне. Чтобы англичане не перепутали их с немцами, владельцы написали на витрине большими буквами: «Мы русские».

Однако были и иные не менее важные, чем внешне впоследствии прокламируемые участниками майских акций, причины этих событий. Подоплеку недовольства значительной, на наш взгляд, части москвичей, прикрывавших впоследствии свой протест более понятными многим и даже в какой-то степени «извинительными» одеждами, дает одна дневниковая запись современника. Уже 27 апреля вечером этот москвич записал слышанные им разговоры: «…По лавкам […] говорят, что не хотят идти на войну, не пойдут на призыв, разграбят лавки и устроят забастовку» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.» С. 58).
Погром в Москве продолжался три дня: с 27 по 29 мая. Характерно, что министр внутренних дел Империи Н.А. Маклаков узнал о событиях в Москве 28 мая из утренних газет. В тот же день он сообщил о них Императору. Ответственные за задержку с информацией в Москве лица сослались на …испортившийся вдруг телефон.
Было несколько искр, которые запалили тот московский пожар.
Прежде всего, это исторически традиционный слух о том, что немцы отравляют-де холерными бациллами город. Действительно было несколько заболевших холерой на Прохоровской трехгорной мануфактуре. Остальное доделали журналисты. «Вечерние известия» сообщили о докторе Герасиме Крамнике, агенте немца Беренса, занимавшемся якобы заражением людей (В. Маерова «Великая Княгиня Елизавета Феодоровна». С. 307).



Продолжение следует.

«ЭХО ЛЮБВИ»: НОВЫЕ ГОЛОСА


Б.Г. Дверницкий.


В продолжение темы: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/442786.html


На известном своей поддержкой признания «екатеринбургских останков» мощами Святых Царственных Мучеников портале «Русская Народная Линия» (главред Анатолий Степанов), позиции, продвигаемой митрополитом Псковским Тихоном (Шевкуновым), – только что (13 июля) появилась очередная публикация на эту тему, пусть и заходящая как бы с другой стороны: «Где место Ленину в России?»: https://ruskline.ru/news_rl/2020/07/13/gde_mesto_leninu_v_rossii
Автор ее, издающий в Петербурге философский журнал Борис Георгиевич Дверницкий рассуждает с размахом. «О “вожде мирового пролетариата, Царских мощах и схиигумене Сергие (Романове)» – таков подзаголовок заметки, своей попыткой «объять необъятное» вызывающий в памяти безсмертные строки: «смешались в кучу кони, люди…»
Мумия ВИЛа (или, как изрек когда-то народный поэт, «консерв из Ильича»), по мнению Дверницкого, «должна стать последним захоронением в Кремлевской стене».
Но это всего лишь затравка, «заман»; не ради этого вся затея:
«…Вот другая “зараза” – свердловская проказа – расползается по России. Схиигумен Сергий (Романов) – очередная, но не последняя, креатура бесовских сил».
И потому – вот, наконец, оно! – «нужно начать постоянные молебны у мощей страстотерпца Николая (тех самых “екатеринбургских останков” в Екатерининском приделе Петропавловского собора в Петербурге. – С.Ф.) и всей его семьи и слуг. Только так мы не просто остановим, но и победим, “сакральную проказу на Урале”.
Чудеса [sic!] у мощей докажут их подлинность без всяких научных изысканий.
Хватит ждать. Нужны не увещания, не переговоры с павшими (наверное все-таки падшими? – С.Ф.) в прелесть людьми. Нужны сакральные действа».
Так и хочется прибавить: «за работу, товарищи!»

Однако шутки шутками, а всё это выходит на ресурсе, провозглашающем своими принципами «Православие. Самодержавие. Народность», в канун Дня Русской Скорби – изуверского убийства Царской Семьи…

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (9)




«Лишь чудо может спасти Россию!» (продолжение)


«В то время как умы разгорячались, и дипломатические канцелярии работали полным ходом, – писал П. Жильяр, – из Александрии шли полные тревоги телеграммы в далекую Сибирь, где Распутин медленно оправлялся от своей раны в тюменском госпитале. Они были все приблизительно одного и того же содержания: “Мы испуганы грозящей Нам войной. Думаешь ли ты, что она возможна? Молись за Нас. Поддержи Нас советом”. Распутин отвечал, что надо избежать войны какой угодно ценою, если не хотят навлечь на Династию и на всю страну самые ужасные несчастия. Его советы отвечали заветным желаниям Государя, миролюбие Которого не может быть подвергнуто сомнению. Надо было Его видеть в течение этой страшной недели конца июля, чтобы понять, через какие муки и нравственную пытку Он прошел» («Император Николай II и Его Семья. По личным воспоминаниям П. Жильяра». Вена. 1921. С. 69).
Небезынтересна и другая запись в мемуарах швейцарца: «Зимой 1918-19 года, когда я был в Тюмени, я видел копии этих телеграмм [значит, тогда и там интересовался! – С.Ф.], текст которых впоследствии мне так и не удалось достать» (Там же).



Г.Е. Распутин после ранения.

Сегодня нам эти тексты доступны.
(12 июля): «Срочно. Тюмень… Новому из Петергофа. Серьезная минута, угрожают войной» (Э. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 293).
Составители сборника «Хроника великой дружбы» полагают, что эта телеграмма, как и другая (от 16 июля), адресованы А.А. Вырубовой («Хроника великой дружбы. Царственные Мученики и человек Божий Григорий Распутин-Новый». СПб. 2007. С. 136, 138). Нам представляется, однако, что здесь более прав Э.С. Радзинский, считающий, что обе они принадлежат Государыне: неважно кем они написаны, но, главное, под Ее диктовку. Это Ее боль, Ее заботы!
(13 июля. Тюмень – Петергоф): «Нет ее [войны] и не надо, это левые хотят, дипломаты знают как нужно, постарайтесь, чтобы не было; те узнали, что у нас безпорядки; одно горе, что не могу приехать» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 75).
(13 июля. Тюмень – Петергоф): «Смотри горко, а как радовались в Костроме, всех гостей подчивали, а те в зависть впали, все пойдет, надо пережить, повод не надо давать, они будут нахалы бегать, опять кричать, то долой, другое долой, будто защита, а сами палкой хотят, по плечам кто хочет» (Там же).


ЕВРОПА ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ:

Выход Императора Николая II на балкон Зимнего Дворца к народу после молебна. 20 июля 1914 г.

«Как передают лица, находящиеся у постели больного, – говорилось в телеграмме журналиста, посланной из Тюмени 15 июля, – Распутин крайне подавлен полученной им телеграммой из Петербурга о сербско-австрийском столкновении» («К покушению на Гр. Распутина» // «Петербургский курьер». 1914. № 170. 16 июля. С. 1).
(16 июля. В Тюмень): «Плохие известия. Ужасные минуты. Помолись о Нем, нет сил бороться с другими» (Э. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 293).
(16 июля. Тюмень – Петергоф): «От нечего делать пошли Покровские виды, молодуша тоже просит. Не шибко безпокойтесь о войне, время придет, надо ей накласть, а сейчас еще время не вышло, страданья увенчаются. Крепко целую всех» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 75).
(16 июля. Тюмень – Петергоф): «Набросились от зависти» (Там же).
(19 июля. Тюмень – Петергоф): «Милые, дорогие, не отчаивайтесь» (Там же).
(19 июля. Тюмень – Петергоф): «Верю, надеюсь на мирный покой, большое злодеяние затевают, не мы участники, знаю все ваши страдания, очень трудно друг друга не видеть, окружающие в сердце тайно воспользовались, могли ли помочь» (Там же).
(20 июля. В Тюмень): «Германия объявила нам войну, молись, отчаивается» (Э. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 295).
(20 июля. Тюмень – Петергоф. Государю): «О, Милый, Дорогой, мы к ним с любовью относились, а они готовили мечи и злодействовали на нас годами; я твердо убежден, всё испытал на себе всяко зло и коварство, – получит злоумышленник сторицей, сильна Благодать Господня, под ее покровом останемся в величии» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 75).


ЕВРОПА ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ:

Отъезд Их Величеств из Зимнего Дворца после объявления войны. 20 июля 1914 г.

(21 июля. В Тюмень): «…Настроение здесь бодрое» (Э. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 295).
(24 июля. Тюмень – Петергоф): «На что она надеется, везде кидается, или хитра или Бог разум отнял, конец ей, как бы те не были фантазерам, он может выкинуть (Николаша) такую вещь, что все погубит, помните ворожбу» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 76). Составители сб. «Хроника великой дружбы» считают, что в этой телеграмме речь идет о Великой Княгине Милице Николаевне («она») и Великом Князе Николае Николаевиче и их занятиях оккультизмом («ворожба») («Хроника великой дружбы». С. 143).
(24 июля. Тюмень – Петергоф): «Благой Вам путь и радостная встреча (Москва), смотрите сами, т.к. неужели уж так пропустят врага, что живьем съест, не вижу во очи Вас, Господь с Вас Своей руки никогда не снимет, а утешит и укрепит» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 76).
3 августа Царская Семья выехала в Москву.



Царская Семья в Москве. На нижнем снимке: выход Их Величеств из Иверской часовни, приветствуемых, как утверждали позднейшие фальсификаторы, Распутиным:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/2236.html


(26 июля. Тюмень – Петергоф. Государыне): «Поезжай, телеграфируй всё, надежна ли Англия» (Там же).
23 июля Великобритания объявила войну Германии.
(26 июля. Тюмень – Петергоф. Государыне): «Всё от востока до запада слилось единым духом за родину, это радость величайшая» (Там же).
Пришли уже военные заботы… (28 июля. Из Тюмени. Государыне): «…Нельзя ли товарных вагонов устроить нары, стоя ехать трудно» (Там же).
(29 июля. Тюмень – Петергоф): «Спасенье Божие им на победу, будем величать Бога за их возвращение (Алексей и Иван Орлов), хочу видеть Москву» (Там же).
(31 июля. Тюмень – Петергоф): «Врага час пробил, опасаться нужно, а трусить нельзя, благой путь Вам [в] Москву, Маленького ножка пройдет» (Там же). (О болезни Цесаревича во время пребывания в Москве см.: «Император Николай II и Его Семья. По личным воспоминаниям П. Жильяра». С. 79-80; А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. Нью-Йорк. 1960. С. 17-18.)
(1 августа. Тюмень – Петергоф. Государыне): «Напрасно возмущаются поступками за границей, по примеру их жили и считали культурной страной, все аристократы, а своих невежественными, это перст Божий им показал, что Россия страна Божия, у нас не хуже их, нечего в чужое царство лазить и обогащать» (Там же. С. 76-77).


ЕВРОПА ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ:

Президент Рейхстага доктор Кампф благодарит Кайзера Вильгельма II после провозглашения им манифеста об объявления войны.

Сравните с размышлениями Г.Е. Распутина, записанными весной 1915 г. во время создания портрета старца художницей Теодорой Краруп (1860–1941) в Петрограде: «Все приходили рыцари и цари и вельможи и сказали: “уймись, перестань” – он посмотрел на их лица “ах, вы аристократы!” – Я напился в маленьком трактире за три копейки, а вы за границей, в Берлине, разве забыли? Как ваша прабабушка не бывала? А вы, правнучке, руки не подаете? “Ей, ты кудесник, – не бей по плечу, потому что мы воспитаны – мы ведь учились!” А он кротко сказал – а где? “Еще где?” Да у нас горничная была из Берлина зована! “Вот так, так!” А у нас швейцар откуда взят? Из самого города Берлина, уж двадцать лет живет, ты не шути с ним! – Эка, прабабушка! А всё-таки что-то такое…
Куда-то внучка положили – это не ладно!... Хоть горничная хорошая, а кухарка лучше, а немец-то сказался! Кашка хороша, а ведь вот что: детей-то, да внучат позвали куда это! Ну да что что позвали! Проклятые аристократы еще не увидели света! Дети легли, второй разряд повторил на могилках и сказал – “а где ваши комнаты, мамонька?” – “за границей…” “Где за границей?” “В Берлине!” “Дусенька моя, зачем ты это сделала?” “Да потому я сделала, что горничная мне сапоги хорошо чистила!” “Когда утром встану, у нее всегда в кувшинчике всегда водица свежая…” Эх! Ты проклятый аристократ, – тебе башмачки дали, ты и думаешь, что это правда!.. Бог видит правду – пускай кости внуков ваших лежат, знай правду и не тронь христианина и православный народ!» (Там же. С. 67-68).
(10 августа. Тюмень – Царское Село): «Очень быстро бегаю, придется долечиться [в] другом месте; бодрый ли дух? [если] дух бодрый, то передай – всё хорошо, он равняется победе» (Там же. С. 77).
(19 августа. Вятка – Царское Село. Государыне): «…Не просим у Бога знамения, а просим избавления от грехов, свята победа, от древности и доныне свята» (Там же).



Отправленные из тюменской больницы телеграммы Г.Е. Распутина Императрица Александра Феодоровна переписала в особую тетрадь.

В датированных 18 мая 1917 г. письменных показаниях ЧСК А.А. Вырубова писала: «Помню, что Распутин был очень против войны, за месяц до ее начала его ранила Гусева, и он тогда присылал массу телеграмм, во время войны был уже за войну до конца, но предсказывал, что она дастся очень тяжело, положат чуть не последнего человека…» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 506-507).
«…Пред началом войны, – рассказывала об отце одна из дочерей Григория Ефимовича Н.А. Ордовскому-Танаевскому, – лежа тяжело раненый, начал поправляться в Покровском и вдруг сорвался с постели: “Еду, еду, и не держите, телеграммами ничего не сделаешь! Надо не воевать с соседями, а в союзе воевать против англичанина и француза. Господи, Господи, что затеяли?! Погубят матушку Россию!”» (Н.А. Ордовский-Танаевский «Воспоминания. Жизнеописание мое». Каракас-М.-СПб. 1994.С. 392).
Приведенные нами телеграммы дополняют еще две, находящиеся в архиве в фонде А.А. Вырубовой («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 506-507).
«Новый Петергоф. Вырубовой. Милый дорогой, ведь она не одна, за ней есть другие. Разсмотрись хорошенько. Один [одни? они? – С.Ф.] от гордости мутят. Не давай повода к распрям. Они же будут спасибо давать, что устояли. Вся Россия за это – не плюнешь в глаза, что на мири успокоились. А для них все верти хвостом».
«Новый Петергоф. Вырубовой. Не забудьте неурожай, бедствия, везде худой признак. Не будет ли против нас природа. Не смотри на шпоры, что они побрякивают».
Этими телеграммами, справедливо полагает их публикатор Ю.Ю. Рассулин, Царский Друг «пытался хоть как-то повлиять на развитие роковых событий, неумолимо влекущих Россию в бездну». При этом «Григорий Ефимович вовсе не навязывал свою волю и не пытался диктаторски вмешиваться в государственные дела, но лишь осторожно и ненавязчиво и в то же время настойчиво предлагал ключи, помогающие в иносказательной, образной форме простонародной речи раскрыть истинную подоплеку событий…»
В первой телеграмме «он, судя по всему, имея в виду Хионию Гусеву, раскрывает смысл злодейского нападения на него в селе Покровском. Он просит не замыкаться на формальной стороне дела, но смотреть глубже и видеть тех, кто стоял за внешним фасадом событий, намекая на заговор и вовлеченность в него влиятельных лиц. Далее речь идет о том, что надо воспрепятствовать втягиванию России в войну, что России война не нужна и все будут только благодарны, если ее удастся избежать».
Григорий Ефимович «доводил свою позицию до Государя, полагая, что Его подталкивают к этому роковому шагу Его ближайшие советники и прежде всего Великий Князь Николай Николаевич, образный намек на которого находим во втором послании. По нашему мнению, письма через Анну Вырубову направлялись Самому Царю» (Там же. С. 506).

***
Специального разговора заслуживает собственноручное письмо Григория Ефимовича Царю:
+
Милой друг есче раз скажу грозна туча нат Расеей беда горя много темно и просвету нету. Слес то море и меры нет а крови? Что скажу? Слов нету неописуомый ужас. Знаю все от Тебя войны хотят и верныя не зная что ради гибели. Тяжко Божье наказание когда ум отымет тут начало конца. Ты Царь отец народа не попусти безумным торжествовать и погубить се-бя и народ вот Германию победят а Расiея? Подумать так воистину не было горше страдалицы вся тонет в крови велика погибель бес конца печаль.
ГРИГОРИЙ



Письмо Г.Е. Распутина Императору Николаю II. 1914 г.

Следователь Н.А. Соколов получил его в Париже 12 июля 1922 г. от пришедших к нему князя Н.В. Орлова и подданного США Вильяма Астора Чанлера, объяснивших, что, «интересуясь делом об убийстве Царской Семьи, они через майора американского Красного Креста мистера Бекмана, находящегося в Вене в составе американского Красного Креста, вошли в сношения с проживающей в том же городе Матреной Григорьевной Соловьевой и приобрели у нее» это письмо и другие предметы, касающиеся ее отца.
«При этом означенные лица объяснили, что Матрена Григорьевна Соловьева, продавая им перечисленные предметы, сообщила, что письмо […] было написано ее покойным отцом Григорием Ефимовичем Распутиным перед началом Великой европейской войны 1914 года: что это письмо хранилось Государем Императором у Себя и было возвращено Им ее мужу Борису Николаевичу Соловьеву через камердинера Государыни Императрицы Волкова в г. Тобольске, когда там находился Соловьев, доставивший для Семьи некоторые вещи» («Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв». Т. VIII. С. 353).
Корнет С.В. Марков, независимо от процитированного нами протокола, который был опубликован впервые лишь в 1998 г., писал в воспоминаниях: «В бытность мою в Тюмени в 1918 году, зять Распутина, Б.Н. Соловьев, показывал мне это письмо к Государю в подлиннике, так как Государыня передала до этого Соловьеву на хранение ряд писем Распутина и другие документы» (С.В. Марков «Покинутая Царская Семья». М. 2002. С. 54). Далее в своих мемуарах он приводил текст этого «исторического письма».
Письмо сфотографировали 10 сентября 1922 г. и в тот же день оно специальным протоколом было признано «вещественным доказательством» («Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв». Т. VIII. С. 395).
«Письмо, – говорилось в протоколе осмотра, – написано на листе белой писчей бумаги имеющим размеры 34,6 и 21,6 сантиметра. Бумага – несколько сероватого оттенка, местами грязноватая. […] Этот лист бумаги не является частью, отрезанной от листа. Он имеет цельную форму и, видимо, в таком виде вышел с фабрики. Он сложен вчетверо и имеет изгибы давнего происхождения; в области этих изгибов бумага – грязноватая, шероховатая. Содержание текста писано чернилами черного цвета. […] При осмотре этого письма не обнаружено ничего, что указывало бы на его апокрифичность» (Там же. С. 353-354).
Оригинал этого письма хранится ныне в библиотеке редких книг Байнеке в Йельском университете в США (Р. Бэттс «Пшеница и плевелы. Безпристрастно о Распутине». М. 1997. С. 78).
Автор одной из последних биографий Царского Друга – А.Н. Варламов, словно игнорируя множество сохранившихся вполне аутентичных телеграмм Григория Ефимовича (которые, кстати, и сам приводит), пишет об этом письме: «…Если бы в истории с Распутиным было больше подобных безспорных, не апокрифических документов, то и биографию его было бы легче реконструировать» (А.Н. Варламов «Григорий Распутин-Новый». М. 2007. С. 425).


ЕВРОПА ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ:

В день объявления войны у Таврического дворца. 20 июля 1914 г. В центре с поднятой рукой председатель Думы М.В. Родзянко.

«Это глагол пророка… – писал автор одной из лучших книг о Царе-Мученике И.П. Якобий. – Германию победят, но что же Россия? Она тонет в крови, гибель ее велика… Какое грозное предостережение патриотическим восторгам первых дней войны! Какая картина ужасной участи несчастной России!» (И.П. Якобий «Император Николай II и революция». С.В. Фомин «Боролись за власть генералы… и лишь Император молился». СПб. 2005. С. 52).
О реакции Императора Николая Александровича на призывы к Нему старца известно не так много.
В первоначальных своих воспоминаниях А.А. Вырубова писала: «Государя телеграмма раздражила, и Он не обратил на нее внимания» (А.А. Танеева (Вырубова) «Страницы моей жизни». С. 86). По ее словам, Г.Е. Распутин «и раньше часто говорил их Величествам, что с войной всё будет кончено для России и для Них. Государь, уверенный в победоносном окончании войны, тогда разорвал телеграмму и с начала войны, как мне лично казалось, относился холодно к Григорию Ефимовичу» (Там же. С. 146).
В позднейшем варианте воспоминаний она еще более усиливает это неприятие: «Когда началась война, Император заметно охладел к Распутину. Это охлаждение началось после телеграммы Распутина Их Величествам в ответ на депешу, посланную мною, по Их поручению, старцу в Сибирь с просьбой молиться об успешном завершении войны. Телеграмма Распутина гласила: “Мир любой ценой, война будет гибелью России”. Получив эту телеграмму, Император вышел из себя и порвал ее. Императрица, несмотря ни на что, продолжала почитать старца и верить в него» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 170).


ЕВРОПА ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ:

Сербские добровольцы.

Генерал А.И. Спиридович, при написании своих мемуаров, случалось, чрезмерно часто опиравшийся на чужие воспоминания, и на сей раз повторил выводы Анны Александровны: «…Приехал в Петроград Распутин. Он так энергично стоявший против войны, теперь говорил, что раз ее начали, надо биться до конца, до полной победы. Во Дворце им были недовольны, к нему охладели…» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. Нью-Йорк. 1960. С. 20).
Однако внешнее часто бывает мнимым, лишь кажущимся действительным.
Свидетельствует об этом доброжелательное отношение Государя к Своему Другу после ранения возвратившемуся в столицу и тот несомненный факт, что пророческое письмо Царь сохранил как самое дорогое достояние, находясь в узах, и нашел возможность спасти его для истории, в назидание потомкам.
О том, что Государь принял совет старца к делу, свидетельствуют также попытки Государя, приостановив мобилизацию и отправив доверительные телеграммы Императору Вильгельму II, предотвратить сползание страны в геенну мiровой бойни.
Прекрасно осознавая Свое безсилие перед создавшимися/созданными обстоятельствами, Он вынужден был – вслед за окружением – пойти против рожна, со всеми вытекающими из этого последствиями для Него, Его Семьи и страны.



ЕВРОПА ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ:

Жители Мюнхена слушают сообщение о начале войны на площади Одеон 1 августа 1914 г. Среди слушающих на фото – Адольф Гитлер.

Отрицательное отношение Григория Ефимовича к войне и его уверенность в том, что не будь он ранен, ее бы вовсе не было, подтвердили в 1917 г., перед лицом ЧСК Временного правительства, разные по своему положению и взглядам люди.
Современники, причем весьма далекие от каких-либо симпатий к Царскому Другу, отмечали всё же синхронность Сараевского убийства с покушением на жизнь тоболького крестьянина в сибирском селе Покровском. Чувствуя неслучайность этих совпадений и в то же время не решаясь дать им объяснение, они отмечали их «для себя» в дневниковых записях (10/23 июля 1914): «На днях Австрийский Наследный Эрцгерцог м его морганатическая жена погибли от убийцы при своем посещении Сараева… Между Австрией и Сербией на этой почве возникла вражда, которая того и гляди вызовет войну. Возможно, что и Россия, и Франция, и Германия не останутся к этому равнодушными. Вообще политический горизонт заволакивается тучами. Другое событие: какая-то фанатичка ранила в живот Распутина, а он, ко всеобщему удивлению, поправляется» (М.Л. Казем-Бек «Дневники». М. 2016. С. 367-368).


ЕВРОПА ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ:

Молебствие перед отправкой ратников на фронт. Петрозаводск. 2 сентября 1914 г.

Журналист Г.П. Сазонов: «Распутин сам мне подтвердил: если бы он был в Петрограде, войны бы не было» (Э. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 286).
П.А. Бадмаев: «И в эту войну он… послал телеграмму о том же [чтобы не воевать], но его не послушались» (Там же. С. 294).
А.А. Вырубова: «И тогда, когда отдано было распоряжение о мобилизации, перед началом нынешней войны, он прислал Государю телеграмму из слободы Покровской с просьбой устроить как-нибудь, чтобы войны не было» (Там же).
П.Н. Милюков: «Надо сказать, что к войне он относился отрицательно. Я имел случай это удостоверить перед войной. Тут была одна из корреспонденток, жена итальянского журналиста, которая мне сообщила о своем непременном желании познакомиться с Распутиным и спрашивала, о чем его спросить. Это было до объявления войны, я узнал, что она готовится, и просил спросить Распутина, будет война или нет. Она довольно искусно пробралась к нему, получила его доверие и задала ему этот вопрос; он сказал: да, говорят, война будет, они затевают, но, Бог даст, войны не будет, я об этом позабочусь» («Падение Царского режима». Т. VI. М.-Л. 1926. С. 370. Ср.: П.Н. Милюков «Воспоминания». Т. 2. М. 1990. С. 156).
А.И. Гучков: «Распутин к войне относился отрицательно. Одна итальянская корреспондентка спрашивала его еще перед войной – будет война или нет? Он ответил: “Да, они затевают… Но Бог даст, войны не будет, я об этом позабочусь”» (Э. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 286).
Однако в то время, о котором идет речь, партийная пресса этих последних господ – «для пользы дела»/политики – нередко писала ложь.
Так, петербургская кадетская газета «День» публиковала на своих страницах вот эти приписываемые Г.Е. Распутину, чуждые ему по духу и сути, слова: «А что скажу… драться нам надо… Война-то благословение Божие… […] И вот скажу что: Австрию надо… побить ее надо» («В распутинском» // «Сибирская Торговая Газета». Тюмень. 1914. № 142. 1 июля. С. 5).



Продолжение следует.

ВЕНОК АДМИРАЛУ (8)




Леонид МАРТЫНОВ

АДМИРАЛЬСКИЙ ЧАС


1.
Парад. Толпы нестройный гул.
Бомонд вокруг премьер-министра.
«Шеренги, смирно! На к’раул!..»
Колчак идет, шагая быстро.
И помнишь – рейд. Республиканцы.
«Колчак, сдавай оружье нам!»
Но адмирал спешит на шканцы
Оружье подарить волнам.
И море страшно голубое:
«Жить, умереть, не всё ль равно?
Лети, оружье золотое,
Лети, блестящее, на дно!»
А после – Омск. И пыльный май.
Киргиз трясется, желт и глянцев.
Его узорный малахай –
Экзотика для иностранцев.
Моторов шум, торговцев крик...
Капризничают интервенты.
Коверкать английский язык
Пытаются интеллигенты.
Самарцы в каждом кабаке
Свой «шарабан» горланят хором.
И о «великом» Колчаке
Бормочет пьяный под забором.


2.
Над зданиями флаги ярки,
Но город сер и немощен.
За кладбищем, в воздушном парке,
Французских аппаратов стон.
Идут белогвардейцев взводы,
Перекликаясь и шумя;
Сторожевые пароходы
Плывут по Иртышу, дымя.
Вот к набережной мирный житель
Спешит, сопутствуем женой,
Смотреть, как черный истребитель,
Шипя, вползает в Омь кормой.
Стремительный автомобиль
Сбегает с наплавного моста.
Соленая степная пыль
Покрыла город, как короста...
И всюду – беженская тля.
Сенсации ей надо громкой:
«Вечерний выпуск! Близ Кремля
Пристрелен Троцкий незнакомкой!»
«Мсье Нулланс царскую семью
Увез в автомобиле крытом» –
Так уверяет интервью
С архангельским митрополитом...
А в общем – гниль. Эсерский вздор.
Конец бы этому кагалу!
И вот крадется, словно вор,
Посол казачий к адмиралу.
О том узнавшие – молчат.
Лишь шепчут старые вояки,
Что волк морской степных волчат
Готовит к предстоящей драке.


3.
А в «Люкс», «Буффало» и «Казбек»
И в залы дорогих гостиниц
Глядит прохожий человек
С таким же чувством, как в зверинец.
Возможен ли народный гнев,
Дерзнут ли выступить повстанцы,
Когда туземок, опьянев,
Взасос целуют иностранцы?
Таков неписаный закон!
И коль француз угоден даме,
То русский хоть и возмущен,
Но удаляется задами...
Жара. И в дорогих мехах
Сопят красотки, как зверухи.
Делец хлопочет, впопыхах
Жилет не застегнув на брюхе.
Купить-продать он всё готов:
Валюта, спирт, медикаменты,
Не покупает лишь домов, –
Спокойней есть апартаменты.
Какие? – Например, экспресс.
Вы помните судьбы уроки?
В Самаре сел, а после слез
Ну, скажем, во Владивостоке...
Ах, стала б Хлоя в этот час
Безпутнее, чем Мессалина!
Ведь плата страсти: первый класс
От Омска прямо до Харбина.
А те, кто, честью дорожа,
Удобный пропускают случай,
Пусть путешествуют, дрожа,
В теплушке вшивой и вонючей.


4.
Вот юноша (неловок он
В шинели длинной, офицерской),
Насилует здоровый сон
Он по ночам в таверне мерзкой.
Но юноша идет туда
Не пить и не забавы ради –
Поэтов сонных череда
Там проплывает по эстраде.
И песенка у всех одна –
Читают медленно и хмуро,
Что к гибели присуждена
Большевиками вся культура...
Вот девушка, она мила.
Из Мани превратилась в Мэри.
Она присуждена была
Чекой Московской к «высшей мере».
За что? – Не всё равно ли вам!
И тень на личике невинном:
Она недоедала там
И... торговала кокаином.
Теперь: наряды, хлеб в избытке,
Театр, купанье в Иртыше,
Наикрепчайшие напитки
И жуть какая на душе.


5.
Но алый пламень не погас, –
Он в хижинах мерцал нередко.
Угрюмых слов и дерзких глаз
Не уследила контрразведка.
И ночь была, и был мороз,
Снега мерцали голубые,
Внезапно крикнул паровоз,
Ему ответили другие.
На паровозные гудки
Откликнулся гудком тревожным
Завод на берегу реки
В поселке железнодорожном.
Центральный загудел острог.
Был телефонов звон неистов:
«Приказ: в наикратчайший срок
Прикончить пленных коммунистов!»
И быстро стих неравный бой.
Погибла горсть нетерпеливых.
И егеря трубят отбой.
У победителей кичливых
Банкеты, речи и вино.
И дам, до ужасов охочих.
Везет гусар в Куломзино
Смотреть расстрелянных рабочих.


6.
Был день последний безтолков.
«Падет ли Омск?» – кипели споры
Пьянчуг, а внутрь особняков
Уж заглянули мародеры...
А вечером, часам к восьми,
Просторы степи стали мглисты,
И, чтоб под Омском лечь костьми,
Вооружились гимназисты.
Но мягким снегом замело
И боя не произошло.
Без боя отдали былое.
Киргиз-погонщик закричал,
Затерянный в лохмах метели.
И, потянувшись на вокзал,
Обозы четко заскрипели.
Бегут вассалы Колчака,
В звериные одеты шкуры,
И дезертир из кабака
Глядит на гибель диктатуры.
. . . . . . . . . . . . . . .
Морозным утром город пуст.
Свободно, не боясь засады,
Под острый, звонкий, снежный хруст
Вступают красные отряды.
Буржуй, из погреба вылазь!
С запасом калачей и крынок,
Большевиков слегка страшась,
Идут молочницы на рынок.
Обосновавшись у лотка,
Кричит одна, что посмелее:
– Эй, красный, выпей молока,
– Поди-кось нет его в Расее!

1924 г.


Автор этой поэмы, первые наброски которой были написаны им еще в 14 лет, в 1919 году, – известный впоследствии поэт Леонид Николаевич Мартынов (1905–1980), принадлежавший к возникшей в 1928 г. в Новосибирске литературной группе «Памир» и ее преемнице – «Сибирской бригаде», созданной в Москве осенью 1930-го. Отличительной чертой входивших в них литераторов был интерес к адмиралу А.В. Колчаку.
Расколовшийся на чекистском следствии член «Сибирской бригады» поэт Павел Васильев (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/253466.html) показывал о Леониде Мартынове на допросе (4 марта 1932): «Талантливейший и честнейший человек. Романтик. Считает Сибирь незавоеванным краем. Колчака уважает. Ярый враг крестьянства. Сторонник цивилизации на английский манер. Вообще от Англии без ума. Областнические установки».
Областничество (сибирский сепаратизм) – явление давнее, возникшее еще до революции, в середине 1850-х, с явной демократической струей, представленное такими именами, как ученый Г.Н. Потанин, писатель Н.М. Ядринцев, атаман 1-го отдела Сибирского казачьего войска полковник Ф.Н. Усов и другие. Адмирал А.В. Колчак, как российский государственник, был его политическим противником, хотя именно при нем был учрежден орден «Освобождения Сибири», награждение которым однако не производилось.



Леонид Мартынов. Фото 1920-х годов.

Некоторое представление об этих идеях применительно к 1920-м годам дают показания самого Л.Н. Мартынова на допросах в ОГПУ, которые мы приводим по книге С.Ю. и С.С. Куняевых «Растерзанные тени» (М. 1995).
О том, как удалось Станиславу Юрьевичу с сыном получить допуск к этим делам – вопрос отдельный:

https://www.svoboda.org/a/30423620.html
https://gordonua.com/publications/zapiski-byvshego-podpolkovnika-kgb-literaturnaya-gruppa-5-go-upravleniya-komiteta-gosbezopasnosti-1490390.html
https://gordonua.com/publications/zapiski-byvshego-podpolkovnika-kgb-kem-v-deystvitelnosti-byl-hudozhnik-ilya-glazunov-1503413.html
https://gordonua.com/publications/zapiski-byvshego-podpolkovnika-kgb-literaturnaya-diskussiya-klassika-i-my-ili-politicheskaya-provokaciya-1504477.html

(8 апреля 1932): «Новая Сибирь, Сибирь будущего, о которой я говорил в моих предыдущих показаниях, – это прежде всего Сибирь, переставшая быть провинцией, переставшая быть колонией.
Это страна, ставшая сердцем мiра. Сибирь – все естественные возможности которой развернуты до предела на основе высочайших достижений индустриальной и аграрной техники.
Население этой страны, развернувшее все ее естественные возможности, это особая порода людей засухо- и морозоустойчивых – в прямом и переносном смысле этих определений. Эта порода людей создается из сочетания высоких социально-психологических и моральных качеств двух основных людских групп. […]
Развертывая все естественные возможности Сибири, эта новая порода людей превращает ее в высокоразвитую аграрно-индустриальную, экономически самостоятельную страну».
(16 апреля 1932): «В основе идей областничества лежала мысль о невозможности для Сибири развернуть все свои богатства, экономически и политически оформиться в тех условиях, в которых она находится. Поэтому смысл разговоров о независимости Сибири заключается именно в том, чтобы обезпечить условия, максимально благоприятствующие развертыванию всей потенциальной мощи Сибири как по линии природных богатств, так и по линии человеческого материала. Эти условия мною мыслились как обезспечение свободной борьбы свободных предпринимателей и исследователей с дикой мощной природой Сибири на основе применения последних достижений науки и техники, результатом чего должна быть победа и торжество сильнейших. Прообразом такой борьбы сильных может явиться история освоения Америки, в частности история освоения Аляски и Клондайка. Политическое и хозяйственное руководстве должно сосредотачиваться в руках людей, проникнутых идеей завоевания и освоения Сибири и представляющих собой лучших и сильнейших индивидуумов, идейно сплоченных и возглавляемых лучшими из лучших, авторитет которых свободно и законно признается остальными».



Продолжение следует.

ВАСИЛИЙ ЯН И ЗВЕНИГОРОД




К сожалению, ничего из описанного мною в прошлом по́сте, не знал я, когда в 1987 г. мне довелось познакомиться с сыном писателя Михаилом Васильевичем Янчевецким (1911–2004), а потом в течение нескольких лет общаться с ним.
А поговорить, знай я о некоторых обстоятельствах биографии писателя, чью историческую трилогию я прочитал еще в детстве, нам было о чем.
Михаил Васильевич, находившийся во время сибирской эпопеи вместе со своим отцом в редакционном вагоне фронтовой газеты «Вперед», а в восемь лет в Ачинске при взрыве 29 декабря 1919 г. получивший контузию, был свидетелем многих событий да и знал немало…



Ольга Петровна Янчевецкая с сыном Мишей. После расставания в 1918 г. в Румынии они увидятся не скоро. «…Я встретился с ней, – вспоминал Михаил Васильевич, – уже после смерти отца, когда она вторично приехала в Россию. Ей бы¬ло 80 лет, мне 59. Следующая моя встреча с ней была в Белграде, если это можно на¬звать встречей, я ездил хоро¬нить жен¬щину, которая меня родила, но которую я почти не знал…»

Точек пересечения у нас с М.В. Янчевецким было немало даже помимо Иркутска и адмирала А.В. Колчака.
В начале 1920-х он вместе с отцом жил в Урянхайском крае, где отец его был директором школы в селе Уюк, а затем в Минусинске соседней Енисейской губернии работал редактором и заведующим редакцией газеты «Власть Труда», писал пьесы для городского театра. Тогда же он стал подписываться псевдонимом Ян.
Но именно на юге Енисейской губернии, в Ермаковске, по соседству с Урняхаем, и как раз в это время (вплоть до переселения в Иркутск в 1931 г.) жила вся семья моей матери: мои бабушки и дедушки и их предки. Их ближайшие родственники облюбовали Минусинск – центральный город округа, в который входила Ермаковская волость. До сих пор в семейном архиве хранится вот эта фотография, снятая перед революцией в минусинском фотоателье Ф. Станчуса:


Мой новый знакомый – человек почтенного возраста, по профессии был архитектором; воевал, был сапером, имел звание майора. Потом, по его словам, был «лесоповал в воркутинских лагерях, куда я угодил в 1949 году за неосторожно сказанное слово. Пять лет лагерей, потом еще десять лет жил в Воронеже, так как лишен был права проживать в Москве. Вообще у меня ситуация очень похожа на солженицынскую: так же как и он, я от “звонка до звонка” прошел через всю войну, а потом – лагеря…»
Освободившись 22 мая 1954 г., он успел встретиться с отцом, который как раз тогда снял на лето в Звенигороде небольшой домик с садом, где планировал поработать над рукописями «на воздухе».
«В маленькой комнате, – вспоминал эту встречу после пятилетней разлуки Михаил Васильевич, – головой к окну лежал отец на низкой кровати, выбритый, причесанный, в свежем белье. На первый взгляд он был тот же, без следов усталости, истощения, забот на лице, только коротко остриженные густые волосы и щеточка усов совсем посеребрились. Но светло-голубые глаза смотрели на меня растерянно, изучающее, словно не узнавая, и все наполнялись слезами. Я долго и о многом рассказывал отцу, спрашивал его, а он молчал. На веранде, где мы обедали, отец не глядел ни на кого за столом, а все смотрел вдаль – поверх веток яблонь и темной зубчатой линии леса, словно ловил взглядом тени летучих облаков на розовом угасавшем небе, словно сам хотел улететь вслед за облаками, далеко, туда, где он, молодой и сильный, бродил пешком или ехал верхом на восток – в голубые дали Азии, или на запад – к зеленым волнам Балтики, или на юг – к ласковым водам Адриатики…»



Последняя совместная фотография перед арестом сына. Конец 1940-х.

В соседнем Можайске работы для М.В. Янчевецкого не нашлось Пришлось ехать в Воронеж. Вскоре он получил две телеграммы от сводной сестры Жени: первая о тяжелом воспалении легких у отца и вторую – о кончине, последовавшей 5 августа в Звенигороде.
«В гробу над множеством цветов, – вспоминал М.В. Янчевецкий последнее прощание, – лицо отца, моложавое, лишь побледневшее, выглядело живым; губы слегка улыбались, и мне казалось, что он вот-вот откроет глаза, окинет всех добрым взглядом и, как обычно, шутливо скажет: “Не грустите. Эта сказка еще не кончилась! Посмотрим, что нас ждет впереди – там, среди созвездия Плеяд!”»
Первоначально писателя похоронили на Армянском кладбище, а впоследствии перенесли прах на соседнее Ваганьковское.


Литературное наследие Василия Яна не забыто во многом стараниями его сына: «Будучи ответственным секретарем комиссии по литературному наследию своего отца, он организовал десятки конференций, яновских чтений, собрал группу заинтересованных лиц в самых разных, отдаленных друг от друга на тысячи километров, уголках нашей бывшей огромной страны, сумел увлечь их творчеством Яна и работать на пропаганду его книг. Мало того, сумел сдружить всех и явить мiру новую общность людей под названием “яновцы”. Не каждый сын имеет такого отца, и не каждый отец может надеяться на такую любовь и преданность сына»:
http://www.centerasia.ru/issue/2001/18/4983-mikhail-yancheveckiy-ya-sdelal-v-zhizni.html
Именно это и лежало в основе наших взаимоотношений с Михаилом Васильевичем. Первая наша встреча произошла в Москве в Союзе Писателей. Узнав, что я работаю журналистом в одинцовской газете, а дом моих бабушек (в котором я ныне жительствую) находится под Звенигородом, он и рассказал мне о последних днях своего отца, прибавив, что дом тот в городе до сих пор цел.
Тогда-то и возникла мысль увековечить память писателя в городе. За содействием я обратился к своей хорошей знакомой – ответственному секретарю городского отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры Л.П. Разумовской.
Михаил Васильевич прислал мне фотографию того самого дома, относящуюся к началу 1950-х:



Историю эту я уже однажды упоминал в одной из записей в моем ЖЖ (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/135626.html), однако документов тогда под рукой не нашлось: они оказались в колчаковской папке моего архива. Потому привожу их сейчас:





Установки памятной доски на доме нам удалось добиться:



Произошло это 26 декабря 1989 года.


Михаил Васильевич Янчевецкий с внучкой Дарьей. На фотографии дарственная надпись: «Сергею Владимировичу Фомину на память о событии 26/12.89 с уважением и благодарностью М. Янчевеций».






Скончался Михаил Васильевич Янчевецкий на 93-м году жизни 17 августа 2004 года.