Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

БОТКИНЫ: СВЕТ И ТЕНИ (7)


Лейб-медик Е.С. Боткин со своими детьми: Татьяной и Глебом. 1918 г.


Охотники за Царскими ценностями (окончание)


А теперь поговорим о праве контроля за деятельностью самочинно приезжающих помогать Царской Семье лиц. Оно – не забудем этого важного обстоятельства – было делегировано Б.Н. Соловьеву Самими Царственными Мучениками, что мы неоднократно отмечали в наших исследованиях (С.В. Фомин «Наказание Правдой». М. 2007. С. 326-331; его же. «Ложь велика, но правда больше…» М. 2010. С. 605-636; «Дорогой наш отец. Г.Е. Распутин-Новый глазами его дочери и духовных чад». Автор-составитель С.В. Фомин. М. 2012).
По желанию Императрицы Александры Феодоровны, организация Б.Н. Соловьева–о. Алексия Васильева, основанная в Тобольске в августе 1917 г., получила название Братства Святого Иоанна Тобольского. В него входило 120 человек. Отличительным знаком этого Братства, данным ему Царицей-Мученицей, был гамматический крест («Скорбный Ангел». С. 726-729).
Впоследствии в своей книге помощник следователя капитан П.П. Булыгин пытался посеять сомнения как в самом созданном по благословлению Государыни Братстве, так и в людях, его составлявших. Не жалел он темных красок даже для очернения комнатной девушки А.П. Романовой, игравшей отнюдь не первостепенную роль. По его словам, она «не только избежала ужасной участи остальных Царских слуг, но немного позже вышла замуж за одного из раненых большевицких комиссаров» (П.П. Булыгин «Убийство Романовых». М. 2000. С. 69).
При этом из книги П.П. Булыгина хорошо видно, откуда дул ветер. «“Братство”, – утверждает он, – общалось с Узниками кружным путем, через сомнительной честности горничную, но, вместе с тем, старательно избегало доктора Боткина, чья преданность Императорской Фамилии не вызывает сомнений. Кроме этого доктор обладает свободой передвижения, безпрепятственным доступом в дом заключения и разрешением иметь частную практику в городе» (Там же. С. 59).
За всеми этими рассуждениями человека-ретранслятора так и слышится до боли знакомое: почему она/они, а не мы? При этом как-то забывается, Чей это был выбор. Эта «мелочь» оказалась неважной в контексте битвы за приоритеты после гибели Тех, Которые только одни и могли сообщить всему этому некоторый смысл.



Лицевая и оборотная стороны шейного двустороннего образка с изображением Тобольской (Черниговско-Ильинской) иконы Божией Матери и святителя Иоанна Тобольского, скончавшегося перед этим чудотворным образом. Фото из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928). Такие медальоны в 1917-1918 гг. вручались Их Величествами сохранившим Им верность людям. Кроме корнета С.В. Маркова, его получили А.А. Вырубова, полковник А.В. Сыробоярский, З.С. Толстая (сестра поэта Сергея Бехтеева), генерал В.А. Сухомлинов и другие.

По мнению исследователей, именно эта версия о подозрительном альянсе Б.Н. Соловьева со священником Алексием Васильевым, «опирающаяся на некоторые вышедшие из окружения г-жи Мельник [sic!] свидетельские показания, целиком была усвоена следователем Соколовым и без критики повторена Керенским» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 310).
«Осведомившись о том, – продолжал свои ноябрьские 1918 г. показания в Екатеринбурге Н.Я. Седов, – что я намерен отправиться в Тобольск [Как видим, ни о каком разрешении ехать туда, либо ограничении срока, на один только день, как впоследствии утверждали К.С. Мельник и его жена, и речи не идет. – С.Ф.], Соловьев объяснил мне, что в Тобольске принимает деятельное участие в заботах о Царской Семье местный священник о. Алексей Васильев […]
В апреле сего [1918] года на шестой неделе Великого Поста, я отправился в Тобольск. […] По прибытии в Тобольск я пошел к о. Алексею Васильеву […] На следующий день я уехал в Тюмень […] Второй раз я прибыл в Тобольск в конце сентября и остановился на квартире у детей профессора Боткина. В этот период я прожил в Тобольске около одного месяца и из достоверных источников [т.е. опять-таки от тех же Боткиных. – С.Ф.] получил сведения о том, что о. Алексей Васильев в обществе своих знакомых хвастался, что у него имеются на хранении письма и документы, относящиеся к Государю и имеющие важное значение. […]
Документы, по имеющимся у меня сведениям, хранятся частью в стене его дома (в переборках, разделяющих внутренние помещения), частью – где-либо на чердаке дома и в одном из церковных алтарей. […] По словам о. Алексея, часть вещей хранится у бывшего Царского служителя Кирпичникова…» («Гибель Царской Семьи». С. 118).
Настоятеля (с 1906 г.) Благовещенской церкви в Тобольске о. Алексия Павловича Васильева (1865–1930) епископ Гермоген назначил духовником Царской Семьи. Он не раз приходил в губернаторский дом для совершения там богослужений. Царская Семья ему доверяла, осуществляя главным образом через него связь с внешним мiром. «Нам всем очень нравится священник, кот[орый] служит у Нас», – писал Государь. «Священник очень хороший, преданный», – высказывалась о нем Императрица.



Настоятель Благовещенского храма протоиерей Алексий Васильев на коленях перед алтарем домовой церкви в большом зале губернаторского дома. Тобольск Декабрь 1917 г. Фото Ч.С. Гиббса.

Во время Рождественской Литургии 25 декабря 1917 г. в Благовещенском храме в присутствии привезенной из Абалакского монастыря чудотворной иконы Божией Матери и Царской Семьи, по благословению настоятеля храма о. Алексия Васильева, диакон Александр (Георгиевич) Евдокимов провозгласил многолетие Царю и Его Семье. Власти заключили священника под домашний арест (1–12.1.1918). Чтобы спасти его Владыка Гермоген отправил его в Абалакский монастырь. Солдатский комитет запретил ему служить даже в церкви.
«Священник этот, – пишет Царица-Мученица, – энергичный, преданный, борется за правду, очень милое лицо, хорошая улыбка, худой с серой бородой и умными глазами. Исповедались у него в октябре, но говорили больше об общем положении. Он известен среди хороших людей, потому его от Нас убрали, но может быть и лучше, так как он мо-жет больше делать теперь».
«Обязательно познакомьтесь с о. Васильевым, – рекомендовала Государыня в записке Б.Н. Соловьеву (24.1.1918), – это глубоко преданный Нам человек».
Это событие вызвало у Боткиных очередной приступ алармистских настроений. «Для охраны, – вспоминала Т.Е. Боткина, – отец Алексей стал сразу подозрителен, а в глазах Их Величеств он приобрел славу человека, за Них пострадавшего, и тем Их очень к себе расположил. Часть Свиты тоже восхищалась им, за исключением моего отца [т.е. фактически его одного! – С.Ф.], совершенно справедливо находившего, что это была просто неуместная выходка, от которой отец Алексей нисколько не пострадал, т.е. из-под ареста его скоро выпустили, Их же Величествам много повредившая. Действительно, после этого случая Их стали пускать в церковь всё реже и реже и, наконец, совсем лишили этого…» (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 44). Далее и вовсе совсем безапелляционно: о. Алексий, по мнению Т.Е. Боткиной, был вообще «одним из виновников Их гибели» (Там же).



Последние два письма Татьяне Боткиной от Великой Княжны Ольги Николаевны, написанные в Тобольске 23 и 29 апреля 1918 г., в то время, когда Родители с Сестрой Марией Николаевной находились уже в Екатеринбурге. В первом из них упоминается будущий муж адресата – офицер К.С. Мельник.


По словам Т.Е. Боткиной, ее отец «подозревал, что священник это спровоцировал специально [sic!], чтобы ухудшить положение заключенных, и боялся, что Царь посчитает священника верным другом» («Царский Лейб-медик». С. 360). Как видим, опять всё тот же мотив… Не стало Г.Е. Распутина, появился священник – и всё вернулось на круги своя…
Но о какой специальной провокации могла идти речь, если даже швейцарец П. Жильяр писал, что «после этого трагического случая солдаты его чуть не прикончили. Так что епископ Гермоген Тобольский должен был его спрятать в монастыре» (Там же. С. 363)?
Но и этого, оказывается, мало. По словам Татьяны Евгеньевны выходило, что «все» приезжавшие в Тобольск и Тюмень монархисты «попадались в одну и ту же ловушку –организацию отца Алексея и его главного руководителя, поручика Соловьева, вкравшегося в доверие недальновидных монархистов, благодаря женитьбе на дочери одного лица, пользовавшегося уважением Их Величеств. […] Соловьев […] действовал определенно с целью погубить Их Величества и для этого занял очень важный пункт Тюмень, фильтруя всех приезжавших и давая директивы в Петроград и Москву. […] В случае же неповиновения ему, он выдавал офицеров совдепам, с которыми был в хороших отношениях» (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 44-45).



Губернаторский дом в Тобольске, в котором жили Их Величества. Рисунок из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928).

Приведенный текст, обнародованный в 1921 г. в среде русских эмигрантов, нуждается в некоторых пояснениях. Прежде всего, Татьяна Евгеньевна, на всякий случай, не спешит ставить все точки над i, никак не упоминая имени «одного лица, пользовавшегося уважением Их Величеств» (Г.Е. Распутина). Далее, чтобы не быть обвиненной в клевете, она подчеркивает: «Всё это мы узнали от одного офицера, в течение 4-х месяцев жившего в Тюмени в качестве чернорабочего и имевшего возможность часто видеться с Соловьевым, но не знавшего также положения в Тобольске и также слепо ему доверявшего» (Там же. С. 45).
Частые встречи Седова с Соловьевым – также противоречащая фактам выдумка. Кроме того, сегодня, благодаря свидетельствам той же Т.Е. Боткиной, мы знаем, кто вдувал в уши психически неуравновешенного Н.Я. Седова все эти якобы «его собственные» свидетельства.
По наводке Н.Я. Седова (см. цитировавшийся нами его допрос от 9 ноября) был совершен тщательный обыск у священника Алексия Васильева.
«Вчера, 24 декабря [1918 г.], – доносил прокурору Омской судебной палаты прокурор Тобольского окружного суда, – был допрошен священник о. Алексей Васильев, заявивший, что никогда никаких денег, оружия или документов б. Царской Семьи у него не было и нет, что с Седовым он виделся, но об этом ему ничего не говорил и никогда никакого палаша не показывал. После этого весь день судебным следователем, в моем и товарища прокурора Волотовского присутствии, производился самый тщательный обыск в квартире священника о. Алексея Васильева, в подполье, на чердаке, за зеркалами и картинами, в мягкой мебели, в перегородках комнат […], за обоями, в печах и на печах, в сундуках и во всех решительно открытых и скрытых помещениях, но обыск не дал никаких результатов.
После этого, в присутствии о. Алексея Васильева и командированного епархиальным епископом депутата от духовенства, был произведен тщательный обыск и в Благовещенской церкви и ее алтарях, где настоятелем состоит о. Васильев, причем им самим и депутатом духовенства протоиереем Ременниковым были приподняты и открыты все шкафы и комоды, киоты икон, предъявлены жертвенники и приподняты облачения на престолах. Нигде в церкви никаких посторонних вещей или документов обнаружено не было. […]
…В то же время был произведен обыск у живущего близ Ивановского монастыря, в 8 верстах от города Тобольска, бывшего Царского служителя Кирпичникова, точно так же не давший никаких результатов» («Гибель Царской Семьи». С. 122-123).
Такой на деле была ценность сведений, сообщенных Н.Я. Седовым, слепо доверившегося своим информаторам, которые ловко использовали его в своих интересах. Сами суфлеры при этом оставались в тени. Священник же, которому абсолютно доверяла Царская Семья, оказался в результате просто-напросто оклеветанным. Единственным добрым последствием этого гнусного дела было скорое восстановление истины.
Столь же лживыми были «сведения» и о писце Государыни Александре Петровиче Кирпичникове (1879–1934). «В дневнике 19 марта [1918 г. Император] Николай II называет Кирпичникова “Нашим всегдашним осведомителем”. [Т.Е.] Боткина изображает этого Кирпичникова в самом неприглядном виде, а Дитерихс добавляет, что Кирпичников впоследствии стал большевиком» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 329).



Император Николай II пилит дрова с А.П. Кирпичниковым. Тобольск. Зима 1917-1918 гг.

Вся эта клевета и наводки имели, к сожалению, трагические последствия. Аукнулись они в 1933-1934 гг., когда чекисты получили установку на поиск и изъятие различного рода ценностей для нужд грядущей индустриализации. Тогда-то и пригодилась информация об этих обысках конца 1918 г. у о. Алексия Васильева и А.П. Кирпичникова.
Еще 20 ноября 1933 г. органам удалось найти ценности, переданные Царской Семьей (через посредство камердинера Государя Т.И. Чемодурова) на хранение настоятельнице Иоанно-Введенского Междугорного женского монастыря под Тобольском игумении Марии (Дружининой), скончавшейся при аресте ее чекистами, искавшими драгоценности, весной 1923 года.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/108521.html
Матушка Мария, в свою очередь, передала Царское имущество благочинной Рахили (Марфе Андреевне Ужинцевой), через которую эти ценности когда-то и попали в обитель (через посредство Государева камердинера Т.И. Чемодурова). Эта же монахиня носила в губернаторский дом молоко, яйца и другие продукты. У нее-то имущество и было, в конце концов, изъято благодаря психологическому давлению и применению к подозреваемым специальных методов, а также, по словам чекистов, «с помощью монашек, среди которых был антагонизм» (В.В. Алексеев «Гибель Царской Семьи: мифы и реальность. (Новые документы о трагедии на Урале)». Екатеринбург. 1993. С. 152). Впоследствии матушка Рахиль вместе с ее братом были расстреляны в Омске (7/20.11.1937) решением тройки УНКВД.
Исследователь, издавший документы о поисках «Царских сокровищ» (по трехтомному делу Уральского ОГПУ-НКВД 1922-1941 гг. проходил 21 человек [Там же. С. 152-203]), как это видно из предисловия, продолжает питать какие-то прямо-таки фантастические надежды: «По протоколам допросов и очных ставок он [читатель] соприкоснется с трагической судьбой тех людей, которые укрывали эти сокровища. У него есть возможность лицезреть детективные пути движения ценностей, сопереживать радость их обнаружения и горечь невозвратимых потерь» (Там же. С. 46).
У современного автора, как и у чекистов 1930-х гг., к сожалению, даже и не возникло чувства, что, как тогда, так и теперь, они «тянут пустышку». Единственные ценности, которые к 1933 г. продолжали оставаться втуне, были закопаны в монастыре. Их и нашли. Все другие ниточки вели в никуда. Те, которых мучили в чекистских застенках, не только никогда не прятали, но даже и не видели этих ценностей. Только нелепые сплетни, злая человеческая молва и патологическая подозрительность были единственным основанием для их мучений.
Те, кто вел эти дела, не имел, конечно, ни малейшего представления о жизни Императорской Семьи. Чего стоит, например, такой вот вопрос: «Скажите, были ли в шкатулке корона и диадемы б. Царя Николая и б. Царицы Александры Федоровны и сколько таковых там было» (Там же. С. 200). Стоит ли говорить, что Царская Корона – не шпилька, не ожерелье, не перстень, которых могло быть сколько угодно.
Однако те же Боткины, заметим, были немногим грамотнее тех чекистов. Впоследствии, уже будучи в эмиграции, они намекали на какую-то особую близость к Высочайшим Особам, некие знания, которыми они-де обладали. Но объем их информации был не более обширен, чем у тех, кто имел возможность наблюдать за Царской жизнью через замочную скважину: кое-что увидеть, конечно, можно, но вот верно оценить едва ли. Более того, неизбежное в таких случаях домысливание того, что оставалось за кадром, могло лишь исказить действительность.
Единственным действительным последствием тех подсказанных разыгравшейся неуемной фантазией подозрений – были муки заподозренных. Они-то были вполне конкретны, реальны и ощутимы.
Одной из первых добрались до К.М. Кобылинской, урожденной Битнер, вдовы расстрелянного еще в 1927 г. полковника Е.С. Кобылинского. Через нее вышли на прежнего тобольского пароходовладельца и рыбопромышленника К.И. Печекоса, которому супруг ее, полковник якобы передал на хранение Царские ценности. После соответствующей обработки Константин Иванович указал на дом его брата в Омске, в котором были будто бы спрятаны сокровища. Пока в поисках тайника чекисты разбирали стены, арестованный «прыгнул из слухового чердачного окна с 6-го этажа». Исходя из этого сыскники сделали выводы, вполне соответствующие их классовому чутью и умственному уровню:
«1) Печекос К.И. показал фиктивное место. 2) Убедившись, что дело попусту не кончится и что ценности с него, безусловно, потребуют, он решил покончить самоубийством, похоронить этим самым истинные нахождения ценностей, кроме всего, это наводит на подозрение, что выдача ценностей Печекосом могла бы раскрыть целиком истину о Романовских ценностях, чего он хотел избежать, т.к. дал клятву. 3) Наша задача состоит в том, чтобы по выздоровлении Печекоса вместе с его женой снова допрашивать до тех пор, пока не укажут точного места, где спрятаны ценности» (Там же. С. 192-193).
Заявленный метод в отношении жены К.И. Печекоса – Анели Викентьевны, вначале отрицавшей факт получения от Е.С. Кобылинского ценностей, а затем – после серии допросов – признавшей это, но при этом, однако, так и не смогшей указать места их сокрытия, привел к трагедии: арестованной «28-го мая [1934 г.] в камере была изломана на несколько частей алюминиевая ложка и проглочена, причем часть ее застряла в гортани. […] 17-го июня с.г. Печекос А.В. от гнойного плеврита, образовавшегося вследствие повреждения пищевода проглоченными инородными телами, умерла» (Там же. С. 198). Допросы мужа продолжались.
Обвиненный по ст. 59, п. 12 УК К.И. Печекос был, скорее всего, расстрелян. К.М. Кобылинская упокоилась в 1937 г. на Бутовском полигоне под Москвой.



Клавдия Михайловна Битнер-Кобылинская. Фото из расстрельного дела.

Не оставили без внимания и семью священника Алексия Васильева. Сам батюшка успел к тому времени умереть. В 1929 г., выехав со своей матушкой из Тобольска в Омск, он скончался на станции Тара. Потому допросить смогли лишь его матушку Лидию Алексеевну, сыновей Александра, Симеона и Георгия, а также дочь Елизавету.
Сохранившиеся протоколы этих допросов раскрывают сущность методов карательных органов того времени.
Сын Александр показал (7.7.1934): «Из Романовских вещей я имею один поясной ремень, две пепельницы с Царским гербом, одну столовую тарелку, одну чайную чашку с блюдцем, других вещей не имею и не имел» (Там же. С. 169).
Через месяц он говорил уже по-другому (8 августа): «…По тем фактам, которые мне известны, сугубо убежден в том, что Романовские ценности моим отцом действительно были получены. Это доказывает его отношение к Семье Романовых и его авторитет у Них. Поскольку это так, т.е. ценности эти получены, я считаю, что они хранятся кого-то из членов нашей семьи, а главное, я глубоко убежден в том, что их хранит моя мать – Лидия Ивановна. Благодаря фанатизму, она это, как я чувствую, скажет под нажимом на нее со стороны своих детей. Факты говорят за то, что мать, живя вместе со мной, очень многое от меня скрывает. Я беру на себя инициативу Романовские ценности эти разыскать и сдать их пролетарскому государству» (Там же. С. 170).
Допрошенная 28 августа матушка Лидия Ивановна Васильева заявила: «Я не отрицаю того, что ценности действительно Царской Семьей переданы моему мужу Алексею, который хранил их от меня скрыто и перед смертью их мне не передал, поэтому не знаю, где они теперь скрыты» (Там же. С. 172).
Именно это незнание места сокрытия ценностей было общим местом практически всех допросов. Знай все эти люди, где спрятаны драгоценности, они, разумеется, указали бы место. Но как это сделать, если самих этих ценностей никто из них и в глаза не видывал? – Изворачиваться? Играть в молчанку? – Вряд ли получится. – Выбрасываться с 6-го этажа? – Глотать алюминиевую ложку? – Не будем слишком строго их судить: далеко не каждому дано вытерпеть…



Тобольск. Благовещенская церковь, в которой во время Рождественской Литургии 25 декабря 1917 г. в присутствии Царской Семьи было возглашено многолетие по допереворотному чину, с полным титулованием Их Величеств. Фото из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928).

Вслед за семьей священника Васильева, как и в 1918 г., был проявлен интерес к писцу А.П. Кирпичникову и его домочадцам.
«…Меня тоже колчаковская полиция спрашивала про Царские ценности, – заявил он на допросе 9 ноября 1933 г., – и не оставил ли Николай II бумаг каких-либо. Но я им ответил, что ничего не знаю и не мог Он мне поручать, так как я был только писарь. Я ничего не знаю и не могу больше добавить» (Там же. С. 173).
Не более разговорчивым был Александр Петрович и во время следующего допроса: «…Когда я был в Екатеринбурге с Царской Семьей до расстрела, я себе присвоил штук 15 мельхиоровых ложек, часть посуды с гербами и салфеток. Больше у меня ничего нет» (Там же. С. 174).
На упорствующего писца попытались оказать давление через жену и сына. «Агентурные сведения устанавливают сильную боязнь Кирпичниковой Наталии Ивановны за сына Василия Александровича, который может при аресте разболтать все секреты. Данные следствия определенно устанавливают злостное укрывательство Кирпичниковым ценностей Царской Семьи […] …Со всей очевидностью видна цель Кирпичникова не сдавать Царских ценностей большевикам, как ненавистной власти» (Там же. С. 178-179).



Александр Петрович Кирпичников. Фотография с удостоверения начала 1930-х годов.

27 мая 1934 г. писца Императрицы Александра Петровича Кирпичникова расстреляли. Вряд ли иначе сложилась судьба его супруги Наталии Ивановны и их сына Василия.
Мучения родных и близких священника Алексия Васильева и писца А.П. Кирпичникова лежат, пусть хотя бы и отчасти, в том числе и на совести безответственных наводчиков: Т.Е. и Г.Е. Боткиных, К.С. Мельника и Н.Я. Седова.



Продолжение следует.

БОТКИНЫ: СВЕТ И ТЕНИ (6)


Лейб-медик Е.С. Боткин со своими детьми: Татьяной и Глебом. 1918 г.


Охотники за Царскими ценностями (начало)


В конце ноября 1917 г., находясь еще в Тобольске, Лейб-медик Е.С. Боткин получил письмо от одного из своих пациентов – подпоручика К.С. Мельника (ок. 1893–5.9.1977), находившегося в Красноярске. Тот сообщал, что работает в качестве транспортного рабочего, разгружая товарные вагоны. Писал, что надеется пробиться в Тобольск, пока стоят реки («Царский Лейб-медик». С. 357, 373).
«…До четырех лет он пас гусей, – рассказывала о своем будущем супруге Т.Е. Боткина. – Его родители были простые крестьяне […] Его дед был из… запорожских казаков…» (Там же. С. 410).
Происходя из простых, но зажиточных крестьян Волынской губернии, Константин Семенович окончил гимназию в Киеве, поступив на факультет естественных наук Киевского университета. С началом войны он вступил вольноопределяющимся в Стародубский драгунский полк. После контузии был зачислен в Константиновское военное училище. Выпущен прапорщиком в 5-й Сибирский стрелковый полк. После тяжелого ранения проходил лечение в Царскосельском Лазарете Их Императорских Высочеств Великих Княжон Марии Николаевны и Анастасии Николаевны в Царском Селе № 17. Поправившись, командовал батальоном. Вторично был ранен на реке Стоход. Е.С. Боткин принимал участие в его лечении. После выздоровления К.С. Мельник некоторое время даже жил в доме Лейб-медика.



После окончания Царскосельской Мариинской гимназии (1915) и курсов при ней на звание учительницы младших классов, Татьяна Боткина в 1916 г. поступила на службу сестрой милосердия в Царскосельский Дворцовый госпиталь, где и познакомилась с офицером Константином Мельником, за которого осенью 1918 г. вышла замуж.

«Он никогда не рассказывал мне о своей личной жизни, – признавался близкий друг и однополчанин К.С. Мельника, находившийся на излечении с ним в одном лазарете. – Даже в госпитале, когда был так близок к смерти» (Там же. С. 293).
Только выйдя замуж, в течение «нескольких домашних тихих вечеров», Т.Е. Боткина кое-что узнала о супруге. С чрезмерным усердием занимаясь приданием «приличного вида» своему мужу, Татьяна Евгеньевна пишет, порой, совершенно нелепые вещи. «Земля Мельника, – утверждала она, – находилась поблизости от Австрийской границы, в Волынской губернии. Повсюду были озера и пруды, их было свыше девяноста, как рассказывал Мельник, повсюду были мельницы…» (Там же. С. 410). Это уже, простите, напоминает, с одной стороны, анекдот про Василия Ивановича Чапаева с его мечтой о «консерваториях», а с другой, – сказку про Кота-в-сапогах. – Чьи это поля (леса, замки…)? – Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса!
Татьяна Евгеньевна утверждает (Там же. С. 411), что К.С. Мельник «закончил естественный факультет» Киевского университета, чему невозможно, разумеется, поверить. Ведь в 1914 г. Константину Сергеевичу только что исполнилось 17 лет. Замечая далее, что в Киеве он «без труда был принят в высшие круги городского общества» (Там же) – также, безусловно, значило выдавать желаемое за действительное.
Говоря о К.С. Мельнике, как «человеке исключительной храбрости и интеллигентности», Татьяна Евгеньевна признавала при этом, что «у него, правда, не было пажеского лоска, но элегантности ему хватало». И еще: «несмотря на свое провинциальное происхождение, он говорил по-русски чисто, без украинского акцента» (Там же. С. 251, 271).
Эту попытку «сотворения биографии» своего супруга, чисто по-человечески, конечно, можно понять: летом 1916 г. завершилась неудачей попытка Татьяны Боткиной связать свою судьбу с Михаилом Безобразовым (1895–1957) – сыном командующего войсками Гвардии генерал-адъютанта Его Величества Владимiра Михайловича Безобразова.
Однако еще более важным для Т.Е. Боткиной было представить приезд ее будущего супруга в Тобольск исключительно ради высоких, благородных целей: «Он собирался вернуться к своей семье на Украину, а поехал в Сибирь на помощь Царской Семье» (Там же. С. 396). «Быть рядом с Царской Семьей», – такую цель, по словам Глеба Боткина, ставил будто бы перед собой К.С. Мельник (G. Botkin «The real Romanovs». P. 206).
Но никаких конкретных свидетельств, а, главное, действий в этом направлении даже в мемуарах Татьяны Евгеньевны не приведено. Хорошо просматривается лишь участие Константина Семеновича в чисто семейном боткинском деле – интригах против зятя Царского Друга и духовника Их Величеств.
Более убедительным поводом для приезда К.С. Мельника в Тобольск была сама дочь Лейб-медика, к которой он был неравнодушен. С этой целью им было написано и письмо Е.С. Боткину, о котором мы упоминали.
«Если я последую за Государем, – сказал якобы незадолго до отъезда в Екатеринбург Евгений Сергеевич своей дочери, – а ты должна будешь остаться здесь, я прошу тебя обязательно выйти замуж за Константина Мельника; он необыкновенный человек. Если мы с тобой разлучимся, я буду спокойнее, если буду знать, что ты находишься под его защитой. […] Я уверен, он очень к тебе привязан. Я не требую обещания от тебя, но если он захочет жениться, не уклоняйся, возьми его в мужья» («Царский Лейб-медик». С. 373).
То же самое Е.С. Боткин сказал своему сыну: «Ни одна женщина не может быть счастлива без любви. Ничего я не желал бы я так сильно, как видеть Татьяну замужем. Меня мучает мысль, что, следуя за нами в изгнание, она, возможно, упускает свой шанс личного счастья. И среди всех наших друзей я не могу представить себе лучшего для нее мужа, чем Мельник. Знаю, что, по крайней мере, в Царском Селе он любил ее, если даже она сама ничего об этом не знала. А после революции Мельник показал себя очень верным и благородным человеком» (G. Botkin «The real Romanovs». P. 227-228).



Погон Лейб-медика Е.С. Боткина. Свято-Троицкая Духовная семинария в Джорданвилле.

Подпоручик К.С. Мельник сумел приехать в Тобольск вскоре после увоза в Екатеринбург Наследника Цесаревича Алексия, Великих Княжон Ольги, Татьяны и Анастасии, совершившегося 7 мая 1918 г. («Царский Лейб-медик». С. 395). В своих мемуарах Глеб Боткин называет точную дату приезда «старого друга»: 18 мая 1918 г. (G. Botkin «The real Romanovs». P. 205-206). С тех пор Константин Семенович был надежной опорой для детей Лейб-медика.
В первых числах июля 1918 г. большевики были вытеснены из Омска, Тобольска и Тюмени. 24 июля отряды белой армии вместе с чехо-словаками взяли Екатеринбург, после чего Глеб Боткин отправился туда узнать, что случилось с отцом. В это время присоединившемуся к белым, К.С. Мельнику поручили организовать защиту Тобольска от красных.
По всей вероятности, августом следует датировать вторичный приезд в Тобольск и упоминавшегося нами уже Н.Я. Седова, несшего в разговорах с К.С. Мельником, Татьяной и Глебом Боткиными несусветную чушь о его необыкновенных приключениях в Петрограде, связанных с мифическим его противостоянием самому Моисею Урицкому («Царский Лейб-медик». С. 404-407).
Появление Николая Яковлевича смутило Т.Е. Боткину: «В какой-то момент я подумала о Седове, стоявшем гораздо ближе к нашей семье по воспитанию, манерам, культуре. Я думала о его обаянии и молодости» (Там же. С. 408). Но пересилили чисто практические соображения, в результате чего в сентябре она все-таки вышла замуж за К.С. Мельника.
Этот союз еще более укрепил супругов в их неприязни к зятю Царского Друга – Б.Н. Соловьеву. Последний, давая показания о Н.Я. Седове, рассказывал: «В Тобольске он жил у Мельника, женившегося на дочери Лейб-медика Боткина Татьяне и проживавшего в Тобольске. Романова [Анна Павловна – комнатная девушка, добровольно отправившаяся в Тобольск, но не допущенная к Царской Семье. – С.Ф.] мне говорила, что вряд ли брак Мельника основывается на чувстве любви его к Татьяне Боткиной. По ее словам, Мельником руководило чувство расчета. Зная, что Государь любил Боткина, я, конечно, в силу этого питал добрые чувства к семье Боткина, и, не зная о сути отношений Седова к Мельнику (они, оказывается, в хороших отношениях), сказал о том, что я слышал от Романовой про Мельника Седову. Тот несомненно передал мои слова ему. В результате – вражда их обоих ко мне» («Гибель Царской Семьи. С. 503).
Тем временем Н.Я. Седов, решив пробираться к своему Крымскому конному полку, сражавшемуся с большевиками на юге России, отправился на Дальний Восток. Остановившись по пути в Екатеринбурге, Николай Яковлевич 9 ноября 1918 г. по своей воле пришел к члену Екатеринбургского окружного суда И.А. Сергееву, чтобы дать показания: «Узнав о том, что Вы производите следствие по делу об убийстве б. Императора Николая Александровича и Его Семьи, я явился к Вам, чтобы сообщить следующие факты. […] Почти всю минувшую зиму я прожил в городе Тюмени, где познакомился с Борисом Николаевичем Соловьевым, женатым на дочери известного Григория Распутина. Соловьев, узнавши о моем появлении в Тюмени, сообщил мне, что он стоит во главе организации, поставившей целью своей деятельности охранение интересов заключенной в Тобольске Царской Семьи путем наблюдения за условиями жизни Государя, Государыни, Наследника и Великих Княжен, снабжения Их различными необходимыми для улучшения стола и домашней обстановки продуктами и вещами и, наконец, принятия мер к устранению вредных для Царской Семьи людей.
По словам Соловьева, все сочувствующие задачам и целям указанной организации должны были явиться к нему, прежде чем приступить к оказанию в той или иной форме помощи Царской Семье. В противном случае, говорил мне Соловьев, я налагаю “veto” на распоряжения и деятельность лиц, работающих без моего ведома. Налагая “veto”, Соловьев, в то же время, предавал ослушников советским властям. Так им были преданы большевикам два офицера гвардейской кавалерии и одна дама. Имен и фамилий их я не знаю, а сообщаю Вам об этом факте со слов Соловьева» (Там же. С. 117).
Как видим, Б.Н. Соловьев, исходя из наличных сил и средств, вовсе не ставил перед собой цель освобождения Царской Семьи. Этого он не отрицал и сам во время своего допроса: «…У нас не было никаких определенных целей в отношении Августейшей Семьи. Просто мы хотели помочь Ей чем-либо. […] Она страшно нуждалась» (Там же. С. 503).
Борис Николаевич, напомним, в первый раз приехал из Петрограда в Тобольск (через Тюмень и Покровское) 20 января 1918 г. По поручению А.А. Вырубовой, он привез Царской Семье деньги, письма и вещи. 26 января Б.Н. Соловьев уехал из Тобольска в Покровское. Выехав из Петрограда 7 января, ровно через месяц (7 февраля) он возвратился в столицу. Вторая поездка Б.Н. Соловьева в марте завершилась его арестом в Покровском 11 марта. Царица сообщала А.А. Вырубовой (20.3.1918): «Бориса взяли; это беда, но не расстреляли, – он знал, что будет так…»
Судить о том, чем для Царственных Мучеников был приезд посланца А.А. Вырубовой в Тобольск, позволяют записки, которыми в эти дни обменялись Государыня с Б.Н. Соловьевым.
(24.1.1918): «Я благодарна Богу за исполнение отцовского и Моего личного желания: Вы муж Матреши. Господь да благословит ваш брак и пошлет вам обоим счастие. Я верю, что вы сбережете Матрешу и оградите от злых людей в злое время. Сообщите Мне, что вы думаете о Нашем положении. […] Пишите Мне откровенно, так как Я с верой в вашу искренность приму ваше письмо. Я особенно рада, что это именно вы приехали к Нам».
(25.1.1918): «Глубоко признателен за выраженные чувства и доверие. Приложу все силы исполнить Вашу волю сделать Мару счастливой. Вообще, положение очень тяжелое, может стать критическим. Уверен, что нужна помощь преданных друзей, или чудо, чтобы всё обошлось благополучно…»
(26.1.1918): «Вы подтвердили Мое опасение, благодарю за искренность и мужество. Друзья или в неизвестном отсутствии, или их, вообще, нет и Я неустанно молю Господа, на Него Единаго и возлагаю надежду. Вы говорите о чуде, но разве уже не чудо, что Господь послал сюда к Нам вас? Храни Вас Бог. Благодарная А.»
Кто может отменить эти оценки?



Борис Николаевич Соловьев. Фото из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928).

Что касается сдачи Б.Н. Соловьевым якобы двух офицеров большевикам, то это не более, чем слова. Сам Борис Николаевич в своих показаниях во время допроса 29 декабря 1919 г. категорически отрицал этот поклеп: «Безпокоясь, как бы […] неудача не испортила вконец дела, я упрашивал Седова отложить поездку в Тобольск, указывая, что нужную помощь он может оказать и здесь. Он меня послушался и задержался на некоторое время в Тюмени, поступив дворником к домовладельцу Кац» (Там же. С. 500).
Через два дня, 31 декабря, отвечая, видимо, на уточняющий вопрос следователя Н.А. Соколова, Борис Николаевич заявил: «Я вовсе не запрещал Седову ездить в Тобольск. Как же я мог это сделать? Угроз ему я никаких не делал. Не требовал я, чтобы он слушался меня, угрожая ему чем-либо. Просто я не доверял ему, как “мальчишке” и опасался, что после моего ареста он может попасться, а это может повлечь за собой неприятные последствия для Августейшей Семьи. […] В общем у него, вероятно, явилось чувство обиды ко мне за всё, о чем я Вам сейчас рассказал» (Там же. С. 503)
Что касается якобы выданных Б.Н. Соловьевым некой дамы и офицеров, то допрошенный это также отрицал: «Никаких двоих офицеров и дамы, которые бы были кем-либо выданы в Тюмени большевикам я не знал и ничего об этом не слышал. Поэтому я и не мог ничего подобного говорить Седову» (Там же).
По всей вероятности, речь идет об измененных до неузнаваемости действительно имевших место (правда, не в Тюмени, а в Тобольске) реальных событиях, но при этом никакого отношения к Борису Николаевичу не имевших.
«Упоминание о двух гвардейских офицерах и одной “даме”, – замечал в свое время историк С.П. Мельгунов, – позволяет подставить здесь имена фрейлины Хитрово и братьев Раевских, т.е. отнести “угрозы” к добольшевицкому времени, к дням, когда Соловьева не было в Сибири, и, следовательно, придать “угрозам” характер разговорно-теоретический» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения. Историко-критические очерки». М. 2005. С. 336).
Об инциденте с фрейлиной М.С. Хитрово, без надлежащего разрешения приехавшей в Тобольск и там 22 августа 1917 г. (т.е. еще при Временном правительстве!) арестованной, тот же автор пишет, как об истории, «раздутой в окружении Керенского до гиперболических размеров» (Там же. С. 260, 266-268. См. также: «Разъяснения о моей поездке в Тобольск» М. Хитрово в приложении к кн.: С.В. Марков «Покинутая Царская Семья». С. 545-552).
По словам историка, молодая и неопытная дама попала в «заговорщическую кашу, более воображаемую или воображением сильно сгущенную» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 266).



М.С. Хитрово. Фото из московского журнала «Искры» за 1917 г.

Офицеры братья Раевские, приехавшие в Тобольск в январе 1918 г. под демонстративно вымышленными фамилиями «Кириллов» и «Мефодиев», «вели себя, – согласно материалам следствия, – вызывающе: кутили, швыряли деньгами и были, в конце концов, высланы» (К. Соколов «Попытка освобождения Царской Семьи (декабрь 1917 г. – февраль 1918 г.)» // «Архив русской революции». Т. 17. Берлин. 1926. С. 280-283; С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 313-318; С.В. Фомин «Апостол Камчатки. Митрополит Нестор (Анисимов)». М. 2004. С. 38-46; «Гибель Царской Семьи». С. 498).
«…Соловьев, – подчеркивал С.П. Мельгунов, – прибыл в Тобольск после высылки Раевских – факт очень важный и притом неоспоримый, хотя он идет в полный разрез с тем, что формально установило следствие» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 318).
«Какая знакомая картина! – так передавал свои впечатления от знакомства с показаниями Н.Я. Седова историк. – Ведь это почти воспроизведение наблюдаемой Юсуповым фантастической сцены сборища “шпионов” на квартире Распутина» – пресловутых “зеленых”» (Там же. С. 323). Но именно на показаниях Н.Я. Седова, по словам С.П. Мельгунова, были «построены выводы следствия» (Там же. С. 312).
Нельзя также обойти вниманием и того обстоятельства, отмеченного историком С.П. Мельгуновым, что именно «семья Мельник, […] по выражению следователя [Н.А. Соколова], помогла ему [Н.Я. Седову] освободиться “от чар Соловьева”» (Там же. С. 322). А в итоге «характеристика, данная Соловьеву следствием, при произвольном толковании» этих материалов оказалась «явно тенденциозной» (Там же. С. 324).



Продолжение следует.

БОТКИНЫ: СВЕТ И ТЕНИ (5)


Лейб-медик Е.С. Боткин со своими детьми: Татьяной и Глебом. 1918 г.


«Маленький крымец»


Но вот Г.Е. Распутин и убит, Царская Семья находится в заточении… Впору бы задуматься, отречься от греховных мыслей и раскаяться. Но нет…
Сам Евгений Сергеевич Боткин, подобно Великой Княгине Елизавете Феодоровне, похоже, смог преодолеть этот рубеж.
Об этом свидетельствует найденное в его комнате последнее, оказавшееся предсмертным, неоконченное письмо брату А.С. Боткину (1866–1936): «...Мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я умер, – умер для своих детей, для друзей, для дела... Я умер, но еще не похоронен, или заживо погребен [...] …Я духом бодр, несмотря на испытанные страдания [...] Меня поддерживает убеждение, что “претерпевший до конца, тот и спасется” [...]
…Я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести Ему в жертву своего единственного сына. И я твердо верю, что, так же как Бог спас тогда Исаака, Он спасет теперь и моих детей и Сам будет им Отцом. [...] …Иов больше терпел [...] ..Видимо, я все могу выдержать, что Господу Богу угодно будет мне ниспослать» («Царский Лейб-медик». С. 493, 495-497).



Князь Василий Александрович Долгоруков, Пьер Жильяр, графиня Анастасия Васильевна Гендрикова, баронесса София Карловна Буксгевден, графиня Мария Сергеевна (сидит) и граф Павел Константинович Бенкендорфы, Лейб-хирург Владимiр Николаевич Деревенко. Царское Село. 31 июля 1917 г.

Кстати, из всех приведенных нами писем Евгения Сергеевича это едва ли не единственный автограф, находящийся ныне на хранении в московском архиве. Все остальные письма и отрывки из них даются нами либо по воспоминаниям 1921 и 1980 гг. Т.Е. Мельник, либо происходят из публикации в журнале «Кадетская перекличка», в котором они печатались также не по автографам, а всего лишь по машинописным копиям, предоставленным опять-таки родственниками Лейб-медика… Но насколько вообще можно верить тому, что так или иначе связано с этой весьма пристрастной семьей?..
С течением времени посеянные в доме Лейб-медика плевелы дали щедрые всходы. Ненависть к Григорию Ефимовичу перекинулась на ближайших его родственников, а клевета, первоначально направленная против Царского Друга, распространилась на его домочадцев.
То была не просто клевета, которая, как говорят обычно для успокоения чувств, на вороте не виснет, а та, что в условиях зоологической ненависти погрязших во лжи «граждан новой свободной России» и нетерпимости гражданской войны, была чревата безсудной физической расправой.
Наступало время, точно предсказанное любимейшим учеником Господа нашего Иисуса Христа, «когда всякий убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу» (Ин. 16, 2).



Удостоверение, подписанное комиссаром Временного правительства В.С. Панкратовым и комендантом Александровского Дворца Е.С. Кобылинским, на право входа Е.С. Боткина в дом, где в Тобольске проживала Царская Семья.
Фотография Е.С. Боткина на обороте удостоверения.



Осенью 1917 г. Татьяна Боткина и её брат Глеб присоединяются к своему отцу в Тобольске. Известны точные даты их приезда: Татьяны – 14 сентября и Глеба – 24 сентября («Последние дневники Императрицы Александры Феодоровны Романовой. Февраль 1917 г. – 16 июля 1918 г.» Новосибирск. 1999. С. 88-89, 91; «Царский Лейб-медик». С. 344, 350). Семья, хотя и в неполном своем составе, воссоединилась под крышей дома Корнилова, населяли который лица, сопровождавшие Царскую Семью.
Именно в Тобольске Глеб (и стоявшая за его спиной Татьяна) заронили сомнение в сознание старого (еще по царскосельскому дому Боткиных) знакомого, офицера Н.Я. Седова, в надежности зятя Царского Друга Б.Н. Соловьева, которому полностью доверяли Сами Царственные Мученики, а заодно уж и местного священника, духовника Их Величеств о. Алексия Васильева.



Дом Тобольского губернатора, в котором находилась в заключении Царская Семья (слева), и особняк, принадлежавший купцам-рыбопромышленникам и пароходовладельцам Корниловым, в котором размещались Царские слуги. Дореволюционное фото.

Николай Яковлевич Седов был послан в Сибирь из Петрограда монархистами для установления связи с Царской Семьей. Н.Е. Марков так обосновывал свой выбор: «Это был человек искренно и глубоко преданный Их Величествам. Он был лично и хорошо известен Государыне Императрице. Его также знал и Государь. В выборе Седова мы руководствовались началом – выбрать человека преданного, надежного и, в то же время, без “громкого имени”. Седов вполне удовлетворял нашим желаниям» («Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв.» Т. VIII. М. 1998. С. 298). Большую роль при этом сыграла и рекомендация подруги Государыни Ю.А. Ден, хорошо знавшей этого офицера. Был он знаком и с А.А. Вырубовой.
О самом Н.Я. Седове (1896–1984) мало что известно. Приводимые далее данные нам приходилось собирать буквально по крупицам. Выпущенный в 1914 г. из Тверского кавалерийского училища, Николай Яковлевич был штабс-ротмистром Крымского Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полка. В марте-июле 1916 г. он находился на излечении в Собственном Ея Величества лазарете в Царском Селе, пользуясь большим вниманием и заботами со стороны Государыни и Великих Княжон. Сестра Н.Я. Седова служила сестрой милосердия во втором санитарном поезде В.М. Пуришкевича.
Имя его не раз встречается в письмах Государыни Императору (30 апреля, 31 мая, 6 и 14 июня), в дневниках Великой Княжны Татьяны Николаевны («Августейшие сестры милосердия». Сост. Н.К. Зверева. М. 2006. С. 166, 168, 169, 171, 172, 174, 177). Наиболее ценный материал в связи с этим дают дневниковые записи старшей сестры лазарета В.И. Чеботаревой («Скорбный Ангел». Царица-Мученица Александра Новая в письмах, дневниках и воспоминаниях. Сост. С.В. Фомин. Изд. 2. М. 2010. С. 341-344). Царица и Ее Дочь Царевна Татьяна ассистировали во время операции Н.Я. Седова 16 апреля, перевязывали его, часто и подолгу сидели у его кровати. Государыня даже учила раненого английскому языку.
После выписки из госпиталя Н.Я. Седов, видимо, получил разрешение Императрицы писать Ей. Судя по одному из Ее писем (16.8.1916), Государыня, например, знала, когда Н.Я. Седов добрался до своего полка. Сохранившиеся дневниковые записи Императрицы позволяют предполагать, что Ее переписка с офицером продолжалась вплоть до лета 1917 г., когда Царская Семья находилась уже в заключении («Последние дневники Императрицы Александры Феодоровны Романовой». С. 61-62).
В Сибирь, припоминал Н.Е. Марков, «Седов уехал осенью 1917 года, приблизительно в сентябре» («Российский архив». Т. VIII. С. 298).



Николай Яковлевич Седов:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/384762.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/219180.html


Вести в Тобольск доходили с большим запозданием. «…Зиночка Толстая с мужем и детьми, – писала 15 декабря 1917 г. Государыня А.А. Вырубовой, – давно в Одессе, в собственном доме живут – очень часто пишут, трогательные люди. Рита [Хитрово] гостит у них очень редко, она Нам пишет. […] Маленький Седов (помнишь его) тоже вдруг очутился в Одессе, прощался с полком». Один из тех, кто отправлял этого офицера в Сибирь, так объяснял эту задержку с отъездом: «Сначала Седов отправился в свой полк (Крымский), находившийся где-то на Юге, попал там в борьбу с большевиками и потерял в общем месяца два времени» (Там же. С. 301).
Из других писем Государыни мы знаем, что Она была извещена о выезде в Тобольск «Маленького крымца». 21 января 1918 г. Царица писала М.С. Хитрово: «Всё жду Н.Я. увидеть хоть издали». А через два дня (23 января) А.А. Вырубовой: «От Седова не имею известий; Лили писала давно, что он должен был бы быть не далеко отсюда».
Вплоть до конца марта 1918 г. у нас нет никаких достоверных сведений о месте пребывания и действиях Н.Я. Седова. По его словам, сказанным им своему сослуживцу корнету С.В. Маркову (1898–1944), он вынужден был в Тюмени «легализовать в профессиональном союзе свое положение чернорабочего, и в качестве такового получил место у одного тюменского домовладельца» (С.В. Марков «Покинутая Царская Семья». М. 2002. С. 336).



Титульный лист книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» с посвящением автора.
О С.В. Маркове см.:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/223356.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/240356.html


Вот как описал эту случайную встречу сам С.В. Марков: «В десятых числах апреля я совершенно неожиданно встретился с моим однополчанином Седовым, которого мне поручил разыскать Марков 2-й. Встретились мы лицом к лицу в аптеке на главной улице, куда я зачем-то зашел. Я сразу же узнал его. Вместо вылощенного штабс-ротмистра, всегда безукоризненно выбритого, с милым, располагавшим к себе лицом, серо-голубыми вечно смеющимися глазами я увидел форменного оборванца в засаленной ватной куртке, серо-синих латаных брюках, смазных сапогах. Дырявый картуз еле прикрывал всклокоченную шевелюру, и давно не стриженные усы заканчивались бородкой козликом... Я глазам своим не поверил, до того переменилось даже выражение лица. Лицо было страдальческое, огонек в глазах потух» (Там же. С. 335-336). Встречу эту С.В. Марков в своих мемуарах датирует «десятыми числами апреля», что, исходя из сопоставления с другими датами в той же книге, следует отнести к новому стилю. Следовательно, в действительности речь идет о двадцатых числах марта.
Тогда же в Тюмени произошло знакомство Н.Я. Седова и с Б.Н. Соловьевым. (До этого они никогда не встречались.) Своего однополчанина привел на квартиру к Борису Николаевичу С.В. Марков. Тот жил тогда у давних друзей своего тестя – Стряпчевых («Гибель Царской Семьи». С. 500, 503).
Были ли живы к тому времени сам купец 2-й гильдии Д.Д. Стряпчев, с юных лет водивший дружбу с Г.Е. Распутиным, и его супруга Анна Карповна точно неизвестно. Скорее всего, что нет. Однако традиционная дружба семей Стряпчевых и Распутиных сохранилась. Даже после революции, когда от Распутиных многие отвернулись, Стряпчевы сохранили добрые чувства к старым своим друзьям, рискуя при этом не только своим благополучием, но и самой жизнью. «Какие хорошие Стряпчевы, – записала 8 апреля 1918 г. в своем дневнике Матрена Распутина, – какое теплое усердие они принимают. Бог их наградит за всё» («Дневник Матрены Григорьевны Распутиной» // «Российский архив». Новая серия. М. 2001. С. 537).
Дом Стряпчевых находился в Тюмени по адресу: улица Никольская (ныне Луначарского), д. 8. Б.Н. Соловьев называет хозяйку дома Елизаветой Егоровной Стряпчевой («Гибель Царской Семьи». С. 499-500). Таким образом, возможно, речь идет о супруге (или уже вдове?) сына Д.Д. Стряпчева – Андрея Дмитриевича (14.8.1883–?). К деятельности супругов Соловьевых по помощи Царской Семьи была причастна и двоюродная сестра Матрены – Нюра (Анна) Распутина (Там же. С. 500).

Первый приезд Н.Я. Седова в Тобольск, поскольку хронологически он был связан с увозом 13 апреля 1918 г. Государя, Государыни и Великой Княжны Марии Николаевны в Екатеринбург, может быть довольно точно датирован.
Николай Яковлевич показывал на следствии: «На пути, в дер. Дубровно (верстах в 50-60 от Тобольска) [из деревни Дубровина Сазоновской волости была родом супруга Г.Е. Распутина Параскева Федоровна. – С.Ф.] я встретил “поезд” с Государем, Государыней и В.К. Марией Николаевной. […] Поезд я видел в самой деревне и имел возможность близко увидеть Государыню и Государя. Государыня узнала меня и осенила меня крестом» (Там же. С. 118).
Запись в дневнике Государыни за 14 апреля (Лазарева суббота) уточняет: «Около 12 приехали в Покровское, сменили лошадей. Долго стояли перед домом Нашего Друга. Видели его семью и друзей, выглядывающих из окна. В селе Борки пили чай и питались своими продуктами в хорошеньком крестьянском доме. Покидая деревню, вдруг увидели на улице Седова!» («Последние дневники Императрицы Александры Феодоровны Романовой». С. 195).
Великая Княжна Мария Николаевна рассказала об этом особо запомнившемся Ей событии в письме З.С. Толстой, сестре известного поэта С.С. Бехтеева, написанном в Екатеринбурге 4 мая: «Скажите Рите [М.С. Хитрово], что не очень давно мы видели мимолетно маленькую Седюшу».



Молитвослов, надписанный Императрицей Александрой Феодоровной, С.В. Маркову. Фото из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928).

«…Седов, – сообщал в воспоминаниях С.В. Марков, – узнав о приезде нового отряда в Тобольск, решил проехать туда, что и исполнил, выехав из Тюмени 26-го числа [13-го по ст.ст.]. По дороге в одной деревне, приблизительно посредине пути, он, к ужасу своему, встретился с Их Величествами, перевозимыми в Тюмень. Он присутствовал при перекладке лошадей Их Величеств и находился недалеко от Них, так что Государыня узнала его. Он хотел вернуться в Тюмень, но безпокойство за остальных Членов Императорской Семьи (он сразу не сообразил причины отсутствия Наследника и оставшихся Великих Княжен) заставило его проехать в Тобольск, где он увидел всех, кроме Наследника, в окнах дома. С кем-либо из Свиты он боялся войти в связь, так как около губернаторского дома, как и около дома Корнилова, где проживали дети Лейб-медика Боткина, он видел большое количество солдат как старого, так и нового отряда, оставшегося в Тобольске, так как только небольшая часть его сопровождала Их Величества. Седову ничего не оставалось делать, как вернуться обратно. 29-го он был уже в Тюмени, и во время нашего разговора он пришел к Соловьеву и во всех подробностях рассказал нам о своей поездке в Тобольск» (С.В. Марков «Покинутая Царская Семья». С. 366).
Однако встреча с детьми Лейб-медика, вопреки тому, что он рассказывал своим друзьям по возвращении в Тюмень, всё же состоялась, сыграв роковую роль в жизни многих людей и, прежде всего, в его собственной.
В своих мемуарах Глеб Боткин датировал эту встречу с Н.Я. Седовым 17/30 апреля 1918 г. (G. Botkin «The real Romanovs». P. 197).
«День был не праздничный, – вспоминала Т.Е. Боткина, – и прохожие в этом квартале были редкостью, поэтому Глеб сразу заметил молодого оборванного мужика, который ходил по улице взад-вперед и незаметно поглядывал в нашу сторону. Внезапно он услышал, как его тихо позвали: “Глебушка!” […] Это был Николай Седов, молодой офицер Крымского полка, который когда-то проводил оздоровительный отпуск у нас в доме в Царском Селе. […] Какое преображение: элегантный, лощеный, обольстительный капитан Седов – с длинными грязными волосами, падающими на лоб и затылок. На нем были тиковые штаны, валенки и ужасный, грязный ватник, надетый на голое тело» («Царский Лейб-медик». С. 384).
Далее состоялся следующий разговор. Вернее, говорил один Глеб Боткин. Опешивший Седов внимал, не сразу сумев переварить услышанное.
«Ваш Соловьев мошенник! – кричал Глебушка на растерявшегося от такого напора офицера. – Как вы могли довериться зятю Распутина!» (Там же. С. 385). В самой публикации вместо «зятя» ошибочно «шурину». Подобных ляпов в этой книге вообще немало: князья Юсуповы там понижены до графов, кавалеристы Крымского конного полка именуются «казаками» и т.д.)
«Этот священник работает на красных. Он вам налгал» («Царский Лейб-медик». С. 384). Последнее уже об о. Алексии Васильеве.
Услышав это, Седов, по словам Татьяны Евгеньевны, «не говоря ни слова, бросился по лестнице вниз и скрылся» (Там же). «Седов, – писал Глеб Боткин, – оставался с нами несколько часов, а затем исчез так же таинственно как и появился» (G. Botkin «The real Romanovs». P. 197-198).



Глеб Боткин. Фото 1917 г.

Степень «обоснованности» подобного рода тяжких обвинений мы обсудим далее. Пока же продолжим повествование в хронологическом порядке.
«Приблизительно в конце апреля приехал Седов», – припоминал В.П. Соколов, один из петроградских монархистов («Российский архив». Т. VIII. С. 302). «Из его доклада – утверждал Н.Е. Марков, – я увидел, что он абсолютно ничего не сделал для установления связи с Царской Семьей; что он ни разу не побывал в Тобольске, когда там находился Государь Император, и выехал туда уже только тогда, когда Их Величества и Великая Княжна Мария Николаевна ехали из Тобольска» (Там же. С. 299). По словам В.П. Соколова, Н.Я. Седов «чувствовал себя сконфуженным» после того, как ему указали, что «он не сделал ничего, что на него было возложено» (Там же. С. 302).
Свое бездействие Н.Я. Седов объяснил таинственным подчинением своей воли воле Соловьева (Там же. С. 299-300). – Мысль-оправдание, подсказанная ему Боткиными.
Однако этот рассказ Н.Я. Седова, по словам Н.Е. Маркова, «о его поведении в Тюмени в связи с его отношениями с Соловьевым производил какое-то странное впечатление» (Там же. С. 300). Тут же Николай Евгеньевич делает важное замечание: «…Никогда ранее я не замечал чего-либо ненормального в Седове» (Там же). А сейчас, стало быть, заметил.
Соратник Н.Е. Маркова по монархической организации В.П. Соколов высказывался более определенно: «При возвращении Седова из первой поездки выяснилось, между прочим, что он страдает каким-то болезненным расстройством, чего ранее за ним мы не замечали. Он страдал по временам душевной апатией, подавленностью воли, забывчивостью, вообще каким-то, вероятно, нервным расстройством» (Там же. С. 303).
«…Он какой-то странный, – характеризовал Н.Я. Седова и Б.Н. Соловьев. – Временами мне казалось, что в нем проглядывает что-то ненормальное» («Гибель Царской Семьи». С. 503).



Поздравление с Пасхой 1918 года Государыни и Ее Детей Татьяне Боткиной на обороте открытки. Памятуя о совместной работе в Дворцовом лазарете, трое из поздравлявших подписались: Сестра Александра… Сестра Татьяна… Сестра Ольга…

Подтверждение приведенным мнениям находим мы и у других свидетелей, причем относившихся к Николаю Яковлевичу вполне дружески.
Несколько чрезмерную восторженность и экзальтированность этого офицера подмечала еще летом 1916 г. во время его лечения старшая сестра Собственного Ея Величества лазарета В.И. Чеботарева: «Наивный, чистый, прелестный мальчуган, рыцарски обожает и в первом же бою полезет под вражьи пули во славу своей Царицы, своего Шефа» («Скорбный Ангел». С. 344).
«Несчастному Седову, – рассуждал корнет С.В. Марков, – видимо, пришлось получить от пережитого огромное нервное потрясение, его повышенная нервность чувствовалась во всем, а боязнь быть опознанным привела к тому, что он потерял совершенно свои обычные манеры светского человека и обратился в заправского хама, с подобающими ухватками и даже манерой говорить и выражать свои мысли» (С.В. Марков «Покинутая Царская Семья». С. 336).
Тем не менее, отличавшегося заметными странностями Н.Я. Седова в июне 1918 г. вместе с группой офицеров петербургские монархисты вновь отправляют на Восток страны – на сей раз в Екатеринбург («Российский архив». Т. VIII. С. 304).



Продолжение следует.

В ВЕРХОТУРЬЕ И НА ГАНИНОЙ ЯМЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН




Время от времени делящийся с нами новостями с Урала наш друг Сергей Хмелин в Рождественские дни вновь побывал в Верхотурье и на Ганиной Яме.



«Хотели обрадовать Царским храмом на Ганиной Яме, но он до сих пор, к сожалению, не освящён…





Были у Преподобного Симеона. Дом Высоких Гостей всё также за забором – нет финансирования…



Но не будем унывать. С Рождеством Христовым!!!»

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (42)




Интервью «под конвоем» (окончание)


Удивительно, но Шоте Чиковани удалось добиться права на ответ дуэту (Соловьев-Аннинский), а если считать Гелия Рябова – то и целому трио.
У этого упорства и настойчивости был крепкий фундамент:
«Я, можно сказать, сроднился с Вильтоном. Вот уже скоро 30 лет, как я отслеживаю все опусы и интервью фармазонов, и на протяжении всего этого времени мною движет не праздный интерес, а обостренное, даже можно сказать гипертрофированное, чувство справедливости, которое во мне заложено.
Я благодарен покойной Танечке за рукопись, а Владимiру – редактору “Родины” за смелость, потому что надо-таки иметь смелость для того времени, чтобы печатать мои доводы против официальной версии “захоронения”.
В порученном ему “Царском деле” Соловьев не лукавил только в одном: когда говорил, что, кроме своей собственной точки зрения, он выражает мнение государственной власти, присовокупляя к этому: “когда мое руководство сказало: хватит!”…»
Кроме расследование цареубийства, которое В.Н. Соловьев вел без малого четверть века (1991-2015 гг.), ему доверяли и другие важные дела: покушение Фанни Каплан на Ленина, убийство священника Александра Меня (1990), журналиста Дмитрия Холодова (1994), генерала Льва Рохлина (1998), террористические акты в Москве и на Кавказе, серийные убийства, совершенные битцевским маньяком и Чикатило, пожар в пермском ночном клубе «Хромая лошадь». Из одного этого перечня видна ангажированность высокопоставленного следователя, а в сочетании с результатами, достигнутыми им в Царском деле, – можно составить некоторое представление и о самих тех расследованиях…
В биографической статье о В.Н. Соловьеве в интернет-энциклопедии «Традиция» ему дается такая характеристика: «фальсификатор истории. Вёл уголовное дело № 18/123666-93 о гибели Императора Николая II и Членов Его Семьи и постоянно утверждает, что “центр” к ней не причастен, несмотря на неопровержимые фактические данные».

https://traditio.wiki/w/index.php?title=Владимир_Николаевич_Соловьёв&oldid=362052
Апломб в сочетании с навязчивостью и нетерпимостью к иным мнениям, сделали его персоною нон грата среди тех, кто чтит Святых Царственных Мучеников.
Агрессивно добиваясь присутствия и признания его выводов на каких только можно площадках, где обсуждается тема цареубийства, в итоге Владимiр Николаевич обрел достойное пристанище на «Дилетантских чтениях», организованных радиостанцией «Эхо Москвы» в Екатеринбурге под знаковым названием «Царские кости».
Тут уж он вполне пришелся ко двору.

https://www.znak.com/2017-10-02/sledovatel_solovev_v_ekaterinburge_rasskazal_podrobnosti_dela_ob_ubiystve_nikolaya_ii


Вдохновенное выступление Владимiра Соловьева в присутствии главреда «Эха Москвы» Алексея Венедиктова. Екатеринбург. 2 октября 2007 г. Фото Яромира Романова.


А вот и сам ответ Шоты Чиковани, о котором мы говорили:













«Родина». М. 2006. № 5. С. 81.


Продолжение следует.

МОЯ СТОЛИЦА – МОЯ МОСКВА…


https://varlamov.ru/3534355.html


Недавние события в Москве поневоле заставляют задуматься о сути происходящего и – в связи с ним – о возможном будущем.
Закрепленное в Конституции РФ отсутствие государственной идеологии подчеркивает нарочитая эклектичность символов: Двуглавый Императорский Орел в качестве герба; музыка гимна, заимствованного из прежнего СССР, создававшегося, между прочим, как гимн ВКП(б); пятиконечная звездочка Красной армии в Вооруженных Силах РФ, ну и, конечно, Дзержинский с созданным им орденом меченосцев и официально дозволенная в 1943 г. Московская Патриархия.
Всё это, повторяем, символы современной России, прорывающейся, как уверяют нынешние ее руководители, в будущее, понятное (при отсутствии ясных целей) в лучшем случае только им самим.
Мне же лично этот гибрид «лебедя, рака и щуки» напоминает скорее песенку, сочиненную сибирским красным агитпропом о Колчаке, публиковавшуюся когда-то во всех школьных учебниках:
Мундир английский,
Погон французский,
Табак японский,
Правитель омский.

Но возвратимся к теме последних столичных событий, в результате которых явление без ясных очертаний, не обладающее ярко выраженным вкусом, цветом и запахом, – начинает потихоньку обретать некоторые более или менее приметные, присущие его действительной природе, черты.
Очень образно об этой трансформации только что написал журналист Александр Баунов: «Российский режим не является последовательным воплощением заранее придуманной идеологической конструкции, он не развивается по плану. Как на портрете Дориана Грея, его черты складываются из его опытов над собой…»
Думаю многие из тех, кто когда-то читал «Властелина Колец», а потом смотрел поставленный по роману Дж.Р.Р. Толкиена фильм, увидя фотографии и видео происходившего 27 июля и 5 августа в Москве, без труда опознали «черных орков».
Именно их, а вовсе не то, в чем пытаются нас убедить некоторые, говоря о «стилистике Лени Рифеншталь», «Семнадцати мгновениях весны», «хищной стаи черных птиц» (Владимiр Пастухов). Нельзя идеологизировать то, что лишено этого изначально.
Еще в середине прошлого века ЭТО сумел увидеть Толкиен (не только талантливый писатель, ученый и мыслитель, но и верующий христианин). Еще в те времена (а было это, напомним, в самый разгар холодной войны) он категорически отрицал столь напрашивавшуюся связь Мордора и орков с СССР и Сталиным. (Тем самым он, конечно, не отрицал то зло, а только как бы указывал, что будущее будет гораздо более значительно.)
Профессор писал о Зле вне какой-либо идеологии; чистом (если можно так выразиться), безпримесном.
Орками, подчеркивал он, не рождаются, а становятся. Присоединяясь ко Злу, говорил он, «люди и эльфы постепенно превратятся в орков».
«В реальной (внешней) жизни, – писал Толкиен своему сыну Кристоферу в 1944 г., – люди принадлежат к обоим лагерям: что означает разношерстные союзы орков, зверей, демонов, простых, от природы честных людей и ангелов. Однако ж весьма важно, кто твои вожди и не подобны ли они оркам сами по себе!»

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (21)




Прощание с Россией


«Все перемены в мiре мы не в силах ни подчинить, ни предсказать. Что за погода грядет, нам не узнать – и по-своему не сделать».
Дж.Р.Р. ТОЛКИЕН.


О времени и обстоятельствах выезда Роберта Вильтона из России до сих пор мало что известно. Для лучшего понимания обстоятельств и обстановки, в которых он происходил, приведем всю известную нам хронологию и факты. Они позволят нам многое понять и верно оценить.
Высадившись во Владивостоке в январе 1919 г., Вильтон, после краткого пребывания в феврале в Омске, в марте вновь во Владивостоке, где встретился с генералом М.К. Дитерихсом, приехавшим исполнить поручение адмирала А.В. Колчака – переправить Царские вещи в Англию. Затем, по словам журналиста, он «сопутствовал» генералу «в течение всего 1919 года».



Поезд до Омска на Владивостокском вокзале. 1919 г.
https://repository.duke.edu/dc/esr/esrph080014440

Именно в это время английский журналист познакомился и близко сошелся со следователем Н.А. Соколовым, чему в немалой степени способствовала их общая страсть – охота.
Сама встреча произошла в Екатеринбурге в апреле. Николай Алексеевич водил его по Ипатьевскому дому, показывая следы пребывания там Царственных Узников, рассказывая что и где происходило. В мае Вильтон принимал деятельное участие в осмотре рудника на Ганиной яме, поставив свою подпись под протоколом осмотра.



Николай Алексеевич Соколов.

Работы на шахтах продолжались вплоть до получения 11 июля Н.А. Соколовым предписания от генерала М.К. Дитерихса о необходимости срочно покинуть город в связи с приближением к Екатеринбургу красных.
Оставили они место уничтожения Царских Тел, по свидетельству Вильтона, только в виду красных разъездов (город был захвачен большевиками 15 июля).



Екатеринбургский вокзал в годы гражданской войны.

«Я вспоминаю, – писал журналист, – ночь нашего отъезда из Екатеринбурга. Красные приближались, но Соколов отправился во мрак и дождь, чтобы получить сведения от важных свидетелей-крестьян. Они могли посадить его в погреб и выдать красным. Он назвал себя и объяснил цель своего посещения. Снабжая его информацией, крестьяне подвергались большому риску. Соколов объяснил им, кто он. “А теперь, что вы намерены сделать? – спросил он – Поможете ли вы правосудию? Помните ли вы, что тот, кто убит, был вашим Царем?” И они выбрали путь чести и самопожертвования».
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/233425.html
Потом Соколов с Вильтоном едут в поезде на восток, спасая подлинник следственного дела с вещественными доказательствами: Тюмень – Ишим – Омск, куда они прибыли во второй половине августа.


Белый Омск. Кадры из кинохроники.

Здесь «в распоряжение судебного следователя по особо важным делам Соколова» поступили по приказу адмирала А.В. Колчака посланные из Крыма вдовствующей Императрицей Марией Феодоровной капитан П.П. Булыгин и есаул А.А. Грамотин. С ними в последних числах августа Н.А. Соколов и отбыл в Читу, сберегая добытые материала от захвата большевиками-цареубийцами.
В Омске Вильтон на время распрощался с Соколовым, при котором безотлучно находился, начиная с апреля.



Вокзал в Омске. Фотография с надписью на чешском языке.

«Когда падение Омска оказалось неизбежным, – писал Вильтон, – Соколов взял все документы следствия и направился на Восток. Автор и генерал Дитерихс выехали позднее. Генерал Дитерихс оставил командование ввиду самоубийственного решения Колчака отложить эвакуацию Омска – решения, стоившего потом безчисленных жертв и кончившегося смертью самого Верховного Правителя» (Paris. 2005. С. 39). Омск пал, напомним, 14 ноября.


На платформе Омского железнодорожного вокзала. Кадр из кинохроники колчаковских времен.

Прибыв в Читу в первых числах октября, Н.А. Соколов застрял здесь надолго.
6 декабря здесь появился генерал М.К. Дитерихс. Ехавший вместе с ним в поезде из Омска Р. Вильтон вспоминал: «Генерал Дитерихс и автор нашли Соколова в Чите. Здесь его преследовали… […] Этим лицам было необходимо так или иначе добыть документы и избавиться от Соколова, уничтожить неопровержимые доказательства, что Царь и вся Его Семья убиты» (Paris. 2005. С. 39). Вильтон приписывал это преследование «наймитам атамана Семенова». В действительности речь шла о совершенно иных силах…




Получив в самый день прибытия в Читу «на хранение» материалы, генерал Дитерихс вместе с Вильтоном и присоединившимся к ним капитаном Булыгиным немедленно выехали в Верхне-Удинск (Улан-Удэ), в пути – для сохранности – копируя подлинное следственное дело.
Н.А. Соколов выехал из Читы позднее, 4 января 1920 г., в вагоне своего друга – английского офицера для связи при атамане Семенове капитана Уокера. В Верхне-Удинск они прибыли на второй день Рождества.




7 января генерал М.К. Дитерихс обратился за помощью к британскому Верховному комиссару в Сибири Майлсу Лэмпсону (только что сменившему Чарльза Элиота) с просьбой взять на хранение найденные на Ганиной яме частицы «Священных останков» Царской Семьи.
В депеше в Лондон дипломат, секретарем при котором, как и при его предшественнике, состоял Ч.С. Гиббс, сообщал, что получил сундучок 8 января «в ночь отъезда из Верхнеудинска в восточном направлении». При этом он запрашивал разрешение вывезти в Англию и само дело.




О принятом в Лондоне решении стало известно позднее, уже в Харбине.
«Пришел ответ, – писал капитан П.П. Булыгин, – из Англии на запрос г. Лэмпсона: Английское правительство не разрешает въезда следователю с делом и приказывает консулу Сляйю немедленно вернуть ящик генералу Дитерихсу».
«Первоначально, – рассказывал генерал М.К. Дитерихс, – помощь хотел оказать английский дипломат Майлс Лэмпсон (ныне британский посланник в Китае) и вывез в своем поезде шкатулку в Харбин. Но вскоре он получил предписание от своего Министерства иностранных дел не вмешиваться в “Русское Царское дело” и потому просил генерала Дитерихса взять обратно сафьяновую шкатулку. Генерал принял шкатулку обратно» («Возрождение». Париж 1931. 20 января).
О всех известных на сегодняшний день перипетиях этой истории мы уже подробно писали:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/237124.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/237453.html

Все, кто так или иначе был посвящен в детали, высказывались весьма осторожно.
Председатель Совещания бывших русских послов в Париже М.Н. Гирс дал расспрашивавшему его французскому «журналисту разъяснение в частном порядке с просьбой сообщенных сведений не опубликовывать». Суть их сводилась к тому, что «англичане так действовали в силу причин чисто дипломатического характера» («Возрождение». Париж. 1931. 10 января).
Что это были за обстоятельства, дал понять один из друзей следователя Н.А. Соколова, писавший в очерке 1924 г.: «Ответ был совершенно неожиданный: Ллойд Джордж приказал прекратить всякие сношения с Соколовым, предоставив самому озаботиться судьбой порученного ему дела».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225738.html
Среди ответственных за это решение был, по свидетельству генерала Мориса Жанена (о чем он рассказывал сначала в интервью, а потом и в книге), также и начальник Английской военной миссии в Сибири генерал Альфред Нокс. (Так же, как и Лэмпсон, он, несомненно, выполнял приказ свыше.)



Существует, возможно, и еще одно объяснение этой уклончивости в ответах на поставленные впоследствии вопросы:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/342019.html
Если верить этой последней информации, исходившей от служившей при Майлсе Лэмпсоне Виолетты Киркпатрик, то можно предположить, что участники следствия, опасаясь сосредоточения добытых материалов в каких-либо одних руках, разделили также и Царские Реликвии, подобно вещественным доказательствам, часть которых было оставлено в Харбине у купца И.Т. Щелокова (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/238621.html), или самому делу, с которого сняли несколько копий, раздав их на хранение разным лицам.
В пользу этой версии свидетельствуют разноречивые известия о местонахождении Царских Мощей, причем одновременно в разных местах, о чем мы писали в нашей публикации «К пониманию личности “Le Prince de l`ombre”», продолжавшейся с октября 2017-го до сентября 2018-го.




Н.А. Соколов покинул Верхне-Удинск почти сразу же, выехав с материалами дела в Харбин вместе с американским генеральным консулом Эрнестом Харрисом в его поезде, однако на пограничной станции Маньчжурия покинул поезд, задержавшись на несколько дней в Чите.


Станция Маньчжурия, который завершался русский отрезок КВЖД и начинался китайский.
https://repository.duke.edu/dc/esr/esrph100016390

В Харбин Н.А. Соколов выехал 21 января 1920 г. Первый документ следствия, помеченный этим городом, находившимся уже за пределами Российской Империи, датируется 7 февраля: «…В момент падения власти Верховного Правителя адмирала Колчака и убийства его в этот день большевиками в г. Иркутске, судебный следователь находился в пределах Маньчжурии, в г. Харбине».
Наконец, в конце февраля в Харбин прибыл поезд генерала М.К. Дитерихса, в составе которого находился и вагон Роберта Вильтона, не раз об этом впоследствии вспоминавшего:
«Соколов уехал в Харбин, где мы с ним встретились через несколько недель» (Берлин. 1923. С.13).
«После долгих приключений и опасностей автор, генерал Дитерихс и Соколов добрались наконец до Харбина. Но и здесь со всех сторон действовали тайные красные и весьма сомнительные организации. Для Соколова, жизнь которого подвергалась большой опасности, представлялось в высшей степени рискованным хранить далее у себя акты по Царскому делу. Он мог потерять и жизнь, и документы. Поэтому он спрятал их в служебном вагоне у автора, который находился под покровительство Британского флага. Ночи, по большей части, Соколов также проводил в моем вагоне.
Это решение Соколова одобрили генерал Дитерихс и генерал Лохвицкий. Лохвицкий – настоящий солдат и джентльмен, сумевший сохранить среди окружающей его обстановки сумасшедшего дома любезную предупредительность и невозмутимое спокойствие, которые он одинаково проявлял как в боях во Франции, так и во время безпорядков в Сибири» (Paris. 2005. С. 40).




Реальная угроза сохранности материалов следствия привела к решению перевезти дело в Европу.
«Помню в Харбине, – писал Роберт Вильтон, – когда Н.А. Соколов просил меня выручить его из тяжелого и опасного положения – увезти его за границу – ему пришлось убеждать генерала Дитерихса отправить в Европу само делопроизводство; таким образом, он сам подчинялся Дитерихсу в этом вопросе, основываясь на полномочиях, полученных М.К. Дитерихсом от адмирала Колчака. Этим фактом нисколько не уменьшается роль и огромная заслуга Соколова в ведении следствия. Соколов, генерал Лохвицкий и я долго убеждали генерала Дитерихса согласиться на отправку дела в Европу. Он, в конце концов, согласился. Мы считали, что дело будет в безопасном месте» (Берлин. 1923. С. 106).




Сначала, по свидетельству Вильтона, документы и вещественные доказательства «генерал Дитерихс хотел оставить на Дальнем Востоке. Только после продолжительного совещания на станции Харбин в моем вагоне, в котором были сложены эти документы, он уступил моим настояниям и отправил документы в Европу.
Бывший командир русских войск на французском фронте, генерал Лохвицкий, присутствовал на этом совещании и одобрил мои аргументы. Но было условлено, что документы и условленные доказательства, порученные генералу Жанену, должны быть переданы Великому Князю Николаю. К сожалению, это условие не удалось исполнить. Что касается остальных досье, то в Европу их доставил я» («Русская газета». Париж. 1924. 19 июня).



Генерал Морис Жанен в день своего прибытия во Владивосток. Ноябрь 1918 г. Справа от него генерал М.К. Дитерихс.
https://repository.duke.edu/dc/esr/esrph080013530

Краткие итоги мартовского совещания, проходившего в вагоне Роберта Вильтона, можно найти в книге последнего, каждое из трех изданий которого передаёт свои оттенки произошедшего.
Английское издание 1920 г.: «С ведома и одобрения трех вышеупомянутых выдающихся людей [Н.А Соколова, генералов Дитерихса и Лохвицкого] – представляющих прошлую и, мы все надеемся, будущую Россию – я взял одну из копий дела, отдавая себе отчет в том, что при определенных обстоятельствах, я могу по своему усмотрению использовать ее целиком или частично» (London. 1920. P. 17).
Французское издании 1921 г.: «Для делопроизводства и для Соколова существовала только одна возможность спасения: перемещение в Европу. Для этого у меня собрались Дитерихс, Лохвицкий и Н.А. Соколов. После этого совещания на меня выпала миссия помочь ему во время его путешествия, взяв с собой копию дела…» (Paris. 1921. P. 17).
Русское издание 1923 г.: «Для безопасности дела и для личной безопасности Соколова, ему необходимо было выехать в Европу. В начале марта у меня собрались генералы Дитерихс и Лохвицкий и Н.А. Соколов. На этом совещании я взял на себя помогать ему во время его поездки и охранять один экземпляр дела. Подлинник был поручен одному французскому генералу» (Берлин. 1923. С.13-14).




20 марта 1920 г. на железнодорожной станции Харбин генерал М.К. Дитерихс и два его ординарца в сопровождении следователя Н.А. Соколова и П. Жильяра принесли в поезд генерала Мориса Жанена три «тяжелых чемодана» и ящик с материалами дела, а на следующий день, 21 марта Михаил Константинович передал Жанену шкатулку с Царскими Реликвиями.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/238395.html


Генерал Морис Жанен у вагона своего поезда.
https://repository.duke.edu/dc/esr/esrsc120010410

20 же марта Н.А. Соколов с супругой выехали из Харбина в Пекин в вагоне Роберта Вильтона. Эта дата фигурирует не только в мемуарах капитана П.П. Булыгина, но и отмечена самим Н.А. Соколовым в одной из приложенных к делу справок. Иную приводит в своей книге Вильтон: «9 (22) марта, как только забастовка окончилась, мы с Соколовым выехали из Харбина» (Берлин. 1923. С.14).



В Пекине пути следователя и английского журналиста разошлись. Соколов добирался до Франции кружным путем: через Японию, Венецию (4 июня) и Рим (11 июня). В Париж он прибыл 16 июня.
Откуда, с кем, куда и когда выехал из Китая Роберт Вильтон пока что неизвестно.
Скорее всего, он отплыл прямо в Англию (британские корабли поддерживали постоянное сообщение): ему нужно было отчитаться в редакции о проделанной работе, поделиться с читателями газеты уникальными сведениями, которыми он обладал; там его, наконец, ждала семья…



Продолжение следует.

ЕЩЕ О КНИГЕ АНДРЕЯ КОЧЕДАЕВА



Печатаем обещанный нами ранее разбор романа Андрея Кочедаева «Екатеринбургская трагедия», напечатанного в 1939 г. в одном из русских эмигрантских издательств в китайском Тяньцзине, сканы которого выходили в нашем ЖЖ в январе-феврале нынешнего года.
Начало публикации см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/316718.html

Автор помещенных далее заметок – знаток истории Урала и Екатеринбурга, ведет журнал, с некоторыми публикациями которого, думаю, будет весьма полезным познакомиться тем, кто интересуется историей цареубийства:
https://catofoldmemory.livejournal.com/
Именно по его просьбе была собственно осуществлена и сама публикация нами сканов «Екатеринбургской трагедии», ко многим из по́стов которой он писал свои весьма интересные комменты.
После ее завершения нами было высказано пожелание собрать все эти разнородные замечания, изложив их в едином слаженном, систематизированном виде. Цель была – прояснить соответствие описанного в романе Кочедаева существовавшим в 1918-м и ранее местным реалиям.
При этом нас интересовало, насколько был точен автор книги, мог ли он сам быть свидетелем или участником описанного, а если нет, то на какие источники он мог опираться, выявив при этом, по возможности, малоизвестные или вовсе уникальные сведения.
При этом изображение в «Екатеринбургской трагедии» самого цареубийства или Царской Семьи (как правило, не имеющее ничего общего с действительностью и даже лживое) мы намеренно вообще исключаем из рассмотрения.

С.Ф.



О КОЧЕДАЕВЕ И ЕГО ЗНАНИИ ЕКАТЕРИНБУРГА


Екатеринбург в 1918 году был городом небольшим и довольно компактным, во многом из-за своего крепостного прошлого. Так что даже до загородных поселков и пригородных сел (ВИЗ, Шарташ, Уктус, Горный щит, Елизавет и т.д.) можно было неторопливо дойти пешком.
Кочедаев, если он жил долгое время в Екатеринбурге, естественно должен был в нем хорошо ориентироваться, посещая по служебной надобности учреждения, по хозяйственной – магазины и рынки, по развлекательной – театры, ипподром, кинотеатры и т.д.
Даже учитывая, что роман опубликован через двадцать лет после описанных событий, можно ожидать, что город окажется описанным довольно подробно. Конечно, ошибки неизбежны в любом описании крупного города, если писатель ленится перепроверять по картам перемещение героев, как это регулярно происходило с А. Конан-Дойлем при написании рассказов о Шерлоке Холмсе: поверхностно зная город, писатель часто отправлял своих героев неверными или несуществующими маршрутами. При этом нет сомнений, что писатель в Лондоне бывал и часто.
Поэтому и часть ошибок Кочедаева можно списать на невнимательность и забывчивость, но их слишком много для старожила города, что позволяет предполагать: Кочедаев либо не был в Екатеринбурге, либо был там довольно непродолжительное время, не успел досконально город изучить и запомнить.
Особенно характерен эпизод экскурсии по городу (с. 63-65). Для показа достопримечательностей маршрут был довольно очевиден – плотинка с панорамой города, здания горного управления, начальства и училища, соборы, Большой Златоуст с его огромным колоколом и прекрасным видом сверху на город, Оперный театр, музей УОЛЕ, старинный особняки у Царского моста.
Мы же видим что Кочедаев удивительно скуп на детали: вместо достопримечательностей города он описывает городскую пьянь, прямо списанную с беллетристики начала века. Наконец появляется усадьба Рязановых и следует история о золочении крыши церкви. Причем в чем суть истории даже герои романа не понимают: почему запретили золотить, почему это вообще стало анекдотом, если был такой обычай на Руси? Рязановы на 1904 год уже не имели прежнего богатства и не могли бы оплатить золочение, а если бы могли, то им бы, разумеется, не отказали в богоугодном деле. Эта история – скорее всего переделанный анекдот об особняке Севастьянова (Областной суд): была байка, что якобы власти запретили Севастьянову золотить его крышу, мол такая честь только церковным зданиям подобает. То есть Кочедаев, уже не помня точно екатеринбургскую байку или получив ее через пересказ «глухим телефоном», переносит ее на Рязановых, отчего сразу теряется суть ее – смех над богачом-самодуром.
Такое же искажение реального екатеринбургского предания присутствует и в другой истории, поведанной при экскурсии (с. 65 романа): вдовствующая церковь, не принимающая никонианских священников, где-то на берегу Исети. Никаких староверческих церквей аж 1720 года (то есть до основания города) не было в Екатеринбурге. Но во дворе усадьбы по улице Госпитальной, дом 12 (действительно недалеко от Исети) стояла Успенская церковь (небольшая часовня), по легенде якобы существовавшая с момента основания города. Скорее всего, именно она появляется в романе, но очередная ошибка автора: небольшая церковь не была покинута, стояла во дворе и, конечно, вряд ли возле нее были какие-то могилы, да еще могила купца первой гильдии.
Выявляется интересная тенденция – Кочедаев что-то слышал с екатеринбургских легенд и баек, знает название некоторых екатеринбургских улиц и зданий (главный проспект, окружной суд, американская гостиница и т.д.). Но вот город описать не может, даже составить простейший экскурсионный маршрут для своих героев – не в состоянии. Рассказывает екатеринбургские байки, но так искаженно, что и сам их не понимает. Каких либо подробных описаний зданий и улиц в целом нет.
Если идти последовательно по страницам романа – снова смесь незнания города с вкраплениями подлинных фактов, отдельных уральских реалий.
С. 7: «кедры, окаймляющие город». – Возле Екатеринбурга кедры растут только в садах да дачах, никаких естественных кедровых лесов нет.
С. 10: Яковлев поехал кружным путем через Челябинск, чтобы обмануть уральских коммунистов. – Бред какой то! До Тобольска железной дороги не было, до Тюмени можно было добраться либо с запада по дороге Екатеринбург-Тюмень, либо с востока по трассе Омск-Тюмень. Чтобы объехать Екатеринбург через Челябинск, Яковлев тогда должен ехать аж до Омска, что, конечно, нелепо: дело-то требовало скорейшего прибытия. Яковлев, конечно же, на пути за Царской Семьей ехал через Екатеринбург. О прибытии Яковлева екатеринбуржцев заранее известили из Москвы, они даже по этому поводу спешно выслали в Тюмень еще один свой отряд, чтобы к моменту прибытия Яковлева к Царской Семье иметь военное превосходство над его отрядом.
С. 10: газеты, полученные с Украины?! – Маловероятно, даже центральная пресса поступала нерегулярно.
С. 10: Юровский живет на Первой Береговой улице возле Каменного моста. – Каменный мост – на Покровском проспекте (ныне улице Малышева) ниже городской плотины. И Первая Береговая улица действительно рядом с ним. Только это самый центр города, набережная, бойкое деловое место, никакая не провинциальная тихая улочка:

http://www.1723.ru/read/map/1910-2.htm
С. 13: «ронжа». – Это действительно уральское диалектное обозначение птички:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D1%83%D0%BA%D1%88%D0%B0
Причем сейчас название это давно забыто, ни разу не слышал в обычной речи.
С. 15: воспоминание Сыромолотова о том, что, мол, дядю повесткой пригласили на казнь политического преступника за городским выгоном в вымороченном сарае?!!!! – Сыромолотов 1877 года рождения, на момент казни преступника ему 18 лет, как указано в романе. Как была возможна в 1895 году подобная казнь при свидетелях, причем в сарае в Российской Империи? Просто нелепейшая выдумка!
С. 16-17: телефон на станции Поклевская, звонки межгород! – Фантастика. Действительно, была телефонная сеть в Екатеринбурге, но ни разу не встречал указаний, что был какой то межгородской телефон – только телеграф, с уезда шли только телеграммы; выкладывал даже фото статьи о связистах Екатеринбурга:

https://catofoldmemory.livejournal.com/61606.html
С. 18: опера действительно в Екатеринбурге была – ожидаемо было услышать похвалу в адрес здания оперы – предмет законной гордости, красивейшая постройка – но собственно о здании ни слова. Крайне сомнительно, что опера работала в октябрьские дни, большевики, как понимаю, здание забрали под свои нужды и спектаклей так и не возобновили до 1919 года:
https://ru.wikipedia.org/wiki/Екатеринбургский_театр_оперы_и_балета
Сомнительны также переодевания Войкова: город маленький, театр в самом центре, скрытно не прошмыгнуть, в смокинге все равно попадешься на глаза рабочим.
С. 20-21: Зачем хлопок из Ташкента везти в Екатеринбург для отправки в Японию? Видимо, весь эпизод с японцами и Войковым вставлен, учитывая время и место издания романа.
С. 23-25: высадка Царской Семьи из поезда. – Есть серьезный анализ, где и как это происходило:

http://ruskline.ru/analitika/2018/04/26/o_marshrute_carskoj_semi_iz_tobolska_v_ekaterinburg1/
Т.е. не в чистом поле, у железной дороги, рядом с лесом, как в романе, а на крупной грузовой станции. Что удивительно (с. 27): машины с Императором и сопровождающими все равно приехали со стороны вокзала – то есть с севера.
С. 41: в 1905 году в Екатеринбурге Алексей Никифорович «спасал Ленина». – Ленин точно не был в городе.
С. 44: Непонятно, зачем рабочий ВИЗа (пусть даже бывший) снимал квартирку в городе – на ВИЗе жилье было дешевле.
С. 53: Пережигин утверждает, что он почетный коммерции советник. – Таковым могли быть лишь купцы 1-й гильдии, а, судя по описанию, это вообще просто богатый лавочник.
С. 63: начинается самый интересный эпизод – экскурсия по городу для приезжего, показ достопримечательностей. Уже разбирал это, на мой взгляд, главное доказательство безпомощности автора при описании Екатеринбурга.
С. 78: упоминается подземный тоннель: «повел его через вокзал к выходу, спустились вниз, потом направились в подземному тоннелю». – Станция маленькая, какие либо подземные тоннели на привокзальной площади отсутствовали, по крайней мере, ни разу не встречал указания на них. На старых фотографиях тоже никаких тоннелей не видно.
С. 82. – Тихвинский монастырь описан на удивление верно, и маршрут Егорушки вполне ложится в план города.
С. 90. – Юровский ссылается на конституцию РСФСР, но она была опубликована лишь 19 июля 1918 года.
С. 100-103: Поездка на Таватуй. – Верно указано расстояние от озера до станции, всё остальное тоже вполне реалистично; только непонятно, зачем это вставлено: для Юровского и компании должно было быть изначально очевидным, что заселенный и активно посещаемый Таватуй крайне неудобен для тайных темных дел.
Можно предположить, что вставка дана для уральского колорита и вот тут вполне могло пригодиться личное воспоминание автора о поездке на озеро.
С.110: похороны убитых на дутовском фронте. – Действительно, такие похороны прямо на площади у постамента памятника Императору Александру II были, известна даже их фотография. Даже по снегу понятно, что это не май; похороны проходили, видимо, в конце января или в феврале.



Похороны погибших в боях с атаманом Дутовым. Хорошо видны здания и Екатерининский собор за речкой. Снимок этот интересен тем, что опровергает бытующее мнение о том, что на пьедестале свергнутого после революции памятника Императору в 1917 г. была якобы установлена некая статую Свободы.
https://www.nakanune.ru/news/2015/07/23/22408927/

С. 118: «по городу ежеминутно носились грузовики» (повторено на с.141). – Слабо в это верится, автотранспорта в 1918 г. было крайне мало.
С. 118: «на Златоусте часы пробили 12». – Не встречал указаний, чтобы на каких-либо церквях и зданиях города были до революции часы, отбивающие время. Были церковные колокола и заводские сирены.
С. 127: поиски трупов за Ивановским кладбищем. – Всё описание кладбища и окрестностей недостоверно. Кладбище находилось возле городской тюрьмы и рядом с ВИЗом; его окрестности были освоены, застроены, так или иначе использовались, каких-либо пустырей за кладбищем, где бы прятали трупы убитых, представить сложно. На самом кладбище стояла церковь, велись службы.
С. 156: О Харитоновской усадьбе. – Никогда это место Демидову не принадлежало; дом конечно не одноэтажный, парк с озером действительно был и сохранился.
С. 169-171. – Истории о доме Харитоновых нелепица, но с включением подлинных фактов. Верно указано, что Харитоновский дом куплен Кыштымским заводом (что произошло в 1905 году), но дом Ипатьева Харитонову никогда не принадлежал и построен-то спустя полвека после него. Особняк на Главном проспекте, где был Окружной суд, Харитонову тоже никогда не принадлежал – это дом Севастьянова:

https://ru.wikipedia.org/wiki/Дом_Севастьянова
Харитонов владелец дворца-усадьбы был собственно один – П.Я. Харитонов. Не знаю, были ли у него братья: на каторгу он поехал со своим родственником Г. Зотовым, дом которого был рядом с харитоновским. История с фальшивыми монетами байка – калька с демидовских историй о подвалах Невьянской башни. Монетный двор в Екатеринбурге действительно был, закрыт в 1876 году, чеканил только медную монету, подделка которой была б совершенно невыгодна Харитонову. История о подземных ходах между домом Ипатьева и усадьбой Харитонова была в Екатеринбурге популярна, вероятно приезд Царской Семьи и всколыхнул старые истории о харитоновских подземных ходах, которые действительно существовали, но никакого хода именно к дому Ипатьева не существовало, при реконструкции улицы Либкнехта срыли считай весь склон Вознесенской горки и никаких следов не нашли старых шахт или прохода:
http://www.1723.ru/read/books/slukin-podzemeliy.htm
Если бы советские власти верили в подземные ходы, Царскую Семью не оставили бы в доме Ипатьева, а в годы войны не перевезли бы туда сокровища Эрмитажа.
Интересен вопрос: было ли освещение в эмигрантской литературе истории одноногого полковника. Прототипом Следговта был А.Г. Слефогт. Протокол допроса слушателя Военной Академии РККА А.Г. Слефогта размещен здесь:

http://fund-memory-romanov.me-ga.ru/page/foto-i-illyustrativnyj-material/
У А.Г. Слефогта действительно была ампутирована нога:
https://cyberleninka.ru/article/n/perehod-voennoy-akademii-na-storonu-antibolshevistskih-sil-v-ekaterinburge-i-kazani-iyul-avgust-1918-g
Его история в этой статье А.В. Ганина («Переход Военной академии на сторону антибольшевицких сил в Екатеринбурге и Казани». С. 65) совпадает с описанной в романе: «Слушатель, бывший полковник А.Г. Слефогт, которому была ампутирована нога, решил в Екатеринбурге навестить бывшую Императрицу, ухаживавшую за ним в лазарете в качестве сестры милосердия. Ему было не только отказано в просьбе, но и сам Слефогт был арестован. Когда о случившемся стало известно, Андогский собрал слушателей и прочел им лекцию о недопустимости подобных поступков, создающих угрозу всему составу академии. Помощи от опасавшегося вмешиваться академического начальства Слефогт не получил. В результате, когда вся академия перешла к противникам большевиков, разделив участь белых армий, Слефогт, несмотря на свои монархические симпатии и очевидные антибольшевицкие взгляды, остался в Красной армии, где и прослужил всю Гражданскую войну».
Если о Слефогте писали в мемуарах или прессе до появления романа одно дело, если до Кочедаева его никто не поминал – совсем другой поворот.
Саломирский в романе – это определенно Д.П. Соломирский, последний оставшийся на Урале представитель старинного рода сысертских заводчиков. Но помимо ошибки в фамилии неправильно указан и возраст: «Саломирскому» 82 года, а Соломирскому в 1918 году было 80 лет, гражданскую войну он пережил.
С. 197: Быков-старший действительно был знатоком прошлого Екатеринбурга, но вряд ли бы он стал рассказывать приведенную историю именно в таком варианте. История Харитонова и Зотова, рассказанная в этой главе, ближе к истине, но также с серьезными ошибками. Г.Ф. Зотов не был главноуправляющим Расторгуева, он управлял Верхисетским заводом Яковлевых и, как управляющий ВИЗом, встречался с Императором Александром I, который по приезде в Екатеринбург жил в усадьбе Расторгуевых-Харитоновых, а не в зотовском доме. Дочь Расторгуев отдал за сына Зотова Александра и уже та, как наследница отца, привлекла своего тестя к управлению унаследованными заводами.
История с фальшивыми деньгами недостоверна: сослали Харитонова и Г.Ф, Зотова за жестокое обращение с рабочими и утайку части золота, но чеканить монету это явный перебор (хотя что скрывать фальшивые деньги на Урале делали активно – но медь и серебро, не золото, которое крайне трудно сбыть в монете). Строганов никаких фальшивомонетческих дворов в Екатеринбурге не находил, ему приписывается идея слить пруд в Кыштыме, что позволило найти якобы трупы замученных работников. Но никаких серьезных исследований дела Харитонова-Зотова встречать не приходилось; почему-то обходят эту важную для Урала историю серьезные исследователи стороной.
Соймоновская долина не в окрестностях Екатеринбурга, а рядом с Кыштымским заводом на западе современной Челябинской области. Собственно Соймоновский прииск Зотова это фактически нынешний Карабаш, до которого по прямой от Екатеринбурга 150 километров, то есть явно не окрестности.
Строитель дома Ипатьева И.И. Редикорцев-младший (в романе Родикерцев), вопреки утверждению Быкова в романе (мол, жив до сих пор – с. 199), умер в 1899 году. И это ключевой момент, потому что человек, который долго жил в Екатеринбурге явно был бы наслышан о скандальных обстоятельствах гей-скандала, приведших к смерти Редикорцева:

https://ekburg.tv/articles/gorodskie_istorii/2018-04-25/delo_ekaterinburga._vekselja_dlja_geev_s_voznesenki
Всё же в патриархальном городе такие дела обсуждались десятилетиями. Так что вот прямое указание, что автор романа живой устной истории города начала XX века не знал и, видимо, сведения брал из книг и чужих мемуаров, куда история о том, что почтенный горный инженер не платил своим любовникам и угодил за то под суд, как излишне скабрезная, не попадала.
С. 210: Биография Соковича-Саковича любопытна. Дан его адрес: Госпитальный переулок № 6 . Адрес мог быть взят из книги генерала М.К. Дитерихса, где указан правильно: Госпитальная улица (а не переулок), № 6. Но у Дитерихса Сокович в годы войны – старший врач 5-й артиллерийской бригады, а в романе он всю войну провел в Екатеринбурге, где и познакомится с Юровским.
С. 219: очень интересный момент – биография отца Ивана Сторожева. – Написана необычно подробно для автора романа. Упомянута его якобы актерская карьера, после которой на государственную службу и в священники не брали. Но он действительно служил товарищем прокурора в Нижне-Тагильском заводе, после чего бросил судебную карьеру и стал священником. Впрочем, необязательно было жить в Екатеринбурге, чтобы это знать – Сторожев с семьей после гражданской войны жил в Харбине.
С. 225: Пишет про Окружной суд, что это здание мрачное своей архитектурой и окраской. Но это Дом Севастьянова – один из красивейших домов Екатеринбурга, с необычной для города и весьма красивой отделкой в стиле восточных дворцов. (См. ссылку в комментариях к с. 169-171 романа.) Назвать его мрачным точно не мог никто, видевший здание. Помянули Гермогена и вспомнилось, что ни разу в романе вроде как даже не упомянут Хохряков, а именно он увез Гермогена и его убил вместе с другими заложниками.
С. 229: о переименовании Екатеринбурга в Свердловск в 1918 году вряд ли бы говорили, в городе Свердлов вовсе не был настолько авторитетен, а рабочие его вообще не знали.
С. 237: часы на Вознесенском соборе. – Уже писал, что ни разу не встречал указаний, что таковые вообще где-либо были установлены в городе.
Общий вывод; Кочедаев знает маршрут от Тихвинского монастыря до дома Ипатьевых, верно описывает Таватуй. Достоверна история одноного полковника, но при этом Кочедаев ошибочно пишет, что он был убит. Неверно описаны вокзал (выдуман подземный туннель) и грузовая станция, куда привезли Николая II. Ошибочно описание окрестностей тюрьмы и Ивановского кладбища.
С моей точки зрения, автор романа в любом случае не жил долго в Екатеринбурге, город представляет плохо. Отдельные верные указания вполне могли быть взяты у оказавшихся в эмиграции екатеринбуржцев.
Внезапно подумалось, однако, пусть и совершенно ненаучно: а ведь описание Екатеринбурга становится логичным, если город видится глазами ребенка, живущего в восточной части города, рядом с Тихвинским монастырем. В кинотеатры и оперу его не водят, потому и развлечения в центре ребенку неизвестны; даже крайне популярный ипподром между городом и ВИЗом.
На плотинку не пускают – там же паровозоремонтные мастерские и пьяные хулиганы гуляют. Западный берег потому представляется плохо, а уж западная окраина с тюрьмой и кладбищем – местом вообще крайне далеким и инфернальным. Хотя полчаса пешего хода от центра, но для ребенка это очень далеко, особенно если туда запретили ходить.
Зато вот Тихвинский монастырь прописан хорошо и путь от него на север к усадьбе Харитонова понятен, видимо ходили отдыхать в парк. Рязановская церковь и усадьба Рязановых – недалеко от Тихвинского монастыря – место знакомое определенно. Каменный мост на нынешней Малышева и стоящий возле особняк Поклевского-Козелл знакомы, но дальше к центру места незнакомые и потому в романе особо не прописанные.
Понятно что запомнились поездки на Таватуй – и для ребенка естественно, что вокзал и грузовая станция (нынешний Шарташ) место непонятное и незнакомое, куда самому ходить нельзя, а со взрослыми не задержишься, сразу на поезд проходят. Потому не знаком красивый старый вокзал и не знакомы красивейшие и большие мельницы, что у вокзала, что у Исети – далеко от места жительства и детей туда не пускают.
Понятно, что ребенок мог запомнить отдельные байки, но будет как раз помнить их без особых подробностей, оттого и приходилось досочинять.
Всё это, конечно, ненаучная фантазия. «Ронжа» меня смущает, очень уж специфичное слово. А Кочедаев его знает и мимоходом использует. При этом ошибается в описании города, сочиняет кедры, которые только с Невьянска начинаются. Тут и задумаешься: ребенок-то птичку вполне мог запомнить, а город вспоминается отдельными частями…

НА ГАНИНОЙ ЯМЕ ХРАМ ОБНОВЛЯЕТСЯ…



В прошлом году мы уже писали, что в ночь с 3 на 4 октября от пожара пострадал главный храм Святых Царственных Мучеников под Екатеринбургом на Ганиной Яме.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/295299.html
Вскоре один из постоянных посетителей нашего ЖЖ Сергей Хмелин послал нам серию снимков с места события, которую мы опубликовали:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/303314.html
И вот свежие февральско-мартовские фотографии нынешнего года, на которых запечатлены строительные работы по восстановлению храма:













ИЗ РАЗГОВОРОВ «НА ШАРАШКЕ» (5, окончание)


Кадр из телесериала «В круге первом» режиссера Глеба Панфилова. 2005 г.


К СТОЛЕТИЮ СОЛЖЕНИЦЫНА


«…Если нигде в мiре не останется свободного слова, “Таймс” будет послушно перепечатывать “Правду”, негры с Замбези – подписываться на заём, луарские колхозники – гнуться за трудодни, партийные хряки – отдыхать за десятью заборами в калифорнийских садах – для чего тогда останется жить? До каких же пор уклоняться за “не знаю”»?
Александр СОЛЖЕНИЦЫН.


«– Нет прогресса? нет прогресса? – тоже переступая осторожность, заспорил Герасимович омоложенным голосом. – Этого нельзя простить человеку, соприкасавшемуся с физикой. Вы не видите разницы между скоростями механическими и электромагнитными?
– Зачем мне авиация? Нет здоровей, как пешком и на лошадках! Зачем мне ваше радио? Чтоб засмыкать великих пианистов? Или чтоб скорей передать в Сибирь приказ о моём аресте? Нехай себе везут на почтовых.
– Как не понять, что мы – накануне почти безплатной энергии, значит – избытка материальных благ. Мы растопим Арктику, согреем Сибирь, озеленим пустыни. Мы через двадцать-тридцать лет сможем ходить по продуктам, они станут безплатны, как воздух. Это – прогресс?
– Избыток – это не прогресс! Прогрессом я признал бы не материальный избыток, а всеобщую готовность делиться недостающим! Но – ничего вы не успеете! Не согреете вы Сибири! Не озелените пустынь! Всё, простите, к …ям размечут атомными бомбами! Всё к …ям перепашут реактивной авиацией!
– Но безпристрастно – окиньте эти виражи! Мы не только делали, что ошибались – мы и всползали наверх. Мы искровавили наши нежные мордочки об обломки скал – но всё-таки мы уже на перевале…
– На Оймяконе!..
– Всё-таки на кострах мы уже друг друга не жжём…
– Зачем возиться с дровами, есть душегубки!
– Всё-таки веча, где аргументировали палками, заменились парламентами, где побеждают доводы! Всё-таки у первобытных народов отвоёван habeas corpus act! И никто не велит вам в первую брачную ночь отсылать жену сюзерену. Надо быть слепым, чтобы не увидеть, что нравы всё-таки смягчаются, что разум всё-таки одолевает безумие…
– Не вижу!
– Что всё-таки созревает понятие человеческая личность!
По всему зданию разнёсся продолжительный электрический звонок. Он значил: без четверти одиннадцать, сдавать всё секретное в сейфы и опечатывать лаборатории.
Оба поднялись головами в слабый фонарный свет от зоны.
Пенсне Герасимовича переливало как два алмаза.
– Так что же? Вывод? Отдать всю планету на разврат? Не жалко?
– Жалко, – уже ненужным шёпотом, упавшим шёпотом согласился Нержин.
– Планету – жалко. Лучше умереть, чем до этого дожить.
– Лучше – не допустить, чем умереть! – с достоинством возразил Герасимович. – Но в эти крайние годы всеобщей гибели или всеобщего исправления ошибок – какой же другой выход предлагаете вы? фронтовой офицер! старый арестант!
– Не знаю… не знаю… – видно было в четверть-свете, как мучился Нержин. – Пока не было атомной бомбы, советская система, худостройная, неповоротливая, съедаемая паразитами, обречена была погибнуть в испытании временем. А теперь если у наших бомба появится – беда. Теперь вот разве только…
– Что?! – припирал Герасимович.
– Может быть… новый век… с его сквозной информацией…
– Вам же радио не нужно!
– Да его глушат… Я говорю, может быть в новый век откроется такой способ: слово разрушит бетон?
– Чересчур противоречит сопромату.
– Так и диамату! А всё-таки?.. Ведь помните: в Начале было Слово. Значит, Слово – исконней бетона? Значит, Слово – не пустяк? А военный переворот… невозможно…
– Но как вы это себе конкретно представляете?
– Не знаю. Повторяю: не знаю. Здесь – тайна. Как грибы по некой тайне не с первого и не со второго, а с какого-то дождя – вдруг трогаются всюду. Вчера и поверить было нельзя, что такие уроды могут вообще расти – а сегодня они повсюду! Так тронутся в рост и благородные люди, и слово их – разрушит бетон.
– Прежде того понесут ваших благородных кузовами и корзинами – вырванных, срезанных, усечённых…»


Александр Солженицын. «В Круге первом».