Category: религия

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (postscriptum-1)




РЕГИЦИД


И в завершение нашей публикации коснемся нескольких исторических событий, хотя хронологически и выходящих за рамки описанных нами, однако всё же имевших к ним самое тесное касательство.


«Считайте нас отреченными»


Приведенные нами ранее документальные свидетельства в какой-то мере раскрывает смысл нашей победы в той войне, помнить о которой каждый год призывал нас специально составленный благодарственный молебен (Свящ. Г. Добронравов «Последование молебного пения в день Рождества Христова» // «Московские Церковные Ведомости». 1913. № 29, 31).
В Именном Государевом Указе, данном Св. Синоду «О установлении празднества декабря 25, в воспоминание избавления Церкви и Державы Российския от нашествия галлов и с ними двадесяти язык» говорилось:
1. Декабря 25 число день Рождества Христова да будет отныне и днем благодарственного празднества под наименованием в кругу церковном: Рождество Спасителя Нашего Иисуса Христа и воспоминание избавления Церкви и Державы Российския от нашествия Галлов и с ними двадесяти язык.
2. По окончании обычной, совершаемой в день сей службы, приносить особое благодарственное молебствие с коленопреклонением, при чтении установленной на сей случай молитвы.
3. Во весь день быть колокольному звону» («Полное Собрание Законов Российской Империи». Т. 32. № 25669. Августа 30 1814 года).
«После Отечественной войны и военных триумфов России 1813-1814 годов, завершившихся взятием Парижа, – отмечает в своем исследовании В.Г. Моров, – одному из библейских фрагментов, использованных для обличения Наполеона, было суждено войти в чинопоследование “Благодарственного и молебного пения в память избавления Церкви и Державы Российския от нашествия галлов и с ними двадесяти язык”. составленный по велению Государя, молебен служили вслед за Литургией праздника Рождества Христова и в качестве паремии (уставного ветхозаветного чтения) вычитывали 13-17 и 23-27 стихи XIV главы Исайиных пророчеств, литургически закрепляя связь между поверженным Наполеоном и падшим Денницей (царем Вавилонским).
Составитель службы в память избавления от Наполеона – ректор Санкт-Петербургской Духовной Академии архимандрит Филарет (Дроздов), несколько “поскупился”, выбирая фрагменты для ветхозаветного чтения. В XIV главе Исайиных пророчеств о поверженном Вавилонском царе свидетельствуют 4-24 стихи, каждый из которых, благодаря своему непосредственному смысловому и образному единству с Филаретовой паремией, превратился во мнении современников в церковно засвидетельствованное средство символического обличения Наполеона.
Для российских подданных, переживших Отечественную войну, богослужение Праздника Рождества Господня было теснейшим образом связано с победой над наполеоновской Францией. Библейские чтения Рождественского чинопоследования с известным постоянством пребывали на слуху поколения (чему немало способствовали многочисленные стихотворные и гомилетические опыты тех лет), воскрешая в памяти россиян легендарные события недавнего прошлого» (В.Г. Моров «Ода Пушкина “Вольность” и “Арзамас”». С. 41-42).



Бронзовая медаль в память возвращения Императора Александра I из-за границы, выпущенная Петербургским монетным двором по рисунку Императрицы-матери Марии Феодоровны. 1814 г.

Умнейший русский человек своего времени К.П. Победоносцев донес в своей известной книге «Праздники Господни», атмосферу этой удивительной службы:
«А в кафедральном соборе столичного города один из самых торжественных моментов – обедня в день Рождества Христова, и после нее известное, родное каждой православной русской душе благодарственное молебствие по случаю нашествия на Москву и на Россию галлов и с ними двадесяти язык. […]
Идет Литургия – гремит с клироса могущественное, гармоническое пение – старый и малый (ибо родители приводят и приносят сюда, не страшась давки, и малых детей своих), самый знатный и самый простой человек стоят рядом – в простом, безсознательном, и тем более драгоценном состоянии общего равенства перед Богом, и празднуют Богу в молитве.
Но вот кончилась Литургия.
Из алтаря выходит процессия, направляясь к возвышению посреди храма. На помост становится весь собор пребывающих в столице иерархов, и посреди их есть старейшие, убеленные сединами, живые свидетели или участники многих великих событий в Церкви, иной современник, хотя по детству своему – с великой эпохой освобождения России в 1812 году. Начинается служба, великая служба, составленная художником церковной речи, коей каждое слово отдается в русском сердце, начиная с громогласного “С нами Бог”. Русские люди с трепетом ждут, после Рождественских песен, когда загремит “Всемiрная слава” с ее могучим “Дерзайте, людие Божии”, когда раздадутся знакомые слова пророчества о гордом завоевателе, раздражавшем землю, потрясавшем царей, положившем вселенную всю пусту, слова Апостола Павла о героях народной брани, победивших врагов верою, слова Евангелия о тяжких временах, когда восстанет язык на язык и царство на царство. Диакон возглашает умилительные прошения сугубой ектении, с благодарением и исповеданием Богу, что не по беззакониям нашим сотворил нам, но в годину искушения, пришедшую на всю вселенную, избавил нас, и внегда обышедше обыдоша нас враги наши, явил нам Свое спасение, с молитвою об упокоении душ вождей и воинов и всех ревнителей веры и правды, в годину искушения душу свою за братию положивших.
Наконец настает самая торжественная минута богослужения когда вслед за престарелым митрополитом вся громада народа, наполняющая храм, как бы вся Церковь Российская, преклоняет колена и слушает в глубоком молчании великую, подлинно великую заключительную молитву. И престарелый митрополит, умеющий, как никто, произносить всенародные молитвы, произносит ее, как сказано в уставе, “со всяким усердием и умилением велегласно”. Каждое слово молитвы слышится во всех углах храма.
Послушаем.
“Ты глаголал сынам Израилевым: если не послушают гласа Твоего хранить и творить все заповеди Твои, наведешь на них язых безстуден лицем, да сокрушит их во грехах их… и мы ведали, что страшный глагол сей наступал на нас и на отцев наших! Но не боявшись прещения Твоего и вознерадив о Твоем милосердии, оставили мы путь правды Твоей и ходили в волях сердец наших, и не научились иметь в разуме и сердце Тебя Бога разумов и сердец! И еще, вменив ни во что отеческое предание, прогневали мы Тебя ради чужих. И вот за то нас, как древле сынов Израилевых, объяло лютое обстояние, и те самые, кого мы желали иметь учителями себе и наставниками, явились нам буйными и зверонравными врагами… Но Ты, Господи Боже, Щедрый и Милостивый… на малое время оставил нас велиею милостию!.. Ты призрел на скорбь нашу и на потребление царствующего града, в коем от лет древних призываемо было Имя Твое, и на моления наши… и дал нам хребет нечестивых супостатов… Даруй нам, Господи, иметь в себе тверду и непрестанну память сего славного посещения Твоего…”
Кто из отцов и дедов наших, свидетелей незабвенного 1812 года, не проливал горячих слез при чтении этой великой, потрясающей русскую душу, молитвы! Но можем ли и мы, сыны людей того века, слышать ее равнодушно? В ней вопиет к нам вся история Русской земли, история бедствий и внезапных радостей, тяжких падений и восстаний от падения, безначалия и внезапного воскрешения власти, история, проникнутая непоколебимою верою доброго народа в Промысел Божий над нашим отечеством… и разве ныне, так же как в ту пору, не носится над нами тот страшный глагол, реченный некогда сынам Израилевым и пришедший на нас и на отцов наших? и разве ныне не готовы превратиться для нас во врагов буйных и зверонравных те самые, на кого мы смотрим как на учителей и наставников» (К.П. Победоносцев «Сочинения». СПб. 1996. С. 227-229).



Настольная медная медаль в память 100-летия Отечественной войны 1812 года с профилями пяти Императоров Всероссийских. Мастерская А. Жаккара в Петербурге. 1912 г.

Поразительно, но на эту «великую, потрясающую русскую душу, молитву» из службы, составленной по воле Русского Царя, подняли руку. Но, заметьте, кто и когда! Нет, не в Императорском Дворце, а в среде высшего православного духовенства! И когда же? – Еще в середине крепкого XIX столетия!
До нас дошло несомненное свидетельство этого прискорбного факта.
Вот что писал один из долголетних корреспондентов К.П. Победоносцева – Н.И. Ильминский в письме от 13 мая 1884 г.: «Недавно в нашу домовую семинарскую церковь получено “Последование благодарственного и молебного пения в день Рождества Господа нашего Иисуса Христа”, напечатанное на отдельной тетради в Санкт-Петербургской Синодальной типографии в 1882 году. Мне пришла мысль сличить это “Последование” с тем, которое находится в книге молебных пений издания 1870 года. Для успокоения совести я сличил всё с начала до конца […]
Сильное сокращение постигло молитву. Я отметил в действующей книге все пропуски: их оказалось счетом шесть. Все они очень сильные и патриотичные. Молитва в полном первичном своем составе (как, без сомнения, напечатана она в новом издании 1882 года) представляет великолепный памятник того необычайного настроения, в каком был весь Русский народ после окончания Отечественной войны. При нашествии французов на Россию господствовала всеобщая паника, как перед кончиной мiра, чему способствовала еще страшная комета; и Москва Белокаменная взята, разрушена и опозорена. И вдруг враг побежал, почти ниединому же гонящу. Не естественно ли было воскликнуть: “Видехом, Господи, видехом, и вси языцы [Вси языцы – ибо это совершилось на глазах всей Европы, которую Россия-то с Божией помощью и освободила. – Н. Ильминский.] видеша в нас, яко Ты еси Бог, и несть разве Тебе, Ты убиеши и житии сотвориши, поразиши и исцелиши, и несть, иже измет от руку Твоею”. – А сопоставление нашего увлечения французскими идеями и модами и попирания своей отеческой веры и родных обычаев с одной стороны, и отступничества еврейского народа от истинного Бога к богам чужим – с другой стороны, и указание на такую измену своей вере и обычаям, как на главную причину падения царств и народов, всё это вполне поучительно и должно быть постоянно возобновляемо в нашей памяти, потому что мы постоянно это забываем. Наконец, как же французы не заслужили название зверонравных, когда они злостно и скверно кощунствовали над Православной верой? – И нашлась жестокая рука, которая с злостным выбором [sic!] и расчетом [sic!] отсекла самые высокие и поучительные места в молитве, исказив ее художественное построение. Но нет! это скорее рука невежественная; ибо она не сумела даже концы схоронить. Уж если трафить на политику, то надо было уничтожить паремию о царе Вавилонском, да еще раньше, вычеркнуть торжественное пение: “С нами Бог!”



Медаль «В память 100-летия Отечественной войны 1812 года» была учреждена Императором Николаем II 15 августа 1912 г. На лицевой стороне светло-бронзовой медали профиль Государя Александра I. На обороте слова из Высочайшего приказа по войскам, подписанного Александром Павловичем 5 февраля 1813 г. в городе Конин в Царстве Польском.

Потом конец молитвы, в искаженном ее виде, явно несообразен: “да от восток солнца до запад, единем сердцем вси восклицаем Тебе гласом радования: слава Тебе Богу Спасителю всех во веки веков!” Как же это мы, Русские, очутимся от восток до запад обладателями всей земли? B к чему тут единое сердце, когда у одного народа естественно должно быть единое сердце? И к чему в окончательном возгласе Бог именуется Спасителем всех, когда в благодарственном молебне молитва оканчивается более частным возглашением, но по составу своему сходственным: “Слава Тебе Богу благодателю нашему во веки веков”? – А в первоначальном, т.е. неискаженном, полном своем составе эта молитва оканчивается весьма стройно: “О, премилосердный Господи! Пробави милость Твою ведущим Тя: но и неищущим Тебе явлен буди: еще и врагов наших сердца к Тебе обрати: и всем языком и племеном во единем истиннем Христе Твоем познан буди. Да от востока солнца до запад, всеми убо языки, единем же сердцем, вси языцы восклицают Тебе гласом радования: Слава Тебе Богу Спасителю всех во веки веков”.
С благодарностью к руке, восставившей драгоценный памятник, мы вклеили сие последование в книгу молебствий, дабы в семинарской церкви впредь читалась полная художественная и поучительная молитва.
Извините и простите: не мог я не высказать своего восторга, видя, что доброе прежнее понемногу восстанавливается. Дай Бог, чтобы это было добрым знаком и предзнаменованием» («Письма Н.И. Ильминского к К.П. Победоносцеву». Казань. 1898. С. 76).
Минуло сто лет. В России широко праздновался юбилей Отечественной войны 1812 года. Правда, республиканская Франция, нисколько не изменив своему безбожию на государственном уровне, числилась уже среди друзей Российской Империи и, более того, была ее союзником.



Луи Беру «Николай II у могилы Наполеона I в Доме Инвалидов». 1897 г.

Государь Николай Александрович с Императрице Александрой Феодоровной действительно посетили усыпальницу Наполеона во время Своего визита во Францию 25 сентября 1896 г.
Могила скончавшегося 5 мая 1821 г. на острове Святой Елены Наполеона Бонапарта оставалась здесь вплоть до 1840 г., когда по приказу короля Луи-Филиппа, племянника узурпатора, тело его не перевезли во Францию, поместив 15 декабря в парижском Доме Инвалидов в ожидании возведения гробницы.
Громадный саркофаг весом в 35 тонн был вытесан из красного карельского камня – шокшинского малинового кварцита, использовавшегося при отделке Михайловского замка, Исаакиевского собора и памятника Императору Николаю в Петербурге. Кроме наполеоновского саркофага из него был изготовлен мавзолей Ленина.
Подарив французскому правительству материал для гробницы, Император Николай Павлович, говорят, пошутил, сказав, что для Наполеона в России камень всегда найдется.
Окончательное захоронение Наполеона Бонапарта состоялось 2 апреля 1861 г., а торжественное открытие – 7 апреля.
Вход в построенную по проекту архитектора Висконти (1791–1853) гробницу стерегут две бронзовые фигуры, держащие символы власти – корону, скипетр и державу. Саркофаг окружают 12 крылатых Побед из каррарского мрамора. На мраморном полу помещены золотые надписи с названиями выигранных сражений, среди которых присутствует и «Москва».



«Царь у могилы Наполеона». Литография Мориса Реалье-Дюма.

26 августа 1912 г. во время торжеств на Бородинском поле, в присутствии Русского Царя и не без Его, разумеется, воли, предполагалось установить памятник, как свидетельствовала надпись, «Aux Morts de la Grande Armee» («Мертвым Великой Армии»).
Место для установки было выбрано со смыслом: близ Шевардинского редута, на месте командного пункта Наполеона в день Бородинской битвы. Памятник был изготовлен во Франции по проекту известного архитектора П.-Л. Бесвильвальда на средства, собранные по подписке среди населения Французской республики.
На лицевой стороне памятника, обращенной к востоку, в сторону расположения Русских войск, в верхней части высечен был четырехконечный крест. Правда, к чему на изготовленном безбожниками памятнике таким же, пусть и погибшим, безбожникам крест непонятно. Разве что угодить верующей тогда еще союзнице-России.



Приезд Их Величеств на станцию Бородино. 26 августа 1912 г. Фото К.К. Буллы.
Другие фотографии этого дня см.:
http://humus.livejournal.com/2356426.html
http://humus.livejournal.com/2862014.html


Восьмиметровый обелиск из красного гранита предполагалось доставить морским путем в Петербург, а оттуда железной дорогой – в Бородино.
Однако пароход, как писали, «по воле случая» или «по роковому стечению обстоятельств» (мы же полагаем: несомненно, по Промыслу Божию!), до России не доплыл, разбившись во время шторма в водах Северного моря. На дно морское ушел не только монумент, но четырнадцать членов экипажа и шесть пассажиров, среди которых был французский скульптор Поль Бесвильвальд. Затонувшее судно принадлежало Датскому пароходству. А называлось оно «Курск». Не остается ничего иного, как еще раз повторить вслед за Пушкиным: бывают странные сближенья.
Однако в России в то время, похоже, уже не внимали знакам Свыше…
На Бородинском поле вместо гранитного монумента установили временный памятник из дерева, облицованного гипсом, тонированного под серый гранит. К нему и возлагала венки приехавшая французская делегация, в составе которой были потомки военачальников принимавших участие в Бородинском сражении; те, которые потом грабили Москву и покровительствовали кощунствам.
Год спустя в Бородино из Франции по железной дороге был доставлен новый памятник, на сей раз шестиметровый, изготовленный из серого вогезского гранита. С тех пор он и стоит там…



Памятник «Мертвым Великой Армии» на Бородинском поле.

С началом Великой войны дело дошло и до Рождественского молебна. Руку на него подняли синодальные архиереи. Материал на эту тему содержится в дневнике одного из этих самых синодалов – архиепископа Арсения (Стадницкого):
(3.12.1914): «Сегодня было заседание Синода. Кроме обычных дел, были заслушаны следующие, заслуживающие внимания. Митрополит Флавиан предложил обсудить вопрос о молитве на Рождественском молебне против “буиих и зверонравных” галлов, тогда как теперь они с нами в союзе и мы молимся о них, как в союзе с нами сущих. Постановлено на этот год служить молебен о даровании победы и читать положенную на нем молитву» (В.Г. Моров «Ода Пушкина “Вольность” и “Арзамас”». С. 379-380. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 518. Л. 23).



Их Императорские Величества встречают Смоленскую икону Божией Матери, прибывшую на Бородинское поле из Смоленска крестным ходом. Фото А.И. Савельева.

(25.12.1914): «Вместо традиционного Рождественского молебна служил, согласно рекомендации Святейшего Синода, молебен о даровании победы, но Евангелие, правда, читал положенное на прежнем молебне. Должен сознаться, что я при совершении этого нового молебна чувствовал неловкость, как будто я кого-то обидел. Хотя я и был в Синоде при решении этого вопроса, но он очень скоропалительно был решен. Митрополит Флавиан предложил, и все согласились, правда, на этот год. Между тем это обстоятельство вызвало разномыслие как в светских околоцерковных кругах, так и среди представителей духовенства. Яркими выразителями противоположных взглядов по данному вопросу явились архиепископ Харьковский Антоний [Храповицкий] и протоиерей Петропавловского Петроградского собора Дернов. Преосвященный Антоний в своей статье, помещенной в “Колоколе” от 10-го декабря, “От радости боюсь поверить” находит отмену этого молебна совершенно соответственной, как пережитка старины глубокой, потерявшего свое патриотическое значение уже со времен той политической дружбы, которая прочно установилась между Россией и Францией. Но он пошел еще дальше, опорочив его с богослужебной стороны. Он считает его “нецерковным, противоуставным и упрощающим нашу веру молебствием”, которое всегда отравляло ему радость праздника. Он называет его “неблагоустроенным привеском”, представляющим собою “немелодическую мешанину церковным песнопений”. Неприятное впечатление производило на него коленопреклонение при чтении молитвы, и окончательно расстраивала его “вечная память”.
Убежденным горячим защитником противоположного мнения является протоиерей А. Дернов в его статье “Можно ли поверить?”, помещенной в журнале “Колокол” за 14 декабря. Статья написана очень резко. Статья Преосвященного Антония приводит его не только в изумление, но даже в некоторый страх. Если бы не было подписи под письмом, то можно было бы думать, пишет Дернов, что редакция газеты допустила мистификацию, приписавши означенное письмо епископу как какому-нибудь врагу Церкви. И затем он очень основательно опровергает “эпитеты” Преосвященного Антония.
В письмах некоторых высказывалось сожаление об отмене Рождественского молебна. Так, в одном письме говорится: “Покорнейшая просьба к Вашему Высокопреосвященству: отстойте, ради Бога, на будущее время чудесный Рождественский молебен (почему бы не применить его к немцам?), столь несправедливо обруганный Высокопресвященным Антонием. Ведь после песнопений Страстной и Пасхальной седмиц – это была лучшая служба в году!”» (Там же. С. 380-381. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 518. Л. 30 об.-31)
Применить молебен «к немцам», есть не меньшая, конечно, глупость, чем отменять; ведь благодарили Господа за вполне определенную милость. Как же возможно было прекратить это делать?



Ветераны 1812 года (справа налево): Аким Витанюк, 122 года, участник сражения; Петр Лаптев, 118 лет, очевидец следования Наполеона и его армии через Свенцяны; Степан Жук, 110 лет, очевидец Отечественной войны; Гордей Громов, 112 лет, очевидец бегства французских войск через село Красное; Максим Пятаченков, 120 лет, очевидец пребывания французских войск в г. Кирсанове; старуха 107 лет – очевидица Отечественной войны. Бородинское поле 26 августа 1912 г. Фото К.К. Булла.

Сам дневник Владыки Арсения, кстати говоря, до сих пор не опубликован. Свято-Тихоновским университетом напечатан лишь первый, «не опасный» том. (С тех пор вышло еще два, но дело это существенным образом не изменило: публикация доведена лишь до 1905 года.) Далее работа застопорилось и, вероятно, надолго. Как случайно имевший доступ к части дневника (в архиве допуск к нему, как числящемуся за университетом, перекрыт) и даже опубликовавший в своих работах некоторые выдержки из него, не удивлюсь, что этот важный, в том числе по саморазоблачительной силе, документ вряд ли будет опубликован полностью в ближайшее время.
Шли годы, уж и Историческая Россия была разрушена, а так ничему и не научившиеся критики по-прежнему находились. В России рты были скованы. Но нашлись критики в свободном зарубежье. «А это повсеместное в России (с начала XIX века) служение по церквам в день Рождества Христова – молебна “об изгнании из России галлов и двунадесяти [sic!] языков (народов)”? – возмущался архиепископ Иоанн (Шаховской), причем, что весьма характерно, в открытом письме, в котором выступал против канонизации Царя Мученика. – Было это благочестиво или нечестиво? День спасения всего мiра Христом: “Бог явися во плоти”, не сравнимый ни с каким событием не только светской, но и церковной истории, отстраняется и закрывается маленьким преходящим торжеством русской победы над Наполеоном. Но, хотя и под сурдинку, была все же выбита в России и медаль, справедливо гласившая – “НЕ НАМ, НЕ НАМ, А ИМЕНИ ТВОЕМУ” (Господи, дай славу)» (Архиепископ Иоанн (Шаховской) «Нужно ли канонизировать Николая II? Письмо прот. Александру Трубникову. 11 августа 1981 г.» // «Вестник Русского христианского движения». № 159. С. 235).



Торжественное богослужение в Спасо-Бородинском монастыре митрополита Московского Макария 26 августа 1913 г. – в 101-ю годовщину сражения.

Достойную отповедь зарвавшемуся Архиерею и другим подобным совершенно распоясавшимся, без Царского глаза, папоцезаристам-клерикалам дал наш современник, ученый-филолог В.Г. Моров: «Для архиепископа Иоанна молебен был ярчайшим примером церковного “лицемерия” и “беззакония”. Остается лишь сожалеть, что гневные инвективы арх. Иоанна сотканы из неправды и лжи: никакого молебна “об изгнании из России…” никто никогда не служил (правили службу во избавление от нашествия…). Разумеется, никто ничего Филаретовым “Последованием…” не “закрывал”: по церковному уставу благодарственный молебен пели после Рождественской Литургии. Объявлять, как это сделал арх. Иоанн, Рождество Христово “днем спасения всего мiра” богословски сомнительно: спасение мiра совершено Голгофой и Воскресением Господним. (Эта переакцентировка ключевых событий жизни Спасителя является принципиальным моментом гуманизации Церкви, или, если угодно, церковной интеллигентщины, объединявшей таких, казалось бы, разных людей, как Антоний (Храповицкий), Иларион (Троицкий) и Иоанн (Шаховской).) Наконец, назвать победу в Отечественной войне “маленьким и преходящим торжеством” просто безчестно» (В.Г. Моров «Ода Пушкина “Вольность” и “Арзамас”». С. 382).
Об ущербном богословии другого помянутого здесь Владыки, митрополита Антония (Храповицкого) и его сомнительной деятельности в качестве русского архиерея и первоиерарха Зарубежной Церкви см. в главе «Сладчайшее Имя Иисусово» нашей книги «Ложь велика, но правда больше…» (М. 2010).
Всё это, по нашему глубокому убеждению, не затмение разума, не ошибка, а как раз сущность – духовная порча.
Таковы были все эти борцы за свободу Церкви от Царства, разрушители Симфонии.



Продолжение следует.

С ХРИСТОВЫМ РОЖДЕСТВОМ!




СВЯТАЯ НОЧЬ

Слава в Вышних Богу, и на земли мир,
в человецех благоволение.

Лк. 2,14

Ночь и мороз на дворе;
Ярко созвездья горят;
В зимнем седом серебре
Молча деревья стоят.
Дивен их снежный убор:
Искр переливчатый рой
Радует трепетный взор
Дивной стоцветной игрой.
Блещут в Тобольске огни,
В мраке сверкая, дрожат;
Здесь в заточеньи Они
Скорбью Монаршей скорбят.
Здесь, далеко от людей,
Лживых и рабских сердец,
В страхе за милых Детей,
Спит их Державный Отец.
Искрятся звезды, горя,
К окнам изгнанников льнут,
Смотрят на ложе Царя,
Смотрят и тихо поют:
«Спи, Страстотерпец Святой,
С кротким Семейством Своим;
Ярким венцом над Тобой
Мы величаво горим.
Спи, покоряясь судьбе,
Царь побежденной страны;
Ночь да откроет Тебе
Вещие, светлые сны.
Спи без тревог на челе
В тихую ночь Рождества:
Мы возвещаем земле
Дни Твоего торжества.
Светочи ангельских слез
Льются, о правде скорбя;
Кроткий Младенец Христос
Сам охраняет Тебя!»



Сергей БЕХТЕЕВ.


г. Орел, гостиница «Белград»,
24 декабря 1917 г.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (9)




РЕГИЦИД


«…И ненавидящим нас простим вся воскресением!» (окончание)


Но вернемся в освобожденную французскую столицу. «Наше вхождение в Париж, – рассказывал Государь Обер-Прокурору Св. Синода князю А.Н. Голицыну, – было великолепное. Всё спешило обнимать Мои колена, всё стремилось прикасаться ко Мне, народ бросался целовать Мои руки, ноги, хватались даже за стремена, оглашали воздух радостными криками, поздравлениями. Но душа Моя зазнавала тогда в себе другую радость. Она, так сказать, таяла в безпредельной преданности к Господу, сотворившему чудо Своего милосердия; она, эта душа, жаждала уединения, желала субботствования, сердце мое порывалось пролить пред Господом все чувствования мои.
Словом, Мне хотелось говеть и приобщиться Святых Таин, но в Париже не было русской церкви. Милующий Промысл, когда начнет благодетельствовать, тогда бывает всегда безмерен в своей изобретательности; и вот, к крайнему Моему изумлению, вдруг приходят ко Мне с донесением, что столь желанная Мною русская церковь нашлась в Париже: последний наш посол, выезжая из столицы Франции, передал свою посольскую церковь на сохранение в дом американского посланника. [Посольская походная церковь Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла была отправлена в Париж Св. Синодом еще в 1757 г. Впоследствии утварь и ризница этого храма были вывезены в Россию и составили основу домовой церкви Александровского Дворца в Царском Селе. – С.Ф.]
И вот сейчас же насупротив Меня французы наняли чей-то дом, и церковь русская в то же время была устроена, а от дома Моего, в котором Я жил уединенно, в тот же раз французы сделали переход для удобного посещения церкви […] И вот в самом начале Моего говения добровольное отречение Наполеона от престола, как будто нарочно, поспешило в радостном для Меня благовести, чтобы совершенно уже успокоить Меня и доставить Мне все средства начать и продолжать Мое хождение в церковь» (Ю.Н. Бартенев «Рассказы князя А.Н. Голицына. Из записок Ю.Н. Бартенева» // «Русский Архив». 1886. Кн. 2. С. 97-99).
25 марта, в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы Государь исповедовался после всенощной. Свидетели этого вспоминали после, что Александр I просил у всех «прощения с великим, трогательным смирением». На следующий день был Великий Четверг. «Император, – по словам свитского офицера С.Г. Хомутова, – подошел к алтарю, приложился к местным образам, поклонился всем и принял Святое Причастие с таким благоговением, с такою теплою верою, что лицо Его казалось еще прекраснее; счастье, небесная радость блестели в Его глазах, а кротость и доброта, сияющие в Его чертах, делали лицо Его, всю Особу Его каким-то неземным видением» (С.Г. Хомутов «Из дневника свитского офицера» // «Русский Архив». 1870. № 1/3. С. 166-167).
«Государь Император, – говорилось в приказе русского военного губернатора Парижа, изданном 23 марта, – надеется и уверен, что ни один из русских офицеров, в противность церковным постановлениям, во всё время продолжения Страстной недели спектаклями пользоваться не будет, о чем войскам даю знать. А кто явится из русских в спектакль, о том будет известно Его Императорскому Величеству» (Н.Д. Тальберг «Русская быль». С. 235-236).



Серебряная медаль в память пребывания Императора Александра I в Париже. Выпущена Парижским монетным двором в 1814 г.

Помянутый нами офицер Государевой Свиты С.Г. Хомутов описал первый день Святой Пасхи 29 марта, празднуемой в том году одновременно (так совпало!) православными, католиками и протестантами:
«После заутрени и обедни, отслуженной ночью в походной церкви, где присутствовали Король Прусский, князь Шварценберг, баварец генерал Вреде и множество генералов всех наций, “в 12 часов дня был большой парад и войска, прошед мимо Императора, стали на площади Людовика XV, или Конкорд, где кончил жизнь несчастный Людовик XVI. На этом амвоне совершено было молебствие за последние победы, за взятие Парижа и возвращение Престола Бурбонам. Пушки выпалили сто один раз, радостные восклицания слышались со всех сторон: ‘Да здравствует Александр Первый! Да здравствует Людовик XVIII!’ У всех зрителей были слезы на глазах, и все единодушно преклонили колена перед милостивым Богом, Единым подателем все благ. После молебна Император обнял французских маршалов, сказав им, что русские в этот день всегда христосуются со своими друзьями”» (Там же. С. 236).
До нас дошли и впечатления от того дня Самого Государя, высказанные Им в свое время князю А.Н. Голицыну: «“Еще скажу тебе о новой и отрадной для Меня минуте в продолжение всей жизни Моей, – промолвил Государь. – Я живо тогда ощущал, так сказать, апофеоз Русской славы между иноплеменниками; Я даже их самих увлек и заставил разделить с нами национальное торжество наше. Это вот как случилось. На то место, где пал кроткий и добрый Людовик XVI, Я привел и поставил Своих воинов; по Моему приказанию сделан был амвон; созваны были все русские священники, которых только найти было можно; и вот, при безчисленных толпах парижан, всех состояний и возрастов, живая гекатомба наша вдруг огласилась громким и стройным русским пением… Всё замолкло, всё внимало!..
Торжественна была эта минута для Моего сердца, умилителен, но и страшен был для Меня момент этот. Вот, думал Я, по неисповедимой воле Провидения, из холодной отчизны Севера привел Я Православное Мое Русское воинство для того, чтоб в земле иноплеменников, столь недавно еще нагло наступавших на Россию, в их знаменитой столице, на том самом месте, где пала Царственная Жертва от буйства народного, принести совокупную, очистительную и вместе торжественную молитву Господу. Сыны Севера совершили как бы тризну по Короле Французском. Русский Царь по ритуалу православному всенародно молился вместе со Своим народом и тем как бы очищал окровавленное место поражения невинной Царственной Жертвы.
Духовное наше торжество, продолжал Царь, в полноте достигнуло своей цели; оно невольно втолкнуло благоговение и в самые сердца французские. Не могу не сказать тебе, Голицын, хотя это и не совместно в теперешнем рассказе, что Мне даже было забавно тогда видеть, как французские маршалы, как многочисленная фаланга генералов французских теснилась возле Русского креста и друг друга толкала, чтоб иметь возможность скорее к нему приложиться. Так обаяние было повсеместно: так оторопели французы от духовного торжества Русских!..» (Ю.Н. Бартенев «Рассказы князя А.Н. Голицына». С. 99-100).
Запечатлелся тот незабвенный день в памяти многих очевидцев.
«Вчера, в Светлый праздник, – записал в дневник 30 марта 1814 г. Н.И. Тургенев, – был я свидетелем славнейшего праздника, кот[орому] когда-либо бывало что подобное: парад Русской гвардии на palace Lois XV или de la Revolution! За 25 лет народ, пренебрегший религию, святость нравов и законов, казнил тут невинного Короля своего. Теперь сильнейший Государь в свете, более всех прочих почитающий Религию, на той же самой площади, окруженный Своим воинством, благодарит Творца вселенной за ниспослание силы и крепости оружию Его; на месте казни курится фимиам благодарности, и дым, возлетающий к небесам, примиряя наконец небо с землею, показует знак совершенного избавления и свободы света.
Религия и свобода восторжествовали. Провидение более, нежели когда-либо, явило действие Свое. Париж, исполненный благодарности, восклицает и с восторгом произносит имя избавителя; воины радуются, видя своего истинного Повелителя. А Он, Он – о! Провидение, готовив Его на сии славные и благодетельные подвиги, зная слабость человеческого сердца, расположенного к гордости и высокомерию, – снабдило душу Его ангельскою кротостию; величие и скромность изображены на челе Его; Он благодарит Небо, благодарит Своих сподвижников, о Себе не мыслит. О, скромность, венец всех великих деяний! никогда не озаряла ты лица смертного с большею блистательностью, с большей прелестию» («Архив братьев Тургеневых». Вып. 3. СПб. 1913. С. 251).
«Незабвенным торжеством, – вспоминал флигель-адъютант Государя генерал А.И. Михайловский-Данилевский, – было молебствие, совершенное в Светлое Воскресенье, на площади Лудовика XV. Для богослужения соорудили престол на месте мученической смерти последнего Короля Французского. От раннего, прекрасного утра расставлены были Русские войска по улицам и на площади, ограждаемой Тюльерийским садом и Елисейскими полями. Император Александр, сопровождаемый множеством иностранцев, французскими маршалами и генералами, и при стечении несчетного числа зрителей, объехав войска, прибыл на площадь. Он слушал молебен, и со всеми окружавшими Его преклонил колена на месте, где за двадцать лет перед тем пролита была кровь добродетельного Монарха. Молитва всегда возвышает душу, но она исполняла нас неизъяснимыми чувствованиями, когда мы изливали благодарение наше Всемогущему посреди Парижа.
День сей был торжеством благочестия Александрова. В древние и новые времена покоряли царства, но не бывало примеров, чтобы среди плененной столицы победитель именовал Себя только орудием Провидения и воздавал успехи Свои Богу. При возгласе многолетия, гул русских пушек раздался по Парижу. Гром орудий, заступивший место тишины во время служения, потряс глубину сердец наших!» («Описание похода во Франции в 1814 году, генерал-лейтенанта Михайловского-Данилевского, бывшего флигель-адъютантом Государя Императора Александра Павловича». Изд. 3. СПб. 1845. С. 462).



Молебен на месте убийства Короля Людовика XVI в Париже. Пасха 1814 г. Гравюра Ческого.

«На самом месте казни Лудвига XVI, – писал другой очевидец, – был сделан амвон, на котором придворный протоиерей отец Иван отпел благодарственный молебен. Более 30 тысяч гвардии стояли на площади под ружьем. Государь был с Прусским Королем. Народ не переставал кричать Vive Alexandre le Magnanime, vive notre deliberateur! Я смотрел на это с балкона и душевно радовался, что труды Государя Российского вознаграждены наконец в полной мере» («Декабрист Н.И. Тургенев. Письма к брату С.И. Тургеневу». М.-Л. 1936. С. 121-122).
Ты предстоишь благий семьи врагов отец
И первый их с землей и с небом примиритель.
О незабвенный день! смотрите – победитель,
С обезоруженным от ужаса челом,
Коленопреклонен, на страшном месте том,
Где царский мученик под острием секиры,
В виду разорванной отцев своих порфиры,
Молил всевышнего за бедный свой народ,
Где на дымящийся убийством эшафот
Злодейство бледную Свободу возводило
И бога поразить своей хулою мнило, –
На страшном месте том смиренный вождь царей
Пред миротворною святыней алтарей
Велит своим полкам склонить знамена мщенья
И жертву небесам приносит очищенья.

В.А. Жуковский «Императору Александру» Послание. 10-24 ноября 1814 г.
К последнему стиху в отдельном издании послания Жуковский сделал примечание: «Известно, что торжественное молебствие Российской армии совершено было в день Светлого Воскресения на той площади, где погиб Людовик XVI».


Французская медаль «Людовик XVI, Король Франции принесен в жертву мятежникам».

«На Пасху, – вспоминал граф А.Х. Бенкендорф, – король Пруссии, принцы, все генералы различных союзных армий и французские маршалы, находившиеся в Париже, собрались у Императора Александра и составили его свиту в тот момент, когда он сел на лошадь, чтобы произвести смотр войскам, выстроившимся вдоль бульваров от Мадлен (церкви Святой Магдалины) до ворот Сен-Мартен. Все полки встречали его радостными криками “ура”, на которые безчисленные горожане, стоявшие по сторонам аллей и украшавшие все окна, отвечали возгласами “Да здравствует Император Александр!” Казалось, все население этого огромного города пришло в движение, можно было подумать, что они встречают воскресшего Генриха IV. Сад Тюильри, Елисейские поля, набережные и все дома, даже самые отдаленные, были заполнены любопытными. Самые красивые женщины спорили за удобные места и махали платочками в ответ на крики наших солдат и народа. На площади Революции, неподалеку от того места, где под неумолимым ножом гильотины упала голова несчастного Людовика XVI, был возведен помост, обитый красной материей, на котором был сооружен алтарь. Прибытия Императора ожидали русские священники в богатых одеяниях и придворные певчие в лучших нарядах. Это святилище было оцеплено парижской национальной гвардией. Войска проходили перед государями и выстраивались густой колонной вокруг этого возвышения, образуя подобие широкого каре.
Император спешился и со всей своей свитой поднялся наверх, войска обнажили головы и слушали обедню в самом почтительном религиозном молчании. Во время благодарственной молитвы все пали ниц, так что русские священники посреди Парижа поставили на колени представителей всей Европы. Даже Рим времен наивысшей славы никогда не знал столь гордого триумфа. Это было настолько красиво, настолько проникнуто религиозным духом, что в тот момент никого не шокировало. Казалось, что происходящее событие сближало все нации и скрепляло их союз. Каждый русский гренадер чувствовал величие этого момента, ставшего самым прекрасным воздаянием Императору и его армии. Он навеки останется вписанным в скрижали славы России» (А.Х. Бенкендорф «Воспоминания. 1802-1837». М. 2012. С. 266-267).



Медаль На восстановления Династии Бурбонов. На лицевой стороне изображение Людовика XVIII. На оборотной – Французский Король приносящий присягу перед находящейся на алтаре хартией в окружении Российского и Австрийского Императоров, Прусского и Английского Королей. 1814 г.

Русскую публику о Пасхальном молебствие уведомили в специальном летучем листке журнала «Сын Отечества» в апреле 1814 г. («Первое прибавление к XVII книжке журнала Сын Отечества». 1814. С. 1-2).
Случившееся на Пасху в Париже в 1814 г. было закреплено в новогоднем Манифесте 1816 г.: «…О чудное зрелище! – там, на том самом месте, где изрыгнутое адом злочестие свирепствовало и ругалось над верою, над властию Царей, над духовенством, над добродетелию и человечеством; где оно воздвигало жертвенник и курило фимиам злодейству; где нещастный Король Людовик XVI был жертвою буйства и безначалия; где, в страх добронравию и в ободрение неистовству, повсюду лилася кровь невинности: там, на той самой площади, посреди покрывавших оную в благоустройстве различных Держав войск, и при стечении безчисленного множества народа, российскими священнослужителями, на российском языке, по обрядам православной нашей веры приносится торжественное песнопение Богу, и те самые, которые оказали себя явными от Него отступниками, вместе с благочестивыми сынами Церкви, преклоняют перед Ним свои колена, во изъявление благодарности за посрамление дел их и низвержение их власти! Тако водворяется на землю мир, кровавые реки престают течь, вражда всего Царства превращается в любовь и благодарность, злоба обезоруживается великодушием и пожар Москвы потухает в стенах Парижа» («Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова». Т. 1. Berlin. 1870. С. 475-476).
Наиболее, пожалуй, глубокое истолкование того, что произошло в Париже в дни Православной Пасхи в 1814 г., принадлежало участнику заграничных походов Русской Армии и очевидцу этого молебна поэту и офицеру Ф.Н. Глинке: «Исступленное буйство одною рукою сорвало Трон, а другою воздвигло эшафот. – Здесь, на площади Людовика XV, возвышалось сие ужасное орудие гибели добродетельнейшего из Государей. Сюда столпился безчисленный народ, сюда привели невинную Жертву. Сын Людовика Святого, иди на небо! – сказал пастырь Церкви, благословивший Людовика XVI в последнюю минуту жизни Его. Блеснула секира, пала глава священная, небо приняло добродетель, и порочные французы уже не видали с тех пор прелестного образа ее. На них и на чад их пала кровь Порфирородного Страдальца! – Огнем и кровию очищался народ сей!.. Поколение преступников исчезло в бурях мятежей. – Кто напишет чудесную картину неслыханных превратностей!.. На самой этой площади, где беснующийся Париж, окунув руки в крови Короля, дерзкими стопами попирал величие Трона Его, на сей самой площади Александр I, Государь отдаленного Севера, заставил гордый град сей с уничиженным смирением преклонить колена и лобызать следы пролитой им крови! – Нет, ничего не может быть разительнее дивного стечения сих великих и небывалых обстоятельств!..» (Ф.Н. Глинка «Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции». Ч. VIII. М. 1816. С. 69-71).
Общее настроение лета 1814 года передаёт письмо Н. М. Карамзина, написанное им брату 13 июня: «…Сколько счастливых перемен в Европе! Настал другой век. Дай Бог тишины и благоденствия для остальных дней наших! По крайней мере, имеем право надеяться. Пора людям быть умнее, но от них ли это зависит?»
А 16-летний Пушкин в стихотворении «Александру» высказался так:
И ветхую главу Европа преклонила,
Царя-спасителя колена окружила
Освобожденною от рабских уз рукой,
И власть мятежная исчезла пред Тобой!

Стихи впервые были опубликованы в 1817-м в «Трудах Общества любителей российской словесности при Московском университете», без ведома автора, под названием «На возвращение Государя Императора из Парижа в 1815 году» для предполагавшейся торжественной встречи Александра I, которая, по распоряжению Монарха, однако, не состоялась.
Тем не менее, момент этот остался в памяти Александра Сергеевича навсегда:
Вы помните, как наш Агамемнон
Из пленного Парижа к нам примчался.
Какой восторг тогда пред Ним раздался!

А.С. Пушкин «Была пора, наш праздник молодой…» (1836).


Серебряная медаль «За взятие Парижа 19 марта 1814 года», учрежденная 18 августа 1814 г. Высочайшим Манифестом Императора Александра I. Предназначалась она для всех участников взятие французской столицы – от солдата до генерала. Однако по этическим соображениям (с восстановлением Королевской власти неправильным было бы, считал Государь, напоминать о пленении столицы). Лишь спустя 12 лет, по воле нового Императора Николая Павловича, эта награда была роздана. Причем освятили ее на могиле Императора Александра I.

«Славный год сей минул, но не пройдут содеянные в нем подвиги» -- эти слова на наградной медали, отчеканенной по повелению Императора Николая II были взяты из Высочайшего Манифеста Александра Благословенного, выпушенного им 25 декабря 1812 г. по случаю освобождения России от неприятельского нашествия.
Однако было и то, о чем открыто не говорили, что постарались предать забвению, решительно вычеркнув из истории…
«…Вы кровию своею, – обращался Император Александр Павлович с Своим поданным и прежде всего воинам – спасли Отечество от многих совокупившихся против него народов и Царств».
Но, как оказалось, после освобождения Европы и взятия Парижа, далеко не все воины-освободители пожелали вернуться в свое Отечество.



Русские в Париже. Акварели немецкого художника Георга Эммануила Опица (1775–1841), приехавшего в Париж в 1813 г. и бывшего свидетелем сценок, которые он запечатлел в 1814-м:
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=4427545&dir=next

Бывший московский генерал-губернатор граф Ф.В. Ростопчин сообщал в одном из своих писем жене в 1814 г. (тогда он уже осел в Париже): «Суди сама, до какого падения дошла наша армия, если старик унтер-офицер и простой солдат остаются во Франции, а из конно-гвардейского полка в одну ночь дезертировало 60 человек с оружием в руках и лошадьми. Они уходят к фермерам, которые не только хорошо платят им, но ещё отдают за них своих дочерей» («Русский Архив». М. 1901. С. 491).
Последнюю информацию подтверждал и приведенный в третьем томе (с. 430-431) авторитетной «Истории Кавалергардского полка» С.А. Панчулидзева разговор о дезертирах: «В Конной гвардии их всего более было». – «Неправда, сударь, – ответил Цесаревич, – в Конной гвардии менее всего бежало, чем в других полках, а из Кавалергардского полка бежало 60 человек».




Число беглецов было весьма ощутимым Согласно запискам артиллерийского офицера А.М. Барановича «Русские солдаты во Франции в 1813-1814 годах», опубликованным в 1916 г. историком С.П. Мельгуновым в «Голосе Минувшего»: «…Осталось во Франции до сорока тысяч нижних чинов, о возврате которых Государь Александр и просил Короля Людовика XVIII под условием, что возвращающийся в отечество наказанию не подлежит, если добровольно явится в полк на службу или в домашнее свое семейство, и путевые издержки Государь приемлет на Свой счет».
Приведенная цифра, конечно, явно фантастическая (численность всей Русской армии в 1814-1815 гг. составляла, по разным подсчетам от 120 до 200 тысяч), справедливо вызывающая споры:

http://www.reenactor.ru/index.php?showtopic=89989&st=0
Однако, как полагают, о 8-10 тысячах вполне можно говорить. Но и этого ведь тоже вполне достаточно для понимания того, что это всё вовсе не досадная случайность, а серьезная проблема.



Как бы то ни было, а тысячи современных французов, считают, что среди предков их были русские – потомки тех солдат, унтер-офицеров и казаков, оставшихся в 1814 г. во Франции, работавших по найму у французских крестьян, а потом и женившихся на француженках. (Среди них, между прочим, есть люди известные, такие, например, как писатель Жорж Сименон...)
Речь таким образом – еще раз подчеркнем это – шла не о дворянах, нахватавшихся от их иностранных гувернеров, в пансионах, во время зарубежных вояжей и из французской литературы развратного революционного духа, совращенных вольнодумцами, католиками и масонами, а о вчерашних простых мужиках, в Европе побывать и не мечтавших, книг (и уж тем более иностранных) никогда не читавших, не «фармазонах» каких-нибудь или «езуитах», а самых что ни на есть русских, православных, вчерашних крестьянах.
Всё это указывает на неблагополучие «в датском королевстве»…



Луи Гарнери «Большая удача казаков». Карикатура 1815 г.

И еще одно неожиданное последствие: победа оказалась неполной, а ее последствия – во многом сомнительны. В ней, как и в любом Рождении веяло дыхание Смерти.
«С сей вечнопамятной и плачевной эпохи, – замечал А.С. Стурдза, – Россия, охраняемая Провидением, выступила на поприще борьбы долговременной с промежутками продолжающейся и доныне. […] Полнота времен настала, и вечность явила мiру дивный событиями 1812 год. Покоренная воле одного могущественного гения, всеразрушающая сила революции сокрушилась о твердый оплот России. Исполинское нападение произвело равносильное, и Европа, подавленная гигантскою пятою завоевателя, единодушно воспрянула, ополчилась на Францию и совершила над преступною, гордою, страною суд Божий, смягченный духом кротости и Христианского братолюбия.
Но поражению вещественных враждебных сил, воскресив в Европе благородное стремление к особной самобытности каждого народа, не возмогло однако ж одним и тем же ударом искоренить всех давно посеянных всюду плевел безбожия и строптивого противления властям. Ибо худые законы легко заменить лучшими, но целые поколения, однажды растленные превратным воспитанием, неудержимо свершают свое земное поприще и мгновенным чудодействием возрождены быть не могут. Посему революция, посрамленная во Франции, пребыла живою и действенною в прочих странах Евпропы, вихрем перенеслась в Южную Америку, питала на Востоке справедливое негодование Христиан, утомленных игом турецким и присудила Венценосцев не отлагать меча, при всех признаках глубокого мира. Таково было положение Европы с 1815 до 1820 года. […]
Вопреки стараниям семена революции прозябли, возросли и принесли плоды горькие. Испания и Италия запылали; искры необъятного пожара, летая из края в край Европы, грозили опустошением всемiрным; наконец с 1821 годом, предуготовленное причинами местными, восстание греков поставило Россию в необходимость учинить тягостный, роковой выбор, между собственною пользою и спокойствием целого мiра. […]
Понятия о законности смешались, поборники верховной власти вступились за Султана, истребителя Христиан, а провозвестники необузданной вольности возликовали, нашед в тиранстве мусульман вожделенный повод к охуждению Монархических правил. Те и другие погрешали в своих суждениях и выводах, основанных на применении совершенно случайном и произвольном. […]
Конечно, Россия в течение полувека не всегда умела избегать погрешностей в выборе средств, времени и действующих орудий и соображений, но Венценосцы наши постоянно отвращались всякой порочной цели в направлении деятельности государственной и народной. […]
О России то же можно сказать, что древле повторяли истинные философы всем любимцам счастия, достигшим высшей степени земного благополучия и славы: “Вам более некого страшиться; страшитесь страстей, пороков и заблуждений собственных; страшитесь самих себя!”» (А.С. Стурдза «Воспоминания о жизни и деяниях графа И.А. Каподистрии». М. 1864. С. 189-192).

Давно ли ветхая Европа свирепела?
Надеждой новою Германия кипела,
Шаталась Австрия, Неаполь восставал,
За Пиренеями давно ль судьбой народа
Уж правила свобода,
И самовластие лишь север укрывал?

А.С. Пушкин «Недвижный страж дремал на царственном пороге» (1824).
Обо всем этом, еще раз повторимся, старались не говорить, и – что еще хуже – не пытались осмыслить...


Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (7)




РЕГИЦИД


Оргия безбожной Европы


Об этой Великой эпопее, пусть зачастую и недооценивая подлинный ее смысл, написано немало. Несомненный интерес представляют выдержки из писем посланника при Императорском Дворе в Санкт-Петербурге Сардинского Короля графа Жозефа де Местра. По его собственным словам, он знал всего два-три русских слова, но Россию и русских ему дано было понять.
Да, странным был этот поход…
(22.6.1812): «Отступая, русские или уничтожают все, или забирают с собой; они не оставляют ни лошади, ни коровы, ни барана, ни курицы. Французы, со своей стороны, приходят подобно изголодавшимся диким зверям. У них нет ни сапог, ни одежды, ни хлеба, ни даже денег, одно лишь ружье, впрочем, превосходное; но они откладывают его в сторону, чтобы идти по домам и забирать там всё оставшееся после дотошного изничтожения» (Граф Жозеф де Местр «Петербургские письма». С. 208).
(5.8.1812): «…Самая главная его ошибка была в том, что он не понял характер сей нации. Это пример того […], сколь надобно быть осмотрительным в суждениях о народах. Все книги полны деспотизмом и рабством русских: могу заверить вас – нигде человек не пользуется большею свободою и возможностью делать всё, чего бы он ни пожелал […] Бонапарте полагал, что будет иметь дело со знакомыми нам всем городскими жителями Франции или Италии; трудно даже выразить, сколь он ошибся» (Там же. С. 216-217).
(2-3.9.1812): «Ежели русские проиграют, последствия будут неисчислимы. Легко говорить: мы отступим до самой Астрахани и т.д., но кто знает, что случится потом? Здесь [в С.-Петербурге] уже все сложили свои пожитки, начиная с Двора. […] Вашему Превосходительству трудно представит себе, сколь дерзкие речи нам приходится выслушивать, а ведь иностранец не знает и сотой доли того, что говорится. Когда я вижу с одной стороны глубокое и безмолвное чинопочитание, о котором писал вам, а с другой – всё то, на что здесь осмеливаются, я совсем перестаю понимать человеческую природу» (Там же. С. 219-220).



Медаль «Французский Орел на берегах Днепра». 1812 г.

(10.9.1812): «…Император говорит и даже приказывает повторять Его слова о том, что никакой мир невозможен. Нация или, по крайней мере, большая ее часть думает так же, и простой крестьянин берется за оружие с лакодемонским рвением» (Там же. С. 223).
(16.10.1812): «Французы вторглись в Россию. […] Наполеон […] бросился на Москву в уверенности уйти победителем с мирным договором в кармане. И что же? Русская Армия без страха и упрека отступила на 1500 верст, побивая неприятеля всякий раз, когда сталкивалась с ним, и в течение целых трех месяцев продолжала ретироваться, не давая французам возможности рассеять или окружить хотя бы один из ее корпусов, разбросанных на пространстве в 300 верст. Наполеон заговорил о свободе, но его презрели, а каждый крестьянин собственными своими руками сжег родной дом и бежал от французов. […]
…Тем временем со всех сторон прибывали русские рекруты; одушевление народное достигло неистовства, и линия сообщений у французов оказалась под угрозой с обоих концов. Вот тут-то он почувствовал, что попал в мешок, и перепугался, как бы его в нем не завязали. Он стал отпускать русских с паспортами в Санкт-Петербург, дабы они передали его слова, но слушать сие никто не хотел. Тогда попытался он своей августейшей рукою писать к Российскому Императору: никакого ответа. Дело принимало угрожающий оборот. Бонапарте послал в Главную квартиру Лористона, которого князь Кутузов принял в присутствии нескольких офицеров, в том числе английских. Лористон говорил о мире и забвении зла. Князь отвечал ему, что не желает и слышать таких слов, пока хоть один француз остается во владениях Императора. Тогда сей Missus Dominicus [Посланец господина (лат.)] спросил, нельзя ли передать письмо к Его Императорскому Величеству. “Я могу, – ответствовал фельдмаршал, – принять его в открытом виде, и если там есть хоть одно слово о мире, оно не может быть отослано – так мне приказали”. И вот никакой надежды на мир, а зима тем временем приближается, провиант тает, уже едят лошадей, кошек и несчастных ворон, которые, как вы помните, здесь почти домашние. Нет ни одежды, ни обуви; обозы захватывают, порох взрывают, курьеров излавливают; мы уже читаем в Петербурге собственноручные его письма к куму Савари, к сенату и даже к бедной Марии Луизе. […]
Ни слова, ни цифры не могут дать даже приблизительного понятия о страшном изничтожении всех и всяких средств существования. И если только вспомнить […], что сей огненный поток, спаливший Москву, притек от самой Вильны, ужас леденит сердце. Разорены первейшие фамилии: я почти каждый день вижу супругу князя Алексея Голицына, женщину весьма редких достоинств. Совсем недавно у нее было тридцать тысяч крестьян, то есть 30000 луидоров ренты. Всё это потеряно. Ужасное сие несчастие переносит она со спокойным смирением, которое вызывает у меня чувство горечи и восхищения. Она сократила все расходы и отослала прислугу, а когда говорит со смехом, что три дня в неделю нанимает для себя карету, мне просто стыдно садиться возле ее дома в свою собственную. Не больше повезло и княгине Долгорукой. И вообще русские переносят великое сие бедствие с самой достойной твердостию. Если тиран сгинет в их пределах, смерть его обойдется им дорогою ценою, но, я полагаю, честь покончить с ним уготована все-таки французам» (Там же. С. 226-228).
(28.10.1812): «В течение сего достопамятного 1812 года русские заслужили ту славу, для которой неприменимы такие слова, как если бы и однако: это слова всеобщего единодушия, беззаветной верности и неколебимой стойкости; что касается достоинств чисто военных, на мой взгляд, ограничиваются они одной только заслуживающей высшего восхищения храбростью. […] … Не думаю, чтобы русский солдат имел себе равных, и уж во всяком случае никого нет лучше него. Полагаю, и в этой войне французский солдат никогда не мог устоять в единоборстве с ним» (Там же. С. 231).



Медаль «Французский Орел на берегах Волги». 1812 г.

«Священники перед церквами, в полном облачении, – описывали оставление Москвы очевидцы, – благословляли крестом и кропили святою водою проходивших мимо солдат… На каждом шагу горестные явления: женщины, старики, дети плакали и выли, не зная, куда деваться. Иные выбегали из домов бледные, отчаянные, и суетились, не понимая о чем: всё в глазах их разрушалось и казалось приближением антихриста, светопреставлением…» (Н. Матвеев «Москва и жизнь в ней накануне нашествия 1812 г.» М. 1912. С. 237).
Не будь на то Господня воля,
Не отдали б Москвы!

Еще 17 июля Император Александр I приказал Преосвященному Августину сочинить молитву о нашествии супостатов, для чтения с коленопреклонением в церквах Московской епархии. Молитва была удостоена Высочайшего одобрения и напечатана:
«Господи Боже сил, Боже спасения нашего! призри ныне в милости и щедротах на смиренныя люди Твоя и человеколюбно услыши, и пощади и помилуй нас. Се враг, смущаяй землю Твою, и хотяй положити вселенную всю пусту, возста на ны; се людие беззаконии собрашася, еже погубити достояние Твое, разорити честный Иерусалим Твой, возлюбленную Твою Россию: осквернити храмы Твои, раскопати алтари и поругатися святыне нашей. Доколе, Господи, доколе грешницы восхвалятся? Доколе употребляти имать законопреступный власть?..» («Описание Отечественной войны 1812 года по Высочайшему повелению сочиненное генерал-лейтенантом Михайловским-Данилевским». Изд. 2-е. Ч. I. С. 258).
Составленная из библейских цитат, эта молитва, по словам современных исследователей, «среди прочих содержала прозрачные отсылки к XIV главе Исайиных пророчеств, повествующей о восставшем на Господа Деннице (царе Вавилонском): “…сей человек раздражаяй землю, потрясаяй цари, положивый вселенную всю пусту…” (Ис. 14, 16-17)» (В.Г. Моров «Ода Пушкина “Вольность” и “Арзамас”». С. 39).
И ведь так, как сказано было в молитве, написанной еще в самом начале нашествия, впоследствии и случилось…
Да, повторим еще раз, враг касался наших святынь («Московские храмы по уходе французов». Запись И.М. Снегирева // «Русский Архив». 1912. Вып. 6. С. 243; «Рапорт Св. Синоду викария Московской митрополии Августина, епископа Дмитровского. 4 ноября 1812 г.» // «Отечественная война в письмах современников Н. Дубровина». Записки Императорской Академии наук. Т. 43. С. 213).
Задолго до вступления в Москву начались грабежи и кощунства. Еще из-под Рудни атаман Платов доносил: «Святые церкви не избегают неистовства французов, сосуды и утварь разграбливаются…» («Описание Отечественной войны 1812 года по Высочайшему повелению сочиненное генерал-лейтенантом Михайловским-Данилевским». Изд. 2-е. Ч. II. С. 73).



Борис Зворыкин «Французские мародеры грабят Москву». 1911 г.

«По согласным отзывам современников, Великая Армия с первых же дней вступления ее в Москву перестала существовать. Исчезла душа ее – дисциплина. Армия превратилась в безчисленное количество мародерских шаек. Солдаты и офицеры даже по внешности перестали походить на воинов. […] Мародерские шайки прежде всего бросились грабить церкви и монастыри. Врываясь в храмы, мародеры забирали драгоценности, которые оставались на виду: утварь, ризы и венчики с икон. Потом они начинали допрашивать церковно- и священнослужителей, не спрятаны ли еще какие-нибудь сокровища и где именно. Допросы эти сплошь и рядом сопровождались истязаниями и пытками, а самые грабежи – кощунствами.
“В бывшем Крестовоздвиженском монастыре, – повествует свидетель, – смертельно били казначея и монашествующих, допрашивая, где утварь; по вскрытии полов нашли спрятанное”.
В Богоявленском монастыре неприятели “приходили во множестве, таскали казначея за волосы и бороду, уставляли в грудь штыки, домогаясь, где имущество, разломали кладовые и всё разграбили”.
В Николаевском Греческом монастыре “3-го сентября неприятели разбили двери церквей и кладовых и расхитили всё”. Затем они обнажили архимандрита и братию и “заставили нести награбленное монастырское имение”, причем архимандриту пришлось тащить пять пудов муки, “что он и исполнил, прикрывши свою наготу рогожею”.
В Новинском монастыре неприятели долго истязали престарелого наместника Никодима» («1812. Дневник Отечественной войны». Сост. М. Чуприков. СПб. 1913. С. 466-467).
Дошедшими до нас документами не установлено ни единого случая добровольной выдачи супостату православным духовенством церковного имущества.
«Дьякон Успенской церкви Алексей Яковлев, священник церкви Казанской иконы Божией Матери села Коломенское Афанасий Ипатов и священник Вознесенской церкви Алексей Марков подверглись побоям, но не выдали врагу местонахождения церковных ценностей. При этом Алексея Маркова французы подвергли оскорблению: обрили ему голову и бороду. Забиты до смерти при защите церковного имущества были: священник Николаевской, в Кошелях, церкви Иван Петров, священник Архангельского собора Иван Гаврилов, священник Николаевской, на Студенце, церкви Алексей Иванов, дьякон Николаевской церкви Михаил Федоров. Измученные пытками, скончались вскоре после освобождения Москвы священник Николотолмачевской церкви Иоанн Андреев и священник Николаевской, в Гнездниках, церкви Петр Катышев» (Л.В. Мельникова «Русская Православная Церковь в Отечественной войне 1812 года». С. 127).



Василий Верещагин «Маршал Даву в Чудовом монастыре» 1900 г.

«Грабежи в московских церквах и монастырях сплошь и рядом сопровождались кощунствами. Во многих храмах были устроены конюшни и сеновалы. На иконостасах развешивалась сбруя. Престолы и жертвенники заменяли собою столы. Иконы часто служили солдатам мишенями.
Не избежали поругания и кремлевские храмы. В Успенском соборе стояли лошади, покрытые вместо попон ризами. Тут же находились плавильные горны и весы для взвешивания переплавленного в слитки золота и серебра (на иконостасе была пометка: “325 пудов серебра и 18 пудов золота”). В храме Спаса на Бору и Николы Гостунского были устроены сеновалы и склады овса для лошадей Наполеона. В Верхоспасском соборе стояли кровати. В алтаре главного храма Чудова монастыря ночевал обыкновенно Даву, когда приезжал с докладами с Девичьего поля.
В некоторых монастырях были устроены бойни. Соборная церковь Петровского монастыря представляла собою, по рассказу очевидца, следующую картину: “вокруг стен на широких полках лежали разные части мяса; на паникадилах и на вколоченных в иконостас гвоздях висели внутренности животных и разные птицы; весь монастырский помост был покрыт запекшейся кровью; в некоторых местах валялись внутренности животных, которые гниением производили сильное зловоние”. Бойни были устроены также в Даниловском монастыре и церкви Вознесения у Серпуховских ворот. В Петропавловской церкви в Лефортове помещали назначенных к убою быков» («1812. Дневник Отечественной войны». С. 491-492).

Рвитесь на лошади в Божий дом!
Перепивайтесь кровавым пойлом!
Стойла – в соборы! Соборы – в стойла!

Марина Цветаева. Кровных коней запрягайте в дровни (1918).


Василий Верещагин «В Успенском соборе». 1887-1895 гг.

«Неужели, – недоумевал 14-летний ученик Славяно-греко-латинской академии А. Рязанов, свидетель московских безчинств Великой армии, – западные народы, освященные учением Евангелия, не знают, что и русские не идолопоклонники, но так же, как и они, исповедуют веру христианскую и имеют храмы во славу Всемогущего Бога, для приношения молений, в которых совершается Безкровная жертва, в воспоминание страданий и крестной за нас смерти Богочеловека – Иисуса Христа? Неужели война принуждает отвергать религию и делает христиан богоотступниками – изуверами? Неужели между враждующими истребляется всякая мысль о благочестии к вере и заменяется богохульством?..» (А. Рязанов «Воспоминания очевидца о пребывании французов в Москве в 1812 году». М. 1862. С. 145).
Русский подросток не понимал, что действительность была много страшнее, чем казалось ему.
«Вам будут понятны отношения этих войск к христианской вере, – сообщал настоятель московского костела Св. Людовика аббат Сюррюг своему собрату, – когда вы узнаете, что при 400 тысячах человек, перешедших через Неман, не было ни одного священника. Для них религия – слово, лишенное всякого смысла» («1812. Дневник Отечественной войны». С. 492)
Характерно, что и воины других государств, входивших в состав Великой Армии, также поднабрались французского революционного духа. Помянутый католический священник свидетельствовал, что «разврат нынешних французов и других католического исповедания воинов Наполеоновской армии превосходит всякое вероятие. По вступлении их в Москву, однажды только, при самом начале достопамятного их там пребывания, три офицера забрели в церковь […] Вместо благоговения ко храму Всевышнего, развалившись на скамейке в неблагопристойном виде, с лорнетом в руках, посвистывая, зевали они во все стороны и, не видя женщин, ушли, оказав всевозможные знаки ругательства и пренебрежения ко всему священному. После сего во все время их пребывания ни один солдат, ни офицер, ни генерал не заглянули в церковь. По изгнании их из Москвы, когда самый сей священник, соболезнуя о сих заблудших овцах, по внушению совести своей, решился посетить больницу, в которой оставалось множество больных и раненых, лежавших почти при последнем издыхании, был он, к неожиданному удивлению, встречен насмешками и ругательствами, которое, наконец, превратилось в угрозы, и он с опасностию собственной жизни принужден был удалиться и оставить сих несчастных в закоснелом их безверии. Вот плоды французского воспитания!» («Пожар Москвы. По воспоминаниям и переписке современников». М. 1911. С. 117).
Из 12 тысяч скончавшихся в Москве солдат и офицеров Великой Армии только двое были погребены по христианскому обряду, остальных, как падаль, закапывали в садах и на пустырях.



Алексей Федоров «У гробов Русских Царей».

Описанные нами преступления творились повсюду, где ступала вражеская нога.
О них свидетельствовали не только москвичи, но и жители других городов и селений Российской Империи вплоть до крайних западных ее пределов.
«…Чтобы яснее представить себе высочайшую степень страха, в каком находились московские жители, стоит только заметить, что даже самые женщины, которые прежде, может быть, не могли равнодушно смотреть на печальные обряды погребения, скрывались от поруганий и неистовства злодеев между полуобнаженными трупами, валявшимися по открытым местам, для того только, чтобы провесть несколько часов, а иногда и ночей как бы в безопасности» (Там же. С. 11).
«Две дочери одного почтенного гражданина, будучи преследуемы злодеями, бежали от них к берегу Москвы-реки и, не видя себе ни откуда спасения, бросились одна за другою в глубину, и смертию своею сберегли честь и невинность» (Там же. С. 12).
«Все наши церкви обращены в конюшни. Наполеон, иначе сатана, начал с того, что сжег дома со службами, а лошадей поставил в церкви. Знаешь ли, что, несмотря на отвращение, которое я чувствую к нему, мне становится страшно за него в виду совершаемых им святотатств. Нельзя было вообразить ничего подобного, нигде в истории не встретишь похожего на то, что совершается в наше время» (Там же. С. 54).
«…Французы обращали церкви в кухни и конюшни, иконы употребляли на дрова или бросали в ретирады, оборвав все украшения. Они обедают и ужинают на престолах и всячески святотатствуют» (Там же. С. 57).
«…Чудовища эти откапывают мертвецов, чтобы грабить могилы» (Там же. С. 71).
«Супруга покойного генерал-фельдмаршала князя Репнина покоилась в особом памятнике, в окрестностях Вильны. Наши войска, овладев ныне сим городом, нашли, что монумент княгини Репниной разбит, тело ее выкопано и гроб открыт, для похищения перстней и тому подобных украшений! Что может служить препоною безбожной алчности такого народа, который вырыл тела Св. Людовика, Генриха IV, Людовика XIV и уничтожил их останки. Всем известно, что, когда открыт был гроб Генриха IV, то одна женщина, бросясь на вынутое иссохшее тело, ударила по щеке и начала топтать его ногами!» (Там же. С. 118).
Речь идет о мерзком осквернении Королевских гробниц в аббатстве Сен-Дени в 1793-1794 годах.



Юбер Робер «Осквернение Королевской усыпальницы Сен-Дени».


Революционный погром гробниц Французских Королей.


Выставленное на поругание тело Короля Генриха IV. Гравюра XIX в.

«…Французы, – подводил итоги в феврале 1813 г. современник и очевидец, – превзошли неистовством самих американцев, антропофагов и дозволили себе всё то, до чего только может довести необузданность подлой черни, когда она, неся в руке меч или дубину, напьется по горло и не помнит ни Бога, ни Государя, ни чести, ни нравов, ни прав народных; когда сволочь сия уподобится, так сказать, скотам, валяющимся в тине и находящим роскошь свою в мерзости, сладость в гнусности, удовольствие в неистовстве» (Там же. С. 151).
Вера и для предводителя этих варваров из Европы была также пустым звуком. «Если бы я верил в Бога, – открыто заявлял Наполеон, – разве я мог сделать то, что я сделал?.. Какой там Бог?» (М. Алданов «Святая Елена – маленький островок». Берлин. 1910. С. 91).
О том, как обстояли дела с верой у Наполеона, хорошо видно из его откровений на острове Св. Елены, незадолго до кончины: «…Я ожидал воздаяния в виде счастья в загробной жизни! Какого еще воздаяния я вправе ожидать? Я, который сделал столь выдающуюся и столь бурную карьеру, не совершив не единого преступления. […] Я могу предстать перед судом Божьим, я могу без страха ждать Его приговора. Он увидит, что моя совесть не отягощена думами об умышленных и жестоких убийствах, об отравлениях – обычных делах для тех, чьи жизни напоминали мою жизнь. Я думал лишь о славе, мощи и величии Франции». При этом свою внеконфессиональность он оправдывал путем логических манипуляций: «…Нельзя сомневаться в том, что неверие, которое я чувствовал как император, было выгодно тем нациям, которыми я должен был править. Разве я мог бы одинаково относиться к различным религиям, противостоящим друг другу, находись я под влиянием одной из них? Разве я смог бы сохранить независимость моего мышления и моих действий под контролем духовника, который руководил бы мной, пугая адом?» (Граф Лас-Каз «Мемориал Святой Елены». Т. I. С. 661).
Всё это, еще раз подчеркнем, были не отдельные эксцессы, а совершенно определенная система.



Василий Верещагин «Сквозь пожар». 1899-1900 гг.

Но вот закончилось пленение…
«При въезде на погорелище Царской столицы, – вспоминал один из первых вошедших в оставленную Наполеоном разоренную Москву князь А.А. Шаховской, – мы увидели подле Каретного ряда старуху, выходившую из развалин; она, взглянув на нас, вскрикнула: “А… русские!” и в исступлении радости, перекрестясь, она поклонилась нам в землю» («Отечественная война и русское общество». Т. IV. М. 1912. С. 121).
Что же застали русские, возвратившиеся в Москву?
В пяти местах взорванный Кремль, выжженную Грановитую палату… С Ивана Великого, главной колокольни Московского Кремля, безбожники сняли крест, отправив его в Париж. Уходя из Москвы, французы пытались взорвать и саму колокольню (Граф Жозеф де Местр «Петербургские письма». С. 231). Кощунственно осквернены были раки со св. мощами («Из дневника 1812 и 1813 гг. о Московском разорении» // «Русский Архив». 1895. Т. I. С. 213). Большинство святых ликов, особенно в кремлевских соборах, глядело на освободителей выколотыми глазами (Л.В. Мельникова «Русская Православная Церковь в Отечественной войне 1812 года». С. 139).
Таковы, как писали тогда, были «следы зверства и лютости».



Москва после Наполеона. Гравюра. Лондон 1817 г.

«Москвы нет! – писал из Нижнего поэт К.Н. Батюшков. – Потеря невозвратная! Гибель друзей, святыня, мирное убежище наук, – всё осквернено шайкой варваров… Сколько зла! Когда будет ему конец?» («Отечественная война и русское общество». Т. IV. С. 154).
Прославленный впоследствии партизан А.С. Фигнер говорил другу: «Я не переживу Москвы, я возвращаюсь в нее и убью Наполеона» (Там же. С. 156).
Прошло сто лет, и вот что в «юбилейном издании» в честь 100-летия Отечественной войны 1812 г. писал московский историк А.К. Дживелегов (на московской квартире этого масона, по словам Н.Н. Берберовой, в 1916-1917 гг. собирался «тайный клуб»): «16 октября 1815 года корабль, который вез Наполеона, пристал к св. Елене. Жизнь кончилась. Начиналось житие» (Там же. С. 121).
Всё, между прочим, в соответствии, с представлениями самого тирана в последние годы жизни: «Внимание всего мiра приковано к нам! Мы – мученики за безсмертное дело! Миллионы людей оплакивают нас, наша страна тоскует о нас, и слава скорбит о нашей судьбе! Мы здесь боремся против угнетения богов, и народы молятся за нас!» (Граф Лас-Каз «Мемориал Святой Елены». Т. I. М. 2010. С. 258).



Правитель мiра. «Наполеон Великий». Французская гравюра.

Далее, воистину, ехать было некуда. И мы приплыли! К поражению в войне! К революции! К братоубийственной бойне, войне гражданской!
Вообще столетний юбилей Двенадцатого года еще раз продемонстрировал водораздел тех сил, которые менее чем через пять лет совершили и поддержали государственный переворот в России.
«Особую ярость всех сторонников парламентаризма, – отмечают современные исследователи, – вызвала брошюра В.В. Назаревского “Великая Отечественная война 1812 года. В память ее столетия”, изданная Училищным Советом при Святейшем Синоде…» (В.В. Лапин «100-летний юбилей Отечественной войны 1812 года и политическая борьба. (По материалам российских газет)» // «Россия в XIX – ХХ вв.» СПб. 1998. С. 162).
«В конце XVIII века Франция, – справедливо писал автор этого труда, – была охвачена страшной смутой, Король Французский Людовик XVI своими уступками требованиям революционеров довел дело до того, что был лишен последних остатков когда-то неограниченной своей власти и был, наконец, казнен бунтовщиками. Власть, выпущенная из рук Королем и законным правительством, стала достоянием своекорыстных честолюбцев и дикой разнузданной черни […] Наполеон понял, что время революционной смуты – самая удобная пора, чтобы выдвинуться человеку предприимчивому и неразборчивому в средствах» (Б.В. Назаревский «Великая Отечественная война 1812 года. В память ее столетия. 1812-1912». СПб. 1912. С. 7-8).
Показательно, что в составленном к столетию Великой годины либеральной профессурой семитомнике «Отечественная война и русское общество» практически не упоминается о кощунствах и святотатствах, совершенных в Москве «просвещенными» европейцами-атеистами.
Заявили о себе в те дни и вольные каменщики. Французская промасонская газета «La Guerre Sociale» анархиста Эрве по поводу Бородинских торжеств в России писала: «Все приходит в свое время... Были времена, когда и французская армия, предводительствуемая своими королями и императорами, в той же потрясающей своей величественностью тишине с благоговением и обнаженной головою слушала также утреннюю и вечер-нюю молитвы. Но эти времена прошли, и мы надеемся, что они уже не вернутся» (С.А. Нилус «Близ есть, при дверех». Сергиев Посад. 1917. С. 184).



Французская медаль «Отступление Великой Армии». Ноябрь 1812 г.

Но тогда, в 1812-м, под воздействием этих несомненных ужасных фактов высшее русское общество вынуждено было изменить свои взгляды.
«…В моем сердце, – писал через несколько лет после нашествия оптинским старцам игумен Антоний (Бочков), – живет и кровоточащей раной доселе болит осквернение святынь Московского Кремля. Горе тем сынам России, кто об этом позабудет, горе той Рос-сии, у которой народятся такие дети!» (С.А. Нилус «На берегу Божьей реки». Т. 2. Сан-Франциско. 1969. С. 169).
Те же мысли, правда, уже позднее, высказывал святитель Феофан Затворник: «Нас увлекает просвещенная Европа... Да, там впервые восстановлены изгнанные было из мiра мерзости языческие; оттуда уже перешли они и переходят и к нам. Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня. Но припомним двенадцатый год: зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли. […] Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему» (Архиепископ Аверкий (Таушев) «Провозвестник кары Божией русскому народу». Джорданвилль. 1964. С. 20).
«Святитель, как мы видим, – так, уже в наши, дни растолковывал приведенные слова один из великих светильников русского зарубежья архиепископ Аверкий (Таушев), – резко осуждает наше неразумное увлечение [...] полуязыческой западной культурой, и в особенности французоманию, доходившую до презрения к своему родному языку и замены его французским. И это страшное, можно сказать, стихийное нашествие на нас французов и с ними других европейских народов (“двадесяти язык”) в 1812 году было, по мысли святителя Феофана, ничем иным, как целительным средством, которое употребил Господь для того, чтобы мы прозрели и воочию увидели чего стоит эта мнимая западная культура. Когда в Отечественную войну французы, столь обаятельные и галантные в светских сало-нах, обнаружили все свое внутреннее безстыдство, “буйство” и “зверонравность”, храмы Божии не постыдились обратить в конюшни и надругались над нашими святынями, тогда только познали мы истинную цену той лжекультуры, которой так безрассудно прежде увлекались» (Там же. С. 21).



В. Коссак «Сожжение знамен Великой Армии». Фрагмент.

За совершенные святотатства, кощунства и насилия вскоре последовало Божие возмездие, ибо недаром сказано: «Мне отмщение, Аз воздам» (Втор. 32, 35).
Вновь предоставим слово непосредственным свидетелям.
(13.11.1812): «Страдания, выпавшие на долю французов, не поддаются описанию. Истинная правда, что они едят человеческое мясо, его находили в карманах у пленных. Генерал Корф видел трех французов, которые жарили человека: он сообщает об этом в собственноручном письме, доступном здесь для прочтения каждому желающему. Подтверждает сие и Сам Император» (Граф Жозеф де Местр «Петербургские письма». С. 231).
«Вильна, 9/21 декабря. Я не в состоянии описать тебе ту дорогу, которой я проехал. Трупы французов загораживают путь, и весь тракт на протяжении от Москвы до границы (около восьмисот верст) похож на непрерывное поле сражения. Когда подъезжаешь к деревням, большею частию сожженным, зрелище еще ужаснее. Скученные груды тел в домах, многие совсем обгоревшие, так как сии несчастные уже не имели сил выйти наружу. Я видел дома с 500 и более трупами, среди коих трое-четверо еще живых, раздетых до рубашки, и это при одиннадцати градусах мороза. Один из них сказал мне: “Сударь, вызволите меня отсюда или убейте. Меня зовут Норман де Флажеак, я такой же офицер, как и вы”. Однако не было никакой возможности помочь этому человеку. Ему дали одежду, но пришлось оставить его в сем ужасном месте» (Там же. С. 232).




(17.12.1812): «Пленный умирает от голода и мороза, тепло и пища тоже убивают его. Великий Князь Константин [Павлович] самолично привел нескольких из сих несчастных к своим кухням и приказал сделать для них всё возможное: проглотив несколько ложек супа, они падали замертво. Уже два месяца питаются они падалью, отбросами и даже человеческим мясом (теперь в этом нет уже никакого сомнения) и вследствие сего испускают такое зловоние, что даже трое или четверо сих несчастных делают дом непригодным для ночлега. […] Прибывший 22 декабря (н.ст.) в Вильну Император сообщает, что до конца жизни не забудет открывшегося ему ужасного зрелища. Он тут же назначил генерала графа Сен-При, достойнейшего французского офицера (на русской службе), надзирать за всеми пленными, дабы причиняли им возможно менее зла» (Там же. С. 232-233).


Переправа через Березину.

1 декабря 1812 г. началось освящение Москвы «от скверны иноплеменных». Освятив Покровский собор, Преосвященный Августин в сопровождении духовенства взошел на Лобное место на Красной площади и с него крестообразно окропил город святой водой со словами: «Вседействующая благодать Божия кроплением воды сея освящает древний благочестивый град сей, богоненавистным в нем пребыванием врага нечистиваго оскверненный, во имя Отца и Сына и Святаго Духа» (Л.В. Мельникова «Русская Православная Церковь в Отечественной войне 1812 года». С. 150-152).
К 25 декабря 1812 г. на территории России не оставалось ни одного вооруженного неприятельского солдата.



Серебряная медаль «В память Отечественной войны 1812 года», учрежденная 5 февраля 1813 г. Императором Александром I.

В день Рождества Христова во всех храмах Империи с амвона читали Государев Манифест:
«С сердечной радостию и горячею к Богу благодарностью объявляем Мы любезным Нашим верноподданным, что событие превзошло даже и самую надежду Нашу и что объявленное Нами при открытии войны сей свыше веры исполнилось: уже нет ни единого врага на лице земли Нашей, или лучше сказать, все они здесь остались, но как? Мертвые, раненые и пленные. Сам гордый повелитель и предводитель их едва с главными чиновниками своими ускакать мог, растеряв все свое воинство и все привезенные с собою пушки, которых более тысячи, не считая зарытых и потопленных им, отбили у него и находятся в руках наших. Зрелище погибели войск его невероятно! Едва можно собственным глазам поверить.
Кто мог сие сделать?
Не отнимая достойной славы ни у главнокомандующего войсками Нашими знаменитого полководца, принесшего безсмертные отечеству заслуги, ни у других искусных и мужественных вождей и военачальников, ознаменовавших себя рвением и усердием, ни вообще у всего храброго Нашего воинства, можем сказать, что содеянное ими есть превыше сил человеческих.
Итак, да познаем в великом деле сем Промысл Божий. Повергнемся пред Святым Его Престолом и, видя ясно руку Его, покаравшую гордость и злочестие, вместо тщеславия и кичения о победах наших, научимся из сего великого и страшного примера быть кроткими и смиренными законов и воли Его исполнителями, не похожими на сих отпадших от веры осквернителей храмов Божиих, врагов наших, которых тела в несметном количестве являются пищею псам и вранам! Велик наш Бог в милостях и во гневе Своем! Пойдем благостию дел и чистотою чувств и помышлений наших, единственным ведущим к нему путем, в храм святости Его, и там, увенчанные от руки Его славою, возблагодарим за излиянные на нас щедроты и припадем к нему с теплыми молитвами, да продлит милость Свою над нами и, прекратя брани и битвы, ниспошлет к нам побед победу, желанный мир и тишину» («1812. Дневник Отечественной войны». С. 652-654).
А еще Государь сказал Своим генералам: «Тот, кто не признает за всем происшедшим действия Высших Сил, недостоин звания человека”. Если бы вы жили здесь во время достопамятных кампаний 1812 и 1813 гг., то знали бы, на каких неуловимых нитях висела судьба всего мiра и сколь справедливы сии слова Императора» (Граф Жозеф де Местр «Петербургские письма». С. 251).



Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.