Category: отзывы

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (13)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1945 ГОД


«Опять новый год. Что он нам сулит? Полегчает или не полегчает?
Хочется европейской жизни, как воды жаждет человек в пустыне. Свободной, достойной человеческой жизни, понятие о которой у нас утрачено».

1 января 1945 г.

«У нас должны избрать Патриарха. Наша Церковь, как центр Православия, начинает играть большую международную политическую роль, нужен хороший Патриарх. Синод предложил нашего Алексия – Сталин отвел эту кандидатуру (у нас Церковь не зависит от государства?). Тогда предложили Вениамина Алеутского, который в продолжение всей войны посылал огромные средства от американских православных в фонд обороны!
Вениамин согласился приехать в Москву, но не меняя свое американское подданство (умный, по-видимому, мужик, понимающий, с кем имеет дело). Отвели.
И предложили отца Луку.
Отец Лука – Ясенецкий-Воинов, крупный хирург, окончивший Медицинскую академию. После смерти жены постригся в монахи, но продолжал быть хирургом. За проповеди был отправлен в Ташкент и затем сослан в Сибирь.
Когда началась война, его вернули и дали какой-то крупный пост в Красной армии. У него есть труды по медицине, по философии. “Человек большой души”, – сказал мне вчера о нем Бондарчук.
Вот он – то, чего я жду. Вера, религия спасет страну. Не компромиссы с правительством, а вот такие люди “большой души”. Народ, несмотря ни на что, отстоял свою веру. Тихо и просто».

12 января 1945 г.



«Рассказывала Антонина Яковлевна [супруга театрального художника А.Я. Головина] последние дни своего пребывания в Детском – она бежала оттуда 17 сентября 41-го года. Жила она с женой племянника и пятью их ребятишками, мал мала меньше. Немцы уже заняли часть парка, Пулково, в городе еще были наши. Дома не было воды, дети просили пить, Антонина Яковлевна решила пойти за водой на большое озеро. Приходит, хочет зачерпнуть – немец-часовой говорит: “Мадам, нельзя – кровь (показывая на воду). Идите к кувшинчику” (Дева с урной – Девы-то самой уже не было, ее закопали). “Прихожу к кувшинчику, там немцы сидят, закусывают. Один подает мне плитку шоколаду. Я качаю головой, дескать, не возьму. ‘Возьмите, у нас есть, у вас нет’. Я и взяла. Дали мне три толстые плитки шоколада, банку консервов, банку сливочного масла, три батона. Отнесла детям. По-русски говорили плохо. Потом приехала наша машина, грузовик, забрали детей. Я Настю туда же пихнула, уехали. А сама пошла в Ленинград пешком. Захватила только один отрез на костюм. В деревне потом на 8 пудов муки променяла”. […]
Сегодня взяли Краков, вчера Варшаву, какое наступление! Я узнаю тебя, начало высоких и мятежных дней!
Хороша речь Черчилля о Греции и греческих коммунистах, “которые были хорошо вооружены, за два года с немцами не сражались, а притаились и ждали момента, чтобы захватить власть”. Не тут-то было! Наступили англичане на хвост! И придавили».

19 января 1945 г.



«Был у меня [писатель и историк В.М.] Глинка […] Он по-прежнему пессимист: “Никогда в истории не было случая, чтобы у победоносного народа менялся строй”. А я считаю, что наша революция была прямым последствием военных неудач японской и германской войн.
Военная интеллигенция, ведущая так блестяще войну, должна сказать свое слово, народ, проливающий свою кровь, должен выйти из рабства. И кроме того, западному мiру нужен наш рынок.
Может быть, я вообще ничего не понимаю и мечты заменяют мне реальную действительность? Но без этой веры в судьбу России я просто не могла бы жить.
И послушав Глинку, мне стало тоскливо».

2 февраля 1945 г.

«Заходил Кочуров, рассказал, что с Богданова-Березовского снята уплата сотен тысяч, вообще снято все! Очевидно, по словам Ю.В., – “за большие услуги, оказанные… НКВД”. Попов давно подозревал Богданова-Березовского в этой collaboration, а также и Шостаковича! Последнему я не верю. Хотя Д.Д. трус.
Кочуров меланхолично констатировал новую волну “бдительности”, на это я ему сообщила об аресте Гнедич, Асты Галлы (Ермолаевой), Булгаковой и Екатерины Макаровой, он пришел в ужас. Насколько мне известно, все эти три писательницы – божьи коровки.
Говорят, что всех наших военнопленных, возвращающихся из немецкой неволи, препровождают в свои концлагеря или на шахты, не разрешая побывать дома! (Сослуживец Ольги Андреевны.)».

8 марта 1945 г.



«Учебник по истории западного искусства под редакцией Пунина: на каждой странице тексты Маркса и Энгельса, совершенно как в Евангелии приводятся пророки. Эти тексты на все случаи жизни. Причем подлинная история часто противоречит марксистским истинам».
11 марта 1945 г.

«Как хорошо Федин написал о Шишкове: “Это был человек любви, сердца, человек нежной души. Вряд ли у другого нашего современника писателя найдется столько преданных друзей, сколько оставил сейчас на земле Вячеслав Яковлевич. Поистине он дал нам много счастья. Это был Человек”.
Про Толстого этого не скажешь. Это был не крупный человек, и друзей он не оставил. Он людей не ценил, не любил, они были ему не нужны. От скольких людей, друзей он отрекся на моих глазах: Замятин, Старчаков; такова же и Наталья Васильевна.
Последний раз я встретила В.Я. на улице осенью 41-го года. “Что сделали они со страной! За двадцать пять лет разорили, сделали нищей”, – говорил это В.Я. возмущенно, озлобленно. Он был со мной часто очень откровенен».

14 марта 1945 г.

«Юрия [Алексанлдровича Шапорина, композитора] вызывали в ЦК “по русскому делу” (так сказал Кочуров) и расспрашивали его мнение о евреях, о их засилье. “Я им все объяснил”, – сказал он. “Но ведь были же и прежде исполнители-евреи”. – “Да, но лучше всех были, конечно, Рахманинов и Скрябин”.
Вызывали в ЦК также и Мурадели по этому же вопросу. Это все очень курьезно.
Смотрела сегодня уже второй раз “Крымскую конференцию” в нашем “Спартаке”, куда пришла, несмотря на дождь, и Анна Петровна. Она была потрясена. Остается грандиозное впечатление. Как уменьшился земной шар! До Америки уже рукой подать! Следующая война будет уже в межпланетном масштабе. Тяжелое впечатление остается от образа Сталина. Насколько Рузвельт со своим апостольским лицом, Черчилль со своим юмором и силой воли ясны для зрителя, настолько лицо Сталина ничего не выражает. Какой-то Будда без движений, без разговоров, без содержания. Сидят все втроем перед аппаратом, Рузвельт и Черчилль сняли шляпы, чтобы открыть свои лица, Сталин остался в фуражке, козырек от которой и тень от нее закрывают лицо до усов. Глаз не видно. Миф. […]
Берут сейчас Берлин. Сколько жертв, сколько наших погибнет. И неужели они вернутся, те, кто уцелеет, к прежней нищете и рабству? Нет, не сейчас, так позже этот народ выйдет на широкий и глубокий фарватер, я убеждена в этом».

24 апреля 1945 г.



«Галилеянин, конечно, победил. Вернулась от заутрени. В церковь войти было невозможно, все пространство в ограде, улица и площадь вокруг церкви были полны народа. Многие стояли со свечами. Я вошла за ограду и стояла так, что могла видеть хоругви крестного хода. Это впервые после перерыва лет в 20. Запели “Христос воскресе”, толпа запела вполголоса, подпевая хору, отвечала священнику “Воистину воскресе”, отвечала радостно. Армия взяла Берлин, а мы добились того, что Церковь выходит из подполья или из застенка, не знаю, какое определение верней.
Когда крестный ход вернулся в церковь, толпа стала расходиться, я отошла к дереву и говорю вслух: “Слава Богу, хоть ‘Христос воскресе’ услышала”. Рядом стоящая женщина (интеллигентная) как-то особенно задушевно воскликнула: “Господи, какое счастье!”
Рассказывают, что на партийных собраниях политруки заверяют всех, что такое попустительство Церкви только временное, но мне кажется, что их надежды напрасны.
У Елисеева продают пасхи по 250 рублей за кило и крашеные яйца.
Собор был весь освещен свечами, освещено было также все кружево ветвей желтоватым светом на фоне темного неба. Блестели яркие звезды, и кругом море черных силуэтов с кое-где мелькающими свечами. […]
Сейчас готовлюсь к уроку, пишу конспект по истории Испании – будем проходить Веласкеса. Читаю в книжке фразу: “Во время борьбы с маврами шло образование испанской народности”, русская народность тоже не является чем-то стабильным, недаром в ней «неограниченные возможности”. Мне кажется, что эта гигантская война, завоевание Европы должны дать огромные сдвиги, неожиданные для наших властителей, 27 лет державших народ за китайской стеной. Становление русского народа чудится мне.
А у нас опять избивают в НКВД и даже убивают. Когда мать Асты Галлы (Ермолаевой) узнала, что ее дочь арестована, то через несколько дней умерла».

6 мая 1945 г.

«Вчера произошла капитуляция Германии – в день Св. Жанны д’Арк. Жуков хозяин Берлина. Все это сейчас умом не охватить. Это чересчур грандиозно. Более осязательно подействовал прорыв блокады в 44-м году, прекращение обстрелов, внезапно наступившая тишина после трех лет грохота. Какое ликование должно быть сейчас на фронте, и сколько горя и слез у тех, к которым не вернутся сыновья. А мои братья – что с ними, где они, как переживают эту минуту, цел ли младший, Вася? Конечно, они принимали участие в этой войне, я уверена в этом. Васе уже 62 года, и как-то сердце сжимается при этой мысли. Красивый, так блестяще начавший свою карьеру. Боже мой, неужели еще долго будет длиться чудовищная тирания?
Не может этого быть».

9 мая 1945 г.



«Была в Детском, была на кладбище. Я подсознательно откладывала эту поездку от страха: что я там найду? И существует ли само кладбище? У меня перед глазами была развороченная могила Асенковой, казалось, что все Казанское кладбище – одни воронки, ведь аэродром рядом.
Я шла по знакомой дороге, пересеченной трапециевидными надолбами, и чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось сердце. Был чудный солнечный день. Подхожу, контора и все строения разрушены, сожжены. Какой-то завал перед воротами. Вхожу – тихо, кладбище невредимо, памятники, кресты. Издали мелькает крест – неужели мой? Поворачиваю на дорожку перед церковью, иду, и Аленушкин крест, белый, чистый, даже непокачнувшийся, и образок на нем цел. Я прижалась к могиле и заплакала от радости, что она цела, что никто ее не тронул, чего я так мучительно боялась.
На маминой могиле креста нет, но ограда почти вся цела. Все место завалено ветками с клена, видимо, сбитыми осколками, вся стена церкви в щербинах. Я убрала ветки, листья, принесла с запущенной могилы полуразбитую скамейку, обломки нашей валяются в груде веток.
Я пошла по кладбищу. По-видимому, сюда не было доступу из города, от сторожки на лютеранском кладбище стоят одни трубы. Перед входом на это кладбище – разбитый остов дальнобойного орудия (мне объяснили встречные) и рядом груда обломков серой мраморной часовни. Нелепый памятник Барятинских без головы, крылья валяются рядом. А чудесный белый tempietto [храмик (ит.)] Орловых-Давыдовых невредим. Отсутствует бронзовая дверь, и внутри сложена кирпичная печурка! Кто-то там жил.
Вернулась опять к Аленушке. Подумать только: ее кресту 13-й год, а он как новый. 13 лет уже моему горю.
Сидела у могилки, в воздухе звенели жаворонки. Пошла обратно парком; здесь меньше всего заметно разрушений, павильоны, мостики – все цело. А бедный Екатерининский дворец ужасен, остался один скелет, одни стены.
От города сохранилась, может быть, одна треть. На месте нашего дома и всех соседних одни фундаменты. Подошла к развалинам нашего жилища, не увижу ли где-нибудь осколка от моей Афины-Паллады, вделанной в печку? Ничего, конечно, нет. Иду, смотрю по сторонам на все разрушения, пустые места, навстречу немолодой солдат. “Ну что, мать, плохо?” – “Плохо, – отвечаю, – и подумать, что такое разрушение по всей Европе. Ну, зато мы их теперь здорово бьем”, – говорю. А он: “Мы их бьем, а нас здесь бьют”. Где, кто бьет? Он из бывшей Костромской губернии, ему 50 лет. С начала войны на фронте (в летной части). Дочь 22 лет вернулась домой инвалидкой, а с жены потребовали 2½ тысячи налогу и тачку со двора угнали – разве не бьют? “Рузвельт сказал: свободный труд, без этого ничего не выйдет”.
От деревянных домов против бывшей тюрьмы в Софии ничего не осталось, одни трубы кое-где торчат, а скворечня на дереве уцелела. Эти места еще не разминировали.
Спросила солдата, веруют ли в Бога на фронте. “Еще как, летчик, как в машину садится, и Бога, и Спасителя, и Царицу Небесную – всех помянет”».

12 мая 1945 г.

«Приезжал Юрий [муж Л.В. Шапориной] […] и рассказывал о встрече в ВОКСе, где был Джонсон и Mme Черчилль танцевала фокстрот, и о том, что союзникам очень не хочется, чтобы мы воевали с Японией. Они будто бы нам обещают и Сахалин, и порт Артур, и Восточно-Китайскую железную дорогу, – лишь бы мы не воевали, боясь, что из Китая мы сделаем вторую Польшу».
26 мая 1945 г.

«Тишина и угнетенность данного момента как будто перед бурей. Но у нас бури невозможны.
Руководитель польских диверсантов и убийц получил 10 лет тюрьмы [18-21 июня в Москве прошел суд “по делу об организаторах, руководителях и участниках польского подполья в тылу Красной Армии на территории Польши, Литвы и западных районов Белоруссии и Украины”.]. Десять лет получили и божьи коровки из Союза писателей: Гнедич, Макарова, Булгакова, верой и правдой проработавшие все 27 лет.
Да здравствует русский народ, с ним можно не стесняться».

23 июня 1945 г.

«На днях в Союзе писателей был доклад Эренбурга. Я его не люблю и пошла посмотреть на него воочию. В нем нет ничего специфически еврейского, ни в говоре, ни во внешности. Он умен. Говорил он о том, что наша победа обязывает нас иметь гегемонию мысли, а литература наша не на высоте того, чего от нее требует государство, народ, международное положение. Надо расти. Писатели “ездят в творческие командировки, собирать материал”. Можно ли себе представить Чехова, собирающего материал! Или Л. Толстого. Надо сопереживать. Через год, через 4 года появится писатель никому не известный, как Лев Толстой, написавший “Севастопольские рассказы”.
Оправдываются слова А.О. Старчакова о том, что советскую литературу надо поставить на 10 лет под зябь.
Уже скоро, через год, будет 10 лет со дня его исчезновения».

7 июля 1945 г.

«За отсутствием других демократических свобод у нас есть свобода смерти, пассивная и активная: расстрел и самоубийство.
Мы с Татьяной Владимiровной шли по Невскому и беседовали. “Ничто в строе нашей жизни не может измениться. Никаких сдвигов в победившей стране не может быть”. На это я ответила: “Страна не может вечно ходить в туфлях, которые носили китаянки. Пальцы, прошагавшие от Волги до Дрездена, прорвут свои туфли каким бы то ни было путем. Не может страна продолжать нищать, – это было бы равносильно смерти”».

29 июля 1945 г.

«…Пришла В.Д. Семенова-Тян-Шанская: Союз художников ее командировал под Выборг в военную часть, пришедшую с фронта, из Курляндии. Полковник рассказывал ей о солдатах: “У них душа безпредельно растянута, они способны на все, и их не накажешь”. Перед проходом через Ленинград они прошли пешком 1000 верст. […]
Ожидание было очень долгим, появились первые части около часу […], народу была тьма-тьмущая, и никаких милиционеров. Солдаты шли в своих железных шапках, пот с них лил градом, загорелые, красивые, молодые. […] …Солдатам хотелось пить, отдохнуть. Они окружили какой-то пивной ларек, милиционер попробовал протестовать. Солдат выхватил наган и убил бы того, если бы девицы, бывшие тут же, не увели милиционера».

30 июля 1945 г.



«Девочки вчера стояли в очереди за овощами на Литейной. Неподалеку остановился грузовик с немцами. Какой-то пьяный инвалид с палкой подошел, что-то кричал и палкой ударил пленного. Те стали жаться к другому краю машины, он еще раз ударил. К нему подошел, по-видимому, начальствующий над ними военный со звездочками на погонах и останавливал. Хулиган замахнулся на него и, кажется, ударил кулаком. И это осталось безнаказанным.
Женщины в очереди возмущались, как смеет он обижать пленных: “Правительство уж знает, что с ними делать, а мы не должны их обижать”. А некоторые бабы говорили: “Чего их жалеть, так и надо”. Но большинство, в том числе и Мара, их очень жалели. Проходил мимо мужчина, дал немцу хлеба, другой дал закурить.
Были на днях Белкины. Оказывается, Доброклонский вернулся из Дрездена. Мы берем себе много картин и “Сикстинскую мадонну”. Мне стало невероятно стыдно.
Распродали лучшие вещи Эрмитажа, а теперь забираем у немцев их культурные ценности. Я говорила об этом с А.П., она другого мнения: “Вы возмущаетесь, что мы получаем 600 картин, а когда немцы взрывали наши фрески в Пскове, вывозили все ценности из дворцов, уничтожили музеи в Харькове, Киеве и т.д., вы не возмущались?”»

8 августа 1945 г.

«Возвращающихся из Германии, куда были угнаны немцами, не прописывают вовсе, отправляйтесь за сто первый километр. […]
В воскресенье я шла из церкви, меня догнала Ол.Т. Кричевская (работающая в ЖАКТе) и рассказала под секретом, конечно, такую вещь. Уже целый год приходили в ЖАКТ из НКВД и расспрашивали об Алексее Матвеевиче Крылове, наблюдали за ним. Когда им сказали, что он умер, один из них сказал с досадой: ускользнул, мерзавец!
Мы все мыши, кошка только и ждет, как бы нас прихлопнуть. Весело. Народ-победитель, народ-раб. Ужасно, когда это сознаешь.
А кто знает, может быть, НКВД затравило Алексея Матвеевича? Могли требовать доносов, предательств, он все скрывал от жены, может, и не выдержал. Он был из богатой ярославской купеческой семьи. Затем был партийным, потом его исключили из партии, он сидел какое-то время, кажется, в “парильне”, за золото. Выпустили, работал все время. Раз уж ко мне приходили, чего же можно ждать?»

28 августа 1945 г.

«Против нас на Фурштатской немцы чинят дом, разрушенный ими 8 сентября 41-го года. Это постоянный объект для наблюдений девочек. Сейчас стоит высокий немец около бульвара, осматривает верх дома. Там красят. Его обступила целая стая мальчишек лет 8-10. Они все плотнее к нему подходят, осторожно трогают пуговицы, дружелюбно гладят по рукаву. Другой фриц тащит веревку, которая на блоке подымает ведро с известью в третий этаж. Он тянет веревку одной рукой и отходит до середины бульвара, мальчишки бросаются ему помогать, что-то говорят ему, ласково улыбаются. Незлобивый народ».
30 августа 1945 г.



«Мы распространились до Дальнего. Теперь, по слухам, огромные массы войск стягиваются к границам Турции и Ирана. […] Идем по стопам Царей, не сами идем, а ведет История, наперекор всякой марксистской чепухе. Это все для будущего поколения. Сейчас страна только искусственно нищает, искусственно голодает, а правительство без толку пользуется рабским безплатным трудом миллионов ссыльных. […]
Говоровы, прожившие в Асине Новосибирской, а теперь Томской области три года эвакуации, рассказывают чудовищные вещи. Там концентрационные лагеря, вольнопоселенцы, уже выпущенные из лагерей, просто ссыльные, как политические, так и уголовные – воры и убийцы, и эвакуированные.
Тем, кто в лагерях, лучше всего. Их как-то питают, одевают, у них есть крыша. Остальные живут в землянках, пухнут от голода, ходят полуголые и мрут. Рабочим, не ссыльным, платят по 10, 20 рублей в получку, и так по всей Сибири, т.к. денег нет. Живут тем, что продают свои 400 гр. хлеба (единственно, что получают от государства) и покупают на это картошку. Воруют, грабят, убивают. […]
Было много поляков, но этим помогали американцы и наконец увезли оттуда. В Мурашах, рассказывают девочки, было тоже много ссыльных поляков, американцы им устроили детский дом и тоже вывезли под конец.
Говоровы говорят, как на их глазах погибали люди; приходили туда здоровые красивые женщины с детьми, высланные простые бабы, голодали, пухли, уже ходить не могли. Когда они уезжали, их провожало много народа, дети, с которыми много возилась Таня, и все плакали в голос. Оставались чуть что не на верную смерть».

2 сентября 1945 г.

«Ольга Андреевна рассказывала, что кто-то из знакомых где-то похвалил, как у немцев жить было хорошо, – арест и 10 лет. Ее приятельница добавила, что ее соседка была выслана немцами в Латвию, кажется; вернулась, поступила сторожихой на завод. По поводу какой-то волокиты с карточками она возьми да и скажи, что у немцев-де полный порядок: сдашь бумаги – на другой же день все готово. Рабу Божию арестовали – и 10 лет. И эти преступники идут под рубрикой: болтуны.
Неужели есть какое-нибудь соответствие между виной и наказанием? Очевидно, за то же пострадали и Гнедич, Аста Галла и другие. Как это обидно. Сейчас, когда Россия так величественно и гениально разбила врагов, так бы хотелось честного и великодушного правления, по-настоящему счастливой жизни измученному народу; а тут за глупость – 10 лет каторги. И безпросветная нищета.
Но интереснее всего будет будущему историку наблюдать за тем, как жизнь и история вносят свои поправки в утопический бред ленинских начинаний. Без аннексий и контрибуций – завершилось умыканием Дрезденской галереи, не говоря уж о Западной Украине и прочем. Миф об уничтожении денег, безплатных квартирах и трамваях… – а доигрались до коммерческих магазинов, на позорище всему мiру. Расстрелы офицеров за погоны – и генералиссимус Сталин. Очень все это любопытно и смешно – “когда бы не было так грустно”».

7 сентября 1945 г.

«Кого это мы называли рабовладельцами? Кажется, немцев. У нас рабовладельчество крепкое, установившееся, государственное, против которого никто не возмущается.
Каждый день я молюсь, не могу не молиться за Россию. Такая страна, такой народ – и такая судьба».

15 сентября 1945 г.

«Занималась сегодня в Публичной библиотеке […] Взяла “Британский союзник” [журнал, издававшийся английским посольством в Москве]. Приятно почитать журнал, пишущий в спокойном тоне, без вранья. Статья Пристли о новом мiре. Он пишет: “Всякий человек, который скажет вам: ‘Война кончена. Давайте же вернемся к доброй прежней жизни’, – должен быть немедленно отправлен в дом умалишенных. Он значительно опаснее, чем умалишенный, возомнивший себя Юлием Цезарем”.
И затем читаю в “Ленинградской правде” извещение отдела торговли о выдаче на декаду – это нормы, существующие уже три года и не изменившиеся ни после уничтожения блокады, ни после окончания войны. Привожу нормы иждивенцев (и детей старше двенадцатилетнего возраста!). Овсяной крупы 200 гр. Рыбы свежей 100 грамм или 200 грамм корюшки. Комбижиров не полагается совсем. Детям до 12 лет масла животного 100 грамм. Чем это объяснить: нищетой страны или презрением к обывателю?
Читая советские книги по искусству, я умиляюсь их наивной запуганности. Все эти авторы боятся высказывать свои взгляды. После каждого ответственного абзаца следует: “как сказано у пророка – т.е. у Маркса или Энгельса”. Например, сегодня читаю о греческом искусстве, и пророк вещает: “Без рабства не было бы греческого государства, греческого искусства и науки” (Энгельс. Анти-Дюринг). Вообще положение наших искусствоведов печальное: как только положение плебса становится, по их словам, отчаянным, так в стране золотой век науки и искусства! Прямо беда. И в эпоху итальянского Возрождения, и во времена Рембрандта».

21 сентября 1945 г.

«Анекдот: в Ленинграде открылись четыре театра: имени Сталина, им. Молотова, им. Калинина и Народный театр. В театре Сталина идет “Горе от ума” (по другому варианту “Великий государь”), в театре Молотова “Слуга двух господ”, в театре Калинина “Безпокойная старость”, а в Народном “Без вины виноватые”!»
24 сентября 1945 г.

«Я получила письмо из Sussex’а от Ржевской. Когда я увидала конверт с надписью URSS и заграничными марками, я остолбенела, растерялась: столько уже лет я в нашей тюрьме не получала писем из-за границы, с того берега. Она пишет: “Лида и Тата с семьями совершенно благополучно и не очень тяжко пережили это тяжелое время. Марина очень красивая и милая девушка, служила в английской авиации, а сейчас выходит замуж за офицера-моряка, тоже англичанина. Все мы по силе возможности принимали участие в борьбе с немцами”.
Когда я прочла это письмо, я расплакалась, плакала от счастья и не могла успокоиться. Какое счастье – они все живы, их семьи не разрушились, дети живы и счастливы. Дорогой мой Сашок – дочь в авиации, неужели Марина была летчиком и, может быть, громила немцев? Каково это перенести родителям, но ведь Саша-то сам – это воплощенная храбрость. Господи, Боже мой, как я должна благодарить Тебя. И безудержно захотелось их видеть, уехать из тюрьмы, из этого царства произвола и беззакония, туда, к ним, повидать их перед смертью. […]
…Благодарю Бога за это. Они живы, их семьи целы. Пусть будут счастливы до конца.
А у меня –
Дочь, чудесная, любимая Алена, взята. Муж бросил, сын бросил, семьи нет, даже театр, который я так любила, и тот съели. И я сейчас, когда жизнь кончается, ни о чем не жалею. Счастье за них слишком всё перевешивает. Хорошо, что у меня хватило сил все перенести […]
Хочется их всех увидеть, как этого хочется. И еще хоть проблеск счастья для России. Хоть минуту перед смертью пожить в человеческих условиях».

25 сентября 1945 г.



«Приезжала на несколько дней Катя Пашникова, привезла соленых грибов, клюквы. Она с подругами живет под Выборгом […] Мимо них проезжали поезда русских военнопленных, возвращающихся на родину. Все они были прекрасно одеты, все курчавые, радостно махали им руками и выбрасывали множество вещей в окна. […] …Но недолго пользовалась Катя этим добром. Неподалеку стала гвардейская часть и обворовала всю округу. Пока девушки были на работе, вынули окно и унесли всё, что было. Одного такого гвардейца поймали на рынке продающим корову.
Мне интересно, почему эти возвращающиеся на родину люди выбрасывали такие ценные вещи? Вряд ли здесь играло роль великодушие. Вероятно, они знали, что у них всё отберут, и кроме того, странно было бы, что они, будучи в плену, смогли накопить такие богатства […]
На именины я получила наконец поздравительную телеграмму, подписанную: Вася Наташа Соня Петя Сафонова. Галя воскликнула: “Блокада прорвана”. А на днях пришли две телеграммы от Евгении Павловны. Она меня поздравляет и пишет: “Посоветуйтесь ехать или остаться Магадане зиму ответьте немедленно вашем согласии мой приезд добейтесь разрешения Ленсовета въезд прописку Ленинграде вашей жилплощади жду телеграммы”.
Восемь лет прошло, как ни за что ни про что оторвали бедную женщину от детей и бросили в каторжные работы. Восемь лет. Мы, отупевшие в рабстве, не отдаем себе отчета (как Стендаль пишет: “L’habitude de la servilité”, а у нас l’habitude des travaux forcés [“привычка к рабству”, …привычка к каторжным работам (фр.)]) во всем ужасе того, что творится среди нас, вокруг нас. Восемь лет без всякой личной вины, за вину мужа, который тоже был виноват только в том, что был умен и талантлив.
Во что превращена наша «пресса»! А сейчас, по слухам, опять высылают десятки тысяч эстонцев, литовцев, латвийцев. И хотим Триполитанию коллективизировать!!! Excusez du peu! Faut avoir du toupet tout de même [Не взыщите! Какую наглость надо иметь (фр.)]».

7 октября 1945 г.

«Нищета кругом подавляющая, стон стоит. Грабежи по городу. Подростки объединяются в банды, девушки проституируются. А как же иначе, коммерческие-то магазины на что?
Если литература ниже подвига народа, то правительство также недооценивает свой народ, и я думаю, даром это не пройдет».

9 октября 1945 г.

«Послала письмо в Англию Ржевской. Барышня на почте сделала мне строжайший выговор за домодельный конверт. “Я имею полное право не принять письмо, не так часто пишете за границу, могли бы в ДЛТ (коммерческий магазин) конверт купить”. Конвертов и бумаги в продаже нет. Письмо все-таки приняла, а я теперь боюсь, как бы цензура не задержала, чтобы fare una grande e bella figura [произвести большое и красивое впечатление (ит.)] перед Западом».
14 октября 1945 г.

«Вчера вечером неожиданно пришел Юрий [Шапорин], прямо из-за границы. Он в повышенном настроении, очень доволен поездкой и в восторге от тех стран, где побывал. А был он в Копенгагене (Берлин видел только с самолета), Норвегии, Стокгольме, Гельсингфорсе. Записывал все впечатления. Для поездки их одели!! Сделали ему черное пальто, два костюма. Шебалину сшили сине-фиолетовое пальто, и в одном из наших посольств при виде этого пальто им рассказали, что туда заезжали двенадцать человек, командированных в Америку, и на всей дюжине были одинаковые синие пальто! Какой это срам! Постыдный срам, как многое: коммерческие магазины, торгсины… и т.д. и т.д. Даже не варвары, а мелкие мещане.
Поразила Юрия налаженная комфортабельная жизнь даже в пострадавшей Норвегии, богатство, освещение в Швеции, великолепное исполнение “Царской невесты” в Стокгольме, причем на премьере был 80-летний Король. Поразила тишина на улицах: шоферы автомобилей ездят, почти не давая гудков».

30 октября 1945 г.



«Вчера, 6-го, в училище был ужин. Ужин запоздал, мы сидели в комнате директора и слушали речь Молотова. Говорил о победе, о напряжении всей страны, о том, что уничтожена опасность с Запада и Востока, что такую победу могла одержать только такая демократическая страна, как СССР. Говорил о наших приобретениях Кенигсберга, Украине, Порт-Артуре, Дальнем. Великодержавная внешняя политика меня радует, но когда он начал говорить о демократичности строя, дружбе народов, лучше уж бы молчал. Я верю, что История все поставит на свое место.
Вчера у меня была Маргарита Константиновна Грюнвальд, наконец вернувшаяся из своих десятилетних мытарств. Мало кого я так уважаю, как ее. Вопиющие несправедливости ее никак и нисколько не озлобили, все такая же мягкость к людям, любовь к молодежи, светлый взгляд на жизнь. Она преподает английский в университете и пишет диссертацию по истории. Вот подлинный аристократизм духа. Во время первой германской войны она была все время сестрой милосердия на фронте и получила две Георгиевские медали».

7 ноября 1945 г.

«Молотов говорил еще и повторил это несколько раз, что СССР – единственная страна, где нет эксплуатации человека человеком. На это я могу лишь сказать: если человек человеку волк, то “партия и правительство” человеку – крематорий. Звери слушали Орфея, лев лизал ноги Св. Иерониму, – крематорий не останавливается ни перед чем, количество жертв его не пугает, качество тем менее».
10 ноября 1945 г.

«Нюша рассказала. Получила письмо от тетки из Тверской губернии. Живет одна с больным сыном 15 лет. Другой сын кончил в Ленинграде техникум, умер с голода. Сын во флоте, куда-то уехал. Муж был председателем сельсовета. Когда пришли немцы, его сразу же взяли и угнали с собой. Когда немцы стали отступать, ему удалось бежать и вернуться к своим. “Свои” его арестовали за пребывание у немцев, отправили в концлагерь, где он и умер.
Тетка получила в колхозе по 250 граммов ржи на трудодень! […]
Саянов пишет в “Правде” возмущенную статью о концлагерях. Нельзя говорить о веревке в доме повешенного».

13 декабря 1945 г.

«Что нет продуктов – это вполне понятно, вся страна голодает. Но вот почему нету мыла, соли? Мы получаем полкуска мыла на два месяца».
23 декабря 1945 г.

«…Устала, было около 10 вечера. Галя мне отворяет: “Мамуленька приехала”. – “Что?” – “Мамуленька приехала”. Я не верила своим глазам: да, Евгения Павловна. Восемь лет прошло, а казалось, что их ей не пережить, что конца не дождаться. И все-таки дождалась. Девочки плакали весь день от счастья. Как посмотрят на мать, так и плачут. А сегодня рано утром она уже уехала в Лугу, пробыв с детьми два дня.
Кто, когда отомстит за надругательство над человеком?»

26 декабря 1945 г.

Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017.


Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (12)




Организаторы слухов (начало)


«Предатель эффективнее шпиона».
Эрнст ЮНГЕР.


Не раз упоминавшаяся нами старшая сестра Собственного Ея Величества лазарета В.И. Чеботарева сохранила в своем дневнике свидетельство о пребывании в ту первую ночь Г.Е. Распутина подле кровати Анны Александровны: «Остался дежурить на всю ночь. Царская Семья уехала около часу. У Государыни нашлись силы всем нам пожать руки, улыбнуться. Вот несчастная!» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // Новый журнал. № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 182). Это подтверждает дневник Великой Княжны Ольги Николаевны (2 января): «Григорий Ефимович приехал. Всю ночь оставался» («Августейшие сестры милосердия». С. 68).
Не могут не поражать воспоминания генерала В.Ф. Джунковского, человека, в силу занимаемой должности, не только весьма информированного, но также организовавшего специальную слежку за Царским Другом еще накануне покушения на него в Покровском летом 1914 г.: «Длительное ее [А.А. Вырубовой] пребывание в Царскосельском госпитале повлекло за собой почти постоянное присутствие в нем Распутина, который был вызван из Покровского Тамбовской [sic!] губернии, где он тогда находился. Распутин тотчас выехал и навестил ее в госпитале первый раз 9 января, после чего приезжал к ней почти ежедневно, что вызвало, конечно, разные нежелательные толки, пересуды и являлось большим соблазном для всего госпиталя» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 481).
Безстыдная клевета не оставляла А.А. Вырубову даже тогда, когда она, будучи изувеченной, находилось уже на пороге смерти.
«В первый же приезд Распутина, – утверждает А.И. Спиридович, – его встретил генерал Воейков и провёл в палату к больной, держа Распутина за локоть. Это было замечено офицерами и передано в город в такой версии, будто Воейков шел обнявшись с Распутиным. Несмотря на всю вздорность сплетни, ей верили и передавали из уст в уста. Пустили версию, что, когда Распутин вошел к больной, она лежала голая. Это особенно передавали и комментировали дамы, называя больную “безстыжей” и забывая, что та была без сознания» (А.И. Спиридович «Великая война и февральская революция. 1914-1917». Т. 1. С. 85-86).
Искаженный отголосок этого случая содержится в мемуарах сына Лейб-медика Глеба Боткина. Однажды, пишет он, во время войны, когда Распутин покидал военный госпиталь, оказавшийся там Дворцовый комендант В.Н. Воейков услужливо прокричал: «Экипаж для господина Распутина» (G. Botkin «The real Romanovs». London, N.Y. 1932. P. 42).
Давно и хорошо нам знакомые сплетни и клевета. Кто всё это сочинял, а затем разносил?.. Для того, чтобы ответить на эти вопросы, почитаем современников.
Так, по словам А.И. Спиридовича, как-то раз якобы «произошел такой случай. Уходя однажды от больной, Распутин зашел в одну из офицерских палат и говорили, будто бы благословил раненых. В ответ послышалась брань и Распутин поспешил удалиться» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 85-86). Последнее, на наш взгляд, не более чем выдумка, исходившая из богоборческого христоненавистнического источника. Ибо кто из настоящих православных русских офицеров мог возмутиться даже не просто доброму слову, а благословению?
Как бы то ни было, эти байки, по словам ведавшего Царской охраной офицера, распускались «по всем войсковым частям Царского Села». «Будучи осведомлен о том из нескольких источников, – вспоминал он, – я доложил о всех этих слухах генералу Воейкову и высказал мнение, что Вырубову необходимо убрать из военного госпиталя и самое лучшее оборудовать ей палату на дому, в ее же квартире. Генерал был того же мнения, но дела это не изменило. Больная оставалась там же и лечение ее было поручено женщине врачу Гедройц» (Там же. С. 86).
Эта-то княжна В.И. Гедройц, старший врач лазарета и возглавила войну с Царским Другом.



Княжна Вера Игнатьевна Гедройц (1870–1932).

В Царскосельском Дворцовом госпитале княжна появилась благодаря стараниям Лейб-медика Е.С. Боткина.
Познакомились они еще во время Русско-японской войны 1904-1905 гг. Евгений Сергеевич был в то время главным уполномоченным Российского общества Красного Креста (РОКК), отвечавшим за работу лазаретов и летучих отрядов. Вера Игнатьевна служила хирургом санитарного поезда РОКК. В 1909 г., благодаря рекомендации ставшего к тому времени Лейб-медиком Е.С. Боткина, Императрица Александра Феодоровна пригласила княжну В.И. Гедройц занять должность старшего ординатора в Ее госпитале.
У Веры Игнатьевны и ее семейства, происходившего из древнего литовского рода, было «славное революционное прошлое». Предки ее всегда были в первых рядах борцов с Российской Монархией. За участие в польском восстании дед ее был казнен, а отец и дядя, лишенные дворянского звания, бежали во внутрироссийские губернии, к осевшим там друзьям семьи. Что касается самой Веры Игнатьевны, то она с юных лет стала на ту же скользкую дорожку. За антиправительственную деятельность она была исключена из женской прогимназии. Поступив на Петербургские курсы известного врача и педагога П.Ф. Лесгафта, она тут же сошлась с революционно настроенной молодежью, ходила на демонстрации, составляла и распространяла прокламации. В конце концов, она была арестована и выслана в поместье отца под надзор полиции. Однако, вступив в фиктивный брак с принадлежавшим к социалистам офицером, Вера Игнатьевна сумела выбраться в Швейцарию – Мекку революционеров всех мастей. Поступив на медицинский факультет Лозаннского университета, В.И. Гедройц возобновила там свои революционные связи, сойдясь со сподвижником Г.В. Плеханова народовольцем С.М. Жемановым и сыном А.И. Герцена. Русско-японская война, в которой молодой врач-хирург принимала участие по возвращении на родину, не охладила ее революционный пыл. После окончания боевых действий на Дальнем Востоке она особенно тесно сошлась с кадетами. Фамилия княжны занимала первую строчку в составленном в 1906 г. брянской полицией списке местных представителей этой занимающей непримиримые антиправительственные позиции партии. Как ни странно, это не помешало В.И. Гедройц, по протекции ее фронтового друга, занять (как мы уже писали) высокую должность в Дворцовом госпитале.
Назначение это было воспринято крайне негативно старшим врачом М.Н. Шрейдером. Был даже направлен запрос полиции о благонадежности В.И. Гедройц, однако проверка в 1909 г. почему-то не выявила ее связей с революционными кругами. (Возможно, кому-то из власть имущих необходимо было внедрение княжны в окружение Императрицы.)
В Царском Селе у нее появилось новое увлечение: Вера Игнатьевна занялась стихосложением. Достойно внимание то обстоятельство, что многие ее стихи печатались в весьма специфическом «Вестнике теософии», что, заметим, и неудивительно, поскольку они, как отмечают, были созвучны откровениям известной оккультистки Е.П. Блаватской. Поэт С.М. Городецкий в рецензии на вышедший в 1913 г. сборник стихов В.И. Гедройц подчеркивал, что ее произведения тяготеют к «ведовскому, темному, страшному».
С началом Великой войны Вера Игнатьевна стала старшим врачом и ведущим хирургом Собственного Ея Величества лазарета в Царском Селе. Именно под ее руководством изучала основы медицинского дела Сама Государыня с двумя старшими Дочерьми и А.А. Вырубовой. Тем не менее, это ни в коей мере не дает, конечно, оснований утверждать, что княжна будто бы «стала близким человеком в Царской Семье и подругой [sic!] Александры Фёдоровны» или что «Император Николай II, помещая Супругу работать в лазарет, надеялся уменьшить влияние на Неё Распутина».
Всё это беззастенчивая ложь, которая, тем не менее, присутствует в обширной статье в интернет-энциклопедии, которая подается как входящая «в число избранных статей русскоязычного раздела Википедии».
Противодействие Григорию Ефимовичу княжны В.И. Гедройц происходило демонстративно на глазах Государыни, в лазарете, основанном Ею, носившем Ее Имя, в котором Она и Ее Дочери трудились, ухаживая за ранеными воинами.



Императрица Александра Феодоровна с дочерью, Великой Княжной Ольгой Николаевной (справа) и княжна В.И. Гедройц с А.А. Вырубовой (слева) в палате выздоравливающих в Собственном ЕИВ лазарете в Царском Селе.

«Сюда, – писала поддавшаяся общему психозу старшая сестра В.И. Чеботарева, – поместили Анну Александровну нарочно, “чтобы и она, и остальные были в здоровой обстановке, если возможно, удаленные от кликушества”. Вера Игнатьевна поставила условием, чтобы Григорий ходил через боковой подъезд, никогда среди офицеров не показывался, чтобы его Акулина-богородица не смела переступать порога, отделяющего коридор, где Императорская комната и перевязочные, от остального помещения. Стеклянные двери были закрыты и на следующее утро завешены полотнянными портьерами. Но всё это были меры страуса, прячущего голову в песок. Все знали о каждом его появлении и большинство мирилось, верно понимая, что нельзя отказать умирающей женщине в ее просьбе. Но невольно какая-то тень бросалась на светлый, обожаемый облик, и что-то было надломлено…» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // Новый журнал. № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 181-182).
Именование Акилины Лаптинской, домоправительницы Г.Е. Распутина, «богородицей» – отголосок лживых обвинений Г.Е. Распутина к секте хлыстов. Безпочвенность подобных обвинений подтвердили экспертизы церковных иерархов и специалистов-сектоведов и богословов, как до, так и после революции.



А.Н. Лаптинская: сестра милосердия (1905); домоправительница Г.Е. Распутина (1910-е годы).

Акилина Никитична Лаптинская (1876?/1879?/1886? – после 1917) – происходила из крестьянской семьи села Бахова Светошинской волости Городецкого уезда Могилевской губернии. Во время русско-японской войны 1904-1905 гг. была сестрой милосердия. «Слышала я о Григории Ефимовиче разговоры в Троицкой общине гор. Петербурга давно, – рассказывала она в январе 1908 г., – как о человеке редком, и пожелав познакомиться с ним, обратилась к О.В. Лохтиной у которой и состоялось наше знакомство месяца 4 тому назад [т.е. в августе-сентябре 1907 г.]. Григорий Ефимович произвёл на меня сильное впечатление, как человек действительно необыкновенный. […] В Григории Ефимовиче поражает меня больше всего простота обращения, доброта и любовь чистая к людям, которой я не встречала в других. Знание жизни в нём удивительно, нет такого вопроса, на который бы он не дал без запинки ответа».
А.Н. Лаптинская заведовала хозяйством в петербургских квартирах Г.Е. Распутина. После покушения в Покровском летом 1914 г. приезжала ухаживать за раненым. Делала массаж А.А. Вырубовой, пострадавшей во время крушения поезда в 1915 г.
После убийства опрятывала тело Григория Ефимовича (в связи с чем она встречалась с Государыней); присутствовала на его похоронах.
Ряд мемуаристов утверждают, что она была сотрудником А.И. Гучкова, снабжала его информацией изнутри. По словам заведовавшего охраной Государя генерала А.И. Спиридовича, Акилина Лаптинская «была шпионка, приставленная А.И. Гучковым следить за всем, что делается у Распутина. Ее умно просунули, как сестру милосердия, массировать Императрицу. Устроила, конечно, Вырубова», ни о чем, разумеется, не подозревавшая (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. Нью-Йорк. 1960. С. 267).
Подтверждение информации генерала находим мы и в воспоминаниях А. Симановича: «Акулина Лаптинская служила сыщиком Распутина. Она снабжала его всеми новейшими сплетнями и секретами; единственный ее недостаток был тот, что она не была достаточно надежна и работала также на врагов Распутина» (Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. М. 1991. С. 91-92. См. также в др. его кн.: Simanowitsch A. Rasputin der allmächtige Bauer. Berlin. 1928. S. 241). О том же пишет в своих мемуарах и Ю.А. Ден: «Акилина изображала из себя сестру милосердия, и многие ей верили. Она имела большое влияние на Распутина…»
Юлия Александровна утверждала, что А.Н. Лаптинская «участвовала в игре, разработанной революционерами», была их «тайным агентом» (правда, не уточняется, каких именно). По словам Ю.А. Ден, через несколько дней после переворота 1917 г. Лаптинская, никого не предупредив, покинула Александровский Дворец. «Две недели спустя мы узнали, что она живет в семье одного из самых главных революционеров» (Ю. Ден «Подлинная Царица. Воспоминания близкой подруги Императрицы Александры Феодоровны». СПб. 1999. С. 99, 101). Таковым, конечно, в глазах Ю.А. Ден вполне мог быть А.И. Гучков.



А.Н. Лаптинская (справа у ног Г.Е. Распутина). Фрагмент известной групповой фотографии. Петербург Март 1914 г.

Возвратимся однако ко времени пребывания А.А. Вырубовой в лазарете.
Однажды, писала Т.Е. Боткина, со слов своего отца, Лейб-медика, «старший врач лазарета, княжна Гедройц, нашла, что он слишком засиделся и попросила его уйти. Он встал и всё еще не уходил. Тогда она взяла его за плечи и, толкая к дверям, сказала: “Ну, уходи, уходи”. Он обернулся и заявил: “Я жаловаться буду, что ты меня прогнала”. – “Ну и жалуйся потом, сколько хочешь, а сейчас уходи, раз тебе говорят”, – и вывела его за дверь. “С каких пор Вы с ним на ты?”, – спросил ее мой отец. – “Раз он мне ‘ты’ говорит, так и я не буду с мужиком церемониться”, – ответила княжна Гедройц» (Т. Мельник (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 21).
В позднейших воспоминаниях та же мемуаристка описала этот случай с еще большей экспрессией: «Присутствие женщины в госпитале, где лечились раненые фронтовые офицеры, хоть она и была подругой Государыни, не вызывало удовольствия. Но когда на следующее утро, набравшись нахальства, явился Распутин собственной персоной, тут разразился почти скандал. Офицеры, рисковавшие жизнью на фронте, плохо переносили его присутствие. Поскольку доктор Гедройц была хирургом, мой отец ограничился лишь общим лечением Вырубовой. Однажды они с княжной Гедройц встретились в палате и нашли там Распутина. “Ты здесь! – вскричала княжна. – Я же тебе сказала, не оставаться надолго!” Госпожа Гедройц выглядела не слишком женственно, и ее размеры придавали ей импозантность. Распутин не пошевелился, она подошла к нему, схватила его за плечи и повела к дверям» («Царский Лейб-медик. Жизнь и подвиг Евгения Боткина». С. 246).
Даже А.И. Спиридович, идя по накатанному другими пути, заостряет этот момент в своих позднейших мемуарах: «Ее оставили лежать в том же госпитале, где все палаты были заняты офицерами» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 85).
Гораздо дальше шел генерал В.Ф. Джунковский, что и понятно, ведь это было дело, в котором он был прямо заинтересован. Генерал утверждал, что Г.Е. Распутин, посещая лазарет, якобы «позволял себе разгуливать и среди палат раненых, помещавшихся в этом же госпитале, что вызывало среди некоторых из них негодование; были случаи, что раненые офицеры просили его удалиться из их палаты. К сожалению, Императрица не понимала создавшегося положения или не хотела понять, и Распутин вел себя в госпитале всё более и более развязно, благодаря чему среди раненых офицеров началось даже брожение и многие стали просить их выписать» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 481).
Памятуя вопли В.И. Гедройц, в это «разгуливание» Григория Ефимовича по палатам верится с трудом. Да и зачем ему было заходить в палаты офицеров, если он приходил к Вырубовой? Элементарная логика подсказывает, что Джунковский намеренно клевещет, что выдает в нем одного из создателей и распространителей этого ничего не имевшего общего с действительностью слуха.
Еще более наглядной клевета становится после того, как мы установим, где же, собственно, находилась на излечении А.А. Вырубова. Дневниковые записи Великих Княжон Татьяны и Ольги Николаевен совершенно точно называют это место: «Положили ее в солдатскую [sic!] палату около нижегородцев»; «Лежит в солдатском отделении» («Августейшие сестры милосердия». С. 68-69).
Итак, распространители клеветнических слухов, прекрасно зная, где на самом деле находилась А.А. Вырубова, намеренно прикрывались офицерами, чтобы их пропаганда имела успех среди представителей общества и интеллигенции. Но, оказывается, всё это не имело ничего общего с действительностью. В очередной раз.
В конце концов, княжне В.И. Гедройц удалось добиться своего. Об этом со всей очевидностью свидетельствует запись в дневнике Великой Княжны Ольги Николаевны от 29 января: «Спаси, Боже, Григория Ефимовича убрали» (Там же. С. 78).
«Если основываться на петроградских слухах, – на сей раз вполне справедливо писала Т.Е. Боткина о княжне, – то ее, по меньшей мере, сослали бы в Сибирь, но она осталась преспокойно старшим врачом». Таким образом, мы еще раз убеждаемся, что ни для кого «не было совершенно никакой надобности, чтобы быть при Дворе, заискивать у Распутина» (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 21).
Интересно, что в то самое время как она кричала, что Царскому Другу нечего делать в лазарете для раненых воинов, В.И. Гедройц провела там сложнейшую операцию одному из будущих видных большевиков-чекистов, который впоследствии оказывал своей спасительнице важные услуги.
И еще один немаловажный штрих: офицерское отделение лазарета было закрыто 17/30 декабря 1917 г. «…По забавному совпадению, – подметила старшая хирургическая сестра В.И. Чеботарева, – любимое создание Тобольских Изгнанников прекратило существование в годовщину смерти Григория Распутина!» (Г.П. Чеботарев «Правда о России». М. 2007. С. 248).
А еще раньше (весной 1917-го) рассчитали В.И. Гедройц. Та скандалила, жаловалась, но сумела вытребовать лишь часть недополученного ей жалованья, однако возвращать ее категорически отказались. Большую роль сыграла записка от старшего врача М.Н. Шрейдера, в которой, в частности, подчеркивалось: «всеми врачами госпиталя высказано пожелание о нежелательности ее возвращения в их среду для совместной работы».



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (4)





«…Вот, началась ее Голгофа» (окончание)


Для того, чтобы более наглядно уяснить положение дел во Дворце, о котором Вырубова пыталась в 1917 г. рассказать обратившейся к ней американской журналистке («Двор состоял из безчисленных маленьких группировок, у каждой были свои безчисленные сплетни, перешептывания, секреты и планы, большие и маленькие. […] Человек, живущий при Дворе и не участвующий в этих планах, – скорее исключение, чем правило»), обратимся к дневниковым записям обер-гофмейстерины Императрицы, княгини Елизаветы Алексеевны Нарышкиной, относящимся как раз к тому периоду, когда, после переворота 1917 г., сдерживаемые этикетом, чувства обитателей Дворца вырвались наружу.
По словам княгини Е.А. Нарышкиной (11/24.3.1917), флигель-адъютант ЕИВ и личный секретарь Императрицы граф П.Н. Апраксин «больше не может выдержать и завтра уезжает. Он ходил прощаться с Императрицей и сказал, что Ей следует расстаться с Аней Выр[убовой]. Гнев и сопротивление. Держится за нее больше кого бы и чего бы то ни было. Нас спасает корь; но было бы опасно оставлять ее в нашем обществе после выздоровления» («С Царской Семьей под арестом. Дневник обер-гофмейстерины Е.А. Нарышкиной» // «Последние Новости». Париж. 1936. 31 мая. С. 2).
(19.3/1.4.1917): «Я была так далека от них, что не знала близости их отношений. Я принимала ее за экзальтированную простушку, безусловно преданную своим покровителям. Думаю, что она всем руководила сознательно, и что ее влияние было так же сильно на Него [Государя], как на Нее [Государыню]. Во всем это есть оккультизм, мистика, внушение темных сил. С ней никакой компромисс невозможен. Мы совершенно ее игнорируем, но Они проводят у нее всё Свое время и Свои вечера. А к нам заходят от времени до времени, поболтать с усилием о незначительных вещах» (То же // «Последние Новости». Париж. 1936. 7 июня. С. 2).
(22.3/4.4.1917): «Государь сказал Вале [князю В.А. Долгорукову], что Императрица чувствует Себя одинокой, вследствие отъезда [ареста] Ани и Ден. […] Понятна тревога об участи Ее подруги, но нельзя жаловаться на одиночество, надо плакать о великих бедствиях, накликанных ею. Я считаю, что достаточно доказала свою лояльность и верность» (Там же).
Не верится, что всё это вышло из-под пера аристократки (княгини в замужестве и урожденной княжны Куракиной), человека верующего (говеющей и причащающейся, читающей «Добротолюбие», восхищающейся действительно чудесными «Откровенными рассказами странника»)!



Княгиня Елизавета Алексеевна Нарышкина (8.12.1838–30.10.1928) – дочь церемонимейстера князя Алексея Борисовича Куракина и Юлии Федоровны (урожденной княжны Голициной), супруга камергера князя Анатолия Дмитриевича Нарышкина (1829–1883). Фрейлина (1858), позднее статс-дама и обер-гофмейстерина Императрицы Марии Феодоровны, гофмейстерина Высочайшего Двора, обер-гофмейстерина Императрицы Александры Феодоровны. Кавалерственная дама (1907) ордена Св. великомученицы Екатерины 2-й степени (малого креста). По специальности биолог. Председательница Санкт-Петербургского дамского комитета общества попечительного о тюрьмах, убежища имени Принца Ольденбургского для женщин, отбывавших наказание в местах заключения, Общества попечения о семьях ссыльно-каторжных и Евгеньевского приюта для арестантских детей-девочек. Входила в близкое окружение Императрицы Александры Федоровны, называвшей ее в дневниках и письмах «мадам Зизи». Из Александровского Дворца в Царском Селе ее госпитализировали (14.05.1917) с крупозным воспалением легких. В эмиграции в Германии, потом во Франции. Автор мемуаров.

Сила зависти и ненависти к А.А. Вырубовой у этих аристократок были столь велики, что вопреки не только правилам хорошего тона, но и элементарной человеческой справедливости, они брали на веру любой (ничем не подтвержденный) слух, лишь бы втоптать имя ненавистной им подруги Государыни в грязь, не замечая, что при этом они мечут комья грязи и в сам предмет ревности. Именно поэтому, между прочим, дневники обер-гофмейстерины были напечатаны в газете П.Н. Милюкова, с думской трибуны открыто обвинявшего Царицу в измене.
(28.3/10.4.1917): «Говорят, что найденные у Ани бумаги очень компрометирующего свойства и… имеют отношение к военному шпионажу и к достижению мира. Если это правда, то это государственная измена, которая заслуживала бы самой строгой кары» (Там же).
Всё это, в конце концов, привело княгиню Е.А. Нарышкину к решению покинуть находившихся под арестом Царственных Мучеников.
Однако даже революционный комендант Александровского Дворца, друг Керенского полковник П.А. Коровиченко, которого Е.С. Нарышкина характеризовала весьма своеобразно для княгини («этот человек, который желает добра; убежденный республиканец, он верит, что “мощность движения приведет к лучшему”, энтузиаст идей и добытой свободы»), узнав о ее желании оставить Царскую Семью, пытался ее урезонить (26.4/9.5.1917): «В такой острый и опасный момент мой отъезд будет использован, неправильно истолкован и повлечет за собой новые безпорядки. Если это так, то я всю жизнь себя буду потом упрекать, что подлила еще одну каплю в ту чашу ненависти, которая может из-за этого перелиться» (То же // «Последние Новости». Париж. 1936. 7 июня. С. 2; 21 июня. С. 2).
Даже высылка Царственных Мучеников в Сибирь не смягчила освободившуюся от исполнения своих обязанностей обер-гофмейстерину. Сквозь плач («Проплакала всё утро») – но не о себе ли, не об утерянном ли ею положении? – слышится всё же прежнее, неистребимое: «Выяснилось окончательно: Их везут в Тобольск. […] Государь очень побледнел и похудел. Императрица владеет Собой и продолжает надеяться! Несмотря ни на что, рада ехать в домашнюю сферу их “dear friend” [Распутина]. И Аня – святая, перед которой следует поклониться. Ничего не изменилось в Ея mentalite! […] Газеты сообщают о благополучном прибытии в Тобольск в субботу. Какая это должна быть ужасная дыра!» (То же // «Последние Новости». Париж. 1936. 19 июля. С. 2).



Намогильный крест княгини Е.А. Нарышкиной на кладбище в, Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

«Жизнь моей сестры, – свидетельствовал брат Анны Александровны С.А. Танеев, – с самого начала революции была сплошной мукой. Она принуждена была скрываться у разных людей. […] Возникает вопрос, в чем же была трагическая вина Анны Вырубовой? Ответ окончательный – ее безграничная преданность Царской Семье. В преданности моей сестры помимо ее искренней любви и привязанности присутствовало еще понимание обязанности каждого русского гражданина по отношению к Монарху и Его Семье, понимание, что Монарх и Его Семья – символ всей страны и что всё остальное должно быть вокруг Их. Если человек совершенно убежден в правоте своих поступков, это создает в душе покой и неуязвимость для чужой критики. Моя сестра, несмотря на все пройденные страдания и унижения, освободила душу свою от всякой злобы, упреков до самых последних дней своих и обрела свободу» («Из воспоминаний С.А. Танеева» // «Новый Журнал». Кн. 127. Нью-Йорк. 1977. С. 177, 179).
Но и после этого ее не оставляют в покое…
«Моя сестра, – продолжает С.А. Танеев, – в своих мемуарах говорит: “Я слышала, что я родилась в Германии и что меня выдали замуж за русского морского офицера, чтобы затушевать мою национальность. Я читала, что я сибирская крестьянка, привезенная для восхваления Распутина”. Подобная небылица проникла даже в мемуары фон Бюлова. Он пишет, что Анна Вырубова была женщина “класса Распутина”. Подобные сплетни о моей сестре показывают полное незнание или злостную ложь. Опровергнуть это можно только генеалогическими данными, что я проделал в конце моих воспоминаний. Главные обвинения были, что по своему происхождению она не имела права быть при Дворе, второе (во время войны), что она была немецкого происхождения и принимала во внимание интересы врагов. Эти ложные обвинения подхватывали политиканы и даже некоторые люди из общества, которые в своей ненависти забывали, что знали ее с детства. Всё это привело к убийству Распутина, сибирского мужика, группой аристократов, утопавших в роскоши и ищущих возбуждающих эмоций» (Там же. С. 174-175).



Князь Ф.Ф. Юсупов и С.А. Танеев (брат Анны Вырубовой) на даче Юсуповых в Царском Селе (Павловское шоссе, 30).

Однако далеко не все в состоянии ее понять даже здесь и сейчас. Пусть внешне они и не переступают черты, но зато какой подтекст!
«…Назвать ее человеком выдающегося и глубокого ума, – пишет о А.А. Вырубовой числящийся монархистом П.В. Мультатули, – не представляется возможным. […] Человек с добрым сердцем, безусловно преданная до самопожертвования Царской Семье, отзывчивая на чужую боль, безсребренница, Вырубова в то же время была эгоистична, капризна, легкомысленна и легко попадала под разные влияния. […] Вырубова, конечно, не обладала ни тем великодушием, ни той широтой души, ни тем смирением, каким обладала ее подруга – Государыня Императрица. Особенно это видно по совершенно разному отношению к России и революции.
Вырубова, после всего с нею происшедшего, озлобилась не только на революционеров, но и на всю Россию. […] …Вырубова не могла подняться до уровня Императрицы. Ее одолевали эмоции, среди которых преобладали любовь к Царской Семье и ненависть к февралистам. […] Но, судя по всему, Вырубова мало прислушивалась к советам Государыни» (П.В. Мультатули «Свидетельствуя о Христе до смерти… Екатеринбургское злодеяние 1918 г.: новое расследование». СПб. 2006. С. 195-196, 198).
Приведенные нами слова до неприличия (исключая, возможно, некоторые нюансы) похожи на отзыв об Анне Александровне масона, оккультиста, гомосексуалиста и убийцы Г.Е. Распутина – князя Ф.Ф. Юсупова: «Вырубова не была достойна дружбы Императрицы. Несомненно, ее привязанность, искренняя или нет, была далека от безкорыстия. Это привязанность лица низшего и раболепного к безпокойной и болезненной Государыне, Которую она старалась изолировать, возбуждая подозрительность ко всем окружавшим Ее. Близость к Императрице уже создавала Анне Танеевой привилегированное положение, но появление Распутина открыло ей новые горизонты. Она, конечно, была слишком ограниченна, чтобы иметь собственные политические цели. Но желание играть роль влиятельной персоны, пусть только посредницы, опьяняло ее» (Князь Феликс Юсупов. «Перед изгнанием. 1887-1919». М. 1993. С. 144).



Княгиня З.Н. Юсупова с сыном Феликсом и А.А. Вырубовой.

Что касается П.В. Мультатули, то он умудрился даже поставить в укор А.А. Вырубовой факт сохранения ею писем Царственных Мучеников: «…Не сохранилось ни одного письма Вырубовой Царице, зато имеется множество писем Царицы Вырубовой. Объясняется это просто: Государыня уничтожала все письма Вырубовой и просила ее делать то же самое со своими письмами. “Ни одного твоего письма не оставляю, – писала Императрица, – всё сожжено – прошедшее как сон!” К счастью для потомков, Вырубова не вняла этому совету [какому именно?!! – С.Ф.] Императрицы, и письма Ее сохранила. Но эта объективная заслуга Вырубовой перед будущими поколениями могла обернуться тяжелыми последствиями как для Царской Семьи, так и для самой Вырубовой. Вряд ли Вырубова, сохраняя письма, задумывалась о будущих поколениях. Вряд ли также она готова была подвергнуться новым репрессиям из-за тобольских писем. Тем не менее, она их сохраняла. Напрашивается один [sic!] вывод: значит, Вырубова не боялась их сохранять, а это, в свою очередь, означает, что у нее был на этот момент надежный защитник. Кто же это мог быть? Скорее всего, этим защитником был Максим Горький. […]
…Мы смело [sic!] можем предположить, что Вырубова показывала Горькому и письма Императрицы. А если предположить [sic!], что Горький передавал содержание этих писем своим большевицким друзьям, то нечего и говорить, что последние были в полном курсе дел в “Доме Свободы” и могли смело контролировать положение. О том, что Вырубова предавала гласности письма Государыни, свидетельствует и М.Г. Распутина […] Таким образом, все действия Вырубовой, скорее всего, изначально контролировались большевиками, что делало освобождение Царской Семьи невозможным» (П.В. Мультатули «Свидетельствуя о Христе до смерти…» С. 198-199).
Как видим, одни допуски, предположения – и ни одного реального факта! Может быть, так и шьются дела следователями в современной России, но история так не пишется. Это наука, а не эффектный жест фокусника. Да и основанные на таких шатких основаниях дела, как известно, часто рассыпаются в суде. Что до приравнивания ознакомления с Царской весточкой из Тобольска дочери Царского Друга к «преданию гласности писем Государыни», то это не просто передержка, а исторический подлог.
Все подобного рода «штукари» (под какими бы благовидными предлогами они не выступали), «возмущая и волнуя умы», по словам самой А.А. Вырубовой, «имеют единственной целью: еще раз облить грязью через меня святую память убиенных Царя и Царицы».



Императрица Александра Феодоровна и Анна Вырубова. Царское Село. Весна 1913 г.

Мы не будем здесь, хотя бы и кратко, писать о том, как всё было на самом деле. После хорошо документированной биографии А.А. Вырубовой, написанной Ю.Ю. Рассулиным, это излишне («Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна (Вырубова) – монахиня Мария». СПб. 2005).
В свое время нам тоже пришлось подробно писать о мужественном поведении Анны Александровны, оказавшейся после февральского переворота 1917 г. в застенках временщиков. Дважды, задолго до П.В. Мультатули, приходилось нам подробно исследовать также и тему попыток доктора И.И. Манухина и писателя М. Горького втереться в доверие А.А. Вырубовой (Игумен Серафим (Кузнецов) «Православный Царь-Мученик». Сост. С.В. Фомин. М. 1997. С. 528-530; С.В. Фомин «Наказание Правдой». М. 2007. С. 304-336).
И в том и другом случае мы писали о том, что они через нее пытались установить контроль за Царской Семьей, но никогда о том, что им это удалось!
Однако у нас есть и гораздо более веские основания для того, чтобы отвергнуть все приведенные нами и другие подобного рода инсинуации.
Что может быть точнее и выше для нас оценки Государыней из Ее тобольского письма Своей верной подруги?! (20.12.1917): «…Дитя Мое, Я горжусь Тобой. Да, трудный урок, тяжелая школа страданья, но Ты прекрасно прошла через экзамен. Благодарим Тебя за всё, что Ты за Нас говорила, что защищала Нас и что всё за Нас и за Россию перенесла и перестрадала. Господь Один может воздаст. […] …Разлука с дорогими, с Тобой. Но удивительный душевный мир, безконечная вера, данная Господом, и потому всегда надеюсь. И мы тоже свидимся – с нашей любовью, которая ломает стены».
А вот слова Государя из Его письма Анне Александровне (1.12.1917): «Мысли и молитва всегда с Вами, бедный, страдающий человек. Ее Величество читала Нам все письма. Ужасно подумать, через что Вы прошли. Нам здесь хорошо – очень тихо. Жаль, что Вы не с Нами. Целую и благословляю без конца. Ваш любящий Друг Н.»
В приложении к своим воспоминаниям А.А. Вырубова, как известно, опубликовала около 40 писем, написанных ей Царственными Мучениками, когда Они находились в заточении. «При чтении, – отмечают их современные читатели, – сразу бросается в глаза удивительная схожесть всех без исключения писем в том, что каждое из них буквально переполнено выражениями любви к адресату. Тут не могло быть и намека на какое-то лицемерие или расчет. Письма очень интимны, не предназначались для чужих глаз, да и доставлялись, насколько можно понять, в большинстве случаев тайно, с оказией. Думается, что человек, которого любили так искренне, любили взрослые – Царь и Царица, любили Их Дети, по которому так тосковали в разлуке, не мог не обладать высокими нравственными качествами. Иначе содержание этих писем просто не объяснишь...» (А. Присяжный, А. Суриков «Анна Вырубова, фрейлина Императрицы» // Материалы интернета).
Что касается Царских писем, то в отличие от П.В. Мультатули, профессиональный историк С.П. Мельгунов давал высокую оценку поступку А.А. Вырубовой. Царица, по его словам, «сжигала письма Вырубовой и просила также поступать и с Ее письмами». Однако Анна Александровна «сохранила некоторые письма, и теперь мы должны быть ей за это благодарны» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения. Историко-критические очерки». М. 2005. С. 285).



Офицеры Лейб-Гвардии Гусарского полка А.А. фон Дрентельн, А.И. Воронцов-Дашков, А.А. Вырубова, ее брат С.А. Танеев и П.П. Гротен в доме Анны Александровны в Царском Селе.

Не пустой звук для нас свидетельства и других лиц, близко знавших Анну Александровну. Жизнь А.А. Вырубовой, по словам товарища Обер-Прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова, «рано познакомила ее с теми нечеловеческими страданиями, какие заставили ее искать помощи только у Бога, ибо люди были уже безсильны помочь ей. Общие страдания, общая вера в Бога, общая любовь к страждущим, создали почву для тех дружеских отношений, какие возникли между Императрицею и А.А. Вырубовой. Жизнь А.А. Вырубовой была поистине жизнью мученицы, и нужно знать хотя бы одну страницу этой жизни, чтобы понять психологию ее глубокой веры в Бога и то, почему только в общении с Богом А.А. Вырубова находила смысл и содержание своей глубоко-несчастной жизни. И, когда я слышу осуждения А.А. Вырубовой со стороны тех, кто, не зная ее, повторяет гнусную клевету, созданную даже не личными ее врагами, а врагами России и Христианства, лучшей представительницей которого была А.А. Вырубова, то я удивляюсь не столько человеческой злобе, сколько человеческому недомыслию…» («Воспоминания товарища Обер-Прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова». Т. I. М. 1993. С. 236-237).
Один из образчиков такого рода свидетельств – мемуары министра иностранных дел С.Д. Сазонова, всерьез писавшего о «кружке распутинцев, который ютился в старинном домике А.А. Вырубовой, вблизи Александровского Дворца в Царском Селе и покровительницей которого была Императрица» (С.Д. Сазонов «Воспоминания». Париж. 1927. С. 380).
Домашнему «русскому» хору подпевали зарубежные мастера «бельканто».
«…Она сделалась, – утверждал британский посол Дж. Бьюкенен, – безсознательным орудием в руках Распутина и тех, с кем он имел дело. Я не любил ее и не доверял ей, и очень редко с ней встречался» (Дж. Бьюкенен «Моя миссия в России». С. 190).
Его французский коллега был более словоохотлив и, одновременно, противоречив в своей риторике, видимо, не зная как примирить реальность, которую трудно было все-таки полностью скрыть, с клеветой. «Какая странная особа Анна Александровна Вырубова! – записал он под 29 декабря 1914 г. – У нее нет никакого официального звания, она не исправляет никаких обязанностей, она не получает никакого жалования, она не появляется ни на каких церемониях. Это упорное удаление от света, это полное безкорыстие создают всю ее силу у Монархов, постоянно осаждаемых попрошайками и честолюбцами. Дочь управляющего Императорской канцелярией Танеева, она почти не имеет личных средств. И Императрица только с большим трудом может заставить ее принять от времени до времени какое-нибудь недорогое ювелирное украшение, какое-нибудь платье или шубу. Физически она непоротлива, с круглой головой, с мясистыми губами, с глазами светлыми и лишенными выражения, полная, с ярким цветом лица… […] Она одевается с совершенно провинциальной простотой. Очень набожная, неумная. […] Анна Александровна показалась мне умственно ограниченной и лишенной грации. […]
Несмотря на строгость этикета, Императрица часто делает долгие визиты Своему другу. Кроме того, Она устроила ей в самом Дворце комнату для отдыха. Таким образом, обе женщины почти не расстаются. В частности, Вырубова регулярно проводит вечера с Монархами и Их Детьми. Никто другой никогда не проникает в этот семейный круг […] Когда Дети отправляются спать, госпожа Вырубова остается с Царем и Царицей и, таким образом, участвует во всех Их беседах, всегда принимая сторону Александры Феодоровны. Поскольку Император никогда не отваживается что-либо решить, не выслушав мнение Жены – или скорее без Ее одобрения принимаемого решения, – то в конечном счете, именно Царица и Вырубова являются теми лицами, кто в действительности правит Россией! […] Как определить г-жу Вырубову? […] Качества, которые, как я слышу, чаще всего ей приписывают, это качества интриганки. Но что же это за интриганка, которая пренебрегает почестями, которая отвергает подарки» (М. Палеолог «Дневник посла». М. 2003. С. 201-203).



Анна Александровна Вырубова.

«Ославленная в свое время как “наложница Распутина”, “германская шпионка”, “отравительница Наследника” и “всесильная временщица, правившая Россией”, она отдала последнее, что у нее было, в дни заключения своих Друзей и сделала для Них больше, чем кто-либо», – писал о А.А. Вырубовой в своих мемуарах корнет С.В. Марков, один из тех, кто также оказывал реальную помощь находившейся в узах Царской Семье. При этом, подчеркивал мемуарист, «она и теперь не оставлена в покое людской подлостью и завистью!» (С.В. Марков «Покинутая Царская Семья. 1917-1918». М. 2002. С. 471-472).
Дочь Григория Ефимовича свидетельствовала: «Отец высоко ценил ее за крайнюю безкорыстность и преданность Престолу» («Дорогой наш Отец». С. 76). Безсребренничество было то, что, среди прочего, роднило Анну Александровну с ее духовным отцом: «Она была ласкова и щедра по отношению к бедным, – подтверждали очевидцы, – порой до самозабвения…» (Баронесса С.К. Буксгевден «Жизнь и трагедия Александры Феодоровны, Императрицы России». С. 184).
«Нужно отметить, – подчеркивала Матрена Распутина, – что Вырубова, у которой не было никакого состояния, будучи столь близка к Царской Семье, отвергала все почести – никогда не присутствовала на церемониях при Дворе – и не имела никакой материальной выгоды, которую, без сомнения, извлекал бы любой другой на ее месте. Она лишь умела приходить на помощь всем попавшим в беду. Многочисленные офицеры и солдаты, которых она так усердно опекала, никогда не забудут ее отношения к ним. Она знала лишь самоотвержение, и даже свои последние средства вложила в устройство госпиталя для инвалидов войны» («Дорогой наш Отец». С. 86).
Офицер со «Штандарта» вспоминал, как во время одной из прогулок по берегу они вместе с Анной Александровной «встретили нищего без руки, который на крючке, вместо кисти, нес корзинку с крестьянской мелочью – гребешками, нитками и какими-то пуговицами. Танеева, очень добрый и отзывчивый человек, попросила меня дать несчастному инвалиду милостыню. Я дал новенький полтинник, и мы пошли дальше» (Н.В. Саблин «Десять лет на Императорской яхте “Штандарт”». С. 69).
До какой степени А.А. Вырубова была оболгана светской отечественной и зарубежной чернью, можно судить хотя бы по мемуарам другой подруги Государыни – Ю.А. Ден, опубликованным в 1922 г. в Лондоне на английском языке: «Говорить об Анне Вырубовой мне чрезвычайно трудно, поскольку в обществе в отношении ее сложилось определенное и весьма предубежденное мнение. В Англии ее считают коварной, как Борджиа, героиней фильмов, чувственной истеричкой, любовницей Распутина и злым гением Императрицы Александры Феодоровны. […] Если я отмету все эти обвинения в ее адрес, то меня обвинят в слепоте и необъективности и сочтут недостойной всяческого доверия. И всё же, каковы бы ни были последствия, я расскажу об Анне Вырубовой, какой я знала ее со дня нашего знакомства в 1907 году […] Внешне Вырубова совершенно не похожа на ту Анну Вырубову, какой ее изображают в фильмах и в книгах. Более того, она совсем не такая, какой мы ее видим и в более серьезных описаниях. […] Она обожала Императорскую Семью, была предана Ей так, как были преданы Стюартам их сторонники, однако – я сделаю заявление, которое, возможно, будет воспринято читателями с усмешкой, – она не оказывала на Нее никакого политического влияния. Ей было не под силу сделать это. […] Проведя утро во Дворце, обедала она обычно у себя дома. Дети любили Анну, как любили все, кто ее знал» (Ю. Ден «Подлинная Царица». С. 42-45).
Близкий Царской Семье игумен Серафим (Кузнецов) писал об этом безкровном мученичестве А.А. Вырубовой: «Это та женщина, на которую лживая пресса вылила столько грязи, как ни на одну женщину в мiре» (Игумен Серафим (Кузнецов) «Православный Царь-Мученик». С. 178).



А.А. Вырубова.

Мучения Анны Александровны в заключении в годы революции с ежеминутной угрозой безсудной расправы не прошли для нее даром.
Пять раз ее арестовывали…
«…Я не жалуюсь, а только всей душой благодарю Бога, что нашелся единственный порядочный русский человек, – писала она, имея в виду следователя ЧСК В.М. Руднева, – который имел смелость сказать правду, – все же другие, Члены Императорской Фамилии и высшего общества, которые знали меня с детства, танцевали со мной на придворных балах, знали долгую, честную и безпорочную службу моего дорогого отца, – все безпощадно меня оклеветали, выставляя меня какой-то проходимкой, которая сумела пролезть к Государыне и Ее опутать».
М.П. Акутина-Шувалова, общавшаяся с Анной Александровной, начиная с середины 1920-х гг., отмечала эту ее природную христианскую доброту: «Несмотря на всё пережитое, в ней совсем не было ненависти, озлобленности» (А. Присяжный, А. Суриков «Анна Вырубова, фрейлина Императрицы» // Материалы интернета).
На вопрос Центральной уголовной полиции Финляндии, как она «объясняет приход большевиков к власти», А.А. Вырубова отвечала: «На практике великосветские князья и другие представители высшего общества вели легкомысленный образ жизни, не обращали внимания на народ, который находился на низком уровне жизни, не обращали внимания на его культуру и образование. Большевизм зародился по их вине. […] Гибель России произошла не с помощью посторонней силы. Надо и признать тот факт, что сами русские, те, что из привилегированных классов, виноваты в ее гибели».

http://www.tsaarinikolai.com/demotxt/Zhizn_na_finskoi_zemle_LH_so_sylkami-Okontshatelnyi_variant_KORJAUS_06-04-2015_1_sait-1d.html#huomio
Это полностью соответствовало мнению Государыни, высказанному в первых числах марта 1917 г.: «“Ты знаешь, Аня, с отречением Государя всё кончено для России, но мы не должны винить ни Русский Народ, ни солдат: они не виноваты”. Слишком хорошо знала Государыня, кто стоял за этим злодеянием» («Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна (Вырубова) – монахиня Мария». С. 138.)
«Как долго продлиться власть большевиков?» – последовал новый вопрос финского полицейского офицера. – «Чтобы возродить былую Русь, надо научиться терпению к другим и покаянию, только тогда начнет проявляться национальная гордость. А пока мы обвиняем друг друга, улучшения не будет, и Божия Благодать не прольет свет на ту пустыню, которая некогда была Государством Российским» («Дорогой наш Отец». С. 18).
Так она и жила все эти годы изгнания! – На семи ветрах. Но Богом хранима!



А.А. Танеева (Вырубова) в Финляндии. 1940 г. Общество памяти Святых Царственных Мучеников и Анны Танеевой в Финляндии.

И, наконец, свидетельство самого Григория Ефимовича, которое донесла до потомков другая духовная его дочь, М.Е. Головина. В последний день своей земной жизни он предрек А.А. Вырубовой: «Ты, Аннушка – вижу тебя в монастыре... помолись за нас, будешь “блаженная Анна”, молитвы твои до Бога доходны будут. После твоей смерти люди придут к тебе на могилку просить помощи, и Бог услышит тех, кто просит Его во имя твое. Ты пострадаешь за Тех, Кого любишь, но страдания твои откроют тебе врата райские, и ты увидишь Тех, Кого ты любила и оплакала на земле. Хочу, чтобы все, кто за мной пошел и кого я люблю, дошли до Царствия Божия и не остановились на полдороге» («Дорогой наш Отец». С. 277).
Так всё и случилось: и монашеский постриг она приняла, и на могилке ее на русском православном кладбище в Хельсинки всегда живые цветы, горят свечи, идет молитва, и икона «блаженной Анны» написана в России ее почитателями.
Председатель Общества памяти Святых Царственных Мучеников, а также фрейлины Государыни Анны Танеевой-Вырубовой в Финляндии Людмила Хухтиниеми вспоминает, как в летний Сергиев день 2002 г. она получила благословение в стенах Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Исповедовавший ее иеромонах в конце исповеди напутствовал ее: «У вас в Финляндии похоронена Анна Вырубова, святой жизни человек. Обращайтесь к ней со всякой нуждой, за помощью».



Продолжение следует.

«ПЕТЛЯ СТОЛЫПИНА» (6)


Памятник П.А. Столыпину в Москве. Установлен 27 декабря 2012 г. у Дома Правительства РФ.


ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ



Именно П.А. Столыпин с помощью своего родственника, «друга детства и товарища по гимназии» А.А. Лопухина сумел дискредитировать перед Государем Протоколы Сионских мудрецов, убедив Царя в их якобы подложности.
Алексей Александрович Лопухин (1864–1928) действительно приходился П.А. Столыпину дальним родственником и товарищем по Орловской гимназии. Был он также двоюродным братом известного либерала, профессора Московского университета князя С.Н. Трубецкого. Записной юдофил князь С.Д. Урусов (о котором мы уже писали) приходился ему шурином.
С поста директора Департамента полиции (1902-1905) Лопухин был уволен 4 марта за неприятие должных мер охраны Великого Князя Сергея Александровича. Назначенного на пост Эстляндского губернатора (1905), его вскоре уволили и с этой должности за то, что он «сдал власть революционерам».
В 1908 г. оставшийся не у дел Лопухин выдал эсерам и думцам секретного агента Охранного отделения, руководителя Боевой организации Е.Ф. Азефа. По словам И.Г. Щегловитова, «еще до производства предварительного следствия Лопухин признал […], что, действительно, он […] был в Лондоне и там дал те сведения, которые от него требовали эсеры» («Падение Царского режима». Т. II. М.-Л. 1925. С. 400). Двоюродный брат Лопухина считал, что тот совершил этот поступок из чувства мести властям за неудавшуюся карьеру. За разглашение служебной тайны Лопухина приговорили к 5 годам каторжных работ, замененным ссылкой на поселение на тот же срок в Восточную Сибирь (1909).
Разоблачая провокаторов, Лопухин и сам занимался, по существу, провокаторской деятельностью. «Ни при ком из директоров Департамента полиции, – писал петербургский журналист, – […] не расцветала провокация, как при Лопухине».
Современные исследователи считают, что известная клеветническая книжка П.Б. Струве о т.н. кишиневском погроме 1903 г. носит следы знакомства с секретным докладом Лопухина. Впоследствии Лопухин неоднократно информировал государственных и общественных деятелей, а также своих родственников о секретных мероприятиях Охранного отделения и жандармов.
Даже С.Ю. Витте на заседании Комитета министров в январе 1905 г. заявил, что «близость революции неудивительна, когда во главе Департамента полиции стоит лицо, позволяющее себе такую критику законов». В салоне генерала Е.В. Богдановича Лопухина открыто называли «красным». Даже Столыпин, в конце концов, «с величайшим раздражением» вынужден был назвать своего друга и родственника «революционером».
Будучи помилованным и восстановленным в правах (1912), Лопухин пытался поступить в присяжные поверенные, но ему отказали в связи с прошлой службой в полиции. Занявшись частной юридической практикой, он посредничал при сделках общегражданского характера, по коммерческим сделкам и созданию новых акционерных организаций, в частности, совместного русско-английского Соединенного банка.
В это время он написал статью «Как живется евреям в России», по своему радикализму так и оставшуюся неопубликованной. В 1923 г. Советское правительство разрешило Лопухину выехать во Францию (А.Б. Миндлин «Государственные, политические и общественные деятели Российской Империи в судьбах евреев. 1762-1917. Справочник персоналий». СПб. 2007. С. 193-204).
Ну, а теперь от А.А. Лопухина вернемся к «Протоколам», в истории с которыми тот также, оказывается, сыграл важную роль.
(При этом следует помнить, что всё дальнейшее основано на свидетельствах людей одной стороны («разоблачителей» Протоколов), весьма пристрастных.)
Известно, что Император Николай II, познакомившийся с публикацией этого текста в 1906 году (по Царскосельскому изданию 1905 г. книги С.А. Нилуса «Великое в малом»), оставил пометки на полях находившегося в Его распоряжении экземпляра:
«Какая глубина мысли!»
«Какая предусмотрительность!» [В другом месте передававший слова Государя дает их в несколько измененном виде: Какое предвидение!]
«Какое точное выполнение своей программы!» [В др. варианте: Какая точность исполнения!]
«Наш 1905 г., точно, под дирижерством мудрецов». [В др. варианте: Наш пятый год, точно, под их дирижерством!]
«Не может быть сомнений в их подлинности».
«Всюду видна направляющая и разрушающая рука еврейства» (В.Л. Бурцев «В погоне за провокаторами. “Протоколы сионских мудрецов” – доказанный подлог». М. 1991. С. 293. Варианты: с. 291).




По свидетельству жандармского генерал-майора К.И. Глобачева, представил Государю «Протоколы» Дворцовый комендант (до этого, с апреля 1905 г. – министр внутренних дел) генерал-майор Свиты Д.Ф. Трепов, получивший их от Московского губернатора, генерал-майора Свиты В.Ф. Джунковского.
«Чтение “Протоколов”, – вспоминал К.И. Глобачев, – произвело очень сильное впечатление на Николая II, Который с того момента сделал их как бы Своим политическим руководством. [...] Заинтересовавшись получением “Протоколов”, Николай II обратил внимание на заграничную агентуру и наградил многих орденами и денежными наградами» (В.Л. Бурцев «В погоне за провокаторами». С. 293).
Однако на этом история представления Государю «Протоколов» не кончилась. Тот же К.И. Глобачев пишет: «Под давлением Лопухина Столыпин приказал произвести расследование об их происхождении двум жандармским офицерам – Мартынову и Васильеву». Дознание установило «подложность» «Протоколов». В результате «на докладе правых о возможности использовать» их Император Николай II, по словам жандармского генерала, написал: «Протоколы изъять. Нельзя чистое дело делать грязными способами» (В.Л. Бурцев «В погоне за провокаторами». С. 293).
Чисто внешнюю канву событий, опираясь на семейную традицию, рисует сын Председателя Совета Министров Российской Империи Аркадий Петрович Столыпин: «Данные, собранные комиссией, были весьма вескими. Когда мой отец поехал с докладом по этому делу к Императору Николаю II и сообщил, что на основании заключений комиссии намерен запретить распространение “Протоколов” в России, Монарх был потрясен. Быть может, Он верил в существование мiрового еврейского заговора или допускал его возможность. Но методы, примененные Рачковским, глубоко возмутили рыцарскую натуру. Он одобрил доклад моего отца, содержащий запрет “Протоколов”, осудив применение “порочных методов”.
Категорическая позиция, занятая моим отцом, и запрет Государя не полностью обезоружили реакционный лагерь. Некоторые люди, в том числе и вполне добросовестные, продолжали отстаивать подлинность “Протоколов”. Текст передавался из рук в руки, но дело заглохло. В Царской России широкого распространения “Протоколы” не получили» («Посев». Франкфурт-на-Майне. 1991. № 2. С. 146).
В основе «информации» Столыпина-младшего были, разумеется, не рассказы отца, а что-то вроде статьи Ю. Делевского «“Загадка” подлога и плагиата» («Столыпин о “Сионских протоколах”» // «Еврейская Трибуна». Париж. 1922. 28 декабря).




Однако, чтобы вполне оценить выводы комиссии, которые заставили Императора изменить Свое первоначальное мнение (к которому, как мы дальше увидим, Он вновь возвратился), нужно еще раз вспомнить о скороговоркой названном генералом К.И. Глобачевым А.А. Лопухине, «под давлением» которого, как мы помним, П.А. Столыпин приказал произвести само расследование о происхождении «Протоколов».
Ангажированность Алексея Александровича, в 1902 г. пересевшего из кресла прокурора Харьковской судебной палаты в кабинет директора Департамента полиции, не вызывает сомнения. Известно, что в 1903 г. он расследовал причины и обстоятельства еврейского погрома в Кишиневе. Именно к нему обращался председатель Комитета министров С.Ю. Витте с чудовищным предложением цареубийства. (Об этом свидетельствовал сам А.А. Лопухин, к которому после смещения с поста министра финансов в 1903 г. обратился С.Ю. Витте со следующим предложением: «…У директора Департамента полиции ведь, в сущности, находится в руках жизнь и смерть всякого, в том числе и Царя, – так нельзя ли дать какой-нибудь террористической организации возможность покончить с Ним; Престол достанется Его брату (тогда еще Сына у Николая II не было), у которого я, С.Ю. Витте, пользуюсь фавором и перед которым могу оказать протекцию и тебе» (А.А. Лопухин «Отрывки из воспоминаний. По поводу «Воспоминаний» гр. С.Ю. Витте». М.-Пг. 1923. С. 73.)



Алексей Александрович Лопухин.

В 1906 г. наряду с давлением, оказанным на П.А. Столыпина, А.А. Лопухин «сделал попытку свести свои счеты» с возглавлявшим политический отдел Департамента полиции П.И. Рачковским. Получив через бывших своих сослуживцев компромат, «убранный» из Департамента А.А. Лопухин «выступил в печати с разоблачениями о печатаемых в Департаменте полиции погромных прокламациях».
Деятельность А.А. Лопухина была прервана в 1909 г., когда, как мы уже писали, он был арестован и предан суду особого присутствия Сената по обвинению в оказании помощи эсерам в разоблачении Азефа как агента охранного отделения. В результате его приговорили к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы на пять лет, замененные затем ссылкой на поселение в Сибирь (Б.И. Николаевский «История одного предателя. Террористы и политическая полиция». М. 1991. С. 33-35; В.Л. Бурцев «В погоне за провокаторами». С. 368).
По-видимому, в 1915-1916 гг. Государю были представлены две рецензии на очередное издание «Великого в малом» (Ч. I-II. Троице-Сергиева Лавра. 1911-1912), хранившиеся с тех пор в Царской библиотеке Зимнего Дворца (ГАРФ. Ф. 601.1.2076. Л. 1-25).




Знакомство Царской Семьи с книгой С.А. Нилуса продолжилось, уже когда все Они находились под арестом.
20 марта 1918 г. Государыня пишет А.А. Вырубовой из Тобольска: «Большевики у нас в городе – ничего, не безпокойся. Господь везде, и чудо сотворит. Не бойся за Нас. Зина [Зинаида Львовна Менштед / Манчтет. – С.Ф.] Мне послала свою книжку “Великое в малом” Нилуса, и Я с интересом читаю ее...» («Письма Царской Семьи из заточения». Под ред. Е.Е. Алферьева. Jordanville. 1974. С. 321).
Генерал М.К. Дитерихс свидетельствовал: «Часть... книг, взятых с собой Царской Семьей в Тобольск из библиотеки Царского Села, оказалась в помещении Волжско-Камского банка. [...] В Екатеринбурге в доме Ипатьева тюремщики лишили возможности Царскую Семью пользоваться книгами. [...] Филипп Проскуряков [охранник дома Ипатьева. – С.Ф.] рассказывал, что обыкновенно читал Государь или Государыня, а все остальные заключенные, собравшись вместе в столовой, слушали и занимались каким-либо рукоделием» (М.К. Дитерихс «Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале». Ч. 1. М.1991. С. 180-181).
В первых числах августа 1918 г. и.д. следователя А.П. Наметкин осматривал дом Ипатьева и в «Протоколе осмотра» за 6 августа отметил: в комнате и спальне Великих Княжен «в заднем левом углу у печки стоит высокая, окрашенная черной краской подставка для цветов, на которой три книги: “Великое в малом и Антихрист” Сергея Нилуса, “Война и мiр”, т. 1, Толстого и “Библия” на русском языке» («Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской Семьи (август 1918 – февраль 1920)». Сост. Н. Росс. Франкфурт-на-Майне. 1987. С. 45).
Книга С.А. Нилуса была одной из девяти «неразлучных спутниц», принадлежавших Государыне Александре Феодоровне, и фигурирует в описях, подписанных генералом М.К. Дитерихсом и следователем Н.А. Соколовым («Гибель Царской Семьи». С. 469; Н.А. Соколов «Убийство Царской Семьи». М. 1990. С. 347). Перечисляя книги, последний подчеркивал: «В них весь Их моральный облик, вся Их душа» (Н.А. Соколов «Убийство Царской Семьи». С. 243).
Читал книгу и Государь (причем, судя по названию в «Протоколе осмотра», всё то же второе Царскосельское издание 1905 г.), о чем не преминул сделать запись в дневнике под 27 марта 1918 г. (вторник): «Вчера начал читать вслух книгу Нилуса об Антихристе, куда прибавлены “протоколы” евреев и масонов, – весьма современное чтение». (В комментариях к изданию Царского дневника 1991 г. ошибочно указывается (с. 692), что Государь читал 4-е издание книги С.А. Нилуса 1917 г., при этом название перепутано с 3-м изданием.)



Сергей Александрович Нилус (1862–1929).

«Евреи бросают бомбы, – заявлял осенью 1906 г. П.А. Столыпин одному из своих ближайших сотрудников. – А вы знаете, в каких условиях живут они в Западном крае? Вы видели еврейскую бедноту?» (С.Н. Сыромятников «Железный министр» // В.А. Скрипицын «Богатырь мысли, слова и дела». СПб. 1911. С. 64).
В начале 1907 г. в интервью специальному корреспонденту агентства American Associated Press П.А. Тверскому Председатель Совета Министров заявил по поводу еврейских погромов: «…Пока я у власти, их больше не будет» (П.А. Тверской «К историческим материалам о покойном П.А. Столыпине» // «Вестник Европы». СПб. 1912. № 4. С. 189-190). И действительно, отмечают современные еврейские исследователи, «до конца премьерства Столыпина погромов не было» (А.Б. Миндлин «Государственные, политические и общественные деятели Российской Империи в судьбах евреев». С. 313).
Возмущение в правых кругах вызвал подписанный 22 мая 1907 г. П.А. Столыпиным циркуляр, разрешавший евреям, которым правдами и неправдами во время смуты удалось покинуть черту оседлости, остаться на новых, в обход закона, заселенных ими местах, если они обзавелись там домашним хозяйством: «Комиссией по запросам Государственной думы принят запрос министру внутренних дел: на каком основании издан им циркуляр от 22 мая 1907 года за № 20, коим он, гофмейстер, действительный статский советник, Петр Аркадьевич Столыпин, присвоил себе законодательную власть, принадлежащую токмо Его Императорскому Величеству, и, отдав незаконные приказания губернаторам, дал евреям право, им по действующему законодательству не принадлежащее?» («Союз Русского Народа. По материалам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства 1917 г.» Сост. А. Черновский. М.-Л. 1929. С. 313).



П.А. Столыпин (справа вполоборота спиной в белом сюртуке) при представлении Императору Николаю II еврейской делегации, подносящей тору. Киев. 30 августа 1911 г.

Подобно своим предшественникам, В.К. фон Плеве и графу С.Ю. Витте, Петр Аркадьевич в июле 1908 г. встречался с одним из руководителей сионизма. Правда, собеседник его был помельче – крутившийся вокруг Теодора Герцля уроженец Ковенской губернии Давид Вольфсон (1856–1914) («Российская еврейская энциклопедия». Т. 1. М. 1994. С. 247).


Продолжение следует.

ЦАРСТВЕННЫЕ МУЧЕНИКИ: КТО ПРОТИВ И ПОЧЕМУ?


Икона Святых Царственных Мучеников Русской Православной Церкви Заграницей.


Признание в нелюбви


«Иисус говорит ему: ты сказал».
Мф. 26, 64.


«Насильно мил не будешь».
Русская народная поговорка.


Недавно по текущим надобностям пришлось обратиться к дневникам протопресвитера Александра Шмемана (1921–1983), вышедшим в 2005 г. в Москве в издательстве «Русский путь».
Пока искал интересовавшее меня, глаз зацепился за удивившую своей неприкрыто-резкой реакцией запись о прославлении в 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей Святых Царственных Мучеников. Само неприятие меня не удивило, но вот сам тон – весьма и весьма…
Стал пролистывать книгу вспять и причина этого неожиданного прорыва магмы вовне стала мне более или менее ясной. Дело было не в одной лишь «партийной» зашоренности, не в последнюю очередь проистекавшей из юрисдикционной принадлежности (состоял о. Александр в Православной Церкви в Америке), или в круге его внецерковного общения. (То же самое часто ведь мешает и нам, придерживающимся совершенно противоположных взглядов, видеть многое в неискаженном виде.)




Конечно, будучи человеком, несомненно, умным, начитанным и культурным, отец Александр многое подмечал и понимал правильно.
Совершенно неоспорима верность ви́дения им многих сторон окружавшей его действительности.

(17.4.1980): «В “Time” на прошлой неделе – статья о новой атаке “сексологов”, на этот раз на последнее “taboo” – incest (кровосмешение). Ничего-де нет плохого, если в семье происходят “сексуальные” сближения, прикосновения и пр. Наоборот, это нужно приветствовать как еще одно “освобождение”, как дальнейшее расширение “прав” (“прав” прежде всего детей, которых в этих “правах” нужно во всем уравнять с взрослыми…). “Time” пишет с напускным негодованием, но именно и явно напускным… Устал повторять: разложение, и притом зловонное, нашей цивилизации. За абортом, гомосексуализмом и пр. теперь – кровосмешение… Эта цивилизация не может выжить… Но все то, что так или иначе противостоит этому разложению, буквально поднимается на смех. В том же номере “Time” гневная, презрительная статья о протестантских организациях, “вмешивающихся” в политику, поднимая вопрос об отношении того или иного кандидата к “моральным вопросам”».
Или (25.3.1980): «Стоял в церкви – слушал те же напевы, что в детстве слушал на гuе Daru, на Подворье, в Кламаре, потом в семинарии, а вот теперь здесь, то есть на Кадьяке, то есть Бог знает где! Молодые священники произносят – и так же, тем же напевом – те же слова. Вечность и радость Церкви. Неиссякаемый источник. Присутствие… Ведь вот казалось – кончилась православная Аляска. И оживает! Двадцать священников. Молодежь, поющая в хоре. “Не оставлю вас сиры. Приду к вам…”».
Поразительную наблюдательность демонстрирует автор дневника, описывая свое пребывание в Югославии.
На бытовом примере он показывает «плененную» Церковь при социализме и – шире – при чрезмерном государственном к ней внимании через посредство людей, смотря по обстановке, подающими себя либо верующими, либо совсем уж отрытыми безбожниками, неважно.
Церковь, внешне соподчиненную, униженную, в том числе подобострастием к сильным мiра сего ее служителей, но при этом всё равно непостижимо сильную и независимую в своем естестве, как Тело Христово, почти что независимо от реальных сервильных «людей Церкви».
Вот этот удивительно тонкий по заключенным в нем смыслам текст (25.9.1980):
«Во вторник вечером торжественный – на двести человек – прием у Кральевского епископа. Тут, как и в воскресенье за трапезой, чувствуешь унижение Церкви. Два раза речь произносит “председник” государственной комиссии по религии, то есть чекист, контролирующий Церковь. Горилла, удивительно похожая на Брежнева, разъевшийся хам. Дьявольская по скуке и какой-то темной слабости речь (“Слобода и мир, мир и слобода в социалистичной Югославии”). Но, Боже мой, как с этой гориллой носятся, как перед ней расшаркиваются и как сладко, почти восторженно ее благодарят. Он сидит на главном месте, между двумя епископами, пускает им в бороды табачный дым, и ему подносит копт какую-то медаль св. Марка (“за слободу и мир…”). Тошнотворно. Но зато как поет хор! Не знаю, случайно ли, но сразу после речи чекиста (с соответствующим громом аплодисментов) они поют изумительный, горестный кондак Канона Андрея Критского “Душе моя, душе моя, восстани: что спиши…” А потом тоже потрясающий по своей скорбности призыв к Божьей Матери: “Радуйся, заступнице и спасительнице рода сербского благославного, крестоносного…” И монашки снуют между столами, и так ясно, что вся эта дьявольская гнусь и тьма к “благодати” отношения не имеют, отскакивают от нее, как горох от стены…»


Священник Александр Шмеман.

Имеются, однако, записи и совершенно иного рода. Взгляд отца Александра в них напрочь лишен прежней зоркости, острота же некоторых суждений, как это можно было бы ожидать, не уравновешивается, увы, милосердием – даром Любви и Веры.
Взгляд его на последние годы существования Исторической России предельно банален, наподобие скучных рассуждений тех, кто способствовал когда-то ее краху. Духовности о. Александра Шмемана явно не хватило на осознание причин случившейся трагедии, которое должно было бы принести плоды покаяния.

(3.1.1978): «Читаю книгу покойного М.Н. Эндена “Raspoutme ou la fascination” [“Распутин или гипнотическое очарование”], книгу умную, спокойную, доброжелательную, но потому и особенно рельефно являющую весь ужас последних лет Империи. И опять меня больше всего поражает и “сражает” сила этой темной религиозности, власть, так легко получаемая всякими псевдомистиками, шарлатанами, самозванцами, этот якобы “религиозный” подход к мiру. Впечатление такое, что ни от чего не отрекается человек так легко, как от ума, рассуждения, подвига проверки, трезвости, “различения духов”».
(4.1.1978): «Кончил Распутина. Благородство, подлинная “порядочность” Эндена. Та доброжелательность ума, соединение ума, совести и правдивости, которые все больше и больше кажутся мне единственным мерилом, и условием, и сущностью “христианского подхода” к чему бы то ни было… С необычайной силой пережил снова ужас обреченности России, ужас “искренней” слепоты Государя, болезни Императрицы, мелкотравчатости интеллигенции и т.д. Всё это давно известно, но Энден показывает всё это необычайно убедительно, ибо изнутри видит правду и неправду каждой из действовавших тогда сил. Один из самых убедительных его выводов, правда русской монархии, неправда “абсолютизма”, навязанного ей Петром и ее погубившая. Вот уж действительно – tout se paye [за все надо платить (фр.)]».
(6.6.1977): «К началу XX века Россия, как это ни звучит риторически, потеряла душу, вот причина ее обреченности. И потому смерть вошла в нее. И единственный вопрос: может ли душа эта “возродиться”?»

Всё более и более критически стал относиться отец Александр и к А.И. Солженицыну, по мере того, как последний стал открываться в своем отношении к той самой Исторической России. Публично беря писателя под защиту, в своем дневнике священник высказывался о взглядах Александра Исаевича весьма неодобрительно.
Вот одна из записей, в которой – через внешний отстраненно-объективистский тон – явно сквозит, если и не осуждение, то изрядная доля скепсиса. Для отца Александра всё это явно «не своё», заслуживающее траты чувств.

(25.5.1979): «Он [Солженицын] уже нашел свою линию (“наша линия”), свои – и вопрос (о революции, о России), и ответ. Этот ответ он разрабатывает в романе, а другие должны “подтверждать” его “исследованиями” (ИНРИ [серия книг “Исследования новейшей русской истории”, издававшаяся А.И. Солженицыным. – С.Ф.]). Элементы этого ответа, как я вижу: Россия не приняла большевизма и сопротивлялась ему (пересмотр всех объяснений Гражданской войны). Она была им “завоевана” извне, но осталась в “ядре” своем здоровой (ср. крестьянские писатели, их “подъем” сейчас). Победе большевизма помогли отошедшие от “сути” России – власть (Петр Великий, Петербург, Империя) и интеллигенция: “милюковы” и “керенские”, главная вина которых тоже в их “западничестве”. Большевизм был заговором против русского народа. Никакие западные идеи и “ценности” (“права”, “свобода”, “демократия” и т.д.) к России не подходят и неприменимы. Западное “добро” – не русское добро: в непонимании этого преступление безродных “диссидентов”. Таким образом, он пишет – в страшном, сверхчеловеческом напряжении… И весь вопрос в том, кто кого “победит” – он тезис (как Толстой в “Войне и мире”, романе тоже ведь с тезисом) или тезис – его. В том-то, однако, и всё дело, что “тезис” ему абсолютно необходим, ибо им живет его писательский подвиг, а вместе с тем опасен для “писателя” в нем. Это – вечная “gamble” [азартная игра, рискованное предприятие (англ.)] русской литературы. Без “тезиса” ее просто не было бы, но она есть как удача, как литература, лишь в ту меру, в какую она этот “тезис” или, вернее, полную от него зависимость – преодолевает…»


Протопресвитер Александр Шмеман, Александр Солженицын и Сергей Трубецкой. Лак Лабель. Пасха 1975 г.

Однако история для отца Александра это, оказывается, еще только разминка. Вот как он размышляет уже о своем сокровенном – о Вере.
(8.3.1979): «Забыл отметить двухчасовую беседу на прошлой неделе с о. Г. Граббе. Беседа мирная (нас “свела” Катя Небольсина) и даже доброжелательная, но удивительная: о том, как где-то в каком-то подвале в Иерусалиме выращивают сейчас Мессию, то есть Антихриста… О каких-то “знамениях”. И все какие-то “страхования”. Эта всегда меня удивляющая локализация зла, “темных сил”, вера в какую-то “эзотерическую” историю, при полном непонимании просто истории. Душный, тусклый мiр, без радости, без света…»
(16.1.1980): «В прошлую субботу хиротония во епископа Василия Родзянко в Вашингтоне. Его речь на наречении – о видениях, старцах, чудесах. Лирика и нарциссизм. Явно – он хороший, горячий человек. Но до чего невыносим мне этот сладостно-духовный говорок, присущий православным».
(18.1.1980): «Священники, ратующие за службы “без сокращений”, – почти всегда неважные пастыри. И т.д. Я иногда думаю, что такого рода “духовность” есть самое настоящее искушение, гордыня, самоутверждение. Не знаю. Я знаю, что я человек “не духовный”. Знаю точно, что в этой области я чего-то не чувствую (то есть не испытываю никакой тяги к Феофану Затворнику и Игнатию Брянчанинову), что тут что-то меня отталкивает».
(3.3.1980): «Из Сережиного [сын автора, американского журналиста в Москве. – С.Ф.] письма о поездке в Троице-Сергиеву Лавру: “…I must say that the бабы are a bit vexing. They are an incredibly primitive and barbaric species, somewhat reminiscent of Zulu women, but unfortunately closely involved with our much suffering Church here. They are all over, muttering, haggling with each other, pushing, shoving and squealing in inhuman voices. But all this is un-Christian…” [“...Должен сказать, что бабы несколько раздражают. Это невероятно примитивный и варварский род людей, чем-то напоминающий зулусских женщин, но при этом, к сожалению, тесно связанный здесь с нашей многострадальной Церковью. Они повсюду, ворчат, пререкаются друг с другом, толкаются, пихаются и визжат нечеловеческими голосами. Но все это не по-христиански…” (англ.)]. Однако именно в этих “бабах” многие, если не все, видят “залог религиозного возрождения” в России и России, опору и критерий Православия. И в том, пожалуй, и трагедия, что они – действительно опора и действительно критерий… Даже наши “интеллигенты” если обращаются, то обращаются обычно именно в это Православие, в загадочно привлекательную “ферапонтовщину”…»



Отец Александр Шмеман с сыном Сергеем.

Но отвергал «просвещеннейший» отец Александр не только особенности Русского Православия. Монашество, традиционная литургика, старый стиль, Афон, Ромейское Царство (Византия), старчество и даже Святые Отцы – всё это, по его мнению, устарело, тянуло назад, мешало поступательному движению куда-то вперед.
Особенное возмущение у него вызывал интерес обратившихся американцев к этим истокам.

(2.11.1981): «Не замечают православные, что к ним с Запада приходят “любители” этого “старения”, ностальгии, духовного романтизма, люди, выключающие себя из ответственности, люди, для которых вся проблематика сводится к проблеме, когда закрывать и когда открывать за Литургией Царские врата… Идея “молодых”: организация паломничества в Константинополь(!?). Это поистине символично: нас всегда тянет туда, где что-то было, но чего больше нет».
(10.3.1982): «Разговор вчера с нашим студентом из Техаса, только что вернувшимся из шестимесячного пребывания в Греции. Конечно, Афон, конечно, увлечение им. “What we need here is monasticism…” [“Что нам здесь нужно – так это монашество” (англ.)] . Умный, хороший мальчик, и лишнее свидетельство – о путанице в нашем американском Православии… Все мечта о каких-то варягах, стремление новое вино влить в ветхие мехи. Становится понятной американская тяга к “экспатриированию”… Вспоминаю какого-то американского аббатика, запрашивавшего меня письменно, продаются ли у нас четки, освященные каким-нибудь “старцем”.
Кстати, о “мехах”. Читал вчера “Церковную иерархию” Псевдо-Дионисия Ареопагита. Что может все это значить в современном мiре? А также – что могло всё это значить в мiре, в котором всё это было написано? Что означает успех этого “corpus’а” в Византии? Если применять к такого рода истолкованию христианства основной евангельский принцип – “по плодам их узнаете их”, то плодами его в истории христианского мiра была редукция Церкви к “мистериальному” благочестию, отмирание эсхатологической ее сущности и миссии и, в конце концов, дехристианизация этого мiра и его секуляризация. Но вот зовут нас обратно именно к этому “наследию”…»
(2.4.1982): «Том рассказал мне, что произошло с Williams, протестантом, который принял Православие и был дьяконом в Тулсе (Оклахома), где я его и встретил года два-три тому назад. Оказывается, с тех пор он бросил свою жену и детей и живет в каком-то карловацком “скиту” и пишет в их журнальчиках рецензии на, скажем, Каллиста Уэра с обвинениями его в недостаточном “православии”. И я спрашиваю себя: почему, как это могло случиться? Почему чем больше он соприкасался с Православием, тем сильнее его тянуло к этому темному, страшному “фанатизму”, к обличениям и проклятиям? И если бы он был один… Реакция на “минимализм” Церкви, приходов и т.д.? Да, наверное, так. Но всё-таки кто же мешает им да и каждому из нас внутри этой “минималистической” Церкви жить светом и радостью веры во Христа? В том-то и все дело, что в какой-то момент они начинают ненавидеть именно свет и радость этой веры, и это-то и страшно…»
(26.4.1982): «После свадьбы (в греческом соборе), когда подходили, один за другим, неправославные гости, искренне “зачарованные” нашей службой (а свадьба “действует” безотказно), думал лишний раз о нашем собственном упадке, нерадении, угасании… Утром длинный разговор на эту тему с Алешей Виноградовым. Я говорю: первое, что нужно было бы выяснить, это – почему Православие перестало “действовать” на самих православных. Будь то у русских, будь то у карпатороссов, греков, албанцев, но у всех между ними и Православием, то есть собственной верой, стоит какая-то стена, которой не разрушить никакими проповедями, книгами, никакой “религиозно-просветительской” деятельностью. И это так потому, что стена эта и есть, в сущности, их – уже существующее, и веками! – восприятие Церкви, богослужения, “духовности”, самой веры. Тут не просто пустота, отсутствие знания, интереса и т.д. Нет, тут своего рода полнота, наполненность до краев, не позволяющая проникновения в сознание ничего “нового”. Можно, да и нужно, было бы составить своего рода “типологию” этих стен, ибо “русская” разнится от “греческой” и т.д. Единство их, однако, в подспудном, глубоком, можно сказать – органическом отвержении смысла, безотчетной боязни его: “Чур меня!”».
(29.4.1982): «В Америке, в “диаспоре” Православие, впервые за много веков, получило свободу. Свободу от империй, от государственной власти, от земледельческого гетто, от этнического гетто и т.д. И вот, попробовав этой свободы, стихийно ринулось назад, в гетто, и предпочитает жить так, как жило под турецким игом, под петровской реформой, во всех видах рабства. Закройте все двери и окна! Из них дует! И постепенно закрывают. И молодые американцы с восторгом устремляются в это гетто, в мракобесие, обсуждение “канонов”, облачений и где можно купить настоящий афонский ладан…»

Читая это, просто поражаешься тому, что православный священник вообще мог написать такое!
Впрочем, он и сам объяснил, как это иногда случается (20.11.1980):
«На деле ум только кажется “умным”. Его глупость замазана, замаскирована “анализом”, то есть умением приводить, так сказать, в порядок мысли, идеи, факты, представлять глупое как умное. Что, Маркс, Фрейд, Гитлер, Сталин – были людьми “умными” или “глупыми”? […] В пределе, по отношению к главному – очевидно глупыми. По отношению к неглавномуумными».



Это отвержение России и полноты Православной веры, отчуждение от них закономерно привели о. Александра к тому, с чего мы начали наш пост: к неприятию прославления Зарубежной Церковью Святых Царственных Мучеников.
В дневнике он не выразил это всё же открыто, от своего имени, опасаясь, видимо, суда Истории (отсюда ясно, что интимные записи делал он с явным расчетом на чужие глаза). Выразил он свой взгляд по большей части через выписки из наиболее забористых сообщений американской прессы, слишком хорошо известно, в чьих руках находящейся.

(23.10.1981): «Все заливающая суматоха в связи с приближающимся днем прославления “новомучеников” и царской семьи. Получил доклад по этому вопросу архиепископа Антония Женевского. Поражает в нем да и в других карловацких документах какой-то тон самозащиты, самооправдания, ответа кому-то, уговаривания. Казалось бы, если ты уверен – то радуйся и восхваляй Бога. А тут все время тайная полемика. На радио “Свобода” меня спрашивают: “Может быть, Вы бы что-нибудь сказали… не за, конечно, а о «за» и «против»”. Я ответил: “Дайте им всю программу этого дня”. Очень быстро согласились. В мiре по-настоящему сильны, по-настоящему торжествуют только крайности. Только те, кто орут».
(4.11.1981): «Отзывы в газетах на прославление “новомучеников”: “Russian sect canonizes Nicholas II…” [“Русская секта канонизирует Николая II…” (англ.)] . Как не понять, не почувствовать, что “прославлять” Государя в Нью-Йорке, да еще с банкетом в Hilton – нельзя!»
(10.11.1981): «Отзывы о “канонизации” в “Time”. С сарказмом, с иронией, как о каком-то чудачестве. В тоне “такое ли еще бывает в Нью-Йорке…” Иногда хочется куда-нибудь убежать от этого православия ряс и камилавок, безсмысленных церемоний, елейности и лукавства. Быть самим собой, а не играть вечно какую-то роль, искусственную, архаическую и скучную».



Царственные Мученики. Фрагмент иконы Зарубежной Церкви «Собор Святых Новомучеников Российских, от безбожников избиенных». 1981 г.

Стоило ли, однако, сегодня ворошить прошлое, листать чужие старые дневники, делая все эти выписки? Уверен: стоило. К сожалению, все эти мысли и сам ход рассуждений давно ушедшего в мiр иной о. Александра Шмемана слишком близок многим нынешним иерархам нашей Церкви и ее клирикам.
Вспомним здешнее «сквозь зубы» прославление Царственных Мучеников как «страстотерпцев» 2000 года и нынешнее почитание некоторыми «через силу», подчиняясь церковной дисциплине. «…Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Отк. 3, 15-16).
Да и тамошнее, в 1981-м, прославление: разве оно прошло не «со скрипом»? И там сопротивлялись, «играя на понижение».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/238621.html
Всё как сказал когда-то Господь: «…Приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком, сердце же их далеко отстоит от Меня» (Мф. 15, 8).

«КРЫМНАШ» И «НЕ НАШ» (3)




НАЧАЛО:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/271242.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/272377.html




«Историю полагается рассказывать, иначе никакой истории не будет; однако более всего меня волнуют истории нерассказанные».
Джон Р.Р. ТОЛКИЕН.



Хроника посещений (продолжение)


Сын Екатерины Великой, Император Павел Петрович, как мы уже писали, Чуфут-Кале не посещал ни разу. Зато Внук, Государь Александр I, приезжал сюда трижды: в 1818, 1824 и 1825 годах.
Но еще ранее, до Него, здесь побывали два Его брата: в 1816 г. – Великий Князь Николай Павлович (будущий Император Николай I), а в 1817 г. – Великий Князь Михаил Павлович (1798–1849).
И лишь после них, в 1818-м, обозревая юг Империи, сюда впервые приехал Государь Александр I.
Встретив по пути абрикосовое дерево, посаженное Его Бабушкой во время Большого путешествия 1787 г., Александр Павлович неожиданно предался воспоминаниям, зафиксированным одним из лиц Его свиты: «Это дерево посадила Императрица Екатерина. Она хотела основать в Херсоне столицу Южной России и часто говорила об этом предположении. Дорожа Своим завоеванием, Она приказала подписывать на некоторых Манифестах, вместе с годом вступления Своего на Престол, год присоединения к России Таврического Царства: это сделано в Манифесте о рождении Брата Моего Николая Павловича»
Кое-какими подробностями о приезде Александра I в Чуфут-Кале 18 мая 1818 г. мы обладаем благодаря изданным в 1892 г. в «Историческом Вестнике» запискам флигель-адъютанта ЕИВ А.И. Михайловского-Данилевского (1789–1848), сопровождавшего Государя в Его поездке по югу России.
В тот день, после представления утром в Бахчисарае мусульманского духовенства и татарских беков, Государь, пишет Александр Иванович, поехал в Чуфут-Кале. Осмотрев синагогу, он пошел в дом богатого жителя, у которого был приготовлен завтрак, состоявший из орехов, сотов, масла, сыра, плодов и цареградских конфект».
Хозяином-караимом был тот самый Биньямин бен Самуил Ага, в доме которого в мае 1787 г. побывал Австрийский Император Иосиф II, спутник Царственной Бабушки Государя Александра Павловича, о чем мы писали в предыдущем нашем по́сте.



Вид Чуфут-Кале из Иосафатовой долины. Из альбома П.И. Сумарокова. 1805 г.

«Изъявляя благодарность за сделанную ему честь, – пишет далее в записках А.И. Михайловский-Данилевский, – хозяин просил Государя посетить его гарем. Войдя, мы увидели женщин до десяти, от 15 до 50 лет. Не ожидая посещения, они крайне перепугались и закрыли лица руками. Потом, когда муж объяснил, что перед ними Государь, они изумленно смотрели на нас. Удостоив их приветствием и уходя, Государь сказал переводчику:
– Dites à ces dames, qui je suis enchanté d'avoir fait leur connaissance. (Скажите этим дамам, что Я в восторге от знакомства с ними).
Из Чуфут-Кале Государь поехал в греческий Успенский монастырь, к вечеру прибыл в Симферополь…»

http://az.lib.ru/m/mihajlowskijdanilewskij_a_i/text_1892_05_zapiski_oldorfo.shtml


Бахчисарайский Свято-Успенский мужской монастырь. Дореволюционное фото.

Организацией приема Августейшего Гостя занимался участник исторической депутации в Петербург 1795 г. гахам Чуфут-Кале Исаак бен Шеломо (1751–1826) – ученый, поэт и врач, пользовавшийся, как знаток арабского языка, уважением крымских мусульман.
Именно к нему, как некому авторитету, обращались в 1815 г. представители «субботников» («жидовствующих», к которым относились также и молокане) – возникшего в XVIII в. движения, по словам современного израильского ученого М.Б. Кизилова, «российских крестьян и казаков по причинам, до сих пор не до конца выясненным, начавшим обращаться к еврейским религиозным практикам, идентифицировать себя как “евреев/иудеев” и, наконец, открыто обращаться в иудаизм талмудического или караимского толка».

http://naukarus.com/tolerantnost-mistitsizm-i-evreyskie-religioznye-sekty-v-epohu-imperatora-aleksandra-i


Памятная доска с надписью на иврите в честь посещения Чуфут-Кале Царской Семьей и Членами Дома Романовых. Бахчисарайский историко-культурный и археологический музей-заповедник. Фото из статьи Д.А. Прохорова.

Что касается Императора Александра I, то он виделся с Исааком бен Шеломо, по крайней мере, еще дважды.
О приезде в Чуфут-Кале в 1824 г. сообщал в своей небольшой заметке 1914 г. потомок последнего – Борис Яковлевич Кокенай (1892–1967).
Император, пересказывает содержание этой статьи М.Б. Кизилов, «посетил караимскую кенассу во время богослужения, сняв при этом фуражку (по христианской традиции, при входе в храм следует снимать головные уборы, а по караимской и талмудической обрядности, в молельные дома следует входить с покрытой головой).
Император спросил у Исаака бен Соломона о том, следует ли ему надеть фуражку. Газзан ответил, что по караимской традиции головной убор следовало бы надеть. Тем не менее, Император так и остался до конца службы с непокрытой головой. После выхода из кенассы Император посетил дом Вениамина Ага, поговорил с проживавшими там женщинами и детьми, и вернулся в Бахчисарай. Уезжая из Крыма, из г. Ор (Армянск), Император прислал в общину золотое кольцо с бриллиантовым камнем».
В честь этого события в притворе Малой кенассы (синагоги) была установлена памятная известняковая плита с надписью на иврите, стесанной в советское время. Из всего текста читается только «Император Александр».
На обратном пути из Чуфут-Кале Государь, как и во время первой Своей поездки, останавливался в Успенском пещерном монастыре, а затем обедал в Ханском дворце в Бахчисарае.
К приезду Монарха в следующем году во дворце в отдельном флигеле были приготовлены специальные апартаменты. В тот раз ближайшему Своему окружению Император высказывал неожиданные мысли: «Я скоро переселюсь в Крым, Я буду жить частным человеком».



Внутренний двор Ханского дворца в Бахчисарае.

Император посетил Бахчисарай и Чуфут-Кале по одним сведениям 28 октября, по другим – 29 октября 1825 г. По словам Его биографа Великого Князя Николая Михайловича, «Государь не дал себе покоя и между прочим совершил поездку верхом в Чуфут-Кале и на обратном пути посетил Успенский монастырь; Он казался совершенно здоровым, был весьма весел и со всеми обращался с обычной своей благосклонностью».
Однако вот свидетельство жившего в то время в Крыму известного польского литератора графа Густава Филипповича Олизара (1798–1865): «Александр умер от тифоидной горячки весьма воспалительного характера [...] вследствие переохлаждения, выехавши после обеда на конную прогулку, несмотря на предостережения сопутствовавшего ему местного генерала татарина Кая Бея (Kаjа Веj), в легком мундире, из раскаленного ущелья в Бахчисарае на весьма холодную гору, для посещения караитского [sic!] города Кале».
Таким образом, согласно этому свидетельству первого владельца крымского имения Артек, причиной последующей кончины Императора Александра Павловича стала простуда, полученная во время посещения Чуфут-Кале. Это, конечно, если верить в саму смерть Императора в Таганроге…
Однако посещением города-крепости общение Александра I с караимами не завершилось. 1 ноября Он побывал в караимской синагоге в Евпатории, беседовал там с гахамом Исааком бен Шеломо и Симхой Бабовичем, в то время городским головой Евпатории.
Гахам исполнил в честь Императора торжественную кантату, сочиненную Иосефом Шломо бен Моше (1770–1844), духовным наставником караимкой общины в Евпатории, Александр I именуется в ней пастырем, обитающим «во всей России и в татарских жилищах», а караимы – «в Евпатории граде водворившимися караимами или библийстами». Русский перевод кантаты поднесли Августейшему Гостю, Который в знак Своей милости подарил серебряный кубок.
Как известно, из Крыма Император 5 (17) ноября возвратился в Таганрог, где, как было потом официально объявлено, через несколько дней в возрасте 47 лет скоропостижно скончался «от горячки с воспалением мозга».



В евпаторийской синагоге. Дореволюционный снимок.

Для увековечивания Высочайшего посещения евпаторийской синагоги бывший городской голова Симха Бабович, разговаривавший 1 ноября 1825 г. с Императором Александром I, 4 апреля 1839 г., вскоре после его избрания гахамом, обратился с ходатайством к министру внутренних дел графу Л.А. Перовскому, в котором, сообщая, что местная караимская община собрала необходимые средства «для увековечения столь важного события для сынов, преданных отечеству и Царю», просил дозволить установить во дворе приличествующий событию памятник.
В декабре 1850 г. прошение было одобрено Императором Николаем I, распорядившимся дозволить безпошлинную доставку для этих целей мрамора из-за границы.
Надпись на стеле гласила: «Императору Александру I. В ознаменование посещения синагоги ноября 1-го дня 1825 г. От Евпаторийских караимов. Сооружен в 1851 г.» (На самом деле памятник был поставлен не ранее апреля 1853 года).



Обелиск в память посещение Императором Александром I евпаторийской кенассы.

Вступивший на Престол новый Император Николай Павлович, младший брат предыдущего, в первый раз побывал в Чуфут-Кале, как мы уже отмечали, еще летом 1816-го. Произошло это во время Его путешествия по России «для ознакомления со Своим отечеством в административном, коммерческом и промышленном отношении», которым знаменовалось завершение образование Великого Князя.
Вторично Император Николай I приезжал сюда уже с Семьей осенью 1837 года.
Согласно «Описанию пребывания Императорской Фамилии в Крыму в сентябре 1837 года», составленному историком и общественным деятелем С.Ф. Сафоновым и вышедшему в Одессе в 1840 г., Императрица Александра Феодоровна с дочерью Великой Княжной Марией Николаевной прибыли в Бахчисарай в субботу 11 сентября. Государь же и Наследник Цесаревич Александр Николаевич присоединились к Ним днем 12 сентября.
Несколько по иному выглядит хронология в записи рассказа Царя графу А.Х. Бенкендорфу. Согласно ей, Николай I расстался с Императрицей 11 сентября в полдень. Александра Феодоровна направилась в Бахчисарай, а Государь с Наследником осматривали Инкерманскую бухту.
Цесаревич Александр Николаевич приехал в Крым, совершая путешествие по России, в которое Его отправил Отец после того, как Наследник весной держал общий экзамен, завершавший круг образования будущего Государя.
Утром 13 сентября Императрица Александра Федоровна и Великая Княжна Мария Николаевна отправились в Чуфут-Кале, где их встретили гахам Симха Соломонович Бабович (1790–1855) и старший газзан Мордехай Иосифович Султанский (1771–1862), караимский богослов и историк, который одним из первых выдвинул теорию об отличии караимов (происходивших, по его мнению, от попавших в ассирийский плен «десяти потерянных колен израилевых») от евреев-талмудистов.
В «Описании», составленном С.Ф. Сафоновым, читаем: «У главных ворот караимские мальчики, выстроившись в линию под начальством стариков-раввинов, пели духовную песнь, оканчивая каждый стих хором и молитвою о сохранении Августейшей Фамилии. Караимские женщины встретили также Августейших посетительниц у ворот города, укутанные белыми покрывалами, но с открытыми лицами […]
В сопровождении многочисленной и разнообразной толпы, въехали в город и по извилистым и узким улицам достигли караимской синагоги. Там раввины вновь воспели Всемогущему Богу молитву о сохранении Царствующего Дома.
Императрица с любопытством рассматривала Ветхий Завет, написанный на огромных листах пергамина и сохраняющийся в богатых ящиках, обделанных бархатом и серебром.
Оставив синагогу, Государыня Императрица удостоила Своим посещением дом одного из зажиточных Караимов – Мангуби, где была угощаема завтраком, состоящим по восточному обычаю, большею частью из варенья, конфектов и азиатского блюда “халвы” (гелва), составляемого из сахара, яиц, муки и части меда.
Ее Императорское Величество долго любовалась богатыми нарядами караимских женщин и детей и оставила Чуфут-Кале около 2-х часов, выехав через другие ворота».



Малая и Большая (слева) синагоги (кенассы) в Чуфут-Кале.

Присутствовавший в тот же день в Чуфут-Кале В.А. Жуковский, воспитатель Наследника Александра Николаевича, сопровождавший Его в путешествии по России, написал о неизгладимом впечатлении, которое на него произвели «вид города, живописность, лица, синагога и пальба», устроенная в честь Членов Императорской Семьи.
Судя по дневнику Василия Андреевича, из местных достопримечательностей Высокие гости осмотрели также мавзолей дочери хана Тохтамыша – Ненкеджан Ханум (Джанике-ханым). «Гробница, – отмечал он, – с прекрасно сделанной надписью. Свод под ней. Прах встревожен».
Жуковский, конечно, при этом не мог не вспомнить входившее в цикл «Крымских сонетов» стихотворение Адама Мицкевича «Droga nad przepasia w Czufut-Kale» («Дорога над пропастью в Чуфут-Кале»), напечатанное в конце 1826 г. на польском языке в Москве.
Польского поэта, совершавшего в июле 1825 г. путешествие по этим местам, поразил вид, открывавшийся с этого обрыва.



Дюрбе Джанике-ханым. Рисунок М. Вебеля. 1848 г.
Мавзолей был возведен в XV в. Жители Бахчисарая называли его Кале-Азиз («Святыня Кале»), или Кыз-Азиз («Святая Дева»). В глубине мавзолея на ступенчатом возвышении лежит белая каменная плита с надписью на арабском языке: «Это гробница знаменитой государыни Ненкеджан-ханум, дочери Тохтамыш-хана, скончавшейся в месяце рамазан 841» (1437 г.).


Караимская община передала Императрице Александре Федоровне и Великой Княжне Марии Николаевне в дар две лошади с богатой сбруей. «Седла, – сообщал С.В. Сафонов, – были сделаны в Константинополе; по красному и зеленому бархату, расстилались цветы, вышитые золотом, серебром и жемчугом; узды и прочий убор, равно были богаты и красивы».
Государь с Наследником приехали во дворец лишь к концу дня. «Вечером, – читаем датированную 13 июля запись рассказа Николая I, – я поехал к Жене в Бахчисарай. Находящийся здесь старинный Ханский дворец возобновлен в прежнем вкусе и всё убранство для него нарочно выписано из Константинополя».
По случаю приезда Императора и Наследника в Ханском дворце был устроен праздник, на котором присутствовали Новороссийский генерал-губернатор граф М.С. Воронцов, Таврический гражданский губернатор М.М. Муромцев и другие официальные лица, а также крымско-татарские мурзы и духовенство.
«Прекрасный вид собравшегося народа, – описывал увиденное в дневнике В.А. Жуковский. – Караимы в белых чалмах. Сима Бабович, красный камзол, зеленое бархатное нижнее платье. Горы, увенчанные народом. Татарки в белых саванах. Приезд Императрицы. Князь Долгоруков […] Освещенные мечети, дворы, горы. Гарем, явление караимских женщин и их костюм. [Великая Княжна] Мария Николаевна в татарском костюме. Дервиши в мечети. Поклоны, лай, кружение. Молитва. Музыка из тамбуринов и скрипок и песни. Чтение “Бахчисарайского фонтана” [А.С. Пушкина]».



«Фонтан слёз» в дворике Ханского дворца в Бахчисарае.

В тот вечер Государь с Государыней приняли первого крымского гахама караимов Симху Бабовича вместе с членами его семьи, удостоив их ценных подарков.
Такое внимание объясняется тем, что именно под его наблюдением происходили ремонтные работы в Бахчисарайском дворце. Для этого Симха в апреле 1837 г. специально ездил в Стамбул, покупал там мебель, ковры, ткани, утварь и разные украшения.



Симха Бабович (1790–1855) – сын одного из членов депутации караимов в Петербург 1795 г. Соломона Бабовича; городской голова Евпатории в 1820-е годы. Летом 1825 г. принимал Адама Мицкевича, а в ноябре беседовал с Императором Александром I. В 1837-1855 гг. первый Таврический и Одесский гахам (высшее духовное лицо крымских караимов).

На следующий день Чуфут-Кале посетили Николай I и Цесаревич Александр, в сопровождении Супруги-Императрицы и Великой Княжны Марии Александровны, которые «показывали им то, что они видели накануне».
«14-го сентября, – читаем рассказ Николая I в записи графа А.К. Бенкендорфа, – Мы отправились все вместе на южный крымский берег и частью верхом объехали этот край, прелестный и своими видами и растительностью».
С тех самых пор для правящих Императоров станет традицией привозить с Собой в Чуфут-Кале Наследников Престола.




Контакты Императорской Семьи с караимами происходили и вне Чуфут-Кале. Посланцы «жидовского городка» сами порой наведывались в столицу, удостаиваясь Царских милостей.
В 1827 г. законоучитель и поэт Аврахам бен Иосеф Шломо Луцкий (1792–1855), по прозвищу Ибн Яшар, замещавший отца Иосефа Шломо бен Моше (1770–1844), духовного наставника евпаторийской общины, отправившегося с гахамом Симхой Бабовичем в Петербург хлопотать об освобождении караимов от воинской повинности, узнав об успехе дела, сочинил оду на иврите в честь Императора Николая I. Ее распевали в караимских синагогах вместе с молитвой, написанной по поводу того же события его отцом.
Следующая поездка в Петербург гахама Симхи Бабовича датируется летом 1842 года. Добившись 26 июня Высочайшей аудиенции, он – сообщает исследователь Д.А. Прохоров – принес от всего караимского народа поздравления Императору Николаю I и Императрице Александре Федоровне по случаю их «серебряной свадьбы», а вместе с тем выказал желание «принести поздравления благословенным Царственным Детям, Их Императорским Высочествам Наследнику Александру Николаевичу и Марии Николаевне со вступлением в священный брак», сообщив при этом, что «народ караимский […] о здравии и благоденствии всей Августейшей Царственной Фамилии и о благосостоянии всего отечества России […] во всех синагогах каждую субботу приносит теплые ко Всевышнему молитвы».
«Во изъявление же чувств своих, по древним обычаям», гахам поднес Царской Семье подарки: «Из Крымских изделий три золотых браслета Ея Величеству Всемилостивейшей Государыне Императрице их Императорским Высочествам Великим Княжнам Марии Александровне и Марии Николаевне, также всем Им по одному ожерелью и по одной турецкой Серальской феске, а Их Императорским Высочествам Великим Княжнам по одной серебряной браслетке, по ожерелью и по феске. Его императорскому Величеству Всемилостивейшему Государю Императору и Их Императорским Высочествам: Великому Князю Цесаревичу Наследнику и другим Великим Князьям, но одному черепаховому гребешку в азиатском вкусе с жемчужными для каждого футлярами».
Была у Симхи Бабовича и личная цель. В сохранившемся письме гахама Министру Иператорского Двора и Уделов Светлейшему князю П.М. Волконскому он писал о том, что Государь во время Своего посещения Чуфут-Кале изволил удостоить «Высочайшей ласки малолетних детей» его, пригласив их при случае посетить Петербург. И вот сын его Эммануил, достигший 16 лет, привезен в столицу, и раз так, хорошо было бы представить его Императору.



«Вид на Чуфут-Кале». Гравюра с рисунка А. де Палдо. XIX в.

Некоторое время спустя Императрица Александра Феодоровна послала в Чуфут-Кале массивную серебряную кружку (кубок) с выгравированной надписью: «Бахчисарайскому караимскому обществу». Подарок 31 декабря 1847 г. в Симферополе был передан Таврическим губернатором генерал-лейтенантом В.И. Пестелем представителям караимов и хранился в Большой синагоге в Чуфут-Кале на особом пьедестале возле алтаря.
Визит Императорской Семьи в Чуфут-Кале в 1837 г. и подарок Государыни десять лет спустя, по укоренившемуся уже к тому времени среди караимов обычаю, они и на сей раз решили отметить особым памятным знаком.
В январе 1848 г. представители караимской общины во главе с Симхой Бабовичем составили специальное ходатайство. «С самого покорения Крымского полуострова под Российскую державу, – говорилось в нем, – имеем мы счастие доныне пользоваться как благословенным спокойствием, так и многими преимуществами и милостями, дарованными нам от Всероссийского Престола».
Особо отмечая значения подарка Государыни Александры Феодоровны, авторы прошения отмечали: «…Дар сей, как знак Высшей милости караимам от Государыни Императрицы, должен хранится в предместии города Бахчисарая Чуфут-Кале […] и поэтому в память и в ознаменование на вечные времена сей Высочайшей милости и для поддержания самого Чуфут-Кале мы единодушно определяем: учредить в оном такое заведение, которое бы вполне соответствовало предназначенной цели».
В результате были изготовлены две каменных (из мраморовидного известняка) доски, закрепленные на стене Большой синагоги. Обнаружила их обломки в 1980-х годах в подвалах фонтанного дворика Ханского дворца сотрудник Бахчисарайского музея Г.И Золотова.
Русская надпись на одной из них, сильно поврежденной в советское время, частично сохранилась: «[Росси]йская [Г]осударыня Императрица [АЛ]ЕКСАНДРА ФЕОДОРОВНА Высочайше пожаловала обществу караимов в Чуфут-Кале серебряную кружку […] И да сохранится память на вечные [вр]емена в потомств[е кар]аимов».
Текст второй плиты на иврите был идентичен русской надписи.



Памятная доска с надписью на иврите в честь посещения Чуфут-Кале Императрицей Александрой Феодоровной. Бахчисарайский историко-культурный и археологический музей-заповедник. Фото из статьи Д.А. Прохорова.

Сама кружка находилась в Большой синагоге Чуфут-Кале до тех пор, пока в 1911 г. ее не похитили вместе с некоторыми другими ценными предметами.
В память об Императрице Александре Федоровне, почившей 20 октября 1860 г. в Царском Селе, караимами ежегодно проводился поминальный обряд: 1 июля – в день Ее рождения и в месяц пожалования драгоценного дара.
На нем присутствовали депутации от караимских общин Крыма; приглашался Таврический губернатор или один из высших губернских чиновников, а также представители властей Бахчисарая.



Бабакай (Намаху) Соломонович Бабович (1801–1882) – второй Таврический и Одесский гахам (1857–1879), родной брат предшественника (Симхи Бабовича); в 1834-1837 гг. городской голова Евпатории. В 1834 г. Император Николай I наградил его бриллиантовым перстнем и золотыми часами с алмазами.

После службы, за которой поминались все почившие Члены Императорской Семьи, начиная с Екатерины II, из Большой синагоги выходила процессия, во главе которой шел кто-то из почетных караимов, неся «на особо приготовленном подносе» серебряную кружку Императрицы Александры Феодоровны.
Процессия выходила через Большие ворота (Биюк-капу) в Восточной стене на караимское кладбище в Иосафатовой долине. Помянув «почивших благодетелей караимов», возвращались в кенассу, где все завершалось пением двадцатого псалма: «Господи, силою Твоею возвеселится Царь!»



Карл фон Кюгельген. Караимское кладбище в Чуфут-Кале.

По окончании обряда давался торжественный обед «в восточном вкусе», обычно проходивший в доме газзана Чуфут-Кале, на котором – в присутствии почетных гостей – провозглашались тосты о «здравии Императорского Дома и начальствующих особ», а затем хор караимов исполнял гимн «Боже, Царя храни!»
В честь Августейших покровителей караимов Таврическим и Одесским караимским духовным правлением, начиная с 1867 г., предписывалось проводить религиозный обряд всем караимским общинам.



Вид корпусов Ханского дворца в Бахчисарае и части территории Дворцовой площади с фонтаном.

С визитом Царской Семьи в Чуфут-Кале в 1837 г. посещения этого места Членами Императорского Дома не прекратилось.
В 1841 г. здесь побывали Великие Княгини Елена Павловна (1806–1873), супруга Брата Императора Николая I – Великого Князя Михаила Павловича (приезжавшего в Чуфут-Кале в 1817 г.) и Их дочь – Великая Княжна Мария Михайловна (1825–1846).
В Чуфут-Кале в разное время приезжали все Сыновья Императора Николая I.
Первым посетил это место Великий Князь Константин Николаевич (1827–1892), второй сын Императора, унаследовавший после смерти Матери Ее крымское имение Ореанду. В пещерном городе он был в 1845, 1850 и 1866 годах.
Третий Сын Императора Николая I – Великий Князь Николай Николаевич Старший (1831–1891) – наносил сюда свои визиты в 1851, 1854 и 1856 годах.
Наконец, младший Царский Сын – Великий Князь Михаил Николаевич (1832–1909) – приезжал в Чуфут-Кале дважды: в 1851 и 1854 годах.



Продолжение следует.

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (32)




Сигнальный костер товарища Быкова (начало)


Очерк П.М. Быкова «Последние дни последнего царя» занимал в сборнике «Рабочая революция на Урале» 23 страницы.
«…Настоящий очерк, – сообщал автор, – является сводкой бесед с отдельными товарищами, принимавшими то или иное участие в событиях, связанных с семьей бывшего царя, а также принимавшими активное участие в ее расстреле и уничтожении трупов…»
В нем была изложена судьба Царской Семьи от ареста Их Временным правительством вплоть до убийства, а также подтверждена гибель Великого Князя Михаила Александровича и Алапаевских Мучеников.
Н.А. Соколов придавал большое значение этой публикации, не только присвоив ей, как мы уже писали, статус вещественного доказательства, но также включив в состав дела текст самого очерка. Особенно важным было для него признание этим официальным советским лицом факта гибели всей Царской Семьи.
Американский историк Роберт Мэсси в своей книге «Романовы. Последняя глава» называл эту публикацию «первой советской версией обстоятельств гибели Царской Семьи».



Титульный лист сборника 1921 г. с очерком П.М. Быкова.

«Следует отметить то обстоятельство, – пишет Быков, – что в официальных советских сообщениях своевременно не были опубликованы полные постановления о расстреле членов семьи Романовых. Было сообщено о расстреле лишь бывшего царя, а великие князья, по нашим сообщениям, или бежали, или увезены-похищены неизвестно кем. То же самое было сообщено и о жене, сыне и дочерях Николая, которые будто бы были увезены в “надежное место”».
Далее следует неожиданный поворот темы: «Это не было результатом нерешительности местных советов. Исторические факты говорят, что наши Советы, и областной, и пермский, и алапаевский, действовали смело и определенно, решив уничтожить всех близких к самодержавному престолу.
Кроме того, рассматривая теперь эти сообщения уже как факты истории рабочей революции, следует признать, что Советы Урала, расстреливая бывшего царя и действуя в отношении всех остальных Романовых на свой страх и риск, естественно пытались отнести на второй план расстрел семьи и бывших великих князей Романовых.
Это дало возможность сторонникам монархии говорить о побеге некоторых членов семьи».
Дальнейшее развитие событий, по мнению автора, подтвердило этот расчет: «Находились даже фантазеры, которые пытались внушить населению, что семья Романовых вместе с Николаем из Екатеринбурга вывезена».
Ошибочным, однако, было бы думать, что быковский очерк напечатали с целью прояснить как всё было на самом деле или даже просто для того, чтобы представить взгляд на происходившее большевиков.
Это был один из первых трудов типичной советской историографии, основанной вовсе не на ошибочной (по незнанию) или догматической позиции, а на совершенно преднамеренной фальсификации событий. В ней, по словам Л.А. Лыковой, «четко прослеживается одна заданная официальными властями тенденция – скрыть следы преступления».
С 1921 по 1930 гг. П.М. Быков имел никак официально не зафиксированный, но всё же фактический статус советского историографа цареубийства.
Ко времени написания этого очерка он обладал большим опытом как полиработник, журналист и, одновременно, руководитель репрессивных органов.
После оставления красными Екатеринбурга он редактировал газеты «Солдат революции», «Красноармеец» и «Красный набат». С июля 1919 г., возвратившись в город, Павел Михайлович возглавлял сначала ревком, а затем губернский отдел юстиции. Став в марте 1920 г. председателем Екатеринбургского губернского ревтрибунала, он был одним из организаторов репрессий против врагов советской власти.
Однако на следующий год, когда был написан и издан очерк, Быков уже занимал должность заведующего Уральским областным отделением Российского телеграфного агентства (РОСТА), а также редактировал крупную газету «Уральская новь» и руководил областным отделением Госиздата.



Павел Михайлович Быков.

Вернемся, однако, к очерку 1921 года.
Один из главных пунктов фальсификации в нем – неучастие Центра в принятии решения убить Царскую Семью
«Советы Урала расстреливали бывшего царя и действовали в отношении всех остальных Романовых, – утверждал автор, – на свой страх и риск».
При этом, говоря о принятом на месте решении, П.М. Быков назвал лишь имена левых эсеров В.И. Хотимского и Н.А. Саковича: «На заседаниях Областного Совета вопрос о расстреле Романовых ставился еще в конце июня. Входившие в состав Совета эсэры – Хотимский, Сакович (оставшийся в Екатеринбурге при белых и расстрелянный ими) и другие были, по обыкновению, безконечно “левыми” и настаивали на скорейшем расстреле Романовых…»
В последующих публикациях П.М. Быков (вернее было бы сказать: те, кто стоял за ним) стал утверждать противоположное. Об этом мы расскажем позднее, а сейчас приведем свидетельство Ф.П. Другова, члена Петроградского ВРК, Коллегии ВЧК и ВЦИК, подтверждающее, что вопрос о судьбе Царской Семьи активно дебатировался в то время в большевицких верхах, в том числе и на Лубянке:
«…Коллегия неоднократно обсуждала вопрос о Царской Семье […] …В ВЧК высказывалось мнение о необходимости “ликвидации” Царской Семьи. Однако осуществление такой жестокой меры считалось в тот момент нецелесообразным по многим соображениям.
Главным препятствием было, конечно, то, что в сознании значительной части крестьянства глубоко было заложено понятие о священности Царской особы. Религиозный фанатизм мог превратить казненного Царя в святого мученика и увековечить память о нем среди верующих, не говоря даже о возможных выступлениях фанатической толпы. […]
Это был главный мотив для оставления Царя живым.
С мнением правящих классов Европы большевики считались меньше всего, так как в то время была ставка на мiровую революцию и потому “сентименты с буржуазией” не считались необходимыми» («Иллюстрированная Россия». Париж. 1931. 28 февраля).


Приведенное свидетельство вносит весьма важное уточнение: именно с предупреждением возможности появления Царских мощей связаны все дальнейшие предосторожности, предпринятые большевиками, как во время убийства, так и при уничтожении тел.
Как серьезную недоработку, расценивал Быков то, что Алапаевские Мученики «были разысканы белогвардейской контрразведкой и торжественно похоронены в склепе алапаевского собора».
Такого с Царской Семьей нельзя было допустить.
«Вопрос о расстреле Николая Романова и всех бывших с ним, – читаем далее в очерке, – принципиально был разрешен в первых числах июля. Организовать расстрел и назначить день поручено было президиуму Совета».
Имена палачей Быков не упоминает. (Это на собраниях старых большевиков, между собой, можно было оспаривать первенство, но публично называть имена было запрещено.) «При расстреле, – пишет Быков, – присутствовало только четыре человека, которые и стреляли в осужденных».
И все-таки одно имя было названо. Оно потом вызвало яростные споры. Сначала среди причастных к цареубийству, а впоследствии у исследователей: «Организация расстрела и уничтожения трупов расстрелянных поручена была одному надежному революционеру, уже побывавшему в боях на дутовском фронте, рабочему В.-Исетского завода – Петру Захаровичу Ермакову».
Вскоре (и именно в связи с этой публикацией П.М. Быкова) слава П.З. Ермакова, как главного палача Царской Семьи выходит на всесоюзный уровень. Свидетельство тому появившаяся в 1922 г. в «Московской правде» рецензия на сборник «Рабочая революция на Урале», в которой имя Петра Захаровича поминалось особо.
Кстати, тот же Ермаков, не игравший на самом деле той роли, которую ему приписывали, однако всё же причастный к преступлению, в записанных им позднее совершенно безграмотных воспоминаниях подтверждал эту боязнь, которую испытывали большевики при самой мысли о появлении Царский Мощей: «С 17 на 18 июля я снова прибыл лес, привёс верёвку, меня спустили шахту, я стал кажного по отдельности привязыват, а двое ребят вытаскивали. Все трупы были достаты из шахты для того, чтобы окончательно покончить Романовыми и чтоб ихние друзья недумали создать святых мощей».
Нет никаких сомнений, что оглашение этого имени было согласовано в верхах. Важнейшим критерием выбора было русское происхождение Ермакова.
Обойденный славой, разобиженный Янкель Юровский с горя описал свою версию событий в состряпанных им наспех в Москве в апреле-мае 1922 г. мемуарах. Однако публиковать их, как оказалось, никто не собирался. Они попали в архив Политбюро ЦК ВКП(б) на секретное хранение.



Янкель Хаимович (Яков Михайлович) Юровский (1878–1938) с женой Маней Янкелевой (Марией Яковлевной), по другим сведениям С.А. Юровской, урожденной Каганер (1875–1933).
На нижнем снимке: родители Янкеля Юровского (Хаим Ицкович и Эстер Моисеевна, урожденная Варшавская) с его женой и сыном.



Само название этих воспоминаний Юровского («Последний царь нашел свое место») говорит о многом. Позднее знакомившийся с их текстом, по просьбе хлопотавшего за них другого цареубийцы Ф.Ф. Сыромолотова, Вл.Д. Бонч-Бруевич дал заключение, почему публикация этого текста в принципе совершенно невозможна.
Даже из этого весьма сдержанного, по условиям времени, отзыва чувствуется, на каких дрожжах была замешана та сила ненависти, которая клокотала в том тексте.
Рецензент подчеркивал «навязчивость со своим национальным происхождением» автора, перенесение события «из сферы общенациональной в дело, в которое примешаны элементы почти личной [sic!] мести».
«Вскрытие национальной принадлежности, – заключал максимально пытавшийся сгладить углы автор рецензии, – незаслуженно заостряло [внимание], что и дало после повод буржуазной печати к сильнейшим антисоветским выпадам».
Вот, однако, какими на деле оказывались заявляемые ими «интернационализм», «атеизм», одинаково удаленный от христианства и талмудизма; «борьба за общечеловеческие интересы», причем отнюдь не в чьей-либо интерпретации, а в их же собственных текстах!
Вполне достойными заметавших следы своего преступления цареубийц оказываются и наши современники – продолжатели их дела, такие же лгунишки, вроде «первооткрывателя екатеринбургских останков» Гелия Рябова.
Вот, например, что утверждал этот советский следователь и литератор, внештатный консультант министра внутренних дел СССР Н.А. Щелокова в нашумевшей в свое время публикации «Принуждены вас расстрелять…», а редакция иллюстрированного исторического журнала «Родина» (1989. № 5. С. 80), в котором печаталась статья, явное это враньё «подмахнула».


Для того, чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений, вот фрагмент книги Н.А. Соколова об этом:

К чести Н.А. Соколова прибавим: следователь сразу же почувствовал намеренный подлог в очерке Быкова относительно роли Ермакова в преступлении.
«Неоднократно советская пресса, – писал он в своей книге, – пыталась наделить П.З. Ермакова ролью руководителя убийством. Напрасно».
Предметом особой заботы цареубийц, как мы уже писали, было уничтожение Царских тел. Факт этот был установлен следствием, о чем осведомлены были и большевики.
В очерке П.М. Быкова читаем: «Предпринятое военными властями обследование того района, куда вывезены были трупы казненных, ничего не дало. […] Генерал Дитерихс, которому Колчак поручил общее руководство следствием по делу расстрела Романовых, официально заявил, что вся семья Романовых расстреляна и трупы уничтожены без остатка».
Исходя из этого, необходимо было подвергнуть сомнению само обнаруженное место уничтожения тел. Тем самым ставились бы под сомнение выводы следствия, в том числе о характере убийства. Делалось это, возможно, и для того, чтобы подготовить «чудесное» обретение (если возникнет такая ситуация) сохранившихся якобы Царских останков, обезценив обретенные во время работ на Ганиной Яме подлинные мощи.
«Около часу ночи, – пишет Быков, – трупы казненных были отвезены за город в лес, в район Верх-Исетского завода и дер. Палкиной, где и были на другой день сожжены».
А вот как это место звучит в неопубликованных пока что его же подготовительных материалах: «…С большой дороги, на телегах, надежные товарищи из Верх-Исетских рабочих перевезли их [Тела Царственных Мучеников. – С.Ф.] дальше в лес и временно опустили в шахту. На другой день все трупы из шахты вновь были вынуты. Отвезены еще дальше в лес, облиты серной кислотой, керосином и сожжены на костре. Безформенные остатки костей были отвезены еще дальше и зарыты глубоко в землю».
Н.А. Соколов, занося в первых числах июня 1922 г. в Париже в «Протокол осмотра вещественного доказательства» текст очерка П.М. Быкова, выделил ключевые, по его мнению слова, подтверждавшие его версию.
Так, приводя текст «Организация расстрела и уничтожения трупов расстрелянных…», он подчеркнул слово «уничтожения».
А в другом фрагменте «трупы казненных […] на другой день сожжены…» – выделил «сожжены».



Устройство т.н. «могилы Юровского» произошло, как считают, в вскоре после занятия Екатеринбурга красными. Летом 1924 г., по данным В.В. Шитова («Дом Ипатьева». Екатеринбург. 2013), руководство Уральской области (13 человек) посетило это место. Пояснения давал П.З. Ермаков. Снимал фотокор газеты «Уральский рабочий» Л. Сурин.
На одной из его фотографий снят Петр Ермаков (в милицейской форме) на мостике из шпал, под которым, по версии большевиков, находились Царские останки.
Другая фотография подписана: «Комиссия, которой т. Ермаков (сидит справа) показывает место сожжения трупов семейства Романовых. Товарищ возле маузера [Ермакова] – заведующий уральским Истпартом Виктор Быков» (брат автора очерка).
В публикации В.В. Шитова дан наиболее полный перечень запечатленных на снимке: сидят в нижнем ряду слева направо – председатель Уралоблсовета Д.Е. Сулимов, полпред ОГПУ по Уралу Г.С. Мороз, М.В. Васильев, В.М. Быков, Р.Н. Кабаков и П.З. Ермаков; стоят слева направо – А.И. Парамонов, неизвестный, первый секретарь Уральского обкома ВКП(б) М.М. Харитонов, Б.В. Дидковский, второй секретарь обкома И.М. Румянцев, неизвестный, А.Л. Борчанинов».
(Ранее бытовала иная датировка события: август 1919 г. и другой автор снимков: Юровский, владевший до революции в Екатеринбурге собственной фотомастерской.)

Об устройстве могильника см.:
http://www.liveinternet.ru/users/sectator/post287173737
https://dvoynik-nikolay.livejournal.com/193221.html


Очерк П.М. Быкова 1921 г. содержал немало и других важных деталей.
Помимо уже описанного нами выведения из-под удара Центральной советской власти, о чем мы уже писали, в этом просмотренном, без всякого сомнения, не одной парой бдительных глаз материале можно легко заметить намек на организацию условий для того, чтобы освободить от ответственности, одновременно, и официальные местные власти, свалив всё на народную стихию, волю рабочего класса или предотвращение мнимых попыток бегства.
Сам этот перевод Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург («в более надежное место») был произведен, как это подчеркнуто в очерке П.М. Быкова, исключительно по настоянию Уральского областного совета.
При этом, говорится там, «в целях предупреждения побега Романовых из Тобольска решено было в первую очередь поставить заставы на возможных путях бегства Романовых на север. […] Всем отрядам были даны инструкции следить за проезжающими из Тобольска, а в случае, если приметы подозрительных лиц будут подходить под приметы Романова, таковых задерживать, при сопротивлении убивать». (В преступных замыслах признавался и председатель Уралоблсовета А.Г. Белобородов в написанных им феврале 1922 г. воспоминаниях: «Мы считали, что, пожалуй, нет даже необходимости доставлять Николая II в Екатеринбург, что, если представятся благоприятные условия во время его перевоза, он должен быть расстрелян в дороге. Такой наказ имел Заславский и все время старался предпринимать шаги к его осуществлению…»)
Наконец, уже после того, как Царственные Узники оказались в Екатеринбурге под крепкой охраной, «областной Совет, – утверждал Быков, – был однажды поставлен перед фактом возможности неорганизованного, стихийного выступления рабочих с целью расправы над царем и собиравшейся вокруг него кликой. Возмущение рабочих масс очевидной организацией контрреволюции было настолько велико, что в рабочих кругах Верх-Исетского завода определенно назначался день расправы – праздник 1-го мая».
«Не подлежит сомнению, – пишет уже цитировавшийся нами член Коллегии ВЧК Ф.П. Другов, – что перевод Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург был, несомненно, рассчитан на расправу с ними со стороны рабочих. Воинственность уральских рабочих была известна Москве. Они считались “оплотом революции”. Сам факт перевода Царя в Екатеринбург при тогдашних условиях был равносилен смертному приговору Царю со стороны советского правительства. […]
По приезде моем в Москву, когда стало известно об оставлении Тобольска советскими войсками, во ВЦИКе некоторые члены безпокойно вопрошали: “А как же царь?... Успели ли его увезти с собой?”
– Не безпокойтесь, царь теперь в надежных пролетарских руках и живым не улизнет, – отвечали им, компетентные лица.
Так советское правительство сознательно обрекло Царя суду Линча, желая застраховать себя от ответственности за злодеяние перед русским крестьянством, если бы оно не прошло равнодушно мимо этого факта».
Вокруг этого очерка, впрочем как и других публикаций П.М. Быкова, о которых речь впереди, много неясного.
В одной из своих книг исследователь О.А.. Платонов ставит само авторство П.М. Быкова под вопрос. Писал, мол, очерк не он, а кто-то другой.
Сохранившийся в бывшем Уральском партархиве (ныне находящимся в составе Центра документации общественных организаций Свердловской области) черновик статьи П.М. Быкова «Конец Романовых» 1921 г. содержит не только рукописную правку, но и фрагменты, не вошедшие в окончательный текст, что, безусловно, несмотря руку автора, свидетельствует о коллективном характере труда, по крайней мере, на этапе редактуры. Да по-иному и быть не могло: уже сам предмет разговора предполагал это. Писать же такой текст, без поручения сверху, было просто немыслимо.
Следующая проблема – тираж. Судя по выходным данным сборника, он был немаленький: 10 тысяч экземпляров. Однако, как пишет Л.А. Лыкова, книга ныне является «библиографической редкостью».
Другие утверждают, что «вскоре после выхода» тираж был «конфискован и уничтожен». При этом авторы не упоминают источника этого своего знания. А жаль, потому что сведения эти взяты ими из подстраничного примечания к републикации «Последних дней последнего царя» в XVII томе «Архива Русской Революции» (Берлин. 1926), издававшегося Иосифом Владимiровичем Гессеном – фигурой весьма специфической:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/240600.html


Титульный лист семнадцатого тома «Архива Русской Революции». Берлин 1926 г.

Было ли екатеринбургское издание 1921 г. действительно запрещено или публикация в берлинском «Архиве» – это тоже вброс информации, инспирированный заинтересованными лицами?
Во всяком случае, у автора конфискованного якобы издания в том же году, когда в Берлине переиздается «опальный» очерк, на родине, в Свердловске, двумя изданиями (!) выходит целая книга на ту же опасную тему.
Не забудем также и положительную рецензию на сборник, появившуюся в 1922 г. в одной из центральных газет, которую мы ранее упоминали.



Начало публикации очерка П.М. Быкова и подстраничное примечание к нему в «Архиве Русской Революции».


Что же касается редкости самого издания, то и все позднейшие книги П.М. Быкова на ту же тему попадаются довольно редко (некоторые просто уникальны).
В свое время – из-за постоянно меняющейся партийно-государственной позиции по этому опасному вопросу – они были изъяты из всех массовых библиотек, а в крупных – отправлены в спецхран, откуда их вызволила лишь перестройка.
При этом сам автор никаким репрессиям не подвергался. О полном к нему доверии говорят посты в издательствах и киносфере, которые он занимал.
Наконец, редкость издания можно объяснить и по-другому.
Обозначенный на той или иной книге тираж в советские времена далеко не всегда означал, что именно столько экземпляров и было отпечатано.
Не стоит также забывать регулируемое и при этом адресное распространение целого ряда изданий. Достаточно вспомнить существовавшие в позднесоветские времена специализированные, вроде «апээновских», издания, а также тиражи, поступавшие по большей части в магазины «Березка» или распространявшиеся через «Совэкспорткнигу».
Так что не исключено, что сборник «Рабочая революция на Урале» был с самого начала предназначен не для внутреннего пользования.
Возможно, совсем не случайно сам выход его совпал с прошедшим в мае 1921 г. в баварском городе Рейхенгалле Первым Монархическим съездом русской эмиграции, за которым, как мы уже писали, внимательно следили чекисты.



Продолжение следует.

«СВИДЕТЕЛЬСТВУЕМ СТРАДАНИЯМИ» (3)


Императрица Александра Феодоровна и А.А. Вырубова. Лето 1916 г.


Подлинный Распутин. Каким он был? (продолжение)


Удивительно, но даже здесь и сейчас не все в состоянии понять Анну Александровну Вырубову.
Мы не будем тут говорить о скрывшихся под коллективным псевдонимом «И.В. Смыслов» преподавателях Московских духовных школ, которые безстыдно пишут о лесбийской связи между Государыней и Ее фрейлиной. Святые для них не в счет. Однако – подумайте! – именно девственность Вырубовой, установленная ЧСК Временного правительства, является для наставников будущих православных священников доказательством постыдного порока!



Смыслов И.В. Знамение погибшего царства. М. 2002.

Но довольно о болящих, поговорим о другого рода исследователях (даже, если угодно, следователях). Пусть внешне они и не переступают черты, но зато какой подтекст!
«…Назвать ее человеком выдающегося и глубокого ума, – пишет о А.А. Вырубовой считающийся монархистом П.В. Мультатули, – не представляется возможным. […] Человек с добрым сердцем, безусловно преданная до самопожертвования Царской Семье, отзывчивая на чужую боль, безсребренница, Вырубова в то же время была эгоистична, капризна, легкомысленна и легко попадала под разные влияния. […] Вырубова, конечно, не обладала ни тем великодушием, ни той широтой души, ни тем смирением, каким обладала ее подруга – Государыня Императрица. Особенно это видно по совершенно разному отношению к России и революции. Вырубова, после всего с нею происшедшего, озлобилась не только на революционеров, но и на всю Россию. […] …Вырубова не могла подняться до уровня Императрицы. Ее одолевали эмоции, среди которых преобладали любовь к Царской Семье и ненависть к февралистам. […] Но, судя по всему, Вырубова мало прислушивалась к советам Государыни».



Мультатули П.В. Свидетельствуя о Христе до смерти… Екатеринбургское злодеяние 1918 г.: новое расследование. СПб. 2006.

Приведенные нами слова до неприличия (исключая, возможно, некоторые нюансы) похожи на отзыв об Анне Александровне масона, оккультиста, гомосексуалиста и убийцы Г.Е. Распутина – князя Ф.Ф. Юсупова: «Вырубова не была достойна дружбы Императрицы. Несомненно, ее привязанность, искренняя или нет, была далека от безкорыстия. Это привязанность лица низшего и раболепного к безпокойной и болезненной Государыне, Которую она старалась изолировать, возбуждая подозрительность ко всем окружавшим Ее. Близость к Императрице уже создавала Анне Танеевой привилегированное положение, но появление Распутина открыло ей новые горизонты. Она, конечно, была слишком ограниченна, чтобы иметь собственные политические цели. Но желание играть роль влиятельной персоны, пусть только посредницы, опьяняло ее».
Однако рассуждения П.В. Мультатули – лишь прелюдия к более важной, по его мнению, теме: фрейлина Царицы и большевики.



Письмо Государыни Императрицы родителям А.А. Вырубовой – А.С. и Н.И. Танеевым, написанное 10 июня 1917 г. в Царском Селе: «Шлю Вам обоим самый сердечный привет. Да утешит и подкрепит Вас Господь. Молюсь… молюсь. Вспоминаю… Бог наградит за все, за все. На Него крепко уповаем. Всех Ваших больших и маленьких нежно целую. Храни Вас Бог».

«Вообще отношения Вырубовой и большевиков, – пишет Петр Валентинович, – не так просты, как может показаться. Вырубова в своих воспоминаниях отмечает, что чем крепче становится влияние большевиков в Петрограде, тем легче становится ее пребывание в тюрьме. Это было неслучайно. […] Именно при большевиках разворачивается активная деятельность Вырубовой по оказанию помощи Царской Семье. Вообще о первых месяцах большевицкой власти Вырубова вспоминает скорее положительно, чем отрицательно. […] По всей вероятности, большевики поначалу ей казались куда предпочтительней, чем февралисты. Для нас важны именно эти настроения Вырубовой. Безусловно, […] они не были связаны с ее “большевизмом”, и тем более с ее “злыми намерениями” в отношении Царской Семьи».
И на том, как говорится, спасибо. Но все-таки, заметим: слова, заключенные автором в кавычки, не случайны. Настроения Вырубовой «кажутся» Мультатули «странными». «…Именно весна-лето 1918 года, – подчеркивает он, – были периодом большевицкого геноцида против русского народа, массовых убийств целых слоев населения, массовых грабежей имущества, периодом развязывания гражданской войны».



Лицевая и оборотная стороны письма Императрицы Александры Феодоровны А.А. Вырубовой, написанного в Царском Селе в августе 1917 г. перед отъездом в Сибирь. Подлинник вклеен в один из альбомов А.А. Вырубовой.


Однако вся эта «конспирология» выстроена на пустом месте.
Еще в 1997 г. (в комментариях к книге игумена Серафима «Православный Царь-Мученик») нам приходилось писать об общении Великого Князя Михаила Александровича и Великого Князя Павла Александровича с большевиками в самом их логове – Смольном и об освобождении Князя Императорской Крови Гавриила Константиновича с помощью известного чекиста, масона и сатаниста Бокия.
С тех пор различными исследованиями зафиксировано немало других фактов подобного рода, свидетельствующих об общении и даже доверии к пришедшим к власти большевикам, по крайней мере в первые годы их правления, со стороны монархистов-черносотенцев (помимо пресловутого Пуришкевича).
Да и вообще Петру Валентиновичу не мешало бы ознакомиться с исследованиями его земляка, профессионального историка А.В. Островского и ученых, объединившихся вокруг выходившего под руководством последнего альманаха «Из глубины времен». Это помогло бы ему преодолеть существующий в его сознании искажающий действительность черно-белый мiр.



Машинописная копия предыдущего письма из альбома А.А. Вырубовой.

Далее, конечно же, всплыла тема общения А.А. Вырубовой с писателем Максимом Горьким. «Будучи больной, одинокой и слабой женщиной, – отмечает П.В. Мультатули, – Вырубова, естественно, стремилась найти опору и покровительство, всегда ей оказываемые Государем и, в особенности, Государыней. Эту опору и покровительство Вырубова неожиданно нашла в большевицких и околобольшевицких кругах. Выпущенная, как она считала, по доброй воле большевиков, Вырубова вскоре нашла покровительство у писателя Горького, который в то время был личным другом Ленина. […] Вырубова, в силу своей некомпетентности в политических вопросах и в силу своей легкомысленности, не знала, кто такой Горький. […] Вырубова не понимала, что своим сочувствием Горький вольно или невольно, вовлекал ее в политические игры, делал (мог бы сделать, но где доказательства, что сделал? – С.Ф.) всю ее деятельность по оказанию помощи Царской Семье подконтрольной большевикам. […] Безусловно, искреннее стремление помочь Царской Семьей втягивало Вырубову всё больше и больше в большевицкие планы под сладкие речи Горького».


Государь Николай Александрович с Наследником Цесаревичем Алексеем Николаевичем на птичьем дворе во время Тобольского заключения. 1917 г. Снимок, сделанный Великой Княжной Ольгой Николаевной, был помещен в английском издании воспоминаний А.А. Вырубовой (Лондон. 1923).

Но за помощью к Горькому, заметим, обращались даже такие многоопытные женщины, как морганатические супруги Великих Князей Павла Александровича и Михаила Александровича, а также Князя Императорской Крови Гавриила Константиновича.
Княгиня О.В. Палей несколько раз приходила к пролетарскому писателю просить за Великого Князя Павла Александровича, сидевшего в Петропавловской крепости. Характерен конец одного из разговоров:
«– А вы часом не родственница поэту Палею?
– Родственница. Мать.
Он нервно повернулся на бок, ударил кулаком по подушке и буркнул:
– Надеюсь, он жив. У меня его письмо.
– У вас?! Его письмо?! – вскричала я. – Умоляю, покажите! Я так безпокоюсь! Прошу вас!
Он еще побледнел.
– Не могу. И потом, письмо литературное, поэта к поэту. Для вас там никаких новостей.
– Но когда оно послано? До июльского побега или после? – допытываюсь я.
– Не знаю. Но все равно показать не могу.
Настаивать было безполезно. […] От начала до конца всё было ложью».
Это только потом, в эмиграции, потеряв мужа и сына, княгиня смогла более или менее адекватно оценить недюжинные способности Горького: ««Вот он, злой гений России. Вернее, дух искуситель, потому что и впрямь умел со слезой описать нищету народа и тиранию Самодержавия».



Страница «Русской летописи» с факсимиле письма Государя Императора А.А. Вырубовой, отправленного 1 декабря 1917 г. из Тобольска:
«Очень благодарю за пожелания к Моим именинам. Мысли и молитвы всегда с Вами, бедный, страдающий человек. Ея Величество читала нам все письма. Ужасно подумать, через что Вы прошли. Нам здесь хорошо – очень тихо. Жаль, что Вы не с нами. Целую и благословляю без конца. Ваш любящий Друг Н. Мой сердечный привет родителям».


П.В. Мультатули умудрился даже поставить в укор А.А. Вырубовой факт сохранения ею писем Царственных Мучеников: «…Не сохранилось ни одного письма Вырубовой Царице, зато имеется множество писем Царицы Вырубовой. Объясняется это просто: Государыня уничтожала все письма Вырубовой и просила ее делать то же самое со своими письмами. “Ни одного твоего письма не оставляю, – писала Императрица, – всё сожжено – прошедшее как сон!” К счастью для потомков, Вырубова не вняла этому совету [какому же именно?!! – С.Ф.] Императрицы, и письма Ее сохранила. Но эта объективная заслуга Вырубовой перед будущими поколениями могла обернуться тяжелыми последствиями как для Царской Семьи, так и для самой Вырубовой. Вряд ли Вырубова, сохраняя письма, задумывалась о будущих поколениях. Вряд ли также она готова была подвергнуться новым репрессиям из-за тобольских писем. Тем не менее, она их сохраняла.


«Часто вспоминаем, скучаем. Вспоминаем маленький домик». Открытка, посланная Наследником Цесаревичем Алексеем Николаевичем А.А. Вырубовой из Тобольска 24 ноября 1917 г. Альбом Анны Александровны.

Напрашивается один [sic!] вывод: значит, Вырубова не боялась их сохранять, а это, в свою очередь, означает, что у нее был на этот момент надежный защитник. Кто же это мог быть? Скорее всего, этим защитником был Максим Горький. […] …Мы смело [sic!] можем предположить, что Вырубова показывала Горькому и письма Императрицы. А если предположить [sic!], что Горький передавал содержание этих писем своим большевицким друзьям, то нечего и говорить, что последние были в полном курсе дел в “Доме Свободы” и могли смело контролировать положение. О том, что Вырубова предавала гласности письма Государыни, свидетельствует и М.Г. Распутина […] Таким образом, все действия Вырубовой, скорее всего, изначально контролировались большевиками, что делало освобождение Царской Семьи невозможным».


«Дорогая моя, милая Аня…» Открытка Цесаревича Алексея Николаевича Вырубовой, отправленная из Тобольска 22 января 1918 г.

Как видим, одни допуски, предположения – и ни одного реального факта! Может быть, так и шьются дела следователями в современной России, но история так не пишется. Это наука, а не эффектный жест фокусника. Да и зиждущиеся на столь шатких основаниях дела, как известно, часто рассыпаются в суде.
Что до приравнивания ознакомления с Царской весточкой из Тобольска дочери Царского Друга к «преданию гласности писем Государыни», то это не просто передержка, а исторический подлог.



Первая страница письма Государыни А.А. Вырубовой, написанного 16 января 1918 г. из Тобольска по-церковнославянски.

Все подобного рода «штукари» (под какими бы благовидными предлогами они не выступали), «возмущая и волнуя умы», по словам самой А.А. Вырубовой, «имеют единственной целью: еще раз облить грязью через меня святую память убиенных Царя и Царицы».
Мы не будем здесь, хотя бы и кратко, писать о том, как всё было на самом деле. После хорошо документированной биографии А.А. Вырубовой, написанной Ю.Ю. Рассулиным, это излишне.



Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна (Вырубова) – монахиня Мария. Автор-составитель Ю. Рассулин. СПб. 2005.

В свое время нам тоже пришлось подробно писать о мужественном поведении Анны Александровны, оказавшейся после февральского переворота 1917 г. в застенках временщиков. Дважды, задолго до П.В. Мультатули, приходилось нам подробно исследовать также и тему попыток доктора И.И. Манухина и М. Горького втереться в доверие А.А. Вырубовой (Игумен Серафим (Кузнецов). Православный Царь-Мученик. С. 528-530; Фомин С.В. Наказание Правдой. М. 2007. С. 304-336).
И в том и другом случае мы писали о том, что они через нее пытались установить контроль за Царской Семьей, но никогда о том, что им это удалось!



Молитва, написанная на бересте Государыней Императрицей и посланная А.А. Вырубовой из Тобольска.

Однако у нас есть и гораздо более веские основания для того, чтобы отвергнуть все приведенные нами и другие подобного рода инсинуации.
Что может быть точнее и выше для нас оценки Государыней из Ее тобольского письма Своей верной подруги?!
(20.12.1917): «…Дитя Мое, Я горжусь Тобой. Да, трудный урок, тяжелая школа страданья, но Ты прекрасно прошла через экзамен. Благодарим Тебя за всё, что Ты за Нас говорила, что защищала Нас и что всё за Нас и за Россию перенесла и перестрадала. Господь Один может воздаст. […] …Разлука с дорогими, с Тобой. Но удивительный душевный мир, безконечная вера, данная Господом, и потому всегда надеюсь. И мы тоже свидимся – с нашей любовью, которая ломает стены».



Письмо Великих Княжен Татьяны Николаевны и Марии Николаевны, написанное А.А. Вырубовой из Тобольска 5 февраля 1918 г.

А вот слова Государя из Его письма Анне Александровне (1.12.1917): «Мысли и молитва всегда с Вами, бедный, страдающий человек. Ее Величество читала Нам все письма. Ужасно подумать, через что Вы прошли. Нам здесь хорошо – очень тихо. Жаль, что Вы не с Нами. Целую и благословляю без конца. Ваш любящий Друг Н.»


Рисованная открытка Императрицы Александры Феодоровны (4х5 см.), посланная А.А. Вырубовой. 1917 г. Орнамент с использованием двух левосторонних гаммированных крестов обрамляет стих из Псалтири в русском переводе (Пс. 33, 19). Архив А.А. Вырубовой. Йельский университет (США).

В приложении к своим воспоминаниям А.А. Вырубова, как известно, опубликовала около 40 писем, написанных ей Царственными Мучениками, когда Они находились в заточении.


Рождественская рисованная открытка Царицы (4х5 см.) 1918 г. На ней воспроизведен стих из Псалтири (Пс. 102, 8-9, 17), но уже на церковнославянском языке. В правом нижнем углу открытки помещен большой правосторонний гаммированный крест в орнаменте. Архив А.А. Вырубовой. Йельский университет (США).

«При чтении, – отмечают их современные читатели, – сразу бросается в глаза удивительная схожесть всех без исключения писем в том, что каждое из них буквально переполнено выражениями любви к адресату. Тут не могло быть и намека на какое-то лицемерие или расчет. Письма очень интимны, не предназначались для чужих глаз, да и доставлялись, насколько можно понять, в большинстве случаев тайно, с оказией. Думается, что человек, которого любили так искренне, любили взрослые – Царь и Царица, любили Их Дети, по которому так тосковали в разлуке, не мог не обладать высокими нравственными качествами. Иначе содержание этих писем просто не объяснишь...»


Двусторонняя рисованная открытка Государыни, воспроизводящая церковнославянский текст заупокойного тропаря 8-го гласа («Глубиною мудрости..») и краткую молитву о упокоении. Датирована 1918 г. (по-церковнославянски, кириллицей). В конце текста поставлен левосторонний гамматический крест. Все три открытки подписаны одним и тем же инициалом: «М» (Мама?).Архив А.А. Вырубовой. Йельский университет (США).


Не пустой звук для нас свидетельства и других лиц, близко знавших Анну Александровну.
Жизнь А.А. Вырубовой, по словам товарища Обер-Прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова, «рано познакомила ее с теми нечеловеческими страданиями, какие заставили ее искать помощи только у Бога, ибо люди были уже безсильны помочь ей. Общие страдания, общая вера в Бога, общая любовь к страждущим, создали почву для тех дружеских отношений, какие возникли между Императрицею и А.А. Вырубовой. Жизнь А.А. Вырубовой была поистине жизнью мученицы, и нужно знать хотя бы одну страницу этой жизни, чтобы понять психологию ее глубокой веры в Бога и то, почему только в общении с Богом А.А. Вырубова находила смысл и содержание своей глубоко-несчастной жизни. И, когда я слышу осуждения А.А. Вырубовой со стороны тех, кто, не зная ее, повторяет гнусную клевету, созданную даже не личными ее врагами, а врагами России и Христианства, лучшей представительницей которого была А.А. Вырубова, то я удивляюсь не столько человеческой злобе, сколько человеческому недомыслию…»



Открытки, Собственноручно изготовленные Царицей-Мученицей и посланные Ею А.А. Вырубовой из Тобольска в 1918 г. Музей Ново-Валаамского монастыря.

«Ославленная в свое время как “наложница Распутина”, “германская шпионка”, “отравительница Наследника” и “всесильная временщица, правившая Россией”, она отдала последнее, что у нее было, в дни заключения своих Друзей и сделала для Них больше, чем кто-либо», – писал о А.А. Вырубовой в своих мемуарах корнет С.В. Марков, один из тех, кто также оказывал реальную помощь находившейся в узах Царской Семье. При этом, подчеркивал мемуарист, «она и теперь не оставлена в покое людской подлостью и завистью!»


Продолжение следует.

30.12.2016: НА МЕСТЕ МОГИЛЫ Г.Е. РАСПУТИНА


Пост сопровождается фотографиями моего знакомого Дениса Куликова, участвовавшего в Крестном ходе в Царском Селе, а также в молебне на месте могилы Григория Ефимовича Распутина.


Момент Истины


29 и 30 декабря 2016 г.
Эти два дня в Петербурге (на вечере в православном театре «Странник» и при Кресте, на месте могилы Г.Е. Распутина в Царском Селе) открыли присутствовавшим там (разумеется, тем, кто хотел и способен был видеть) многое.
Прежде всего, интерес и почитание в народной среде (зал был переполнен, сначала стояли даже в проходе).
Но и…
…Атомизированность, разобщенность, слабую способность к самоорганизации.
…Сомнительность и ненадежность весьма ангажированных лидеров, «зовомых вождей».
(Порой казалось, что сам Григорий Ефимович, некогда помогавший Государю «перебирать людишек», вновь делал это незримо «здесь и сейчас», демонстрируя кто есть кто на самом деле.)




Ловко мешая правду с кривдой, обаятели – и следует признать весьма успешно – научились играть на чувствительных струнах верующих, патриотов и вообще русских людей, затягивая то леопольдовскую арию «Ребята, давайте жить дружно!», то предлагая спеть хором торжественную кантату «Объединимся вокруг подлинных ценностей!»: «Его Высокопревосходительства» и «Его Святейшества».
И вообще, братцы, Крым-то ведь наш! Чего же вам еще, неблагодарные?




Горечь («до чего мы дошли!»), безысходность… Но и надежда!
Всё примерно так, как в известной в свое время перестроечной повести Валентина Григорьевича Распутина, одна из рецензий на которую, помнится, весьма подходяще называлась «ПОЖАР ВЫСВЕТИЛ».



С процветшими ветвями…

Но это, конечно, только еще цветочки…
То ли мы еще увидим в наступившем 2017-м – году столетия «русской» революции, объявленном в довесок еще и годом «примирения белых и красных». Хорошо хоть не Бога с вельзевулом. Хотя по сути-то один посыл от другого и отстоит недалече…
Повеет же, сдается, с тех же самых пажитей, насельникам которых – понимаем – надо отрабатывать полученный ими «даровой» хлебушек… (Или все-таки, паёк?)
Словом, «блюдите убо како опасно ходите» (Еф. 5, 15).

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 109)


Кишинев. Середина 1970-х.


«Глубже, чем все колодцы мiра» (продолжение)


О возвращении Марики Балан в Молдавию пишут по-разному. Даже с датой переезда в Кишинев ясности нет. Что уж говорить о причинах переезда…
«Неясно, почему она возвращается в Молдову», – говорит, например, Мирча Сурду – журналист, создавший о ней документальный фильм, во время съемок которого он непосредственно общался и с Марикой Балан и с ее московскими друзьями
Несомненно, однако, что событие это совпало с двумя другими: уходом в 1976 г. актрисы из театра «Современник» и ее разрывом с Фридрихом Горенштейном.
Что касается театра, то, по всей вероятности, актриса почему-то не сработалась с художественным руководителем Галиной Волчек.
Обращает на себя внимание то, что в справке «Труппа театра за все годы его существования», помещенной в Википедии, имена Марики Балан и Юрия Комарова отсутствуют. Красноречив также отказ Галины Борисовны, до сих пор возглавляющей театр, от встречи с автором документального фильма об актрисе.



Кишинев. Проспект Ленина. 1970-е годы.

«Фридрих, – вспоминал Лазарь Лазарев, – рассказывал, что пытался устроить ее в какой-то из столичных театров или в Москонцерт, но ничего не получилось, и она вернулась в Молдавию».
Что же касается самого Горенштейна, то причину своего расставания он объяснял тем, что прежний муж Марики приучил-де ее к застольям.
В биографическом очерке о Горенштейне «Я – писатель незаконный» Мина Полянская вспоминает, как писатель не раз «с грустью говорил о несостоявшейся судьбе талантливой певицы. К сожалению, Фридриху пришлось развестись с ней из-за того, что она пристрастилась к спиртному. “Этому она научилась у своего бывшего мужа актера Каморного”» (Тут либо Горенштейн, либо Полянская путали, конечно, имя супруга, которым был, как мы помним, Юрий Комаров.)



Кишинев. Дом прессы на улице Пушкина. 1970-е годы.

Вопреки всем этим очевидным фактам, земляки актрисы предпочитают творить легенду, которая – мы в этом не сомневаемся – обретет со временем статус «общеизвестной истины».
Вот что рассказывает, например, Мирча Сурду: «…Третий муж, Фридрих Горенштейн, известнейшая личность, автор сценариев к фильмам Тарковского, Михалкова, уезжает в Германию, а Марика, которая любит его, решает остаться в СССР, что в общем понятно – она, как и все, дитя системы. Но мало того – уезжает домой. Казалось бы, непонятно, нелогично – зачем? Но это… тот самый зов крови, и тут ты ничего не поделаешь…»
Автор рецензии на премьеру этого документального фильма, озаглавленной им «От слез до восхищения», еще более упрощает дело: «Горенштейн в силу обстоятельств вынужден был однажды в одну из поездок не вернуться из-за границы. Марика уехать из СССР не захотела. А ещё всё сильнее тянуло домой».
Из обращения Лилии Василич, племянницы Марики Балан, к режиссеру Павлу Пэдурару – автору документального фильма «На постоялом дворе смерти» (2015): «От показа этого “произведения” пострадает имидж актрисы Марики Балан, и не только: в Германии живет сын Фридриха Горинштейн – известной личности в мiровом кинематографе».
Впрочем, к созданию этого мифа приложила руку и сама Марика Балан.
«…Я поступила плохо, – рассказывала она в 2013 г. журналисту, – когда в 1980 году вернулась в Молдавию, вместо того, чтобы уехать в Германию вместе со своим мужем, известным диссидентом, сценаристом и писателем Фридрихом Горенштейном. Я посоветовал ему уехать, потому что русские его не печатали. Должна была ехать и я, но в какой-то момент я сказала себе, что не нужна мне ни Германия, ни в Москва, если у меня есть Молдавия. Позже наши друзья, Михалков, Тарковский, Кончаловский рассказывали мне, как хорошо он жил. Но я вернулась домой, совершив большой грех».
Достоверно известно лишь то, что, узнав о том, что Горенштейн уехал в Германию, Балан несколько раз звонила ему в Берлин (Мина Полянская). Всё остальное – не более чем фантазии.
Выдавать желательное за действительное для оказавшейся на склоне лет одинокой актрисы, да к тому же еще и в доме для престарелых, до какой-то степени извинительно. Понимаем также и то, почему Фридрих Горенштейн превращается вдруг (согласно ее интерпретации) в «диссидента», которому, мол, не давали писать эти злые «русские».
Всё это, скорее, опять-таки характеризует обстановку, создавшуюся в самой Молдавии. Вспомним в связи с этим пподобные высказывания известного когда-то актера Михая Волонтира, композитора Евгения Доги, певицы Софии Ротару, грузинского певца Вахтанга Кикабидзе…



Кишинев. Железнодорожный вокзал. 1970-е годы.

Как бы то ни было, но в 1977 г. Марика Балан возвратилась в Кишинев.
К слову сказать, московское своё жилье она удачно обменяла на прекрасную квартиру в центре Кишинева в доме на проспекте Ленина, 6, располагавшемся как раз неподалеку от театра «Лучафэрул», организованного ее однокашниками по Щукинскому училищу.



Тот самый дом в Кишиневе, в котором находилась квартира Марики Балан. Кадр из документального фильма молдавского журналиста Павла Пэдурару «На постоялом дворе смерти» (2015). На снимке – автор фильма.

Театр «Лучафэрул» (что в переводе с молдавского означало «Утренняя звезда»), своим названием отсылавший к одноименной поэме классика Михая Эминеску, был открыт в 1960 г. – в самый разгар хрущевской оттепели.
Костяк труппы составили выпускники молдавской студии Высшего театрального училища имени Б.В. Щукина: Валентина Избещук, Думитру Карачобану, Евгения Тодорашку, Нина Дони, Владимир Зайчук, Ион Унгуряну, Думитру Фусу, Нина Мокряк, Екатерина Малкоч, Ион Шкуря, Анатол Русу, Григоре Русу, Илие Тодоров, Вера Григорьева, Василе Константин, Анатол Поголша, Георге Ротэраш, Ион Хоря, Павел Яцковский.



Республиканский молодежный театр «Лучафэрул» с самого своего основания размещался в бывшем особняке коллежского асессора Е.К. Няги, построенном в 1908-1914 гг. В конце 1970-х здание капитально отреставрировали, тщательно проработав интерьеры. Эти и другие снимки театра взяты нами для этого поста со странички ЖЖ:
http://apdance1.livejournal.com/68644.html

В решении создать новый театр на основе курса молодых актеров не было ничего необыкновенного. Четыре года спустя та же Анна Алексеевна Орочко, народная артистка России и профессор Щукинского училища, обучавшая театральному мастерству студентов из Молдавии, выпустила еще один курс – положивший начало известному московскому Театру на Таганке.
Первым главным режиссером «Лучафэрула» была назначена Надежда Степановна Аронецкая (1919–1993), работавшая перед этим режиссером-постановщиком в театре имени А.С. Пушкина.
Однако по-настоящему показал себя театр, когда в 1964 г. главрежем стал «один из них» – Ион Унгуряну. Именно с ним он вступил в самый яркий период своего существования, превратившись в центр театральной жизни республики.



Помимо Щукинского училища Ион Спиридонович Унгуряну окончил Высшие режиссерские курсы при ГИТИСе (1964). В 1965-1971 гг. был художественным руководителем филиала Щукинского училища при театре «Лучафэрул». С 1972 г. режиссер-постановщик Малого театра СССР, Центрального телевидения и театров в разных городах страны. В 1977-1989 гг. служил в Центральном театре Советской Армии в Москве. В 1990-1994 гг. министр культуры Молдавии.

Становление театра, уверенно обретавшего свое национальное лицо, происходило в обстановке политической оттепели.
А еще была молодость, когда многое кажется возможным, и самое главное было впереди…
«Лучафэрул» был известен своим сплоченным коллективом. Артисты поддерживали друг друга.
Звездный состав труппы подкреплялся режиссурой высокого уровня. До сих пор живы люди, которые видели те незабываемые спектакли, которые ставили Ион Унгуряну, Сандри Ион Шкуря, Илие Тодоров.
В репертуар театра вошли постановки по известнейшим произведениям мiровой классической и современной драматургии, пьесам молдавских писателей.




Одним из немногих в республике театр отваживался ставить пьесы Иона Друцэ.
В 1960-1970-е годы к «Лучафэрулу» тяготели многие талантливые личности: Евгений Дога, Эмиль Лотяну, Валентина Русу-Чобану, Глеб Саинчук, Михай Долган.
Становление театра проходило, однако, в сложной обстановке. Помимо творческих проблем, большое влияние оказывали усилия властей по осуществлявшейся по всей стране идеологизации театра.
Однако дело было не в одном лишь завершении оттепели. В Молдавии этот процесс имел немало своих особенностей.




Бытующее в среде молдавской интеллигенции до сей поры объяснение притеснений и даже гонений на нее в советский период исключительно особенностями личности возглавлявшего с 1961 г. республику И.И. Бодюла – нельзя считать обоснованным, хотя – признаемся – оно и выглядит весьма правдоподобным.
Начавшие входить в оборот секретные еще недавно документы дают нам совершенно иную, непривычную для многих картину. Теперь ясно, что такая политика диктовалась задачами, поставленными перед руководством Молдавии из Центра. Определялась же она вовсе не привычкой «тащить и не пущать» или «идеологическими принципами», а элементарной государственной необходимостью.



И.И. Бодюл встречает Л.И. Брежнева на вокзале Кишинева. Фото Игоря Зенина.

То была вполне прагматичная, следует признать, реакция на попытки партийно-государственных деятелей соседней Румынии, пытавшихся (первоначально исходя из экономических, а затем и политических интересов) разыграть «Бессарабскую карту». Причем первые признаки этого появились еще в 1963 г., при Георгиу-Деже и Хрущеве (т.е. еще до прихода к власти Чаушеску и Брежнева), особенно усилившись в связи с Чехословацкими событиями 1968 года.
Охрана территориальной целостности страны – одна из высших ценностей любого государства, вне зависимости от политического строя. В этих обстоятельствах Москва возложила на Кишинев весьма ответственную задачу: идеологическое обезпечение нерушимости государственной границы СССР на румынском ее участке.



И.И. Бодюл принимает в столице Молдавии Николае Чаушеску. Лето 1976 г.
Этот уникальный визит совпал по времени с переездом в Кишинев Марики Балан.




Слева направо: Елена Чаушеску, Клавдия Петровна Бодюл, Николае Чаушеску и Иван Иванович Бодюл.

Что касается молдавской интеллигенции, то она – по большей части по недомыслию и в гораздо меньшей – сознательно (понимая, в чем в действительности дело и на чьей она стороне) – стала игровым полем межгосударственной внешнеполитической войны.
На войне же, как известно, как на войне, со всеми вытекающими отсюда последствиями
Чтобы смикшировать столь резкую по отношению к национальной интеллигенции политику, тот же Центр как бы предоставлял ей – вне республики – гораздо больше свободы.
Косвенным подтверждением, что схема эта сработала, являются, на наш взгляд, вот эти слова писателя и драматурга Иона Друцэ, находившегося в крайней (имевший ярко выраженный личный оттенок) оппозиции к Бодюлу, сказанные им на следующий день после объявленного «националистическим» съезда писателей Молдавии (14–15 октября 1965 г.) перед членами президиума ЦК КПМ.
Ион Пантелеевич заявил: «…У нас еще не было случая, чтобы мы не облили грязью любое проявление таланта. Только после того как Москва своим авторитетом, своими руками, своей честью смоет эту грязь, только тогда мы принимаем талант обратно и величественно позволяем ему на определенных, конечно, условиях, подышать одним воздухом с нами. […] Боюсь, что после состоявшегося съезда здесь многое изменится к худшему.
Что касается меня, то, чтобы спасти своих друзей в Кишиневе и не подводить под этот всекарающий меч, мне придется окончательно перебраться в Москву. Говорю это не с обидой, не с угрозой, а с радостным предчувствием, потому что истинная родина художника – это земля, на которой будет плодоносить его дух. Я еду в Москву, потому что только в Москве по-настоящему любят Молдавию и молдаван, любят их историю и самобытную культуру».



Ион Пантелеевич Друцэ.

Опасаясь (в случае утечки информации о румыно-советских разногласиях) раскола в соцлагере, советский идеологический аппарат оставлял молдавскую интеллигенцию в неведении о подлинных масштабах проблемы.
Румынской стороне это было на руку. И она, быть может, даже в то время и не претендуя практически на территорию Бессарабии, использовала, основанные во многом на эмоциях, протестные настроения в среде кишиневских интеллектуалов в экономическом и политическом торге, выстраивании своего особого, максимально не зависимого от Москвы, курса, что позволяло Бухаресту одновременно получать преференции и со стороны СССР и Запада.
Поражение в подобной идеологической войне СССР было, в известной мере, предопределено избранными правилами игры: изначально наложенными веригами политико-идеологических ограничений. Конечный результат в такой ситуации был делом времени.
Что же касается «троянского коня» этой войны, национальной интеллигенции республики, то ей, мнившей, что именно вокруг нее и выдвинутых ею (в действительности, конечно, генерированных извне) идей всё и крутится, пришлось, в конце концов, жестоко разочароваться.
Исполнившую, по достижении Молдавией «независимости», свою роль, ее тихо, без лишнего шума, задвинули за кулисы. Оказавшись вдруг на этом непривычном ранее для нее месте, без издательств, переводов, всесоюзных астрономических тиражей, а значит – гонораров, премий и известности, она сначала обнищала, а потом и вовсе захирела (творческий труд перестал кормить), исчезнув со сцены реальной политики, на которую еще недавно ее, не очень-то далекую, вывели подлинные кукловоды.
Что же, как говорится, мавр сделал свое дело…



Пиррова победа молдавской интеллигенции.

Возвращаясь к положению дел с культурой в Молдавии в 1960-1970-е годы, заметим, что вызванный всей совокупностью перечисленных уже нами причин идеологический пресс по отношению к ней не мог не отразиться и на театре «Лучафэрул».
Не всегда взвешенная и деликатная реакция со стороны партийного руководства (также, не забудем, не свободного в своих действиях) на точно такого же свойства эскапады противоположной стороны разрушительно сказывались на творческой атмосфере, в которой коллектив «Лучафэрула» проработал худо-бедно почти что двенадцать лет.
Не стоит при этом, однако, забывать и о том, что в свое время говорил тот же Фридрих Горенштейн, имея в виду А.И. Солженицына и знаменитый московский Театр на Таганке: «Я думаю, что он не выиграл, а проиграл тем, что его начали публиковать. То, что был запрет, что вещи попадали туда исподтишка, в целом давало ему большие преимущества. Да и не только ему! Возьмите Таганский театр, без этих запретов, без просмотров полузапрещенных он был бы во многом обеднен, мягко говоря. И не только он».
Сказанное, конечно, никак не оправдывает идеологическое давление, а дает нам лишь лучшее понимание возможных итогов подобной коллизии. «Возможных» – потому что всё зависело от того выживет ли в конце концов подвергавшийся такому жесткому воздействию организм или нет.
В 1972 г., после ухода с поста главного режиссера Иона Унгуряну, его место занял его однокашник по Щукинскому училищу, актер этого театра Сандри Ион Шкуря (1935–2005).



Сандри Ион Шкуря – актер театра и кино, театральный режиссер. Народный артист Молдавской ССР (1974). Главный режиссер «Лучафэрула» вплоть до 1994 г.

Наиболее заметными его постановками в «Лучафэруле» были, прежде всего, пьесы Иона Друцэ «Птицы нашей молодости», «Дойна» и «Хория», а кроме того – «Пе ун пичор де плай» Иона Подоляну, «Дни огня, воды и земли» Георге Маларчука и другие.
Наряду с настойчивыми требованиями сверху по идеологизации театра, кризису творческого коллектива способствовал разлад в труппе, разделившейся на два лагеря, а также и безплодность в творческих поисках.
В результате у некоторых актеров появились признаки апатии и усталости, что не могло пройти мимо внимания Министерства культуры республики, принявшего решение направить для обновления труппы в театральное училище имени Б.В. Щукина новую группу молодых людей.
Именно в это непростое время в Кишинев и возвратилась Марика Балан.



Продолжение следует.