Category: отзывы

Category was added automatically. Read all entries about "отзывы".

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 87)




Мнимости жизни и творчества


То ли он украл шубу, то ли у него украли...
По А.Н. АПУХТИНУ.


Общение с Фридрихом Горенштейном было для Андрея Тарковского первым довольно серьезным духовным испытанием. К сожалению, для раскрытия этой, несомненно, важной темы у нас пока что недостаточно материала.
Помимо задачи понять подлинный характер его взаимоотношений с режиссером, есть еще и другая веская причина для того, чтобы попытаться внимательно присмотреться к этому человеку. Речь идет о весьма высокой вероятности посмертного использования творчества Ф.Н. Горенштейна в сфере весьма далекой от искусства и культуры.
Хотелось бы подчеркнуть: наш рассказ о Горенштейне основан исключительно на свидетельствах его друзей и его собственных текстах. Обо всем остальном судить нашим читателям…



Фридрих Горенштейн.

О чем бы мы ни заводили разговор в связи с Горенштейном (о его ли биографии или произведениях), неизменно этому сопутствует некая двойственность, недоговоренность, неясность.
Многое из того, что рассказывает о себе Фридрих Наумович или то, как оценивают его самого друзья и знакомые, как правило, не выдерживает затем проверку достоверными фактами, противоречит здравому смыслу, отторгаясь вменяемым общественным сознанием.
Есть, конечно, и те, которые думают иначе. Голос этого маргинального меньшинства, будучи усиленным доступными для него средствами массовой коммуникации, так или иначе доходит до общества, сея – благодаря искусству вкрадчивости – сомнения. Случается также, что это вызывает совершенно противоположный эффект, вызывая полное и устойчивое неприятие.
Но вот и сами голоса этих портных, которые – сдается мне – самозабвенно заняты тем, что усердно шьют платье «голому королю».
Знакомая уже нам Мина Иосифовна Полянская, происходящая из бухарестской еврейской религиозной семьи, родившаяся в Молдавии, закончившая пединститут в Ленинграде, а ныне обитающая в Берлине, утверждает: Фридрих Горенштейн – «один из самых талантливых прозаиков России», «наверное, самый недооцененный классик [sic!] русской литературы XX века».
Литературный критик Виктор Леонидович Топоров (потомок петербургских крещеных евреев, образовавших гремучую смесь бундовцев и адвокатов) еще при жизни писателя пророчил: «Горенштейн – ближайший из числа русских писателей кандидат на Нобелевскую премию».
Пусть это у них и не вышло (по словам Андрона Кончаловского, Горенштейн за границей «прозябал в ожидании Нобелевской премии»), всё же авторы подобного пошиба ставят Фридриха Наумовича вровень то с Тургеневым, то с Чеховым, то с Буниным.
Даже известный отечественный историк религии и культуры Вячеслав Всеволодович Иванов, отрабатывая, видимо, звание профессора американского Стэнфордского университета, пусть и с небольшими оговорками (никак, однако, не влияющими на общую картину), представляя первую публикацию на родине скандального горенштейновского романа «Псалом», так писал в 1991 г. о его авторе: «Это большой мастер […], мощный, воплощающий в своем поколении боль и силу великой русской прозаической традиции, которой он принадлежит неотрывно».
Получив впоследствии звания профессора Калифорнийского университета, а заодно и действительного члена Американской академии искусств и наук, Вячеслав Всеволодович в своих высказываниях стал еще более раскован, да и замах у него уже был покруче.
В октябре 2012 г. В.В. Иванов разразился гневными филиппиками в адрес В.В. Путина:
«…У него патологическая страсть, я думаю, к деньгам. Не к власти – тогда можно было бы просто его сделать “Его Величеством”. Он, наверное, об этом думает. Но он труслив. Если бы не боялся, то стал бы императором. [….] Я в его лице читаю смесь трусости, небольшого ума, бездарности и каких-то подавленных комплексов, которые делают его очень опасной личностью. Боюсь, что он вообразил себя воплощением национального духа или что-то в этом роде есть у него. […]
Он бандит. Бандит умеет очень много делать. Сталин был бандитом. Вот, пожалуй, в этом смысле он сопоставим со Сталиным, потому что Сталин был тоже неумный и неспособный человек. Но бандит. […] Я думаю, что у Путина только к собаке есть человеческие чувства. Я думаю, что ни к кому из окружающих у него никаких чувств нет. Понимаете, человек без человеческих чувств – это ужасно. […] …С ним никаких человеческих отношений быть не может. […]
Я с ним немножко разговаривал – сразу после ареста Ходорковского. Я ему сказал, что Ходорковский, по-моему, заслуживает хороших слов, поскольку он понимает, что нужно науку финансировать. Путин тогда был президентом и вручал мне медаль. То есть это были те времена, когда он еще не снял маски. Но когда я произнес имя Ходорковского, он позеленел. Реакция была биологическая. Передо мной уже никакой маски не было, а был страшный, кровавый человек. […] Путин – пахан в огромной бандитской шайке».

http://maxpark.com/user/1637669351/content/2077623

Почему это интервью с сыном автора знаменитого «Бронепоезда 14-69» опубликовала в своем журнале «The New Times» (12.10.2012) Евгения Марковна Альбац, отец которой со времен Великой Отечественной войны был связан со спецслужбами, понять нетрудно. Но как в таких выражениях мог позволить себе высказываться российский академик, человек, предполагается, культурный? Можно не любить Путина, отвергать его политику, бороться с ним, наконец, но говорить подобно ломовому извозчику из подворотни – это уже, простите, ни в какие ворота…
Завершает свое интервью Вячеслав Всеволодович также весьма своеобразно: «Вообще мы, конечно, никакие не Ивáновы, потому что мой предок – это незаконнорожденный сын генерала Ивáнова, адъютанта генерал-губернатора и барона Кауфмана, покорителя Туркестана, и предположительно экономка родила от него. А нижний по чину взял на себя вину вышестоящего. Вот я и говорю, что, когда антисемитизм дойдет до крайности, я объявлю себя Кауфманом…»
Последнее откровение – это, конечно, отсылка к имеющей широкое хождение версии о происхождении самого Константина Петровича фон Кауфмана из евреев-выкрестов. Совершенно недостоверное, между прочим.
Всё это я привожу исключительно для того, чтобы читатели лучше понимали, с кем и чем мы имеем дело.




Возвращаясь к Горенштейну, заметим, что проведенный его друзьями «сеанс черной магии» имел немалый успех среди одержимых толерантностью западных СМИ и европейских политкорректных интеллектуалов.
В немецкой печати за ним даже закрепился титул «второго Достоевского», хотя сам Фридрих Наумович Федора Михайловича просто-напросто ненавидел.
В Берлине еще при его жизни проводилась выставка, посвященная русской литературе. Проходила она под названием «От Пушкина до Горенштейна».
Разумеется, подобные, ни на чем не основанные, взятые с потолка, гомерически завышенные оценки по отношению к тем, кто так или иначе находился в оппозиции к официальной (будь то царская, советская или какая угодно иная) России, – дело самое обычное. Достаточно, например, вспомнить небезызвестного Василия Аксенова, которого западная пресса сначала превозносила, как «Льва Толстого сталинского периода», а потом, когда мавр сделал уже свое дело, благополучно забыла…
Справедливости ради, заметим: сам Фридрих Наумович неизменно подчеркивал свое почтение к классике. «Модерн, – заявлял он в 1991 г. одному из интервьюеров, – может существовать только как вариации классики. А когда потеряна классика, тогда вариации превращаются в какофонию».
Мысли, конечно, похвальные, но никак не дающие права самого его автоматически произвести в «литературные классики».
Впрочем, нашлись на Западе и такие (пусть и весьма немногочисленные) критики, которые писали о Горенштейне как о «гениальном графомане».
Однако кричащих «А король-то голый!», согласно существующим правилам игры, самих стараются замолчать.
Скрыть очевидное, однако, невозможно. Интерес к писателю за границей был весьма незначительный, что вынуждены были даже признать все его присяжные трубадуры.
«К большому сожалению, – пишет бывший харьковский хормейстер, а ныне уже обосновавшийся в Германии журналист – Евгений Витальевич Кудряц, – имя Фридриха Горенштейна не слишком популярно, а известно, скорее, лишь узкому кругу ценителей и критиков литературы, чем широким массам».
«Его имя, – подтверждает литератор Борис Хазанов (Файбусович), знакомый Горенштейна, – никогда не было модным, журналисты не удостоили его вниманием, никто не присуждал ему премий, критиков он не интересует…»
Впрочем, и в России выход его романов с началом перестройки не вызвал не только ажиотажа, но даже и заметного интереса: напечатанные книги покупать не спешили…
«…И сегодня, – признается тот же Борис Хазанов, – в отношении к нему на родине есть какая-то двойственность; писатель, наделенный могучим эпическим даром, один из самых значительных современных авторов, остается до сих пор полупризнанной маргинальной фигурой».
В этих обстоятельствах им ничего не остается, как, подобно прожженным шулерам, передергивать, обратив явное поражение себе на пользу.
Русско-еврейский американец Григорий Никифорович в написанной им биографии Горенштейна объясняет отсутствие интереса к книгам писателя у читателей «сложностью и глубиной его произведений».
Не доросли вы, мол, еще до того, чтобы понимать, «какой это цимес». Ну, просто пальчики оближешь!




Такая же, как мы уже говорили, двойственность и недоговоренность существует и с некоторыми другими (причем основными) фактами биографии Горенштейна.

Фридрих Наумович родился 18 марта 1932 года в Киеве. В этом расхождений никаких нет.
Странности начинаются, когда речь заходит о его отце.
Друзьям Фридрих рассказывал, что он был «профессором-экономистом и партийным функционером» (Борис Хазанов), «ответработником (он мне как-то показывал чудом сохранившееся служебное удостоверение отца и какой-то орден)» (Евгений Попов).
Зарубежным журналистам Ф.Н. Горенштейн рассказывал об отце более подробно: «Австрийский еврей из Галиции. Еще мальчиком он воевал на стороне красных, и, когда Красная армия уходила в Россию, ушел вместе с ней... Он был профессор экономики. Взялся с еще несколькими профессорами доказать нерентабельность колхозов. Глупее придумать нельзя! Как будто колхозы были созданы ради рентабельности!.. Вот их всех и арестовали – за “саботаж в области сельского хозяйства”. Особенно активно участвовала в их разоблачении одна дама, кажется, кандидат наук, но при этом еще и сестра Постышева...»
О дальнейшей судьбе отца в другом интервью он заявил: «Отец погиб в лагере – его арестовали в 1935-м году. Причем не просто в 1935-м, а в самом его начале, сразу же после убийства Кирова. Мне было три года, я его не запомнил, фотокарточек его, естественно, в доме не осталось. И впервые я увидел отца, когда мне отдали его дело в КГБ, – тюремный снимок...»
В самой последней, наиболее выверенной биографии писателя, говорится о том, что отец его, Наум Исаевич Горенштейн, 1902 года рождения, был расстрелян 8 ноября 1937 года.
Некоторые сомнения вызывает статус отца: «профессор политэкономии».
Никаких иных, кроме рассказов сына (часто противоречивых), данных о нем обнаружить не удалось. И это притом, что «профессоров» в то время в СССР было не так уж много.




После ареста отца мать Энна Абрамовна вернула себе девичью фамилию: Прилуцкая, записала Фридриха Феликсом и уехала к своим сестрам в Бердичев. Там их и застала война.
В эвакуацию отправились вместе с домом для малолетних нарушителей, директором которого была Энна Абрамовна.
«…Мы ехали через всю Украину, – вспоминал потом Ф.Н. Горенштейн, – много раз нас обстреливали. […] Потом мы доехали до Краснодарского края и жили в одной из станиц. Прошло несколько месяцев, опять начались бомбежки – немцы наступали тогда на юг, к Ростову. Пришлось опять уезжать. Дорога была перерезана, и мы поехали назад, к Ростову. […]
…Немцы тогда, взяв Ростов, находились в городе всего несколько дней. Наш поезд остановился в темноте. Ни вперед, ни назад, разные слухи: то ли он поедет, то ли надо уходить. Все сидят, прижавшись друг к другу. Слышна стрельба. И мама взяла меня – второй раз это было, и мы просто ушли в ночь. От всех.
Мы шли, там, на пути, было какое-то село, нерусское, то ли татарское, то ли какое-то другое. Не знаю, за кого они нас приняли, но они нас приняли. Тогда и из разных сел люди тоже уходили, спасаясь от бомбежек...
Мы там жили в помещении школы... Я видел красновских казаков, которые пришли с немцами. Они проезжали мимо этого села... С гармошкой. Несколько эскадронов, и я помню эти эскадроны с гармошками.
Прошло несколько дней – не помню сколько – и опять пришли советские части, и мы поехали дальше».
Предусмотрительность Энны Абрамовны впоследствии материально обезпечила жизнь сыну в Германии.
«Мама, – делился с собеседником Фридрих Наумович, – к счастью, записала тогда нас, зарегистрировала. Тогда записывали всех – был приказ Сталина (так говорили) переписывать всех, кто находился в бегах, ехал в эвакуацию, был ли на вражеской территории и так далее... И это мне здесь, в Германии, очень сильно помогло. Русский Красный Крест выдал в 1997 году соответствующую справку, на основе которой я признан в Германии расово преследуемым со всеми вытекающими отсюда последствиями».
«Теперь у меня, – говорил он журналистам, – появилась рента – за преследования при нацизме: я получил от Красного Креста подтверждение, что в 1942 году находился в оккупации».
«Мать моя, – не без удовольствия сообщал он своим знакомым, – была мудрая женщина, обо всем позаботилась, везде, где нужно, меня вовремя зарегистрировала. Благодаря этому документу, я буду получать пенсию как жертва геноцида».
«Потом, – вспоминал писатель свою жизнь в эвакуации, – мы с мамой пересекли Каспийское море под бомбами, жили в эвакуации, я об этом времени написал недавно рассказ. Ну а потом мама умерла. […] Я остался один, я был в детском доме. […] …А потом меня нашли мои тетки, и я жил у них (в Бердичеве)».
Получив аттестат зрелости, Фридрих отправился в Днепропетровск, поступив там в Горный институт, после окончания которого в 1955 г. получил распределение на шахту в Кривой Рог горным инженером.



Фридрих Горенштейн – студент Днепропетровского Горного института.

В течение трех лет он работал на руднике имени Розы Люксембург пока во время аварии не повредил ногу. Так в 1958 году он оказался в Киеве, устроившись там мастером в Киевском тресте «Строймеханизация».
Дальнейший этап его карьеры начался в 1962 г. после поступления его на Высшие сценарные курсы при Госкино СССР в Москве.
С самого приезда в Москву Горенштейн оказался в совершенно новой, непривычной для него, особой атмосфере.
Председателем приемной комиссии был известный кинодраматург А.Я. Каплер (1903–1979), друг Михаила Ромма.
Алексей Яковлевич слыл женолюбом и ловеласом. Первой его супругой в 1921 г. стала Татьяна Тарновская – одна из первых актрис советского кино. (Для этого Каплеру пришлось даже креститься.) Затем он состоял в гражданском браке с другими актрисами: Татьяной Златогоровой (Гольдберг), Галиной Сергеевой и Валентиной Токарской.
Это, не считая связей на стороне, счет которым он никогда не вел, а потому, наверное, и утратил чувство самосохранения, закрутив в 1942 г. роман с дочерью Сталина – Светланой. Уже на следующий год создатель культовых советских фильмов «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», кавалер ордена Ленина (1938) и лауреат Сталинской премии первой степени (1941) был арестован и осужден на пять лет «за антисоветскую агитацию». Освободившись в 1948 г., Каплер, вопреки запрету, вернулся в Москву, там снова был арестован и отправлен в исправительно-трудовой лагерь в Инту. Освободили его только после смерти вождя.
Последней его женой стала поэтесса Юлия Друнина, с которой они познакомились на Высших сценарных курсах, официально оформив свои отношения в 1960 г., т.е. незадолго до поступления на них Горенштейна.



А.Я. Каплер (в центре) на фронте. 1942 г.

Кстати говоря, Каплер был категорически против приёма Фридрига Наумовича на курсы, несмотря на то, что оба они были евреями, да к тому же тот и другой родом из Киева.
Не в восторге от абитуриента был также первый директор курсов – Михаил Борисович Маклярский (1909–1978) – не только известный киносценарист (он был лауреатом двух Сталинских премий 1948 и 1951 гг.), но также еще и старый чекист.
«Мы обязаны готовить кадры для национального кино, – заявил он, – а в лице Горенштейна нам прислали липового украинца».
Пришло время, и Фридрих Наумович отомстил своему обидчику, «раскрыв его подноготную». Как писала Мина Полянская, «Горенштейну было известно, что Маклярский в довоенное время числился дегустатором сталинской кухни, а точнее, пробовал на “ядовитость” подаваемые на стол блюда, то есть работал как бы подопытным кроликом, причем гордился этой чрезвычайно опасной для жизни кухонной котрразведкой. Ему, однако, не повезло: курировал яд, а попался на соли. “Цоцхали – рыбу в соусе – пересолили, и все чины кухонной прислуги – от младшего сержанта до посудомойки – оказались под арестом”. Таким образом, ни в чем не повинный Маклярский, курирующий, подчеркиваю, не соль, а яд, оказался на скамье подсудимых, обвиненный в диверсионной деятельности».
Рассказ вполне в духе «разоблачительной» постсталинской эпохи. Жаль только, что, похоже, он весьма далек от истины.
Сын одесского портного Исидор (Михаил) Маклярский, в 1924 г. поступивший на службу в пограничные войска, с 1927 г., в течение двадцати лет действительно находился на службе в органах ОГПУ-НКВД-МГБ СССР.
С 1934 г. он служил сотрудником секретно-политического и контрразведывательного отделов. Во время войны руководил работой разведывательно-диверсионных групп, действовавших на территории оккупированной немцами Белоруссии, принимал участие в операциях по дезинформации противника. В 1943 г. ему присвоили звание полковника госбезопасности.
После выхода в отставку в 1947 г., М.Б. Маклярский был назначен председателем объединения «Экспортфильм» и директором Госфильмофонда СССР.
Он действительно арестовывался. В первый раз в 1937 г. по обвинению в причастности к троцкистской организации, но почти сразу же отпущен. Во второй раз – по обвинению, выдвинутому заместителем Министра госбезопасности СССР полковником М.Д. Рюминым, в сионистском заговоре, – Маклярский находился в заключении с ноября 1951 г. по ноябрь 1953-го.
Михаил Борисович написал сценарии ко многим фильмам о разведчиках и милиции, в том числе и к таким известным, как «Подвиг разведчика» и «Секретная миссия».

Подробнее о Маклярском см.: HTTPS://WWW.SVOBODA.ORG/A/30299634.HTML


М.Б. Маклярский.

Как бы то ни было, но общение с этими людьми пробудили и, в какой-то степени, даже предопределили интерес Горенштейна к потаённым темам советской истории.
По свидетельству друзей, на Высших сценарных курсах он бы «даже не студентом, а всего лишь вольнослушателем. Значит, по творческим признакам не добрал каких-то баллов».
«Мне повезло, – говорил впоследствии Горенштейн, – я еще успел поучиться у “мастодонтов”: Герасимова, Рошаля. Они мне многое дали. Я ведь приехал из Киева неотесанный, провинциальный. И поначалу профессия сценариста мне нравилась своей основательностью».
«Фридрих, – вспоминал Юрий Клепиков, – был слушателем сценарной мастерской Виктора Сергеевича Розова. Оказался “неудобным” учеником. Все завершилось скандалом. Дипломный сценарий Горенштейна завалила комиссия, состоявшая из ведущих сценаристов того времени. Мастер не защитил подопечного».
Именно во время учебы на курсах он написал свой известный рассказ, приведший его, в конце концов, в литературу, а затем и в кино.



Фридрих Горенштейн в годы, когда он написал рассказ «Дом с башенкой».

«Первое свое по-настоящему зрелое произведение – рассказ “Дом с башенкой”, – рассказывал он в одном из интервью, – я написал в 1962 году, сидя в читальном зале библиотеки Салтыкова-Щедрина. Я тогда только приехал из Киева в Москву учиться на Высших курсах сценаристов и режиссеров, и, кроме библиотек, у меня просто не было другого места, где бы я мог писать. Эту вещь напечатал журнал “Юность”, и публикация сразу сделала мне имя. Многие театры и киностудии хотели ее поставить».


Продолжение следует.

ТАРКОВСКИЕ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (часть 44)




«В падении и восстании»


«Пора бы, кажется, остановить этот старый прием затыкать рот человеку тем, что вы, де, “не призваны”. Кому это открыто, кто к чему призван?»
Н.С. ЛЕСКОВ.


«При встрече с новым настоящим поэтом всегда возникает парадоксальное и прекрасное чувство, будто вдруг ты стал понимать неизвестный тебе доселе язык, для овладения которым ты, однако, не приложил никаких усилий».
Лучиан БЛАГА.


Художественный фильм, как произведение высокого искусства, который был бы способен удовлетворить зрителя православно-патриотической настроенности, в принципе вообще, по-моему, невозможен.
Мы не берем здесь в расчет поделки à la Lungin с заранее заданными известными целями, а имеем в в виду нечто иное...
В качестве примера, пожалуй, можно привести картину «Орда» 2012 г., режиссер которой Андрей Прошкин попытался переложить на язык кино подвиг Святителя Алексия, митрополита Московского.
Фильму покровительствовала кинотелекомпания «Православная энциклопедия», входящая в состав одноименного церковно-научного центра. Она и продюсировала картину, первоначально называвшуюся «Святитель Алексий». (Ситуация, как мы уже это однажды отмечали, прямо противоположная по сравнению с фильмом Андрея Тарковского, называвшегося первоначально «Страсти по Андрею».)
В татарских СМИ, как это было нетрудно ожидать, немедленно появились статьи, авторы которых возмущались злонамеренным искажением истории и культуры Орды, тем, что в картине показано «мнимое» превосходство русских над татарами.
Консультант фильма, кандидат исторических наук В.Г. Рудаков отказался от сотрудничества со съемочной группой из-за антинаучности картины, заявив, что город, изображенный в ней, «к историческому Сараю не имеет никакого отношения», отметив при этом, однако, что фильм в целом наверняка понравится массовому зрителю.
И действительно, критика, за исключением татарской и крайней православно-патриотической, в целом была положительной.
Говорили, что картина эффектно балансирует между житием и историческим эпосом.
Не обошлось, конечно, и без исторических аллюзий. Один из критиков замечал: «В какой-то момент мы ловим себя на том, что изощренное коварство и страсть к власти, которые принято называть византийскими или макиавеллиевскими, на самом деле присущи именно нашим соотечественникам и современникам».
По мнению кинокритика Антона Долина, авторы фильма «рискнули ответить сразу на два (отнюдь не взаимоисключающих) вопроса: “Почему мы – Орда?” и “Почему мы – не Орда?”»




Однако не одни лишь фильмы являют нам примеры такого рода. Вспомним литературу. Причем русскую классику.
В свое время ревнителям претили даже А.С. Пушкин с его «Борисом Годуновым» и граф Л.Н. Толстой с его «Войной и мiром», в которых многие с удовольствием выискивали разного рода неточности.
Не была исключением и лента А.А. Тарковского «Андрей Рублев» – великий фильм великого режиссера.
Некоторые объявляющие себя «православными» или «патриотами» критики ведут подробный список прегрешений режиссера, сличая жизнь исторического иконописца и преподобного с образом, созданным в картине.
При этом игнорируется ряд важнейших фактов.
Во-первых, как мы уже отмечали, исторические данные о реальном Андрее Рублеве ко времени создания и выхода ленты в прокат были ничтожны. Скудны они и в настоящее время.
Во-вторых, иконописец был прославлен в лике преподобных лишь в 1988 году.
В-третьих, «нарушил», «попрал» и т.п. обвинения можно выдвигать лишь по отношению к человеку, позиционирующему себя церковно-верующим.
К вере Андрей Арсеньевич шел всю свою жизнь. Мы еще расскажем об этом. Однако в описываемое время он не был человеком церковным, впрочем, – давайте будем честны! – как и многие из нынешних его рьяных критиков.
Хотя, при этом, Андрей Арсеньевич и был человеком по духу глубоко русским, а, следовательно, по слову Ф.М. Достоевского, православным, хотя, повторим еще раз, и нецерковным.
Нынешние же ниспровергатели Тарковского, предаваясь критическому задору, забывают самую «малость»: важно не то, сколько человек падал, а сколько, опираясь на милость и помощь Божию, вставал.
Ответ же на вопрос «како веруеши?» дает, в известной мере, заключительная киноновелла картины – «Колокол», о чем мы еще расскажем.
И, наконец, напомним слова А.С. Пушкина, прекрасно раскрывшего сущность подобных «борцов»: «Толпа […] в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе».




Подчеркнем еще раз, что ведем мы разговор не просто о книгах и фильмах, как таковых, а только о тех, которые имеют отношение к подлинному искусству.
Нас совершенно не волнует ширпортреб, в т.ч. православно-патриотического пошиба, получающий соответствующие благословения, премии, имеющий «хорошую критику» и тиражи. Таковых поделок пруд пруди. Да вот только публичная жизнь их и мiрская слава непродолжительна: от силы одно-два поколения. Затем они неостановимо уходят в вечное забвение.
Неразумно также забывать и о том, что серьезные претензии, с точки зрения Истины и исторической достоверности, легко можно предъявить не только по отношению к трудам церковных историков, но также и ко многим старым и новым житиям святых.
Упомянем здесь хотя бы таковые – уже становившиеся предметом серьезной критики исследователей (причем, не атеистов, а людей верующих) – святителя Филиппа Московского, преподнобномученика Корнилия Псково-Печерского или преподобномученицы Великой Княгини Елисаветы Феодоровны.
А редакторская работа над житиями православных святых святителя Димитрия Ростовского?




Современный церковный историк игумен Митрофан (Баданин), в прошлом морской офицер, служивший на Северном флоте, прямо пишет в одной из своих работ, что открытые недавно исторические источники «позволяют сделать принципиальный вывод о том, что первоначальные правдивые жития, написанные […] в первой половине XVII века, в последующее время подвергались значительной корректуре в соответствии с “новыми веяниями времени”. […]
Об этом неблагополучии в нашей агиографии еще в конце XIX века писали видные церковные историки. “У наших писателей житий, – справедливо замечал академик Е.Е. Голубинский, – поставлялось главное достоинство их творений не в подробной и обстоятельной передаче сведений о святых, а в риторической благоукрашенности речи, так или иначе достигаемом многословии и затейном краснословии”.
Не секрет, что, начиная с XVII века, в российской агиографии стала прогрессировать некая сознательная отстраненность житий от фактического жизненного материала, когда важной становилась “не живая цельность характера, с его индивидуальными особенностями, а лишь та сторона его, которая подходит под известную норму, отражает на себе известный идеал” [В.О. Ключевский].
Для написания такого “условного” жития находилось и “благочестивое” оправдание: “Житие святого составляет принадлежность богослужения и, будучи обязательно прочитываемым в церкви на шестой песни канона, должно быть настроено на возвышенный хвалебный тон церковных песней, что требует от него не живых конкретных черт святого, а именно типических, отвлеченных, чтобы сделать эту прославляемую личность чистым олицетворением отвлеченного идеала” [П.В. Знаменский]».

Согласитесь, что в подобной ситуации «поборникам правды» вряд ли разумно замыкаться на критике произведений исключительно светского искусства. Да только напрасный труд: за пределы очерченного круга они не выйдут...
Тут, кстати, вполне к месту и известные евангельские слова: «Врачу, исцелися сам» (Лк. 4, 23).




Что касается самого Андрея Тарковского, то он вообще отвергал религиозный смысл, заложенный будто бы им в картину.
Однако так ли обстояли дела на самом деле?
Искренность подобных публичных заявлений была ограничена, с одной стороны, господствующей в стране в то время атеистической идеологией, а с другой, – острой критикой, которой подвергся фильм не только со стороны официальных структур, но и некоторых представителей православно-патриотических кругов.
Нет единого мнения в связи с этим и у тех, кто был близок режиссеру.
«От “Андрея Рублева” веет атеизмом. Разве не ощутимо?» – таким вопросом, по свидетельству оператора Анатолия Заболоцкого, задавался Василий Шукшин, не только учившийся вместе с Андреем Тарковским, но также ревниво следивший за его творчеством.
По словам того же Заболоцкого, Василий Шукшин «не принимал» фильм, а во время личной встречи прямо заявил Андрею, что эта картина – «вещь антирусская». Недаром, мол, «она понравилась на Западе…»
«Это время расцвета монастырей, – говорил при этом, как утверждал Заболоцкий, Шукшин. – Дисциплина монастырская строгая. Монахи были духовно крепкими мужиками. Только благодаря монастырям и устояла Русь […] И они не были такими, как ты их показываешь!”»
Слова, вроде бы, правильные. Однако в устах самого Шукшина такая апологетика исторической Русской Церкви, памятуя не только антицарский, но и антицерковный пафос фильма о Степане Разине, над которым он как раз в то время работал, выглядит все-таки фальшивой, хотя и вполне понятной с точки зрения его друзей (в связи с их желанием – после трагической кончины писателя, актера и режиссера – сгладить задним числом излишне острые углы, которые, ведь, реально-то существовали).




Другой друг Андрея Арсеньевича, режиссер Сергей Параджанов (1924–1990), посвятивший свой последний фильм «Ашик-Кериб» (1988) «светлой памяти Андрея Тарковского», говорил о нем, повторяя слова из некролога в газете «Le Monde», как о «величайшем христианском режиссере-мистике».
Актер и режиссер Николай Бурляев высказался о картине так: «Андрей Тарковский – это Андрей Первозванный русского кинематографа. Он одним из первых начал говорить с экрана о Боге».
Другой актер, снимавшийся в фильмах А.А. Тарковского, Юрий Назаров придерживается совершенно иных взглядов: «Да не было ничего христианского в Андрее и в его творчестве. Ре-а-лизм. Чистейшей воды. Ужасы России, ее беды и тяготы стремился показать. И символизма у него не было. А религиозность ему навязали – и здесь, и на Западе».
Наконец, бывший свидетелем этой дискуссии на вечере, посвященном сорокалетию фильма, искусствовед Савва Ямщиков заявил: «Неверующий фильм об Андрее Рублеве снимать бы не стал».
Описывавший эту встречу, журналист Александр Шумский заметил: «Я смотрел на все это и вспоминал отзыв на одном из интернет-форумов. Там мальчик, только что посмотревший “Рублева”, удивлялся: почему в безрелигиозном СССР оказалась возможна такая картина, а в современной России подобного снять нельзя?!»




А вот мнения людей, живших в то время и поделившихся со мной своими воспоминаниями и суждениями.
Инна Доценко, иконописец и автор исследований о происхождении Инсигний Царской власти: «В ранней юности я находилась под большим впечатлением от его фильмов, размышляя о Боге. Я их плохо тогда понимала, но они обладали огромной притягательной силой. В кинотеатре я их смотрела много раз. Для меня они были, так сказать, “окном в тот мiр”, производя, как я теперь понимаю, некое благодатное воздействие»
И еще одно, более развернутое рассуждение на ту же тему:
«Что обычно мы смотрели до того времени, когда появились фильмы Тарковского? А смотрели мы простое, как пять копеек, кино Рязанова и Гайдая.
Хорошие фильмы, где всё было разложено по полочкам, где герои были отдельно, а злодеи – отдельно, где была любовь, но было и предательство и т.д., и т.п.
Какие фильмы мы смотрели, такими мы сами и были. Тоже простыми, как те пятаки.
Что сделал Тарковский? Он всем нам показал, что у человека существует душа и что это не такая уж и простая штука. Страсть, одержимость, тайные желания, мучительный раздрай, казнь памяти, поиск выхода при невозможности разрешить дилемму, понимание тщетности усилий, страдание, отчаяние и надежда.
Ему удалось сделать невероятное: найти способ выражения этих состояний души.
Тарковский был душевно более зрел, чем мы, его зрители. По причине собственной душевной слепоты (а тогда для нас понятия души просто не существовало, за этим власти строго следили) мы о своей душе ничего не знали и по этой причине никогда к ней не обращались. В силу этого мы не могли в полной мере оценить его фильмы, мы многое в них не понимали. По этой причине, ощущая, что в них есть нечто, мы пускались в разные рассуждения, в любование или в критику, что в равной степени не имело никакого отношения к творчеству режиссёра. Также имело место множество спекуляций. Кто только и под какими только предлогами не пробовал его приватизировать! Или охаять. Незнакомое всегда раздражает. Собственно это продолжается и сегодня.
На самом деле Тарковский, человек тонкой душевной организации, человек сложной и неоправданно короткой жизни; он опередил своё время, он, исследовавший свою душу, подал нам сигнал, он позвал нас в ту область, которая тогда была для нас тайной за семью печатями, и нам понадобилось немало пережить и перечувствовать, немало отстрадать на протяжении своей последующей жизни, чтобы нет, не понять, но найти в себе способность хотя бы услышать отдалённое эхо тонкой звенящей ноты, которой пронизаны все его произведения».

http://zhurnal.lib.ru/editors/w/wolkowa_s_n/tarkowskij.shtml

Всё это, кстати говоря, вполне соотносится и с мнением киноведа Ольги Сурковой, связанной с режиссером долголетними, иногда очень непростыми, отношениями, автора ряда весьма важных исследований о его кинематографе.
«Мною, – рассказывала в одном из своих интервью Ольга Евгеньевна, – написана статья о христианских мотивах в творчестве Тарковского и Бергмана […]
Внутреннее состояние Тарковского менялось, особенно ближе к смерти, когда он заболел. […] Тарковский умер как художник. И все равно я не могу сравнить его ни с кем из людей, с которыми мне приходилось общаться. Это то искусство, которое должно восприниматься чувствами и душой.
Бергман был протестант. Это совсем другое мiроощущение, гораздо более сухое и прагматичное. Хотя он был связан с церковью всегда, даже ее отрицая. Для Бергмана богоборчество составило смысл всей жизни.
В Тарковском есть тотально-русское чувственное ощущение мiра за пределами видимого. Западные люди через его фильмы припадают к тому мiровосприятию, которое свойственно русской душе. […]
Я пришла к Богу после “Рублева”, которого он не признавал в те времена как религиозную картину».




Говоря о критике «Андрея Рублева» нельзя обойти вниманием один эпизод. В киноновелле «Набег», во время совместного нападения на Владимiр татарской орды и союзных им русских войск младшего брата Великого Князя, один из воинов последнего, ворвавшись в собор, хватает и тащит юродивую девушку («Дурочку»). Заметивший это Андрей, спасает ее, убивая насильника.
Совершив страшный грех, монах накладывает на себя обет молчания, продолжавшийся пятнадцать лет.
Сам этот обет, причина которого неведома, – один из немногих достоверно известных нам исторических фактов из жизни реального Андрея Рублева. Остальное – художественный домысел.
Строго говоря, конечно, доказать нельзя ни то, ни другое.
Однако тут мы не может не согласиться с А.И. Солженицыным: «Вымысел – слишком сторонний, противоречащий кроткому, тихому, незлобивому характеру Рублёва, как он донесен до нас преданием».
Но вот как сам Андрей Тарковский объяснял свое видение в одном из интервью, данных им за границей:
«Мне это говорили в России. Ваш монах – как же он убивает? Как же Рублев – и убивает? Берет и ударяет топором по голове... А я решил просто вывести Рублева из его кельи и окунуть в мiр, который противоречит его идеалам, даже не столько его, сколько идеалам Сергия Радонежского, именно для того, чтобы он, не найдя этих идеалов в жизни, снова вернулся к ним, уже имея свой опыт. Тут смысл в том, что опыт ничего не значит, что он не передается по наследству, если он не выстрадан. Вот моя точка зрения».
Домысел, как видим, вполне объяснимый; более того, даже необходимый режиссеру для решения поставленной им художественной задачи.




Нам представляется также весьма важным, как этот замысел Андрея Тарковского расшифровывает современный русский православный философ и культуролог А.Л. Казин:
«…Иконописец Андрей Рублев копит все эти мытарства в своем сердце, и хоть конечным своим человеческим умом пытается протестовать против них (хочет “по своей глупой воле пожить”), в действительности лишь усугубляет их, ибо с Дурочкой он не роман крутит, и не блуд творит, а крест свой несет. Так они вдвоем его и несут. […]
…Дурочка – настоящая русская блаженная, которыми мiр стоит, и молитвами которых мы все еще существуем».
Эту связанность монаха с блаженной тот же автор толкует следующим образом: «…Сойдясь с Дурочкой, он заключает с ней некий сверхчувственный союз (“любовь все терпит”), призывая вместе с тем на себя уничижение, которое паче гордости».
После совершенного убийства связь Андрея и Дурочки преобразуется в «союз-молчание».
«…Суровый молчальник, замаливающий свой грех как грех мiра, и наоборот, всенародные грехи – как свои собственные. Приняв обет молчания […]; более того, отказавшись – хотя бы на время – от данного ему Богом таланта (иконописи), Андрей обрезает свою связь с бытием».
Таково одно из толкований (но, разумеется, не единственное возможное) этой линии фильма Андрея Тарковского.




Насколько помню, изображение этого тяжкого греха в картине никогда меня особенно не задевало: ни после первых просмотров, ни во время последующих, уже после воцерковления.
Прежде всего, наверное, потому, что я никогда не воспринимал Андрея Рублева в исполнении Анатолия Солоницына, как Преподобного иконописца, так же как, впрочем, и Николая Черкасова в роли Александра Невского – Святым Благоверным Князем.
Только после разговоров с некоторыми моими друзьями я – было как-то такое время – задался, наконец, этим вопросом, но вскоре понял, что это, по какой-то не вполне ясной причине, сильно меня не волнует.
Вскоре я получил для себя всем этим недоумениям убедительное (для меня, по крайней мере) объяснение…
В первой половине 1990-х я прислуживал в храме. Во время всенощного бдения я взял за правило пробегать краткие житийные справки дневных святых, каноны которым вычитывались на утрене.
Делал я это по находившимся в алтаре хорошо известным так называемым «зеленым минеям», выпущенным Издательским отделом Московской Патриархии.
Их составитель, архимандрит Иннокентий (Просвирнин, 1940 †1994), известный церковный историк и эрудит, собрал в этом уникальном издании все доступные каноны святым, в том числе и очень редкие – местночтимым.
Этого уникального человека, кроме богослужебных миней, являвшегося душой многих фундаментальных изданий (таких, например, как Библия 1969 года, Новый Завет 1976 года, многотомная «Настольная книга священнослужителя», Геннадиевская «Иллюстрированная Русская Библия» в 10 книгах), мне посчастливилось знать лично.
Хорошо помню встречи с ним в его кабинете рядом с домовым храмом Издательского отдела во имя Преподобного Иосифа Волоцкого – на ту пору едва ли не единственного в нашей стране храма этого святого.




Вот что я прочитал в ноябрьском томе «зеленой минеи» под 6/19 ноября, в день памяти преподобного Варлаама Керетского, одного из святых Русского Севера XVI века.
Пишу в вольном изложении, как за неимением под рукой заветного зеленого томика, так и по причине необходимости внести в ту справку обнаруженных с тех пор новых данных о подвижнике, никак не влияющих на то, что меня в тот вечер сильно поразило…
Преподобный Варлаам, носивший в ту пору имя Василий, родился в селе Кереть Кемского уезда Архангельской губернии на берегу Белого моря в семье простого помора.
Вступив в брак около 1535 г., он был рукоположен в диаконский, а затем иерейский сан и определен настоятелем в Никольскую церковь города Колы, а затем, в 1540 г., переведен в Свято-Георгиевский храм родного села Кереть.
Там и произошла трагедия: священник в припадке ревности убил свою жену.
Но сразу раскаялся. Чтобы искупить вину, он подверг себя чрезвычайно тяжкому наказанию, длившемуся не один год. Только приняв от Бога несомненное извещение о том, что он, наконец, прощен, великий грешник принял монашеский постриг с именем Варлаам и удалился в необитаемое место.
Как сказал некогда в лесковских «Соборянах» протопоп Савелий Туберозов: «Жизнь уже кончена; теперь начинается житие»
К обретшему изнуряющим постом и непрестанной молитвой дар исцеления, чудотворения и прозорливости отшельнику потянулись люди. Но подвижник всячески избегал человеческой славы, которая, однако, всё росла и росла.
Как говорят, преподобный Варлаам прожил дольше всех остальных Кольских святых, отойдя в мiр иной в 1599 году.
Наряду с Николаем Чудотворцем на Севере его и по сию пору считают главным покровителем мореплавателей.

***
Прекрасно помню, как всё прочитанное в этой краткой житийной справке меня сильно поразило!
Именно после этого случая понял я, что правдивая, без прикрас, история Церкви, подлинные жития ее Святых – надежный путь ко спасению, а заодно и прививка от ханжества, лицемерия и фарисейства.
Всегда нужно помнить, что нет такого греха, который, при чистосердечном покаянии, пусть даже тяжкими подвигами и муками, нельзя было бы – при помощи Божией и искреннем покаянии и желании согрешившего – искупить, замолить.



Священники и причетники храма Покрова Пресвятой Богородицы в селе Акулове. В центре – мой крестный протоиерей Валериан Кречетов. Среди иереев – человек, голос которого памятен многим людям старшего поколения, – один из солистов детского хора, исполнявший песню «Родина слышит, Родина знает…» Фото середины 1990-х.


Но при этом – не буду скрывать – посетила меня и еще одна горькая мысль: прославление в лике святых подвижника с такой биографией нынче в нашей Церкви вряд ли возможно.
Житие VERSUS «анкета».
В дальнейшем чувство горечи лишь усилилось.
Даже уже прославленных ранее святых, почему-либо не вписывающихся в не нарушающую покой благостную официальную концепцию, либо делают яко не бывшими, либо «подправляют» в житиях «неприемлемые» фрагменты, фальсифицируя исторические источники.
Такого рода «неудобных» святых, не вписывающихся в не нарушающее покой Прокрустово ложе, не так уж мало. В следующих постах я приведу некоторые примеры, начиная с помянутого уже преподобного Варлаама Керетского.
Подобного рода мiровоззренческий конфликт издавна существовал и в русской классической литературе.
Литературовед и священник С.Н. Дурылин определял это как «борьбу русского жития с русской биографией». (Всё это можно наблюдать, в частности, у Н.С. Лескова в его «Соборянах».)
Николай Семенович вообще тонко понимал разницу между праведным и моральным человеком.
По словам того же Дурылина, у писателя «было обостренное сознание своего несовершенства, как греха (“грех есть беззаконие”), а не как моральной неполноты, этического ущерба личности; поэтому полюсом греха для него являлась праведность, а не рационалистическое моральное благоустройство личности. В этом глубочайшем своем осознании он был зараз и глубоко православен, и глубоко народен […]
Тайна связи святости и греха – сейчас просто разбойник, через мгновенье – уже благоразумный разбойник; сейчас просто блудница, через мгновенье – уже у ног Иисусовых; сейчас гонитель, через миг – апостол – мучила Лескова всю жизнь […]
Вкус к падению и восстанию – лесковский вкус; не точнее ли сказать: русский вкус».

«Он меня ввел в добрую веру народную, с этих пор я вкус народный познал в падении и восстании», – писал Н.С. Лесков в одном из своих рассказов.



Продолжение следует.

В ПЛАМЕНИ «ПОЖАРА» (часть 5)



«Купание красного кобла» (продолжение)

«Черного кобеля не отмоешь добела».
Русская поговорка

В одном из прошлых постов мы попытались разобраться в скрытых смыслах стиля А.А. Проханова, пообещав сопрячь его с некоторыми особенностями биографии писателя.
Предками Александра Андреевича, по его собственным словам, были молокане, бежавшие из Тамбовской губернии в Закавказье.
Секта эта в Российской Империи считалась «особенно вредной», строго преследовалась вплоть до либеральных указов Императора Александра I. Было это неспроста: молокане «отвергали православный культ», чтили субботу. По заметному сближению с иудаизмом их даже называли «субботниками», «жидовствующими», «новыми жидами». Подробно прочитать о них можно в любой еврейской энциклопедии.



Прощание с Валентином Григорьевичем Распутиным. Иркутск. 19 марта 2015 г. Фото Афанасия Лагранжа.

При этом стоит заметить, что всё это отнюдь не «дела давно минувших дней», свидетельство чему – признания сына Александра Андреевича – заместителя редактора газеты «Завтра» Андрея Фефелова, сделанные им 13 августа 2014 г. в интервью:
«Часть моих предков – выходцы из русского сектантства. И Прохановы, и Фефеловы, и Мазайевы когда-то были крестьянами и принадлежали к молоканской среде. Их потомки, сделавшись купцами, давали своим детям образование, посылали детей учиться в Европу. […] …Вопросы веры, церкви, эсхатологии сопровождали меня с раннего детства. […] Традиция ушла, но связи существуют. Однажды в газету “Завтра” пришла целая делегация молокан. Такие солидные аккуратные бородатые люди со спокойными лицами. Оказывается, Юрий Лужков в тот период почему-то притеcнял молоканскую общину, лишил ее молельного дома. И тогда, зная о нашем происхождении, они пришли к нам за информационной поддержкой. Мы им не отказали и даже приютили их на время. Несколько раз подряд по воскресеньям в редакции “Завтра” проходили собрания молокан и пелись псалмы, сочиненные моими прадедами».
И действительно, предки Александра Андреевича – далеко не рядовые сектанты.
Многое было завязано на двоюродном дедушке Александра Андреевича – Иване Степановиче Проханове (1869–1935). Он также был корневым молоканином, однако в 1875 г. его отец, а в 1886 г. и он сам присоединились к баптистам.
Переход этот был закономерным. В свое время историк Н.И. Костомаров подчеркнул связь появления секты молокан с «развитием в русском народе рациональных умствований».




С биографией И.С. Проханова, этого «русского Лютера», может познакомиться всякий, заглянув в интернет. Там есть все факты, но подлинный смысл их остается как бы за кадром. Потому обратимся к давнему, написанному еще в мае 2005 г. посту из ЖЖ известного русского философа, писателя и публициста Д.Е. Галковского (пусть и спрямляющего некоторые углы и несколько категоричного, но заметившего многое):
http://galkovsky.livejournal.com/52576.html?thread=37..
«Да это понятно, – высказался во время обсуждения одной из тем Дмитрий Евгеньевич, – Кого ещё “главным русским националистом” поставят, да в придачу дадут крупный печатный орган. Это не должен быть “человек проверенный”. Это должно быть “само оно”.
Дедом Проханова был один из активнейших членов английской резидентуры в Российской Империи, Иван Степанович Проханов. Господин Проханов тоже был издателем газет и журналов, за систематическую антигосударственную и антицерковную деятельность выслан в родную Англию. Там окончил богословский колледж в Бристоле. В 1898 году Проханов вернулся в Россию, с места в карьер развернул широкомасштабную подрывную работу. Руководителем Проханова был Ленин (через Бонч-Бруевича). […] Вскоре Проханов стал главой российских баптистов и одним из 6 вице-председателей Всемiрного Союза Баптистов. В 1914 году как прямых пособников Германии, членов социалистических подрывных организаций и немецких шпионов Проханова со товарищи немного прижали. С согласия, одобрения и по прямому совету Англии».
Прибавим к этому, что в описываемое время у И.С. Проханова были налажены связи с такими знаковыми фигурами, как С.Ю. Вите и П.Н. Милюков. Известно также, что Иван Степанович баллотировался в Государственную думу – известный рассадник русской смуты.




Но продолжим цитату из Д.Е. Галковского: «Что делал Проханов в 1917 и далее, думаю объяснять не надо. Впоследствии подлецы выдумали себе “репрессии” и слёзно рыдали примерно в таком ключе: “VI Всероссийский съезд христианской молодежи с участием Ивана Проханова собрался в 1921 году в г.Твери. Едва участники приступили к намеченной программе, как 5 мая по доносу священника местного православного прихода Виноградова, пробравшегося в Тверскую Губчека в качестве следователя, были арестованы 42 участника съезда. 30 человек были вскоре освобождены, а 12 (в том числе и Проханов) переведены в лагерь принудительных работ на срок от одного до трех лет. Но через три месяца центральные власти освободили и их”.
Зацените. “Священник пробрался в доблестную ВЧК и оклеветал верных ленинцев”; “Подверглись чудовищным гонениям, в 1921 году три месяца провели в заключении”. Ужасы.
В 20-х годах Проханов активно разлагал Русскую Церковь, сотрудничая с “живоцерковниками”. Спокойно разъезжал по Европам и Америкам. В 1928 году, находясь в Канаде, Проханов решил в СССР не возвращаться, при этом преспокойно ПРОДОЛЖАЯ быть одним из наиболее активных и влиятельных советских баптистов.
В своих ЗАРУБЕЖНЫХ мемуарах Проханов, первый президент Всероссийского СЕХБ, писал: “В основе политики большевиков в отношении религиозных организаций была свобода для всех, за исключением тех групп и священства, которые участвовали в политической оппозиции новому режиму. Одним из первых шагов советского правительства был декрет об отделении церкви от государства. В соответствии с провозглашенным декретом православная церковь теряла финансовую поддержку государства... Миллионы рублей были изъяты из церковных касс и это подорвало средства существования Священного Синода, Духовной академии и других церковных институтов. Большинство священников были удалены от служения... Таким образом, низвержение православной церкви было значительным достижением, главной базой религиозной свободы...”».
А кстати, сравните этот пассаж Проханова-деда с текстом «письма махатм» 1926 г., написанного Н.К. Рерихом, по поэтике, как мы уже отмечали, весьма схожего с писаниями Проханова-внука: «На Гималаях Мы знаем совершаемое Вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий. Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков. Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы уничтожили семью лицемерия. Вы сожгли войско рабов».
Прямая перекличка!




«Меня этот Проханов-гейт, – писал в комменте один из читателей приведенного нами поста Д.Е. Галковского, – не то чтобы обезкураживает, сколько просто непонятна удивительная преемственность поколений. Объяснить ее, пожалуй, можно лишь тем, что все это время со старой доброй эпохи была жива питательная среда (клуб, секта или вроде того), “духоборческая” дедушкина прокладка».
На другое, не менее удивительное созвучие, наталкивает и вот эта характеристика И.С. Проханова из книги ученого Л.Н. Митрохина «Баптизм: история и современность» (СПб. 1997):
«По своей целеустремленности, уверенности в успехе своего миссионерского призвания, по организаторской хватке он был фигурой уникальной. Его не привлекала рядовая проповедническая деятельность. Россия, повторял он, представляет собой “духовное кладбище или долину сухих костей”. Но русский народ находится накануне восстания – “это будет подлинное воскресенье, духовное обновление и реформация”. […]
Энергия Проханова была поистине неисчерпаемой. Ему было тесно в рамках немногочисленного объединения. Он постоянно создавал новые союзы, организации, издания курсы и школы, издал не менее 10 сборников духовных гимнов, свыше тысячи (!) из них написал сам (“поэзия слетала с моего пера, как живой цветок”) составил вероисповедание ЕХБ, написал сотни статей, обращений, проектов. […] Его авторитарные методы, не всегда предсказуемые поступки смущали и раздражали более степенных и уравновешенных коллег, порождая дополнительные трения между союзами, несмотря на постоянные заверения во взаимной любви».
Вам ничего это не напоминает? Прочитав это, я, например, понял, что «пассионарность» Александра Андреевича Проханова – черта родовая.




Весь этот background писателя Президент В.В. Путин, по роду своих прежних занятий, вероятно, очень хорошо знает. Потому, видимо, и не идет на контакт с А.А. Прохановым, буквально навязывающим себя (вспомните хотя бы ответы Президента во время «прямой линии» на вопросы Александра Андреевича). При этом Владимiр Владимiрович, как известно, охотно общался с В.Г. Распутиным, А.И. Солженицыным, Н.С. Михалковым.
(Предупреждая возможное возражение, замечу, что причина такой дистанцированности вовсе не в навешенных некогда ярлыках. Ведь и В.Г. Распутина когда-то называли «красно-коричневым».)




Что касается Валентина Григорьевича, то он вряд ли знал подноготную Александра Андреевича, однако безусловною хорошо ее чувствовал.
Какие дрожжи там бродят, узнать нетрудно. Вот, например, взгляд на Русскую историю сына А.А. Проханова – Андрея Фефелова:
«Интересно, что род Романовых – эта когорта государей и государыней – стоит между двумя столпами русской истории: Иваном IV Рюриковичем и Иосифом Сталиным. […] Особняком стоит фигура Петра Первого. Он великий разрушитель и великий строитель одновременно. В чем-то схож с патриархом Никоном и Лениным. […]
Даже демоны русской истории, такие, допустим, как Лев Троцкий, должны быть бережно исследованы и прочтены в едином грандиозном, сакральном контексте. Казалось бы, вот он враг всего русского народа! Но, тем не менее, это “наш” враг, “наш” уникальный демон [sic!]. И никакая другая история подобную фигуру не произвела. Кстати, если говорить объективно, то Троцкий известен как создатель Рабоче-крестьянской красной армии, которая стала ударной силой собирания территорий Российской империи, рухнувшей в феврале 1917 года».
Нужно ли говорить, что вся эта (по всей вероятности, семейная, прохановская) историософия, была глубоко чужда Валентину Григорьевичу Распутину.




Напрасно в свое время волновался Виктор Астафьев за своего собрата: не повлияли на Валентина Распутина, не испортили его патриоты, вроде Проханова, которые Виктору Петровичу немилы были, по его словам, «за славословие революций». Не могли повлиять.
Находиться в одном помещении, хлебать из одной мисы – еще не значит быть единомышленниками.
Давно сказано: «Они вышли от нас, но не были наши: ибо если бы они были наши, то остались бы с нами; но они вышли, и через то открылось, что не все наши» (1 Ин. 2, 19).
И сейчас, после кончины Валентина Григорьевича, эта несовместимость, по предельной деликатности писателя, почти что никак не являвшая себя на людях (разве что «необщение» свидетельствовало об этом), стала совершенно неоспоримой.




Однако другая «опаска» В.П. Астафьева оказалась не столь уж пустой. В письме В.Я. Курбатову, отправленном в феврале 1994 г., он сетовал на то, что «товарищи Зюганов и Проханов с гордостью трясут вашими умствованиями и духовными на “народную тему” напоминаниями».
Всё это теперь, вроде бы, подтверждается. В разбираемой нами статье-манифесте А.А. Проханов перед тем, как навести тень на плетень, так прямо и пишет: «Недаром Валентин Григорьевич в годы перестройки подписал “Слово к народу”, недаром после он был близок к коммунистам, к Геннадию Андреевичу Зюганову».
Но возможно ли было избежать этого тогда? Интересы народа и страны для таких, как В.Г. Распутин, были выше собственных амбиций и чистоты риз…




В обозреваемой нами статье «Распутин: империя и народ» А.А. Проханов поминает, собственно, одно произведение – повесть 1976 г. «Прощание с Матёрой».
Но вот как он выворачивает ее содержание: «…Русские, надрываясь на стройках, покидая и пуская [sic!] под воду свои деревни, словно легендарный град Китеж…»
То есть САМИ (а вовсе не государство) ДОБРОВОЛЬНО пускают под воду свои избы, кладбища, поля!
Помимо открытого глумления над болью русского писателя и его народа (тут я категорически не согласен с теми, кто пишет, что «Прощания с Матёрой» Проханов-де «не понял»), такое прочтение, уже не распутинского текста, а «Сказания о Граде Китеже», свидетельствует о некой духовной порче выпустившего из-под пера такое.



Кадр из фильма «Прощание» по повести В.Г. Распутина. Режиссеры Лариса Шепитько и Элем Климов. 1981 г.

Нужно быть глубинно нерусским человеком, чтобы столь изощренно извращать один из архетипов нашего сознания.
Русский мессианский город «с белокаменными стенами, златоверхими церквами, с честными монастырями» скрылся под воду «чудесно, Божьим повеленьем, когда безбожный царь Батый», разорив Русь, подступил к нему.
«Его жители даже не собирались защищаться и только молились». Именно по тем молитвам «не допустил Господь басурманского поруганья над святыней христианскою».
Что касается наших Матёр, то под воду пускали их советские власти: местные – по указанию центральных. И оттуда, из водного зазеркалья, ту прежнюю Россию уже никому не достать. До тех пор пока она САМА (не выманенная «красными» или какими-либо иными заклинателями, а именно сама, по своей воле) оттуда не выйдет.
Выйдет же непременно, когда придет срок – «Последний срок».
«И досель тот град невидим стоит, – откроется перед страшным Христовым судилищем».



Кадр из фильма «Прощание». 1981 г.

Трудно это понять тем, кто вырос на асфальте. Недостаточно даже два года лесником прокуковать и в геологические партии ходить. Да и к чему такие жертвы? Дело тут не в городе как таковом. Речь о душе. «Где сердце твое, брате?.. Где душа твоя, сестрица?..»
Трудно стать русским, не веря тому, во что верует народ, сыном которого ты себя числишь.
И прежде, чем учить других, сам пойди в ученики. Сядь с Марией у ног Христовых и послушай.
Тот же Валентин Распутин не посчитал для себя зазорным сделать это на 44-м году от роду, за что был хамски осмеян постоянным автором газеты «Завтра» Владимiром Бушиным.




Но у некоторых слушать что-то плохо выходит…
Вот последний номер газеты «Завтра», от 2 апреля. Как водится, передовица А.А. Проханова. В ней рассказывается о его недавней поездке в Сербию, а в конце – о «богослужении в соборе Святого Саввы… самом большом соборе в Белграде» (здесь и далее мы сохраняем оригинальную авторскую орфографию): «…Когда мы причащались, когда я вкушал из рук владыки вино и хлеб, вдруг испытал такой прилив света, любви и красоты».
Выходит для Проханова Тело и Кровь Христовы просто «вино и хлеб», да еще принимает он Их «из рук владыки», а не со лжицы из Евхаристической чаши? Любому церковному человеку и объяснять не нужно, о чем такое словоупотребление говорит…




Интересно, что другой ниспровергатель В.Г. Распутина (но уже со стороны либералов) Дмитрий Губин, о котором мы писали в одном из прошлых наших постов, синхронно (в передаче от 3 апреля) говорил, по существу, о том же самом, но уже в запредельно недопустимой форме. (Мне очень больно приводит эти слова, но, не сделав этого, мы едва ли поймем, с чем имеем дело.)
http://gubin-live.podster.fm/91
Для оправдания оскорбительной постановки «Тангейзера» в Новосибирске прошедший выучку в Англии Губин нашел не менее кощунственные выражения: «Любой родитель, который отводит детей на первое причастие, он отводит ребенка есть тело 33-летнего еврея и пить кровь 33-летнего еврея. Потому что таинство состоит в том, что вино и хлеб претворяются (это вам скажет любой священнослужитель Русской Православной Церкви) в настоящие и подлинные тело и кровь Христовы. Но мы же не бежим в прокуратуру с требованием остановить трупоядение. Мы понимаем: церковь так живет, она так устроена, это их территория, они не мешают тем, кого возмущает каннибализм в любом другом месте…»




Но вернемся к Александру Андреевичу, который, как мы помним, описывал свое Причастие в белградском соборе. (После Губина оно выглядит даже благочестивым.)
Буквально на обороте страницы, на которой напечатано это откровение, опубликована его же статья под весьма символичным, таящим в себе множество смыслов названием: «Истинный ариец». Она о недавней гибели во Франции пассажирского самолета и о летчике-немце, считающимся ныне виновником трагедии.
«…На мой взгляд, – пишет А.А. Проханов, – речь идёт о психиатрии целого народа – народа немецкого, народа, который пребывает сегодня в таком состоянии, что отдельно взятый немец, являясь частью этого народа, в состоянии совершить подобные акции самоубийства. […] Он показал, что Германия, которую так уничтожают, она вместе с собой в преисподнюю, в Валгаллу унесёт всё остальное человечество. […] …Эта таинственная и ужасная смерть может трактоваться как психиатрический диагноз сегодняшнего состояния германской нации».




Все эти рассуждения сами по себе, конечно, чудовищны и эпатажны, но, признаем, вписываются, всё же, в определенную систему ценностей.
Более того, этот первый удар по нервам микширует, как нам кажется, главный смысл, ради чего, собственно, видимо, и был создан этот текст:
«…Сам акт самоубийства вовсе не значит, что это акт страдания и желание порвать с жизнью. Быть может, этот акт следует трактовать как акт восстания. Может быть, немец или Германия, находящиеся в страшном унижении, стремясь вырваться из-под контроля, прибегают к последнему средству – к смерти, которая спасает человека от этого контроля.
Причём эта смерть не является рядовой смертью, смертью индивидуальной. Она является смертью, связанной с порывом в другие, грядущие германские измерения. И эта смерть носит ритуальный характер, поэтому пилот увлёк за собой в эту смерть 150 человек. Это была не просто смерть одиночки. Это было самосожжение на виду у всего мiра, самосожжение или самоубийство вопреки этому мiру».
Словосочетания: «акт восстания», «стремление вырваться из-под контроля», «последнее средство», учитывая мiровоззрение автора, безусловно, несут в себе положительные смыслы.
Их органично дополняют другие: «ритуальный характер», «увлечение за собой в эту смерть 150 человек».
И заключительный аккорд: «Это было самосожжение на виду у всего мiра […] вопреки этому мiру».
Тут уж апофеоз смерти, как «творческого акта». Раскольничьи гари! Священный суицид!
Сектантская закваска – куда же от тебя денешься?
Не зря, видимо, некоторое время общавшийся с Александром Андреевичем поэт Алексей Широпаев называл его «Красным Шаманом».
С гремящим бубном, выкриками-заклинаниями, верчением и подскоками…




Примечательно, что некоторая двусмысленность не скрыла, тем не менее, от «своих» главный нерв.
«По моему, – откликнулся один из постоянных авторов комментов на сайте газеты “Завтра”, – прятаться всё время за Бога, ссылаться на Бога, говорить о боге, надеяться на бога, – это ещё большая трусость, чем суицид. Это ещё и лишение себя свободы самостоятельного выбора, лишение себя ответственности за судьбу своей страны и своего народа – дескать всё в руках божьих».
Таковы подлинные птенцы гнезда Проханова.




Но в чем тогда смысл всех этих блёсток, мишуры, «православной» риторики Проханова, его поездок по монастырям-скитам-старцам?
Попытка ли это натянуть перед – всё еще оставшимся в сердцевине своей православным – русским народом овечью шкуру? Эксплуатация ли это авторитета чтимых Русским мiром православных подвижников для своих политических проектов?
Не будем гадать. Главным для нас является тот безспорный факт, что за всем этим – обман и ложь. Пусть даже, как некоторые считают, «во благо». Благими же намерениями, твердо знали наши предки, вымощена дорога в ад.
И еще одно (не менее важное): убеждая себя и других, что он отправляется в паломничество, на деле Александр Андреевич занимается двумя вещами: «агитпробегом» или «православным туризмом». Он так и не распахнул душу свою перед Богом, Который Сам бы и сотворил там Благое.
Порой, даже посещает мысль: хочет, но ...не может.
И тут самое место повторить слова критика В.Я. Курбатова, обращенные им к В.П. Астафьеву: «Происходит это от неверия, от безрелигиозности. Боюсь, что он теперь в чем-то даже и расходится со своим народом, который повернул к Богу. Ему это кажется фарисейством, и, похоже, он не видит там спасения. […] Покоя нет, Стержня нет». (С небольшой, всё же, поправкой: не от «безрелигиозности» или атеизма, а – в данном случае – от искаженной сектантством духовности.)




Однако посмотрите, какой интересный расклад выходит. По одну сторону – так уж вышло! – Господь наш Иисус Христос, Вера наша Православная, писатель наш русский Валентин Григорьевич Распутин. А по другую – такие вроде бы разные по мiровоззрению и занимаемой политической позиции – писатель-патриот А.А. Проханов и либеральный журналист Д.П. Губин, которому регулярно предоставляет эфир пропрезидентское радио «Комсомольская правда».
Не правда ли, есть над чем призадуматься?




В этих непростых размышлениях, перед лицом предстоящего нелегкого выбора, помощником нашим, вольно или невольно, выступает Валентин Распутин. Он один из тех оселков, на которых многое (и многие), так или иначе, проверяются: на излом, на верность, на идеалы.
Смерть прояснила.
И тут на память неожиданно приходит заголовок давней рецензии на одну из последних повестей писателя: «“Пожар” высветил».
Если бы не этот печальный уход, подумалось, многие из нас, прочитав или послушав приведенные нами слова, в очередной раз так бы и прошли мимо, разве пробурчав себе под нос: «Снова он чудит».
Кончина Валентина Григорьевича, которого при жизни называли «совестью народа», напомнила и нам о нашем долге, сделала нас строже к себе и другим…


Продолжение следует