Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (13)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.


РЕГИЦИД


«На другой день ровно в десять часов преступника ввели в Палату. Вошедши, он поклонился судьям своим. Когда провозглашены были имена присутствующих пэров, и генерал-прокурор, по дозволению от президента, изложив существо дела, упомянул, по какому закону и какой именно казни подлежит виновный; тогда господин Бонне, адвокат, защищал своего клиента следующим образом:
“В другое время и при других обстоятельствах мы преисполнились бы чувством признательности, гордились бы дарованным нам правом, гордились бы даже обязанностию своею говорить пред сим величественным собранием первостепенных вельмож государства; мы гордились бы исполнять долг звания своего перед сим высоким судилищем! Но в сию минуту, о Небо! как мало места остается для подобных чувств в сердцах наших, изнуренных плачевными воспоминаниями! Уже четыре месяца Франция носит одежду сетования глубокого.
Со всем тем ваше, милостивые государи, благоразумие произнесет к самим вам священную истину: не нам, не при нынешнем положении нашем должно предаваться сим горестным мыслям, сим справедливым сожалениям об нашей утрате. Доверенность господина канцлера, высокого президента нашего, возложила на нас долг, еще более трудный, нежели почтенный долг взыскать возможные средства в пользу обвиняемого, и мы должны были, мы должны и теперь, в сию самую минуту удержать стремление чувств наших, и единственно заняться спокойным исследованием: нет ли как в форме судопроизводства, так и в существе дела чего-либо такого, что служило бы к облегчению судьбы несчастного, который теперь перед вами. Сие спокойствие, сие хладнокровие, принятые в непременную обязанность двумя адвокатами, истинными французами, при своих изысканиях, и самые сии исследования суть плод таких усилий, которые может быть заслужат ваше внимание”.



Допрос Лувеля в тюрьме.

За сим оратор с не меньшим благородством как и осторожностию рассматривал, принадлежит ли дело об убийстве Принца Беррийского судилищу пэров, приводит законы и старается доказать, что высшей Палате Королевства не следовало производить суд над преступлением Лувеля.
“Поступок Лувеля ужасен, – продолжает оратор, возвысив свой голос, – сам обвиняемый таким его называет; не в сем отношении буду я его оправдывать; но дозвольте мне, милостивые государи, рассмотреть, в каком состоянии находится рассудок сего человека.
Никакого преступления не может быть без произвола, а произволу непременно должна быть причина. Если же обвиняемый при совершении своего поступка находился в таком состоянии, в котором невозможно не видеть сумасшествия или даже самого бешенства, то рассудите, действовал ли он с тою независимостью воли, которая одна признается виновною.
Вам известно, милостивые государи, что врачи, именно же врачи нынешние, в числе разных родов сумасшествия находят один под названием мономании. Человек ею одержимый во всех прочих пунктах бывает рассудителен, кроме только одного, на котором он помешан: такой человек мгновенно впадает в сумасшествие, когда все его мысли сосредоточиваются на одном предмете и им поглощаются.
Есть люди, в которых оказывается безумие, когда заспорите с ними; с одним, например, об его поле, с другим об его звании и так далее. Не говорите с ним о пункте, на котором они помешаны, и они покажутся вам такими же людьми как и другие. Кажется, что Лувель принадлежит к числу их по особливому образу его мыслей в рассуждении Августейшей Фамилии, по гнусному и безумному понятию, которое им овладело. Можно бы сказать, что дух адский, носясь над его головою, покорял его железным своим скипетром (??), и что сей ненавистный призрак безпрестанно представлял его взорам кинжал, которым он должен был поражать Бурбонов.
Происходило ли сие богопротивное мечтание от его характера, печального, мрачного, задумчивого, или же оно было следствием чтения тех ядовитых сочинений, которые необузданное своевольство распространяет ныне весьма удобно; но в том нет сомнения, что рассудок Лувеля помешался на этом пункте, и что этот человек, которого по другим отношениям, может быть, ни в чем обвинять не можно, конечно действовал не в полном присутствии всех душевных способностей.
Рассудите, милостивые государи, в полном ли уме тот, кто мог подвергнуть правилам логики и даже самой морали умствования свои о качестве проклятого умысла? ‘Хорошо ли я сделаю, или дурно? – так он спрашивал сам себя, – прав ли я или виноват, посягая на жизнь такого Принца, на которого не имею ни малейшей причины жаловаться и который не делал никакого зла ни мне, ни моим ближним?’ [Сие показание Лувеля выше было пропущено для краткости. – Прим. “Вестника Европы”.] Так, милостивые государи! Человек, который мог предаваться подобным недоумениям, есть конечно сумасшедший.
Вы взвесите сие замечание, предлагаемое мною не иначе как с достодолжным к вам почтением и с недоверчивостию к собственному моему открытию: вы сами назначите ему цену. Ах! сколь вожделенным утешением было бы для вас, для Франции, для Европы, для человечества, если бы мы возмогли в сем несчастном увидеть не что иное, как непроизвольное орудие грозного удара, которым Небу угодно было посетить нас последним несчастием, повергнув в горесть нашего Короля, наших Принцев и наше отечество (??)…
Статься может уже порицают нас, что мы пропустили самое важнейшее в пользу обвиняемого, или даже что мы не удовольствовались сим одним пунктом для его оправдания. Вы предупреждаете слова мои, милостивые государи, и нам кажется, что в сию минуту слышите последние вопли Принца-Мученика… Это безумец!.. Помилование! помилование человеку! Монарх, по сердцу Родитель несчастной Жертвы, Отец всех Своих подданных, долго не является, а Принц единственно думает о спасении жизни своему убийце. Исполненный нетерпеливости христианина, среди мучительнейших страданий, он почти исключительно занимается жребием самого виновника сих страданий.



Изображение Лувеля.

Здесь, вовсе не имея намерения обременять судьбу обвиняемого, но даже ему в пользу, именно желая покрыть его эгидою защиты, мы должны изъявить все удивление наше к несчастной Жертве. Болезненно утешенный слезами своей мужественной супруги, умеющей владеть собственным отчаянием, утешенный присутствием юной и невинной своей дщери, великодушный Принц некоторым образом делит заботы свои между высокими предметами своей нежности и несчастным безумцем, поднявшим на него убийственную руку.
Неслыханный союз мыслей, столь несовместных! Противуположность, для одной только великой души невозможная! Из последних минут, которые сей любезный Принц мог бы посвятить нежнейшим чувствам сердца, он уделяет несколько на ходатайство за своего убийцу! Помилование человеку! Какая разборчивость при употреблении слова, впрочем весьма обыкновенного! Помилование человеку!
Милостивые государи! человек сей перед вами. Последние слова Жертвы его неужели останутся геройством, для нее безполезным? Ежели сей вопль о помиловании, вопль, изшедший из уст умирающего Принца, не силен подействовать над судиями, то прибавьте к нему еще приговор… самою Жертвою произнесенный: это безумец. Пуская оба сии слова, которые сильнее тщетных умствований и доказательств наших, пускай они совокупно подействуют над вами в пользу судимого вами человека. И для чего быть нам более строгими, нежели сам Тот, Кого мы оплакиваем?
Пускай сии слова послужат ему единственной обороной, единственным убежищем. Так, он безумец! безумец тот, кто принял и в течение шести лет мог питать в себе адское намерение истребить знаменитейший, милосерднейший, чадолюбивейший Род Государей, достойнейший управлять народом усердным, свободным и великодушным”.
Когда адвокат окончил речь свою с сильным движением, в котором и вся публика брала приметное участие, президент объявил Лувелю, что ему дозволяется к словам защитника своего прибавить и от себя, если находит в том нужду. Лувель, ничего не отвечая, встает, вынимает из кармана два листочка бумаги, исписанные своей рукою, и голосом нечувствительности самой холодной читает. Ужас и негодование (сказано во французском журнале) запрещают нам повторить слова его.
По назначению президента, генерал-прокурор должен был опровергать оправдание. После короткого вступления, где упомянул о возможности с одной стороны снисхождения к обвиняемому, над которым не произнесено еще приговора, а с другой о всех предосторожностях, требуемых порядком общественным, оратор прибавил: “Какой прекрасный видели мы пример в обороне тяжкого преступника двумя защитниками, и как приятно мне объявить, что вы. исполняя трудную свою должность, не удалились от обязанностей доброго гражданина! Приятно мне также иметь ныне противниками своими особ, во всякое другое время соперников моих по искусству – людей, которых дружба драгоценна мне даже и тогда, как я обязан говорит противное их доводам. Отдавая справедливость дарованиям и благоразумной умеренности защитников, я однако ж обязан опровергнуть их возражения”.
Здесь генерал-прокурор по прядку доказывает недействительность защитительных пунктов: во-первых, за силою Хартии посягнувший на жизнь Короля и Принцев Его Фамилии точно подлежит суду Палаты пэров; во-вторых, Лувель конечно безумец, но безумец как и все злодеи, которые умышленно нарушают общественное спокойствие; в-третьих, Принц Беррийский, умирая как христианин, прощал врага своего, но законы остаются непреклонными. “Виновный может взывать к Одному только Богу, – сим господин Беллар заключил речь свою, – от вас же, милостивые государи, требуется правосудия неумолимого, и вы предохраните себя от преступной жалости к такому человеку, который дерзнул поднять убийственную руку свою на Принца, надежду Престола и отечества”.
Господин Бонне еще раз старался подкрепить свои возражения; но это ни к чему не служило, и канцлер объявил производство суда оконченным. Ровно в двенадцать часов публика вышла из залы; остались одни только пэры. В два с половиною часа двери отворились, публика входит в залу, и канцлер произносит сочиненный и уже подписанный приговор, по которому Лувель осужден к смертной казни» («Суд над Лувелем в Палате Перов Франции» // «Вестник Европы». 1820. № 12. Июль С. 302-311).
Преступника гильотинировали на следующий день после приговора – 7 июня 1820 года. Очевидцем казни цареубийцы был юный Виктор Гюго (в то время ревностный приверженец Монархии), поместивший до этого в журнале «Литературный консерватор» обзор откликов печати на злодейское убийство, а затем написавший оду «На смерть Герцога Беррийского». В ней поэт приравнивал Лувеля к уголовнику – убийце Ласенеру.
Опубликованная в февральском номере того же парижского журнала, а затем и отдельной брошюрой, она снискала благоволение Двора и похвальный отзыв Шатобриана. Наряду с другими, это произведение вошло в вышедшую в июне 1822 г. книгу «Оды и различные стихотворения», принесшую автору Королевскую пенсию. Позднее Гюго, как известно, изменил своим убеждениям, став масоном и приверженцем революции. Считается, что сюжет наделавшей в свое время много шума повести «Последний день приговоренного к смерти» (1829) восходит к впечатлениям, полученным ее автором именно от этой казни.



Лувеля везут на место казни.

Об оценке Королем Людовиком XVIII убийства Наследника Престола, свидетельствует Его повеление до основания разрушить само здание Оперы.
На его месте была возведена Часовня Искупления, снесенная во время революционных событий 1830 года.



Огюст-Себастьен Бенар. Часовня Искупления Герцога Беррийского, возведенная на театральной площади.

Ныне на этом месте находится фонтан, созданный архитектором Висконти. Фигуры фонтана символизируют четыре французских реки: Сену, Луару, Сону и Гарону.
Интересно, что в последовавшие затем 60 лет три наиболее громких политических убийства (не считая неудавшихся попыток) были совершены именно в здании парижской Оперы…




Сразу же после убийства Герцога Беррийского, оставившего только дочь Луизу (1819–1864), вышедшую затем замуж за герцога Карла III Пармского, старшая линия Династии Бурбонов казалась обречённой на вымирание. По-видимому, на это и рассчитывал Лувель и те, кто стоял за ним. (В энциклопедиях пишут, что этот «фанатичный противник Бурбонов стремился истребить весь Их Род», но при этом якобы «не имел сообщников». Первому верим охотно, а вот последнее весьма сомнительно.)
Но вот – в посрамление злоумышлявших против Помазанников Божиих и во укрепление маловеров – 29 сентября 1820 г., через 7 месяцев после покушения, появился на свет сын Убитого – «Дитя Чуда» – Генрих Карл Фердинанд Мария Дьёдоннэ д`Артуа, Герцог Бордоский (1820–1883) – известный впоследствии как Граф де Шамбор (в день Его крещения легитимистская партия подарила Ему во владение замок с таким названием) и претендовавший на французский Престол в 1830 и 1873 годах.



Король Людовик XVIII у ложа Августейшей роженицы – Герцогини Беррийской. 29 сентября 1820 г.

«Рождение Герцога Бордоского, – говорится в биографической статье, – было окружено исключительными обстоятельствами. Он появился на свет почти через восемь месяцев после убийства Своего Отца Герцога Шарля Беррийского, племянника Людовика XVIII, рабочим Лувелем. Бездетный Людовик XVIII и его младший Брат, будущий Карл X, были пожилыми вдовцами, старший сын последнего, Герцог Ангулемский, не имел детей от брака с Марией Терезой, “узницей Тампля”, Дочерью Людовика XVI и Марии-Антуанетты.
Гибель последнего представителя старших Бурбонов, который мог принести мужское потомство, означала бы, что эта линия пресекалась и по салическому закону Престол неизбежно переходил бы к дальнему родственнику – потомку Людовика XIII Луи-Филиппу, Герцогу Орлеанскому.
Луи-Филипп был на плохом счету у старших Бурбонов, слыл либералом; роль, которую он сыграл в революцию вместе со своим отцом, “гражданином Эгалите”, была у всех в памяти. Поэтому известие о беременности Герцогини (урождённой Марии-Каролины Неаполитанской) стало сенсацией. Луи-Филипп, раздосадованный перспективой лишиться шансов на Престол, добивался права (по старинной Королевской традиции) присутствовать при родах Наследника (если бы родилась девочка, это бы оставило порядок наследования неизменным), но не получил его.
[В связи с этим среди интересующихся подоплекой убийства Герцога Беррийского существует версия о причастности к нему Герцога Орлеанского, будущего “Короля-гражданина” и “Короля-буржуа” Луи-Филиппа, сына небезызвестного “гражданина Эгалите”. Действительно, брак Герцога Ангулемского был бездетен, а у Герцога Беррийского родилась дочь (до этого у него были еще две внебрачные дочери) – значит, Он мог иметь и других детей, в том числе и сыновей, которые стали бы Наследниками его Дяди, Отца, Брата и Его самого. Таким образом рождение “Дитяти Чуда” спутало все планы Герцога Орлеанского, снижая его шансы получить Престол после бездетных Короля Карла Х и Его сына. – С.Ф.]
Новорождённый Принц получил при крещении имена Генрих (в честь основателя французских Бурбонов Генриха IV) и Дьёдонне (фр. Dieudonné – Богоданный). Он был прозван “Дитя Чуда”. В его честь написали оды Ламартин и молодой Виктор Гюго».

https://ru.wikipedia.org/wiki/Генрих_де_Шамбор


Французская медаль на рождение Герцога Бордосского с профилем на лицевой стороне Его Отца – Герцога Беррийского.

Свидетелем этого необыкновенного события был юный граф Владимiр Александрович Соллогуб, впоследствии близкий знакомый А.С. Пушкина: «С впечатлением о смерти Герцога Беррийского слилось в моей памяти впечатление совершенно другого рода. Мы бегали и играли по обычаю в Тюильрийском саду. У среднего балкона Дворца, ныне разрушенного, толпилась масса народа, чего-то ожидавшая. Вдруг дверь на балкон широко распахнулась, и выступил перед народом, переваливаясь, человек слонообразный, о котором один только Лаблаш [оперный бас, известный непомерной своей толщиной. – С.Ф.] мог впоследствии дать понятие.
Белые, как кажется – напудренные, его волосы были зачесаны к затылку. Лицо его было широкое, с большим римским носом и бритым подбородком. Кругом его толпились царедворцы в мундирах. Сам он был в светло-синем расстегнутом мундире с отвислыми по плечам эполетами. Камзол и исподнее платье были белые. При его появлении народ разразился громким криком: “Vive le Roi!” – То был Людовик XVIII. Король поклонился и стал шевелить губами. Только недавно узнал я, что он объявлял своим подданным о рождении Наследника Престола, Герцога Бордоского, ныне графа Шамбора, или Генриха V. Крик поднялся оглушающий, и я, увлеченный общим энтузиазмом, стал кричать: “Vive le Roi!”» («Воспоминания графа Владимiра Александровича Соллогуба». СПб. 1887. С. 16).



Герцогиня Беррийская и ее малолетний Сын Герцог Бордосский в окружении Французской Королевской Семьи. 1823 г.

68-летний Король Людовик XVIII скончался 16 сентября 1824 г.. В последние годы Он страдал тяжелой подагрой и скончался от гангрены обеих ног, став последним Французским Королем, погребенным в базилике Сен-Дени.


Место последнего упокоения Короля Людовика XVIII.

Людовик XVIII был последним реально царствовавшим Королем Франции с таким именем, вступив на Престол в 1814 году – ровно тысячу лет спустя после восхождения в 814 г. на Престол Короля Франков и Императора Запада Людовика I Благочестивого, с которого вели нумерацию его французские Августейшие тезки.


Окончание следует.

НА ГУМНЕ ГОСПОДНЕМ




CARTHAGO DELENDA EST


«Британцы старше 70 лет должны будут оставаться дома в течение длительного периода времени, чтобы защититься от коронавируса. Официальное решение властей об этом будет объявлено в ближайшие недели, заявил министр здравоохранения Мэтт Хэнкок.
Речь идет об “очень долгом промежутке времени”, и власти понимают, что просят от людей многого, сказал министр Би-би-си.
Эти меры не распространяются на Шотландию, где правительство автономии не собирается вводить аналогичных мер. […]
По словам министра, Британию ожидают меры военного времени: отели могут быть временно переоборудованы в госпитали, а автопроизводителей попросят выпускать медицинское оборудование.
Борьба с пандемией “затронет всех до единого жителей этой страны”, сказал Хэнкок.
Однако на данный момент изоляция людей старше 70 лет не коснется Шотландии – там их попросят уменьшить социальную активность.
Всем остальным британцам старше 70 лет запретят выходить из дома и принимать посетителей, а еду и медикаменты им будут доставлять до двери.
“[Решение об изоляции пожилых] будет объявлено в ближайшие недели. Я не буду вдаваться в подробности, потому что мы хотим объявить об этом, когда решим – основываясь на научных данных, – что время пришло”, – сказал министр в интервью Би-би-си».

https://www.bbc.co.uk/russian/news-51897796
Прочтя эту новость, я был приятно поражен, порадовавшись за англичан да и вообще за человеческое (христианское) в людях, оставшееся еще в том мiре, который у нас некоторыми и Христианским-то не почитается.
«Хорошее правительство, – сказал когда-то древнеримский поэт Гораций, – распознается благодаря тому, как оно относится к детям, старикам, больным и нуждающимся».
Здесь у нас, конечно, мы и мечтать о таком не можем. Но – не о том речь.
Вспоминая многочисленные опросы последних лет наших сограждан (статистические и прямо на камеру) об отношении к советскому прошлому, Сталину, Западу и ближайшим соседям (бывшим республикам СССР, посчитавшим за благо по возможности как можно дальше дистанцироваться от нас), к военному вмешательству в Сирии и в Африке, «можем повторить» и «обнулению», – если к ответам приложить возраст респондентов или запечатленные камерами их лица, – начинаешь понимать Промыслительное значение того, что с неизбежностью (учитывая статистику ВОЗ) надвигается здесь, в России, на наших стариков.
Горько, конечно: накачивая рейтинги доверия к власти, не выслужили они ничегошеньки у государства; да при этом и Божией милости часто не искали. Но что делать, ведь еще древние стоики говорили: «Покорных судьба ведет, строптивых – волочит».
Точно когда-то поставил диагноз или – кому как нравится – произнес приговор поэт Семен Гудзенко: «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели».
И всё-таки мне жаль всех этих долгое время лишенных возможности нормально жить (да и не умевших этого делать), не оставлявших при этом в покое окружающих (ведь сколько их руками и с их согласия всего совершалось), чьих-то отцов и матерей, бабушек и дедушек, моих соотечественников и одногодков…
Но как бы то ни было, а сцена очищается. И не в результате чьего-то злого умысла, а по воле Главного Режиссера. Да пребудет Его Благая Святая Воля!

АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (4)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.


РЕГИЦИД


Хронология первых двух лет правления восстановленного союзниками по антинаполеоновской коалиции на Французском Престоле Короля Людовика XVIII выглядит следующим образом:
31 марта 1814 г. – вступление союзных войск в Париж.
4 апреля – отречение Наполеона.
28 апреля – отъезд Наполеона на о. Эльбу.
3 мая – въезд Людовика XVIII в Париж.
7 июня – ордонанс об обязательном соблюдении всех церковных праздников.
21 января 1815 г. – молебствие в годовщину убийства Короля Людовика XVI.
1 марта – высадка Наполеона в бухте Жуан возле Канна.
19 марта – отъезд Короля Людовика XVIII из Парижа.
20 марта – вступление Наполеона в Париж.
22 июня – подписание Наполеоном вторичного акта об отречении.
6-8 июля – вторичное занятие союзниками Парижа
8 июля – въезд Короля Людовика XVIII в Париж.
12 января 1816 г. – закон об изгнании цареубийц.
27 апреля – закон об отмене развода.

Был у Реставрации и другой подводный камень – бонапартизм. Именно в нем следует искать корни так называемых «Ста дней».
Следует иметь в виду, что со времени начала революции минуло четверть века. Народилось новое поколение, из которого вытравляли память о прошлом самым радикальным, самым надежным способом.



«Народ, сообразивший, что Господин хочет удалиться». Французская гравюра времен Реставрации.

Приведем в связи с этим очередную порцию выписок из графа де Местра:
«Что значит какой-то Бурбон для француза, родившегося 30 или 35 лет назад? […] Солдаты […] связывают свое унижение с Бубонами, а прежнюю славу – с Бонапарте» (Граф Жозеф де Местр «Петербургские письма. С. 266).
«Никогда еще свет не видывал столь верной армии, как та, которая вторглась в Россию. Преданная и брошенная на неслыханные страдания, не выказала она ни единого знака возмущения. “Мы должны драться за честь этой кокарды; надо повиноваться своему монарху”, вот что мы слышим, начиная с самых первых пленных. “Слишком уж он амбициозен”, – так сказал один солдат моему знакомому французу. И это самое большое недовольство! Так они говорят, погибая от холода и голода, когда нет ничего, кроме клочьев от полуобглоданных конских трупов!» (Там же. С. 235).
«Известно, что армия никогда не изменяет Монарху, приведшему ее к победам. Здесь же мы видим даже большее: для французской армии Бурбоны связаны с унижением, а Бонапарте – со славою. Укоренившееся во французских головах сие чувство способно сдвинуть горы. […] Кто из законных Монархов Европы мог бы надеяться сохранить привязанность и даже одушевление своей армии после отступления от Москвы? Почему среди всех сих людей, умиравших в страшных муках холода, голода и наготы, не нашлось ни одного, кто сказал бы хоть слово противу него?» (Там же. С. 265).
«Невероятная благожелательность, оказываемая огромным числом людей знаменитому сему персонажу, остающиеся его сторонники и сохраняющиеся надежды, падение Его Христианнейшего Величества в общем мнении, продолжающие жить и видимые со всех сторон революционные идеи, всеобщая безнравственность и еще множество других обстоятельств, о которых безполезно сейчас говорить, вкупе с бешенством французов и крайним недовольством других народов – всё это возбуждает во мне величайших страх перед грядущим» (Там же. С. 268).
А «знаменитый сей персонаж» между тем предрекал: «Контрреволюция должна неизбежно проиграть великой революции. Старые феодалы задохнутся в атмосфере современных идей, ибо впредь ничто не сможет уничтожить или отменить величественные принципы нашей революции. Эти великие и замечательные истины будут жить вечно, настолько они слились с нашей славой, нашими памятниками и нашими чудесными достижениями. Их первые позорные пятна мы смыли потоками славы, отныне они безсмертны!» (Граф Лас-Каз «Мемориал Святой Елены». Т. I. С. 476).



Отъезд Короля Людовика XVIII из Тюильрийского Дворца после высадки Наполеона Бонапарта с острова Эльба.

«Бурбонам нельзя отказать в мужестве, – так оценивал поведения представителей этой Династии во время Ста дней Наполеон, – они сделали всё, что могли. Граф д`Артуа поспешил в Лион, Герцогиня Ангулемская доказала в Бордо, что Она настоящая героиня, и Герцог Ангулемский оказывал мне всё сопротивление, на которое Он был способен. Если, несмотря на это, они не смогли добиться положительного результата, то причину их неудачи следует искать не в их деятельности, а в силе обстоятельств. Бурбоны, каждый в отдельности, не могли сделать больше того, что Они сделали, но зараза распространилась по всем направлениям» (То же. Т. II. С. 293).
«Общественное мнение, – подчеркивал Наполеон, – является невидимой и таинственной силой, которой невозможно противостоять: нет ничего более неустойчивого, более неопределенного и более могущественного…» (То же. Т. I. С. 234). Но, исходя из этих названных качеств, им, между прочим, учились управлять.
Не все, однако, даже среди государственных деятелей Реставрации сумели освободиться от заразы бонапартизма. О болезни французского общества сверху донизу свидетельствует отношение его к справедливому возвращению награбленного в музеях Европы во время войн революционного конвента, консулата и империи.
Невозможно себе, например, представить, чтобы Германия после второй мiровой войны сопротивлялась такой мере, лишь в малой мере заглаживающей причиненное ею зло. А вот во Франции было по-иному.
По словам историка и заодно и государственного деятеля третьей республики А. Дебидура, «союзники потребовали от Франции больше, чем денег: […] возвращения произведений искусства, которые были собраны [sic!] в Луврском музее за 20 лет счастливых войн и большая часть которых была уступлена [sic!] Франции на основании трактатов и оставлена в ее владении в 1814 г. […] Тщетно Талейран доказывал, что такое требование является вопиющим насилием и что оно заденет самолюбие нации сильнее всех других оскорблений [sic!].
Веллингтон приказал своим солдатам силой взять эти сокровища, составлявшие гордость Франции [sic!]. Свое поведение он объяснил в письме, в котором мы находим следующие строки, откровенно рисующие отношение коалиции к нашей стране: “…Нет основания оказывать особую милость французскому народу; его чувствительность – не что иное, как уязвленное тщеславие. Кроме того, желательно по целому ряду соображений – в интересах Франции и остальных государств – предупредить французский народ, если он этого еще не знает, что Европа сильнее его и что… день возмездия должен наступить. Итак, по моему мнению, не только было бы несправедливо со стороны Государей оказывать в данном случае особую милость французскому народу за счет своих подданных, но было бы и не политично принести такую жертву, так как они упустили бы при этом удобный момент преподать французской нации великий моральный урок…”» (А. Дебидур «Дипломатическая история Европы». Т. I. Ростов-на-Дону. 1995. С. 86).
Такого же мнения придерживались и другие участники коалиции. «Я покорнейше прошу Ваше Величество, – писал после Ватерлоо маршал Блюхер Прусскому Королю, – напомнить дипломатам, чтобы они вторично не утопили в чернилах то, что куплено солдатской кровью» (Там же. С. 430).
Дворы Австрийский, Великобританский, Прусский и Российский объявили, что образуют постоянную лигу с целью надзора за Францией.
«…Так как революционные волнения, – говорилось в подписанном 20 ноября 1815 г. трактате, – могут снова начать раздирать Францию и тем самым угрожать спокойствию других государств, то высокие договаривающиеся стороны торжественно признают своей обязанностью усугубить старания с целью охраны в подобных обстоятельствах спокойствия и интересов собственных народов; они обязуются в случае повторения такого несчастного происшествия обсудить совместно с Его Христианнейшим Величеством меры, необходимые для безопасности их государств и общего спокойствия Европы» (Там же. С. 102-103).
После битвы при Ватерлоо Людовик XVIII вернулся под охраной герцога Веллингтона в Париж и в новой прокламации подтвердил всеобщую амнистию, из которой, однако, были исключены «все изменники и виновники вторичного воцарения Наполеона»; затем последовали смертные казни (по приговору пэров, был расстрелян маршал Ней за переход на сторону Наполеона во время Ста дней), изгнания бонапартистов, «цареубийц» и вообще республиканцев из Франции, конфискации имуществ и тому подобные меры.



Расстрел маршала Нея 7 декабря 1815 г. за измену во время «Ста дней» добровольно данной им ранее присяге Королю Людовику XVIII. Последний сделал его членом Военного совета и пэром, поставив командовать шестой дивизией.

Выборы 1815 г. дали крайне правую по настроению палату депутатов (une chambre introuvable, по выражению Короля). Опираясь на нее, правительство могло смело карать врагов. Однако Сам Король не сочувствовал подобным крайностям, но и не противился им. Преследования революционеров и изменников продолжался около года. В январе 1816 г. через палаты был проведён закон об «амнистии полной и совершенной», однако, с исключением целых категорий лиц, перечисленных в законе, в том числе всех цареубийц, то есть членов революционного конвента, вотировавших казнь Короля Людовика XVI. Если они при этом приняли какую-либо должность от «узурпатора», то они подвергались изгнанию навсегда из Франции.
В адресованном подданным Российской Империи новогоднем Манифесте 1816 г. говорилось: «Тако приуготовляемая целым веком, возрастая семнадцатилетними успехами и победами, сооруженная на кострах костей человеческих, на пожарах и разорениях градов и Царств, исполинская власть, угрожавшая поглотить весь свет, падает без восстания во едино лето, и Российские, как бы крылатые воины, из под стен Москвы, с оком Провидения на груди и со крестом в сердце, являются под стенами злочестивого Парижа.
Сия гордая столица, гнездо мятежа, развраты и пагубы народной, усмиренная страхом, отверзает им врата, приемлет их, как избавителей своих, с распростертыми руками и радостным восторгом; имя чужеземного хищника изглаживается, воздвигнутые в честь ему памятники низвергаются долу, и законный Король издревле владетельного Дому Бурбонов, Людовик XVIII, в залог мира и тишины, по желанию народа возводится на прародительский Престол» («Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова». Т. 1. Berlin. 1870. С. 475).



Настольная медаль «На восстановление Европейского мира». 1815 г.

«Деятельный участник» (как он писал сам о себе) устроения постнаполеоновской Европы, готовивший документы для конгрессов Священного Союза, дипломат А.С. Стурдза так передавал русское видение складывающейся ситуации:
«Всеобщий восторг, овладевший народами европейскими в 1812, 1813 и 1814 годах, по законам нравственной природы человеческой, не мог простерть своего влияния на пределы политического подвига. С падением общего врага единодушие, порожденное опасностью и сохраненное Христианской мудростью Александра I, исчезло. Частные виды, козни, соображения, страсти Правительств и народов появились снова на опустелом поприще, где грозный исполин всё сосредоточивал своим присутствием.
Не стало властолюбивого мiродержца, и все клевреты, данники его могущества, запылали властолюбием.. Народы, отслужив крестовый поход, чаяли в награду получить мечтательное благоденствие.
В сию годину обновления Венценосцы, низложив сына победы, забыли взлелеявшую его революцию, а народы о ней вспомнили. Люди государственные, мужи совета почли революцию низведенною в могилу завоевателя, а она воскресла, торжествовала казнь и плен опаснейшего для нее противника. Таковы были главные приметы общего заблуждения умов при заключении в 1815 году второго Парижского мира. Трудно было начертать и продолжить средний путь между сими гибельными крайностями.
Император Александр, покрыв щитом России владык земных, по врожденному великодушию, благоприятствовал ограждению народных прав и всемерно старался слиянием прошедшего с настоящим упрочить будущее благоденствие всей Европы. Не обретая искренних, единомыслящих сотрудников в сем важном предприятии, Александр I искал краеугольного камня для нового здания вне круга тленных выгод и зыбкого равновесия в учении веры Христианской. Всемiрный переворот, начавшийся нечестием, Он желал прекратить возвращением народов к благочестию, к сей зиждительной силе общежития.



Заключение Священного союза между Россией, Пруссией и Австрией 26 сентября 1815 г. Литография на меди Йоганна Карла Бока.

От сего выспреннего стремления ума Его возник Священный Союз, упраздненный суетою человеческою, но пребывающий в истории памятником прозорливости Александра. Самое покушение основать Христианское братство Царей и народов доказывает, что Он проникал мыслью в тайну грядущего, видел пропасть подле каждого трофея, измерял опасности ненадежного мира и не почитал оного твердым, доколе взаимные обязанности и права властителей и подданных не освятятся печатью примирения с Небесным Законодателем» (А.С. Стурдза «Воспоминания о жизни и деяниях графа И.А. Каподистрии». М. 1864. С. 102-103).
Писано это несколько тяжеловатым допушкинским слогом, но при этом – не следует забывать – человеком, безусловно наблюдательным, основательно информированным и весьма умным (таковым почитал его и познакомившийся с ним в Одессе А.С. Пушкин, написавший перед этим, не зная его лично, адресованные ему острые политического свойства эпиграммы).



Александр Скарлатович Стурдза (1791–1854) – внук Молдавского Господаря, сын первого гражданского губернатора Бессарабии, брат фрейлины Императрицы Елизаветы Алексеевны, дипломат, секретарь графа И.А. Каподистрия; в 1816-1821 гг. служивший в Министерстве народного просвещения.

Положение дел во Франции после Реставрации вызывало в России обоснованную тревогу:
«В течение 1816 года Франция безпрерывно раздираема была крамолами и буйством мстительных страстей. С одной стороны, приверженцы Бурбонов, овладев тогдашними выборами, успели составить Палату депутатов из людей, искренно или с умыслом пылавших ревностью к Королевской власти и в пресловутой законности (légitimité), но ревностью не по разуму. От сего возникли шумные распри в Палатах и кровавые схатки почти во всех городах южной Франции, где католики и реформаты подущаемы были друг против друга. Сии нелепые явления изуверства прикрывали политические виды зачинщиков смятений.
С другой стороны, либералы или переодетые якобинцы создали строптивую оппозицию, явную – для ежедневных прений с Министерством, и тайную, сокровенно действовавшую не только в Париже, но и во всей Европе, дабы умножить число недовольных, привить им собственную злонамеренность и таким образом всё приготовить к ниспровержению настоящего порядка дел. Ненавидя Россию и желая, чего бы то ни стало поколебать Дюка де Ришелье, возвращенного Франции дружелюбием Александра, либералы, тогда в первый раз подали пример соединения с неистовыми роялистами, для того только, чтобы свергнуть Министерство безпристрастное и благоразумное; а ослепленные роялисты. Увлекаясь надеждой схватить кормило правления, не гнушались союзом с старыми своими злодеями.



Герцог Арман Эмануэль дю Плесси Ришелье (1766–1822) – французский аристократ, поступивший после революции на русскую службу. В 1804-1815 г. он был Одесским градоначальником и генерал-губернатором Новороссии, а после Реставрации – министром иностранных дел (1815-1818) и премьер-министром (1815-1818 и 1820-1821) в Правительстве Короля Людовика XVIII.
См. о нем: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/395630.html

Людовик XVIII и Министр Его тщетно искали подпоры в общем мнении; его не было; везде пламенели безумные страсти; даже Царственное Семейство принадлежало к безусловной оппозиции.
Столь жалкое и грозное позорище заставляло Императора Александра сомневаться в долговечности настоящего порядка вещей и требовало бдительного надзора. […]
В то же время Франция, волнуемая либералами и роялистами, приписывала их строптивость и ропоты продолжительному пребыванию иностранных ратей в ее пределах иностранных ратей в ее пределах. К нравственному унижению ее присовокуплялось еще истощение финансов…» (Там же. С.72-73, 80).
Между тем, по словам того же автора, «возникло жаркое прение от частных денежных требованиях с Французского Правительства, разбор коих, по силе Трактата 8/20 ноября 1815 года, подлежал сложной Комиссии. Члены оной, увлеченные зложелательством к Франции, признали на ней долгу более тысячи миллионов франков: долг поистине неоплатный, после военной контрибуции и налога для содержания охранительных войск союзных. […]
Тогда великодушное и мудрое посредничество России спасло Францию и прекратило соблазны самым удовлетворительным образом. В уме графа Каподистрии родилась счастливая мысль вверить дружелюбное решение сих несогласий преимущественно Герцогу Веллингтону. Знаменитый вождь, прославивший Великобританское оружие на твердой земле, мог действовать свободно и безпристрастно, во-первых, потому, что отечество его было чуждо сих притязаний, оградив свои выгоды особою предварительной Конвенцией; во-вторых, благородный характер победителя при Ватерлоо ручался за то, что он не иначе примет звание посредника, как с миролюбивыми намерениями.
Дабы склонить его к участию в сем деле, Император изволил написать к нему кабинетное письмо в выражениях лесных и убедительных. Веллингтон, получив оное и посоветовавшись с Послом Российским, приступил к трудному подвигу: расторгнув множество сетей, смягчил упорство членов Комиссии и, опираясь на мнения Кабинетов С.-Петербургского и Сенджемского, успел, наконец, заключить мирный договор… […]
Сим способом задача решена: разорение Монархической Франции упреждено и несогласия прекратились. И в настоящем случае быть, а не казаться осталось любимым правилом Царя Русского. Творить добро, не ждать благодарности, устранять тщеславие, дабы вернее стяжать истинную славу – такова была система Александра I-го…» (Там же. С.78-79).



Продолжение следует.

АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (2)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.


РЕГИЦИД


«Где и когда завершится потрясение и сколькими еще несчастиями мы должны заплатить за покой? Для созидания ли он разрушил, или же его суровость неотвратима? Увы! темная туча закрывает будущее, и ни один взгляд не может пронзить этот мрак. Но все возвещает о том, что установившийся во Франции порядок вещей не может длиться, и что неодолимая природа должна возвратить Монархию. Быть может, наши чаяния исполнятся, либо неумолимое Провидение решило иначе, однако любопытно и даже полезно исследовать, ни в коем случае не упуская из виду историю и природу человека, как именно происходят сии великие преобразования, и какую роль смогут сыграть множества в событии, срок которого кажется неведомым».
Граф Жозеф ДЕ МЕСТР.


У Франции, полагал один из самых сильных западных идеологов монархизма конца XVIII – начала ХIX вв., было «особое предназначение в мiре – вести за собой христианское человечество, ведь не зря именуют ее старшей дочерью Церкви» (Граф Жозеф де Местр «Петербургские письма». СПб. 1995. С. 8).
И вот разразилась революция. Франция пала.
Даже самых твердых людей все эти события приводили в отчаяние.
«Начиная с 1795 года, – пишет современный французский исследователь профессор Ж.Л. Дарсель, – у Жозефа де Местра, по-прежнему жившего в Лозанне, мало-помалу возникает уверенность в том, что европейские Монархии не способны возродиться: их главы – в том числе и его собственный Король – не смогли ни оценить мощь глубинной революционной волны, ни найти слов и выработать позиции, которые были бы способны остановить либертарную заразу. Мысленно Местр приходит к смене перспективы: поскольку Революция вышла из Парижа, именно в Париже контрреволюция должна одержать победу. Именно там решается судьба Европы» (Ж.Л. Дарсель «Местр и революция» // Граф Жозеф де Местр «Рассуждения о Франции». М. 1997. С. 213).
«Признавая за революцией “сатанический” характер, – отмечал философ В.С. Соловьев, – де Местр не отказывает ей, однако, в высшем значении искупительной жертвы: “Нет кары, которая бы не очищала, и нет безпорядка, которого бы вечная любовь не обратила против злого начала”» (В.С. Соловьев «О Жозефе Мари де Местре» // Граф Жозеф де Местр «Рассуждения о Франции». С. 194). Он «считал, что Революция не является необратимой. Хотя он и убежден в том, что в будущем ничто более не будет таким, каким было прежде, но полагает, тем не менее, возможным возвращение традиции. Однако это будет традиция, очищенная от шлака веков, возрожденная» (Ж.Л. Дарсель «Местр и революция». С. 206).
Написанные графом в 1796 г. «Рассуждения о Франции» были своего рода «манифестом, имевшим целью подготовить умы к возвращению Короля во Францию».



Аллегория возвращения Бурбонов 24 апреля 1814 г. Король Людовик XVIII освобождает Францию от ее развалин.

Де Местр знал о существовании в то время в Париже «таких значительных подпольных организаций, как “Друзья порядка” и “Клишийский клуб”, которые пытались подготовить победу роялистов на выборах в жерминале V года (апрель 1797 года)» (Там же. С. 213). «Необходимо было, – верил он, – чтобы великое очищение свершилось и чтобы взоры были поражены: Революция есть наказание, которое карает ради возрождения» (Там же. С. 214).
Однако щедро наделенный даром предвидения, граф на сей раз ошибся: Реставрация последовала в результате победы Союзников над Наполеоновской армией. И в этом коренилась одна из причин конечного поражения этой прекрасной мечты. У властных матерей дети, как правило, безвольны.
В своей программной книге граф де Местр подробно разбирает все страхи (обоснованные и мнимые) французов, родившихся и выросших в условиях революции и наполеоновской диктатуры, которые у них вызывает грядущая Реставрация.
Говорят: «Для восстановления Монархии необходимо предварительное согласие Французов». – «…Нет ничего более ложного», – возражал граф Ж. де Местр (Граф Жозеф де Местр. «Рассуждения о Франции». С. 130).
«Твердят, что народ боится, народ хочет, что народ никогда не согласится; что народу не подходит и т.д. Какая убогость! Народ – ничто в революциях или, по крайней мере, он входит в них только как слепое орудие. Может быть, четыре или пять человек дадут Франции Короля. Париж возвестит провинциям, что у Франции есть Король, и провинции воскликнут: да здравствует Король! […]
Если возродится Монархия, то решение о ее восстановлении будет исходить от народа не в большей мере, чем исходило от него решение о ее разрушении, то есть об установлении революционного правления.
Я умоляю повнимательнее вникнуть в эти размышления, и я это советую особенно тем, кто считает контр-революцию невозможной, ибо слишком много Французов преданы Республике, а перемены заставили бы страдать слишком много народу. Scilicet is superis labor! [«Забота о вас не дает и всевышним покоя» (Вергилий. Энеида. IV. 379).] Можно, вероятно, спорить, большинство ли за Республику; но так это или не так совершенно не имеет значения: энтузиазм и фанатизм отнюдь не бывают состояниями устойчивыми. […]
…Франция […] ничего более так страстно не хочет, как покоя. Итак, даже если предположительно во Франции за Республику большинство (а это несомненная ложь), то не все ли равно? Когда появится Король, очевидно, что не будут подсчитывать голоса, и никто не сдвинется с места; прежде всего по той причине, что даже тот, кто предпочитает республику Монархии, все-таки поставит покой выше республики; и еще потому, что воли, противоположенные Королевской власти, не смогут объединиться» (Там же. С. 128-130).



Жозеф-Мари, граф де Местр (1753–1821) – философ, политик лиетратор и дипломат; основоположник политического консерватизма. В 1803-1817 гг. посланник Сардинского Королевства при Российском Дворе.

«…Совершенно очевидно, – пишет далее де Местр, – что в самых настоятельных интересах Короля воспрепятствовать мести. […] Вообще, Франция достаточно утомлена судорогами и ужасами. Она не желает более крови […] После столь продолжительных и столь страшных злоключений Французы с радостью отдадутся в руки Монархии. Любое покушение на этот покой было бы настоящим преступлением против нации, кара за которое, возможно, наступила бы еще до суда.
Эти доводы настолько убедительны, что никому не удастся ими пренебречь; в равной мере не следует давать себя одурачивать писаниями, где, как мы видим, лицемерная филантропия умалчивает о том, что ужасы Революции уже осуждены, и подробно описывает ее безчинства ради того, чтобы доказать необходимость предупредить вторую революцию.
На деле они осуждают эту Революцию только для того, чтобы не навлечь на себя всеобщий гнев; но они ее любят, как любят совершивших ее и ее плоды, и из всех порожденных Революцией злодеяний эти люди осуждают только те, без которых она могла бы обойтись. И нет ни одного из таких писаний, где не было бы очевидных доказательств того, что их авторы испытывают приязнь к партии, которую осуждают из чувства стыда.
Таким образом, Французов, которых вечно обманывали, в этом случае дурачат более чем когда-либо. Они боятся за себя вообще, но им же нечего опасаться; и они жертвуют своим счастьем ради удовольствия нескольких негодяев» (Там же. С. 166-167).
«Исключения, которые предписаны Ему первейшим Его долгом, – пишет о Людовике XVIII де Местр, – очевидны. Всякий, обагренный кровью Людовика XVI, может ждать прощения только от Бога; но кто осмелится уверенной рукой начертать пределы, где должны остановиться амнистия и милосердие Короля? Мое сердце и перо тоже отказываются это сделать.
Если кто-нибудь осмелится когда-либо высказаться на сей счет так несомненно, то будет редчайший и, возможно, единственный человек, если он существует, который ни разу не согрешил в ходе этой ужасной Революции и чье сердце, столь же чистое, как и дела, никогда не нуждались в милосердии. […]
Десятью месяцами после написания этих строк Король высказал в своем обращении столь известные и достойные того слова: Кто осмелился бы мстить, когда Король прощает?
Он исключил из амнистии только тех, кто проголосовал за смерть Людовика XVI, их сообщников, прямых и непосредственных орудий Его казни, членов Революционного трибунала, отправивших на эшафот Королеву и Мадам Елизавету. Стремясь даже сократить круг людей, предаваемых проклятию, Король, насколько то позволили Ему совесть и честь, не причислил к отцеубийцам тех из законодателей, о ком позволительно было думать, что они связались с погубителями Людовика XVI только потому, что пытались Его спасти.
Даже по отношению к тем чудовищам, чьи имена у будущности вызовут лишь ужас, Король ограничился заявлением, показавшим как его сдержанность, так и справедливость, – о том, что вся Франция призовет на их головы меч правосудия.
Этой фразой он вовсе не лишил Себя права помилования в частных случаях: виновным надлежит знать, что они могут положить на чашу весов, дабы уравновесить их преступление. Монк воспользовался рукой Инголсби, чтобы остановить Ламберта. Можно сделать еще лучше, чем сделал Инголсби. [Генерал Джон Ламберт (1619–1684) долгое время казался правой рукой Кромвеля. После смерти Лорда-Протектора он разогнал Парламент-охвостье и подавил выступления роялистов. Монк выступил против него и победил. Инголсби, бывший одним из судей Карла I, поспешил за Ламбертом. Ему удалось схватить Ламберта до того, как тот смог собрать войска. Приговоренный к смерти в 1662 г., а затем помилованный, Ламберт окончил свои дни в тюрьме. – С.Ф.]



Людовик XVIII (1755–1824) – брат Людовика XVI, Король Франции в 1814-1824 гг.

Я добавлю еще, и вовсе не для того, чтобы смягчить праведный ужас, который вызывают убийцы Людовика XVI: перед Судом Божиим не все в равной степени виновны. В морали, как и в физике, сила брожения соразмерна массе, находящейся в брожении. Семьдесят судей Карла I гораздо больше были подвластны собственному мнению, нежели судьи Людовика XVI.
Среди этих последних были, очевидно, преступники, действовавшие совершенно умышленно, ненависть к которым не может быть чрезмерной; но эти главные преступники обладали искусством нагнетать такой ужас, производить на менее крепкие умы такое впечатление, что многие депутаты, а я в том немало не сомневаюсь, лишались отчасти своей свободной воли. Трудно составить себе отчетливое представление о том непостижимом и сверхъестественном безумии, охватившем собрание во время суда над Людовиком XVI.
Я убежден, что многим из преступников, вспоминающим то мрачное время, кажется, что им приснился страшный сон; что они уже сомневаются в совершенном ими и что они могут объяснить себе содеянное еще в меньшей мере, чем мы» (Там же. С. 155-157).
Но возмездие, о котором здесь идет речь, над многими уже свершилось. Причем, еще до начала Реставрации…
«Провидение уже начало карать виновных, – замечает де Местр. – Более шестидесяти цареубийц из числа самых преступных погибли насильственной смертью; несомненно, и другие также погибнут или покинут Европу до того, как Франция обретет Короля; и очень малая их часть попадет в руки правосудия» (Там же. С. 157).
«Где первые национальные гвардейцы, первые солдаты, первые генералы, присягнувшие Нации? Где вожаки, идолы этого первого, столь преступного, собрания, определение которого – учредительное останется вечной насмешкой? […] Можно было бы называть тысячи и тысячи активных орудий Революции, которые погибли насильственной смертью.
И здесь снова мы можем восхититься порядком, господствующим в безпорядке. Ибо совершенно очевидно, если хоть немного поразмыслить, что главные виновники революции могли пасть только под ударами своих сообщников. И даже если бы единственно сила произвела то, что называют контр-революцией, и восстановила Короля на Троне, все равно не было бы никакого способа вершить правосудие. Самое большое несчастье, которое могло бы случиться с человеком впечатлительным, это стать судьей убийцы его отца, родственника, друга или хотя бы захватчика его имущества. Однако именно такое произошло бы в случае контр-революции, совершенной описанным образом. Ибо верховные судьи, по самой природе вещей, почти все принадлежали бы к униженной касте. И представлялось бы, что правосудие лишь мстит за себя, даже если бы оно только карало.
Вообще, законная власть всегда сохраняет некоторую умеренность при наказании преступлений, имеющих множество сообщников. Когда она приговаривает к смерти за одно преступление пять или шесть виновников, то это побоище; если она выходит за некие пределы, то становится отвратительной. Наконец, великие преступления, к сожалению, требуют великих наказаний. И здесь легко преступить пределы, когда дело касается преступлений против Королевской Особы и когда лесть становится палачом. […]
Будет ли священный меч правосудия опускаться безпрестанно, как гильотина Робеспьера? Соберут ли в Париже всех палачей Королевства и всех артиллерийских лошадей для четвертований? Растопят ли в больших котлах свинец и смолу, чтобы поливать ими тела людей, разрываемых раскаленными щипцами? И вообще, как различать между собой преступления? как распределять наказания? И главное – как карать, не имея законов?
Нам скажут: Надо было бы выбрать нескольких великих преступников, а всех остальных помиловать. Но именно этого Провидение не желало бы. Поскольку в его силах сделать все, что оно хочет, оно не признает эти помилования из-за бессилия покарать. Необходимо было бы, чтобы великое очищение свершилось, чтобы взоры были поражены; необходимо, чтобы французский металл, очищенный от его нечистого и ломкого шлака, стал более чистым и ковким в руках будущего короля.
Без сомнения, у Провидения нет нужды карать в сей час, чтобы оправдать свои пути. Но в эти времена оно становится досягаемым для нас и карает как человеческий суд.
Были народы, в буквальном смысле слова приговоренные к гибели, подобно преступным лицам, и мы знаем, почему. Если бы в предначертания Господа входило раскрытие его помыслов относительно французской Революции, то мы бы прочли приговор о наказании Французов, как читаем постановление судебной палаты. – Но что более мы бы узнали? Разве это наказание не очевидно? Разве мы не увидели Францию обезчещенной более чем ста тысячами убийствами? А всю землю этого прекрасного королевства заставленной плахами? эту несчастную землю – напоенной кровью ее детей, жертв убийств по суду, в то время как безчеловечные тираны ее истощают вне пределов страны – в жестокой войне, которая поддерживается ими ради их собственного интереса?
Никогда самый кровавый деспот не играл с жизнью людей с такой наглостью; и никогда покорный народ не являлся на бойню с большей охотой. Железо и пламень, холод и голод, лишения, всевозможные страдания – ничто не отвращает его от мук; должна исполниться судьба всех, кто оказывает преданность: отнюдь не увидим неповиновения до той поры, пока не свершится суд» (Там же. С. 25-29).
«Осталось пожелать, чтобы эта пылкая нация, способная вновь обрести истину, только исчерпав заблуждение, захотела бы, наконец, узреть совершенно очевидную правду: то, что она обманута и стала жертвой горстки людей, вставших между нею и ее законным сувереном, от коего она может ждать только благодеяний.
Представим положение вещей в наихудшем свете: Король опустит меч правосудия на нескольких отцеубийц; Он покарает унижением нескольких прогневавших его дворян: ну и что же! какое дело до этого тебе, добрый хлебопашец, трудолюбивый ремесленник, мирный горожанин, кем бы ты ни был, которому небо дало безвестность и счастье! Думай, стало быть, о том, что ты вместе с тебе подобными образуешь почти всю Нацию; и что целый народ страдает от всех зол анархии лишь потому, что горстка мерзавцев его пугает собственным его Королем, которого страшится сама.
Продолжая отвергать Короля, народ упустит прекраснейшую возможность, какой у него не будет больше никогда, поскольку он рискует быть подчиненным силе вместо того, чтобы самому короновать своего законного суверена. Какую заслугу он имел бы перед этим Государем! какими ревностными усилиями и любовью король постарался бы вознаградить преданность своего народа!
Воля нации всегда была бы перед глазами короля, воодушевляя его на великие свершения и настойчивый труд, требующиеся для возрождения Франции от ее главы, и всякое мгновение его жизни посвящалось бы счастью Французов.
Но если они упорствуют в отвержении Короля, то знают ли, какая участь их ждет? Французы сегодня достаточно закалены несчастиями, чтобы выслушать жестокую правду: как раз посреди припадков их фанатической свободы у безстрастного наблюдателя часто возникало искушение воскликнуть подобно Тиберию: О homines ad servitutem natos! [О, люди, рожденные для рабства! (лат.)].
Известно, что существует несколько видов храбрости, и Француз, вполне определенно, не обладает всеми. Безстрашный перед врагом, он не является таковым перед властью, даже самой несправедливой. Никто не сравняется в терпении с этим народом, называющим себя свободным. За пять лет его заставили согласиться на три конституции и на революционное правительство.
Тираны сменяют друг друга, и народ вечно повинуется. Любые его усилия выбраться из своего ничтожества всегда оказывались безуспешными. Его хозяевам же удавалось сразить его, издеваясь над ним. Они говорили народу: Вы думаете, что не желаете этого закона, но, будьте уверены, вы его желаете. Если вы осмелитесь отказаться от него, мы расстреляем вас картечью, наказав за нежелание принять то, что вы хотите. – И они, хозяева, так и поступили» (Там же. С. 120-122).



Корона Короля Людовика XVIII.

«Во Франции – переходит к выводам де Местр, – нет умного человека, который бы так или иначе не презирал себя. Национальный позор удручает все сердца (ибо никогда еще народ так не презирали презреннейшие властители); значит, есть нужда в самоутешении, и добропорядочные граждане утешаются каждый по-своему. Но человек ничтожный и развращенный, чуждый всем возвышенным идеям, мстит за свои прошлые и нынешние обиды, созерцая с невыразимым сладострастием, свойственным только подлым людям, зрелище унижаемого величия.
Дабы вознестись в собственных глазах, он обращается к королю Франции и удовлетворяется своим ростом, сравнивая себя с этим поверженным колоссом. Мало-помалу, уловкой своего разнузданного воображения, он доходит до того, что смотрит на это великое падение как на дело своих рук; он наделяет одного себя всей силой Республики; он обрушивается на Короля; он заносчиво именует его так называемым Людовиком XVIII; и целит в Монархию своими отравленными стрелами, а если этими стрелами удается испугать нескольких шуанов, то он встает как один из героев Лафонтена: Я, стало быть, великий полководец.
Нужно еще учитывать и страх, горланящий против Короля из-за того, что Его возвращение якобы снова вызовет пальбу.
Французский народ, не позволяй прельстить себя изощрениями частного интереса, тщеславием или малодушием. Не слушай больше болтунов: во Франции слишком много умничают, а умничанье приводит к потере здравого смысла. Отдайся без страха и упрека непогрешимому инстинкту совести» (Там же. С. 125-126).
Граф де Местр выдвигал при этом не только внутренние, но и внешнеполитические резоны: «Если на Троне Франции будет законный Суверен, ни один Государь во вселенной не сможет и мечтать об овладении им; но когда Трон пуст, то все Королевские честолюбия могут страстно стремиться завладеть им и сталкиваться ради этого друг с другом. Впрочем, властью в силах овладеть валкий, если она валяется в пыли. […]
Только Король, и Король законный, подняв с высоты своего трона скипетр Карла Великого, может погасить и усмирить всякую ненависть, расстроить любые зловещие замыслы, оценить все честолюбия, расставляя людей по местам, успокоить возбужденные умы и мгновенно создать вокруг власти ту магическую ограду, которая по-настоящему обороняет ее» (Там же. С. 150).



Продолжение следует.

АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (1)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.



РЕГИЦИД



Следующая серия по́стов, входящих в состав нашего проекта «Регицид», освещает завершение краткого периода мирствования, наступившего во Франции вслед за Реставрацией после падения Наполеона, знаменовавшего, как представлялось тогда, конец Революции.
Покой был, однако, непродолжительным. Прелюдией к новым волнениям, охватившим европейские народы, явились два, казалось бы, совсем не связанные между собой и пространственно разнесенные по разным концам Европы убийства. 23 марта 1819 г. в баденском Мангейме студентом Зандом был заколот кинжалом консервативный литератор Август фон Коцебу, а 13 февраля 1820 г. в Париже седельщик Лувель смертельно ранил скончавшегося на следующий день Шарля-Фердинанда, Герцога Беррийского – одного из прямых Наследников Французского Престола.
Внутренне единство этих двух с виду совершенно разных преступлений подтвердили, выделив и обратив на них внимание, такие значительный фигуры Русской культуры и мысли, как А.С. Пушкин (сделавший это сразу же, по горячим следам) и граф Л.Н. Толстой – по прошествии без малого шести десятков лет.
В черновиках к своему так и не осуществленному роману «Декабристы», датированных 30 сентября 1878 г., Лев Николаевич встроил их в череду развернувшихся вслед за этими двумя убийствами в Западной и Южной Европе революционных событий, возбудивших в конце концов мятежные настроения и в российском обществе.
Вот эта лента событий non-stop (с самыми необходимыми пояснениями) из записной книжки Л.Н. Толстого:
«Предшеств[ующие] события въ Европе.1820. Георг IV и хлебный бунт. [Восстание в 1819 г. в Манчестере, вызванное высокими ценами на хлеб. – С.Ф.] Занд убил Коцебу. Дерево свободы удобрить кровью. [Лозунг популярный в немецких студенческих кружках. – С.Ф.] Лёнинг покушался на жизнь Ибеля. [Аптекарский помощник, в подражание Занду, 1 июля 1819 г. в Швальбахе напал на президента правительства Герцогства Нассау. – С.Ф.] Везде в Герм[анских] княж[ествах] Конституции. Австрия. Франц II и Меттерних подавляет. Пруссия Фридрих. Гарденберг [канцлер] подавляет. Карлсбадское собрание. [Совещание 3-31 августа 1819 г. германских министров. – С.Ф.] – Запретить журналы, лекции – демагогов. (Штейн древней историей Германии занимается, чтобы соединить в одно. Русские – Рылеев, Карамзин – тоже.) Франция. Лудовик XVIII. Граф Дартуа. Герцогиня Ангулемская в черном. Monsieur его сын Герцог Берийской женат. Герцог Берийской убит Луве седельником 1820 г. Родился сын. Деказ Министр отставлен. Royer Collard – доктринер конституционалист. В. Constant член [Палаты депутатов]. Испания Фердинанд VII. Риего. Конституцию силой. Португалия. Іоанн [VI Король Португальский]. В 21 принужден принять конституцию. 20 г. 2 июля Пепе заставил Фердинанда IV [Короля Неаполитанского] принять конституцию (Карбонарии)».
В разгар всех этих судьбоносных для Европы и России потрясений А.С. Пушкин находился в Бессарабии, очутившись таким образом практически в эпицентре революционного тайфуна и как раз именно в том месте, где между двумя мiрами случился разрыв средостения…
Об этом мы, даст Бог, еще поговорим, а пока сосредоточимся на этих двух убийствах. Причем начнем со второго преступления как содержавшего более явный посыл Разрушителя, объявившего войну старому мiру.


***

И уж, кстати, замечу: с начальными по́стами этой публикации хорошо бы было познакомиться тем современным нашим монархистам, которые уповают на политическую возможность Царской реставрации в России – идеи, даже после всего случившегося с нами за последние десять лет, не вполне угасшей. С той еще, между прочим, немаловажной поправкой на то, что срок разрыва после переворота у нас (по сравнению с Францией, о которой мы поведем речь) куда больший, а «совок», по сравнению с якобинством и бонапартизмом, гораздо сильнее пронизал население, воспроизводя с некоторых пор последователей «революционных завоеваний» (хоть в социальной, хоть в геополитической сферах) практически безостановочно.
Даже во Франции всего за четверть века революционного террора и непрерывных войн люди столь существенно изменились, что не желали возвращаться в прошлое, которое им было уже и незнакомо и во многом чуждо.
«А против роялистов, – читаем в Докладной записке статс-секретаря графа И.А. Каподистрии 1819 г., адресованной Императору Александру I, – общественное мнение, интересы и вся физическая мощь поколения, сформировавшегося в школе революции и Бонапарта». – Нисколько не устаревшая, следует признать, формулировка.
С другой стороны, и многие вернувшиеся из эмиграции сторонники французской Монархии не чувствовали серьезности произошедших в сознании своих соотечественников перемен и не хотели с ними считаться; жаждали просто возвратиться в прошлое, без каких-либо поправок.
Современная Россия лишена, конечно, таких эмигрантов, но восстановление в ней Монархии всё равно является по существу делом сверхчеловеческим.
Может идти речь разве что о ее установлении политическим путем, а потому о монархии ручной, управляемой, «для убедительности» разряженной в священные царские одежды, либо (что гораздо более вероятно и по силам) профанации цезаристско-бонапартистского пошиба. И то и другое, впрочем, никакого отношения к Богоустановленной Царской власти не имеет, являясь сплошной декорацией, профанацией и обманом.

СЛЕДЫ РАСТЕРЗАННОЙ СЕМЬИ (3)




Наследник


Нам, людям отощавшей и охрипшей России,
Убиваемой, но не желающей умереть, –
Нам больно и стыдно, святый мучениче Цесаревичу Алексие,
На твои портреты смотреть, –
Ты в солдатской шинели на одном из последних,
В которой видели тебя солдаты Первой Мiровой;
Ты Дома Романовых и Православной России Наследник,
А мы врагам тебя выдали головой.
И поэтому нет у нас ни правды, ни закона,
И совесть наша не сделается чиста,
Пока не явится в нашей Церкви твоя икона –
Образ святого, умученного за Христа.

Монах ЛАЗАРЬ (Афанасьев).









































Продолжение следует.

БОТКИНЫ: СВЕТ И ТЕНИ (13, окончание)


Лейб-медик Е.С. Боткин со своими детьми: Татьяной и Глебом. 1918 г.


«Стать всем для всех» (окончание)


Вспоминая свою работу техническим советником премьер-министра Франции Мишеля Дебре, назначение которым состоялось по воле вновь пришедшего к власти генерала де Голля, Константин Константинович Мельник так рассказывал об этом расспрашивавшему его российскому журналисту: «Я начал работать в Матиньонском дворце, где занялся геостратегическими проблемами треугольника Франция – США – СССР. Не поверите, я обнаружил такой балаган в секретном ведомстве, что мне стало жаль рождающуюся у меня на глазах Пятую республику. И наладить дело можно было, только объединив усилия всех спецслужб Франции. Это поручили мне, так я и стал советником по безопасности и разведке премьер-министра.
С самим же де Голлем отношения у меня были странные. Мы виделись редко, но при этом он оказывал мне полное доверие, я мог делать все, что считал необходимым... Сейчас, на расстоянии полувека, которые нас разделяют от того времени, я вижу, что де Голль слушал только самого себя. Ощущал себя живым Богом и верил в свое магическое Слово – в диалог с французами. Мнения других его не интересовали. Советский Союз он упорно называл Россией, веря, что она “выпьет коммунизм, как бювар чернила”. К американцам относился пренебрежительно. Поэтому контакт с ЦРУ доверил мне: каждый месяц я встречался с его шефом Алленом Даллесом, который специально для этого прилетал в Париж.
Отношения у нас были самые доверительные, и я по наивности полагал, что Франция в состоянии установить такие же эффективные контакты и с КГБ. Сделал на сей предмет служебную записку генералу. Он прислушался к ней и решил использовать эту идею при встрече с глазу на глаз с Никитой Хрущевым во время его визита в Париж в шестидесятом году» (http://www.itogi.ru/exclus/2011/29/167407.html).
На особых отношениях Мельника с шефом ЦРУ Даллесом несколько задержимся, ибо, по нашему мнению, именно они послужили одной из главных причин расставания де Голля с координатором французской разведки. «Де Голль, – утверждал Мельник, – распорядился, чтобы Даллеса и главу резидентуры в посольстве США в Париже замкнули на мне. С Даллесом мы подружились. Он не профессиональный разведчик, зато был близок к президенту США Эйзенхауэру. В Вашингтоне Даллес пользовался большим влиянием. Сам же де Голль, став президентом Франции, отказался принимать Даллеса, когда тот попросил встречи с ним. Он поручил это сделать Дебре, тогда еще министру юстиции. В свою очередь Дебре пригласил меня присутствовать на ужине с Даллесом. Так начались наши отношения» («Настоящая разведка была только в СССР. Так считает бывший куратор французских спецслужб Константин Мельник» // «Российская Газета». 2008. 19 апреля).
Связи Мельника с шефом американской разведки явно выходили за рамки, необходимые для поддержания порученных ему контактов: «Я очень дружил с Алленом Даллесом, он был выдающимся разведчиком. Адвокат по профессии, он пошел в разведку во время войны с Гитлером и дошел до поста руководителя ЦРУ. Он считал, что главную опасность для Америки представляет Советский Союз. Эта идея лежала в основе доктрины американского разведсообщества» (https://www.sovsekretno.ru/articles/chuzhoy-sredi-chuzhikh_1/).




Ну, а теперь возвратимся к визиту во Францию Н.С. Хрущева в 1960-м. Вспоминая его предысторию, К.К. Мельник рассказывал: «Генерал Серов, возглавлявший КГБ, приезжал в Париж для обезпечения безопасности хрущевского визита. Он, в частности, попросил французское правительство удалить из Парижа русских эмигрантов. Их увезли, но не в лагерь, как настаивал Серов, а на Корсику, где разместили в очень хороших гостиницах. Серов привез также список самых опасных для Советского Союза людей, в котором первым номером стояло имя Константина Мельника.
Директор французской полиции мне позвонил и спросил: “Это вы или ваш отец?” Я ему ответил, что это я, но что мне будет непросто арестовать самого себя. Потом советское правительство попросило французов не приглашать меня ни на какие торжественные мероприятия во время визита.
Хрущев был не лишен чувства юмора. Во время визита он преподнес Мишелю Дебре ящик болгарского вина “Мельник”, сказав при этом: “Если вы попробуете это вино, то увидите, какое оно кислое и плохое”. Это был еще один намек. Дебре мне его переподарил, и я должен сказать, что Хрущев был абсолютно прав» (Там же).
Во время встречи «де Голль принялся убеждать Хрущева проводить “оттепель” более активно, начать нечто вроде перестройки. Генерал организовал Никите Сергеевичу поездку по предприятиям и говорил ему: “Ваша партийная экономика долго не протянет. Нужна экономика смешанного типа, как во Франции”. Хрущев только ответил: “А мы в СССР все равно лучше сделаем”.
Самодовольство маленького толстого человечка раздражало огромного де Голля. Генерал понял, что Хрущев его вульгарно использует, что тот приехал в Париж только с тем, чтобы поднять свой собственный престиж и утереть нос товарищам из Политбюро...» (http://www.itogi.ru/exclus/2011/29/167407.html).
Координация К.К. Мельником работы французских спецслужб продолжалась с 1959-го по 1962-й.
В многочисленных русских своих интервью Константин Константинович каждый раз по-иному писал о причинах своей отставки 1962 г., упуская, как нам кажется, главную: де Голлю претили неоправданно тесные связи подчиненного с американцами, к которым у этого президента Франции было свое особое отношение. Лишь однажды Мельник проговорился: «Не нравились мои связи с американцами из RAND. Мол, шпионское гнездо» (https://rusmir.media/2011/02/01/russky).
Биографы разведчика отмечают, что и после отставки он продолжал «выполнять заказы спецслужб других стран» (https://www.litmir.me/bd/?b=133752). По его собственным словам, RAND Corporation и далее «продолжала привлекать» «к решению мiровых проблем» (https://rusmir.media/2011/02/01/russky).
Скорее всего, именно эта причина, а не русское происхождение, как утверждает сам К.К. Мельник, лежала и в основе отказа его дочери Катрин в поступлении на службу во французскую военную разведку («“Трудно быть русским во Франции!” Беседа с Константином Мельником» // «Русская Мысль». № 4356. Париж. 2001. 8 марта).
Русским соотечественникам-эмигрантам, знавшим французские реалии, К.К. Мельник предложил свое объяснение отставки: «Брюн когда-то сказал мне: “Константин – это имя для портного-грека, а Мельник вообще звучит как заговор. Смените фамилию”. Многие люди, кстати, так и делали, например Франсуаза Жиру. Если бы она всем объясняла, что ее зовут Леа Горджи и что она турецкая еврейка, то вряд ли смогла бы сделать карьеру. [Франсуаза Жиру (1916-2003) – известная журналистка и писательница, работала в кино. Именно она придумала название для одного из современных литературных течений: “Новая волна”. Член Радикальной партии. Министр культуры Франции (1976-1977). – С.Ф.]
А я не послушался. В конце концов, де Голль от меня избавился, потому что не считал меня французом. […] В 1960 г., когда стало ясно что алжирская война затягивается, я сам начал переговоры с алжирскими националистами, не спрашивая разрешения ни у де Голля, ни у кого бы то ни было.
Эта инициатива была так не похожа на привычный во Франции бюрократизм, что она многим не понравилась. Газеты тут же вспомнили о моем происхождении и обозвали мой подход варварским.
Французское государство вообще довольно бездеятельно. Принципы здесь фальшивые – свобода, равенство, братство. Никакого братства нет, каждый думает только о себе. Равенство здесь – это возможность идти против свободы других людей во имя своих собственных интересов. Настоящая свобода, по-американски, – это когда моя свобода не в ущерб свободе других. Свобода должна регулироваться. Во Франции этого нет» (Там же).
Для читателей из России К.К. Мельник выдвинул на первый план иные (более понятные именно для этой аудитории) причины: «Честно говоря, я не понимал, почему они [в КГБ] так ненавидели меня. В отличие от многих других представителей русской эмиграции я не испытывал ненависти к коммунистам и ко всему советскому. К “гомо советикус”, как этому учил Сергей Оболенский, я относился как ученый... Лишь позже я догадался, в чем тут дело.
Виной всему – Жорж Пак, российский секретный суперагент. Этот человек, из-за которого, как выяснилось, Хрущев решился на строительство Берлинской стены, приходил ко мне в Матиньон для бесед на геостратегические темы каждую неделю и прекрасно знал о моих встречах с Алленом Даллесом и его людьми.
Когда Анатолий Голицын, офицер КГБ, перебежал к американцам, он сообщил ЦРУ, что видел на Лубянке секретный документ НАТО о психологической войне. Он мог попасть в Москву только через пятерых людей, которым эта бумага была доступна во французской миссии при НАТО.
Наши спецслужбы начали интересоваться каждым из них. Марсель Сали, который непосредственно занимался расследованием, пригласил меня и сказал: “Среди пяти подозреваемых есть только один абсолютно непорочный. Это Жорж Пак. Он ведет размеренную жизнь, богат, примерный семьянин, воспитывает маленькую дочь”. А я ответил: “Особенно следите за ним, за безупречным... В детективах именно такие оказываются преступниками”. Мы тогда посмеялись. Но именно Пак оказался советским агентом» (http://www.itogi.ru/exclus/2011/29/167407.html).
Где лучше всего спрятать нужную ложь? – Среди правды и полуправды. – Это старый прием разведчиков. Но шила в мешке, как известно, всё равно не утаить. И вот он, проговор: «Всё это, как ни странно, оказало влияние на французскую администрацию. Мне стали припоминать, что я работал в “Рэнд”, слишком сблизился с американцами... В общем, сложился образ этакого оголтелого белогвардейца, антисоветчика-экстремиста, да еще с подозрительными американскими связями. В новой, деголлевской Франции, после алжирской войны, это выглядело одиозно» (https://www.sovsekretno.ru/articles/chuzhoy-sredi-chuzhikh_1/).
Если отбросить «оголтелого белогвардейца, антисоветчика-экстремиста», всё становится на свои места.




Оставшемуся не у дел сотруднику ЦРУ оставалось, казалось, одно – вспоминать, писать книги. Обычный удел всех бывших. Но Константин Константинович сумел не только мемуары писать. Ему еще удалось дожить до ухода с политической арены де Голля, вслед за которым последовало возращение «тихих американцев», привязавших французскую Марианну к своей колеснице, одним из высших достижений чего было Хельсинкское соглашение, к разработке которого Мельник имел самое непосредственное отношение. Ближайшим следствием этого знаменитого соглашения была «перестройка», до чего Константин Константинович также благополучно дожил.
«…Де Голля не устраивала моя независимость. Во все времена моей целью было служение обществу, а не государству или – тем паче – отдельному политику. Желая свержения коммунизма, я служил России. И после ухода из Матиньона я продолжал интересоваться Советским Союзом и всем, что связано с ним.
На рубеже шестидесятых и семидесятых у меня началось активное общение с мэтром Виоле, адвокатом Ватикана. Это был один из самых мощных агентов влияния в Западной Европе. Его старания и поддержка Папы Римского ускорили франко-германское примирение, этот юрист стоял и в основе Хельсинкской декларации по безопасности и сотрудничеству в Европе. Вместе с мэтром Виоле я участвовал в разработке некоторых положений этого глобального документа.
Брежнев тогда добивался признания статус-кво послевоенных континентальных границ, а Запад рычал: “Этого не будет никогда!” Но Виоле, хорошо знавший советские реалии и кремлевскую номенклатуру, успокаивал западных политиков: “Чепуха! Надо признать нынешние европейские границы. Но оговорить это Москве одним условием: свободное перемещение людей и идей”.
В семьдесят втором году, за три года до конференции в Хельсинки, мы предложили западным лидерам проект этого документа. История подтвердила нашу правоту: именно соблюдение Третьей корзины оказалось неприемлемым для коммунистов. Многие советские политики – Горбачев, в частности, – признают потом, что распад Советского Союза начался как раз с гуманитарного конфликта – с противоречия у Кремля и его сателлитов между словами и делами...» (http://www.itogi.ru/exclus/2011/29/167407.html).
В одном из своих интервью К.К. Мельник наговорил чуть больше, чем обычно: «Я хорошо знал Opus Dei. Это не форма разведки. Opus Dei – это инструмент влияния. Потому что они имеют влияние на важных людей в католической среде. У них был замечательный человек, адвокат Папы Римского, с которым я много работал, мэтр Вьоле.
(Opus Dei – отдельный орден Ватикана, члены которого, являясь формально монахами, так называемыми нумерариями, могут поддерживать свое алиби, даже женясь и живя обычной жизнью. Руководство Ордена, сурнумерарии, ведут финансовые операции, а также сбор сведений по всему мiру. Им принадлежит также ряд университетов и, по некоторым данным, городов – например, Памплуна. Основатель Ордена – Хосе Мария Эскрива. Орден существует около 60 лет и отчитывается в своей деятельности только перед Папой Римским).
Разведка ли это или нет трудно сказать… Я думаю, это специально сформированные организации – такие как Opus Dei или “Русикум”. Но они не имеют почерк разведки. Они помогали польской церкви сразу после войны, посылая средства и книги – Евангелие и другие издания, необходимые, чтобы служить Литургию. Но для них это вполне естественная линия поведения.
У нас на Западе существует деление между обществом и государством, государством и разведкой, занимающейся узкопрофессиональной деятельностью. У них в Ватикане разделения обязанностей между деятельностью ответственного от “Опуса Деи” мэтра Вьоле и деятельностью Папы Римского нет. Иными словами, все занимаются сразу всем. Но технически Ватикан – самая эффективная разведка в мiре» (https://www.proza.ru/2012/05/28/476).



Фото Кирилла Привалова.

Уже давно отойдя от дел, К.К. Мельник продолжал активно общаться со своими коллегами, в том числе и с зарубежными.
«В ресторане моем, – вспоминает о нем мой парижский друг Шота Чиковани, – он был только один раз. Высоченного роста, вошел, сам представился, да еще представил мне своего коллегу из Германии – шефа германской контрразведки. Сказал, что хочет отпраздновать у меня свой день рождения. Сидели до закрытия ресторана, но общения с ним не получилось по причине моей занятости».
Русские журналисты, как правило, попадали под профессиональное обаяние К.К. Мельника. «…Для человека из мiра спецслужб, где о многом молчат всю жизнь, – свидетельствует один из них, – Константин Мельник удивительно открыт и свободен в беседе» (https://rusmir.media/2011/02/01/russky).
Разумеется, для такого отношения есть основания. Вот лишь несколько высказываний из последнего его интервью (https://www.proza.ru/2012/05/28/476):
«…Я чувствую себя русским человеком, а отнюдь не французом». «Воспитан […] был “за Царя, за Родину, за веру”».
«Единственный человек, как это ни парадоксально, который построил Россию – это все-таки Сталин. И есть теперь мода критиковать Сталина […] Но страну-то он построил!»
«…Для меня позитивным фактором является еще власть Путина. Потому что он мне напоминает де Голля. Но у него нет сильного гражданского общества, нет сильной юстиции, нет сильной промышленности, кроме продажи нефти и кое-каких других возможностей. Надо понять Россию».
«Не ищите спасения на Западе!»
«Россиянам надо понять, что им надобно бороться, как во времена Великой Отечественной войны!»
Есть, отчего голове закружиться.
Но насколько всё это искренно? Один из парижских знакомых, разыскивавший по моей просьбе книги Глеба Боткина (дяди Константина Константиновича), написал мне о некоторых обстоятельствах этого поиска: «…Я лично знаком с парижским внуком – Константином Мельник-Боткиным, который возглавлял французскую контрразведку, он сегодня уже очень старенький, и никогда не слышал о… Глебе. Как говорится, век учись, дураком умрешь».
Вспомнилась тут мне, кстати, и другая история. В молодости мне приходилось преподавать в одном из московских институтов. На кафедре работал человек, кое-что повидавший на своем веку. Во время войны, будучи комсомольским работником, он оказался причастным к созданию истребительных отрядов, в одном из которых состояла Зоя Космодемьянская. Мой знакомый, пусть и мельком, ее видел. С этого и начался наш разговор. И тогда, среди прочих интересных вещей, мой собеседник рассказал, как он в свое время (кажется, уже после войны) присутствовал в зале, где выступал Л.П. Берия, что бы ни говорили, а человек все же не последний в разведке. Моему собеседнику прочно врезались в память услышанные им тогда слова: «У настоящего разведчика нет ни друзей, ни врагов».
Запомнил их и я, а теперь, думается, они пришлись как нельзя кстати, послужив своеобразным противоядием от сладких песен прельстительных сирен. Не будем забывать – К.К. Мельник профессионал высокого класса. По его собственным словам, его «главной музой всегда оставалась разведка» (https://www.proza.ru/2012/05/28/476).
Косвенным подтверждением высказанных нами мыслей являются название и – в особенности – подзаголовок, которые он дал своей автобиографии: «Шпион и его век. Диагональ двойника».




Последние годы Константин Константинович жил в скромной двухкомнатной квартире в наиболее густонаселенном Пятнадцатом округе Парижа, на левом берегу Сены.
Там у него перебывало множество наших соотечественников: журналистов, историков, писателей, работников музеев и библиотек. Ольга Тимофеевна Ковалевская, составитель книги, послужившей отправной точкой наших заметок, работая над ней, даже жила там некоторое время.




Скончался Константин Константинович в возрасте 84 лет – 14 сентября 2014 г.
18 февраля в 11 часов его отпевали на Трехсвятительском подворье на рю Петель, 5.
Этим профессионал-разведчик задал нам еще одну загадку.
В 15-м округе были и другие церкви, принадлежавшие, например, Константинопольскому Патриархату. Но по какой-то причине склонились именно к этому храму, внешне невзрачному, однако в то время (вплоть до декабря 2016 г.) являвшемуся кафедральным собором Корсунской епархии Московской Патриархии.
Церковь эта среди русских эмигрантов обладала совершенно определенной репутацией. «Ходить на Петель действительно было делом необычным, – подтвердил мои недоумения Шота Чиковани, проживший в Париже немалое время, – причем для всех трех волн эмиграции. При храме в том же здании по средам работала церковноприходская школа, где выросли мои дети. Храм в двух шагах от меня. Все старались держаться подальше, и пытали меня, почему я отдал своих детей “советчине” на воспитание, ведь там не только учебники, но и большая часть библиотеки – советские издания».
К.К. Мельник родился и вырос во Франции, был человеком, безусловно, весьма умным, не из тех, кто мог прельститься внешним, на кого до такой степени могла оказать влияние ностальгия. Следовательно причины такого выбора следует искать в чем-то другом…



Вход в храм Трех Святителей в Париже.

Точное место погребения Константина Константиновича пока что не удалось точно установить. Говорят, что это произошло «в семейном склепе», «где-то далеко от Парижа». Но если так, то, возможно, речь идет о Рив-сюр-Фюр под Греноблем? Именно там на русском кладбище колонистов в 1977 г. был погребен его отец Константин Семенович Мельник, скончавшийся также, между прочим, в возрасте 84 лет.
В последние годы в беседах с российскими журналистами К.К. Мельник часто вспоминал о своем участии в символическом событии, явившемся как бы продолжением традиционной семейной линии.
В 1998 г. экс-разведчика пригласили в Петербург для захоронения купно с «екатеринбургскими останками» в Петропавловской крепости «праха его деда».



Впервые на родине предков.

Но, как оказалось, не всё еще у нас, слава Богу, предано и продано. «Когда Борис Ельцин, – сокрушался Мельник, – в девяносто втором в качестве президента России в первый раз приехал во Францию и принимал в посольстве представителей российского зарубежья, меня туда не пригласили. И, надо сказать, до сих пор ни разу не позвали. Почему, не знаю. Мне было бы приятно иметь российский паспорт, я – русский человек, даже моя жена-француженка Даниэль, кстати, бывший личный секретарь Мишеля Дебре, приняла православие. Но я никогда никого об этом не попрошу... Боткинский дух, наверное, не позволяет…» (http://www.itogi.ru/exclus/2011/29/167407.html).
Но какой же дух, зададимся вопросом, позволил монархическому и православному издательству напечатать подобного рода книгу да еще с благодарностью такого сорта «контролеру» или, если угодно, по определению М.А. Булгакова, «консультанта с копытом», на котором явственно проступают клейма Лэнгли и Ватикана? Не иначе как все причастные к этому люди оказались жертвой не мифической, а самой что ни на есть настоящей темной силы. или, если угодно, сеанса черной магии (если вспомнить тот же булгаковский роман).
Как бы то ни было, а само появление этой книги в издательстве «Царское дело» было делом отнюдь не случайным. Его директор Сергей Игоревич Астахов, которого за за «широту» и «независимость взглядов» в предисловии горячо благодарила составитель О.Т. Ковалевская, играл заметную роль в организации в июне 2010 г. в Петербурге мероприятий, посвященных 145-летию со дня рождения Е.С. Боткина.
Это была не только конференция, участие в которой должны были принять консул Франции в Северной Пальмире Мишель Обри и специально прибывавшие из Парижа правнучки Лейб-медика Анна и Катрин – дочери К.К. Мельника. (Последняя, напомним, едва не попала на службу во французскую разведку. Пойти по пути отца помешали ей, как мы уже отмечали, вероятно, нежелательные, гораздо более тесные, чем это принято, связи последнего с американскими, спецслужбами.)



Константин Константинович с книгой, выпущенной издательством «Царское Дело».

Сам Константин Константинович на чествование своего деда не приехал, но, по словам С.И. Астахова, «принимал активное участие в подготовке данной конференции, на которой выступят его дочери».
Мероприятие завершилось презентацией книги «Царский Лейб-медик», послужившей отправной точкой для написания нашего очерка.
На ней выступали те, кто был причастен к ее созданию: автор-составитель О.Т. Ковалевская, участвовавшая в создании комментариев библиограф Российской национальной библиотеки Л.Ф. Капралова, ну и, конечно же, сам директор издательства С.И. Астахов.

http://alexandr-nevskiy.ruskline.ru/news_rl/2010/06/04/sergej_astahov_nadeemsya_chto_eti_meropriyatiya_posluzhat_delu_proslavleniya_vernogo_carskogo_slugi/

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (23)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1956 ГОД


«Сейчас просмотрела прекрасное чешское издание “Прага” с безчисленным количеством великолепных фотографий города, и у меня сердце сжалось до боли. Люди чтят свою культуру, религию, искусство, родину, а мы – злополучные Иваны, не помнящие родства, потеряли даже свое исконное имя. Что сделали с старой Москвой, с ее церквами и башнями?!
Верочка Колпакова, архитектор, как-то сказала мне: «Высотные дома заменяют в силуэте города церкви и колокольни». Заменят! Как же.
А храмы Ярославля, церкви Пскова, Михайловский златоверхий монастырь? Что говорить!
И моя вера в Россию пошатнулась. Прекраснодушный Хрущев говорит сладкие речи, а ему в ответ «гром аплодисментов» и ни одного живого слова. И за 38 лет ни одного живого слова».

24 января 1956 г.

«Вспомнились мне наличники и кокошники на окнах наших деревень. По дороге из Шуи в Палех у всех изб различные узоры. Старый Котухин рассказывал мне в Палехе: “Устанешь, бывало, за целый день работы в мастерской (иконописной), придешь домой, возьмешь кусок дерева и вырезаешь что Бог на душу положит. Вот оттого-то у всех наличники и разные”.
А шитье, вышивки женские, плащаницы. Революция прошлась раскаленным утюгом по стране, уничтожила деревню, веселье, песни, народное искусство. Нивелировала все».

3 марта 1956 г.



«Разорвалась бомба! Наши управители разоблачили Сталина!! […]
Уже раньше, во время всего ХХ съезда партии, ни разу не было произнесено имя Сталина. Микоян в своем выступлении вбил осиновый кол в могилу бывшего диктатора, сказав: “…в нашей партии после долгого перерыва создано коллективное руководство…; в течение примерно двадцати лет у нас фактически не было коллективного руководства, процветал культ личности, осужденный еще Марксом, а затем Лениным”.
А теперь взрыв бомбы и всенародное покаяние. Хрущев говорит, что, уезжая после заседания ЦК, они не знали, везут ли их домой или в застенок. На мой взгляд, покаяние так покаяние. Надо было встать на колени и возопить, поклонившись на три стороны: “Простите нас, православные, что, за свою шкуру устрашась, отдали вас диким зверям на растерзание. Простите нас, православные, что мы слова не вымолвили, когда вас миллионами высылали да расстреливали, отдавали всякой сволочи на поругание, большого страха на нас нагнал чудесный грузин, онемели от страха, ушами прохлопали”. Но они не бьют себя в грудь и прощения не просят. Сваливают вину на умершего, и дело с концом. Это проще всего. И будет наша директория продолжать править нами по-прежнему, не слыша ни слова порицания и правды.
Вы жаждете критики и самокритики – дайте свободу печати, свободу религии.
Доживем ли мы до 18 брюмера? И почему сваливать все на одного Сталина? А при Ленине? Позорные заградительные отряды, позорнейшее, чудовищное умерщвление Царской Семьи в подвале… Не стоит вспоминать.
Я считаю, что вся эта комедия безтактна и неприлична.
Только что обыватель немного успокоился, остался очень доволен их внешней политикой и стал забывать о прошлом. А теперь обыватель потрясен: кому же верить? Тридцать лет вы нам твердили с утра до ночи: великий, премудрый, гениальный стратег, величайший полководец, корифей науки, добрейший, милейший… и вдруг оказалось все наоборот. Почему я должен вам верить, никто же за вас не поручится.
А дети, молодежь: “Вперед мы идем и с пути не свернем, потому что мы Сталина имя в сердцах своих несем. За родину, за Сталина” и т.д. (“Марш нахимовцев”).
Нехорошо. Сами себе могилу роют. Нехорошо и неумно. Вся та же унтер-офицерская вдова.
Но та секла себя камерным образом, а это сечение в мiровом масштабе. Неужели они этого не понимают, считают, что обеляют себя, выправляют партийную линию, чтобы скорее прыгнуть в коммунистический рай? Дурачки.
Пришла сегодня молочница Софья Павловна. “Я, – говорит, – совсем расстроена. Кому же верить?”
А Запад скажет: 38 лет вы нас уверяли, что у вас свободнейшая страна в мiре, а оказывается, что у вас лагеря не хуже гитлеровских, с той разницей, что там глумились над врагами, а вы уничтожали своих».

10 марта 1956 г.



«Говорят, будто бы, когда Хрущев читал это письмо на партийном собрании, кто-то передал ему записку: “Почему же вы молчали?” После доклада Хрущев спросил: “Кто прислал эту записку?” Молчание. “Ну вот, вы сами и ответили на свой вопрос”.
Никита очень умен и остроумен, но его доводы меня не убедили.
Вернувшись домой, нашла письмо от Е.М. Тагер. 7-го ей сообщили в Верховном суде, что она полностью реабилитирована. Два года прошло с момента подачи заявления. Восемнадцать лет человек провел за бортом жизни.
Реабилитировали Тухачевского и всю группу военных, расстрелянных вместе с ним.
Елена Михайловна пишет: “Умерщвленных товарищей не вернешь, но я счастлива, что дожила до отмены клеветы, тяготевшей над их памятью. Знаете, как называют нашу эпоху? Поздний реабилитанс”».

13 марта 1956 г.

«Вчера слушала разговор по телефону Веры Агарковой, Галиной подруги. Она говорит всегда громко, на всю квартиру. По-видимому, наставляла свою сослуживицу, преподавательницу истории: “О Петре надо теперь говорить, что он не новатор; все, что он сделал, было подготовлено при Алексее Михайловиче. Его очень превозносили последнее время, теперь не надо, он был жестокий тиран!”
Развенчан сейчас и Иван Грозный с Малютой Скуратовым, которых А.Н. Толстой изобразил в своей последней драме кристально чистыми патриотами. Наша интеллигенция – плюй ей в глаза, она скажет: Божья роса, и еще поблагодарит.
Сталин – полубог, бьем ему земные поклоны. Раскулачили его, бьем поклоны Хрущеву.
А что Вере Агарковой – вчера Петр герой, гений, первый большевик, а сегодня ничто – она же не может над этим задумываться, не должна. Le système est fait [Система готова (фр.)]. Привыкли. Фальсификация. Ersatz правды. Шамиль был герой, потом оказался английским диверсантом».

4 сентября 1956 г.



«Мама получала последнее время перед войной 14-го года “Le temps”. Первые годы войны газета приходила неаккуратно, а потом и вовсе исчезла. И вот я почему-то запомнила одно выражение, совет, как обращаться с немцами: “Il faut leur serrer la vis” [“надо держать их в ежовых рукавицах” (фр.)].
С нами, с российским народом, проделывают то же самое уже 39 лет. И только немного отпустят винт – народ вздохнет, и опять завинчивают.
Новый закон “О мерах борьбы с расходованием из государственных фондов хлеба и других продовольственных продуктов на корм скоту”. Можно подумать, что те, кто писал этот закон, прожили с 17-го года на Марсе и не знакомы с нашей жизнью и правительственными постановлениями. Говорят о сельхозналоге 53-го года, забыв, что его на другой же год отменили. Но лучше всего: “Вместо того, чтобы позаботиться о заготовке кормов путем сенокошения на незанятых землях…” Плюнуть хочется. За такое “сенокошение” людей ссылали, сажали в тюрьму, штрафовали. Люди по ночам воровали траву по канавам. На все это постановление можно ответить: разрешите косить и дайте фураж. До революции кормили если не хлебом, так мукой, мякинами и овсом, и у каждого было сено.
И все та же ложь: “Этот проект получил одобрение трудящихся”, – трудящиеся требуют закрытия церквей, смертную казнь и т.д. […]
Заплакал бы Христос, увидя, что сталось с крестьянством, с Божьими церквами, с замученными.
Господи помилуй».

7 сентября 1956 г.

«Под вечер звонок из Госиздата, вызывают меня завтра на совещание. Приехал из Москвы главный редактор Госиздата по современной западной литературе Палладин, просил меня вызвать. Почему бы это?»
20 сентября 1956 г.

«Вот что возвестил Палладин: “Бедный советский читатель уже многие годы совершенно не знакомился с современной западной литературой. Переводили только коммунистов. Выходили недоразумения. На нашу книжную выставку в Париже послали изданного у нас Лаффита. К распорядителю выставки подошли студенты Сорбонны и спросили: кто такой Лаффит, мы такого писателя не знаем. Послали Арагону список авторов, он вернул его и возмущенно ответил, что ведь это же не современная французская литература! Вот мы и решили теперь познакомить советского читателя с подлинной современной литературой!!”
Догадались через 40 лет».

21 сентября 1956 г.

«На днях у меня была Анна Андреевна. […] В ВОКС приходит много писем из-за границы с вопросами, жива ли Ахматова, как живет. Этот человек спрашивал ее также о Зощенко.
Побьют, а потом приходится ответ держать и заметать следы.
Рассказала, что был в Москве писатель Макарьев. Был арестован, сослан. Вера Инбер ходила с подписным листом по соседям его жены и дочери с требованием о выселении семьи врага народа. Он реабилитирован, дочь уже замужем и всем рассказывает о гражданском патриотизме Веры Инбер.
“Инженеры душ!”»

23 октября 1956 г.

«Весной или в начале лета пригородных молочниц и вообще владельцев скота обложили огромным налогом. Женщины с плачем продавали или резали своих коров. Обусловлено это новое постановление тем, что якобы города снабжаются вполне достаточно казенным молоком, а частная торговля – это спекуляция.
Коровы перерезаны и проданы, а в магазинах Молокосоюза и гастрономических уже с начала осени продают нам “восстановленное” молоко, т. е. молочный порошок, разведенный водой. На дне бутылки отстаивается белый песочек. Вот те и снабдили!»

21 ноября 1956 г.



«Что говорят и как острят.
“Что такое социализм? – Еврейская теория, грузинская практика и российское долготерпение”. “Допьем венгерское вино, там уже мало осталось”. “А ну, культ с ним”.
Попали советские ответственные грешники в ад и видят, там два сектора – социалистический и капиталистический. Куда идти? Сторож посоветовал: идите в социалистический, там всегда неполадки. То угля, то дров не хватает для поджаривания грешников. Всё передышки будут между мучениями.
“Говорят, Хрущев надорвался”. – “Что случилось?” – “Он хотел поднять благосостояние народа – ну и надорвался”.
“Ходит по Москве человек и все время жужжит – жжж… Что с вами, почему вы жужжите? Я глушу в самом себе «Голос Америки»” .
А что говорят? Неспокойно в умах. Венгрия и Польша подали пример.
В Союзе писателей должно было состояться обсуждение романа Дудинцева “Не хлебом единым” и не состоялось, а его самого вызвали в Москву. Испугались слишком бурной реакции молодежи при обсуждении книги в университете. Там очень резко говорили о ректоре Александрове, и ходят слухи, что пять студентов арестовано. Молодежь начинает бурлить. В “Ленинградской правде” выпады по адресу директора Эрмитажа Артамонова со стороны парткома за то, что мало обращает внимания на воспитание молодежи. Ходят слухи, что в Москве есть аресты.
Правительству пришлось сделать несколько шагов назад и отпустить вожжи Польше, Венгрии; хотели было обидеться на Тито за его слова, что “культ личности” по существу является продуктом определенной системы, но прикусили язычок.



Советские карикатуры на Тито сталинской поры.
Хрущев и Тито на кремлевских качелях. Карикатура из нидерландского журнала 1956 г.

http://jurashz.livejournal.com/2595360.html


Как трудно расстаться с абсолютизмом. Тирания – соблазнительная и засасывающая вещь. Очень хорошо это сказано у Г. Манна в «Der Tirann». […]
Ходят также печальные слухи о том, что не сумели у нас справиться с грандиозным урожаем на целинных землях. Не подготовили транспорта, сараев, мест для хранения, и теперь огромные горы зерна лежат на далеких станциях под дождем. Шофер с работы Ольги Андреевны пробыл там пять месяцев и приехал, возмущенный халатностью и бездарностью правительства, не сумевшего ничего подготовить для вывоза зерна. А пшеница была выше человеческого роста. Многие оттуда приезжают с огорчением и разочарованием. Недаром же покойный Старчаков говорил, что нет у нас дарований, чтобы справиться с хозяйственной жизнью страны».

4 декабря 1956 г.



«Мы привыкли за 39 лет слышать и видеть чудовищные проявления деспотизма, но у наших правнуков волосы будут шевелиться на голове, читая о нашем преддверии к коммунизму, предбаннике к той Badestube [бане (нем.)], как называли немцы свои газовые душегубки, о которых мне рассказывал Н.Н. Колпаков».
5 декабря 1956 г.

«Была у меня вчера Мария Михайловна Сорокина, обезпокоенная моим здоровьем. […] Рассказала она о судьбе своей приятельницы, вернувшейся из восемнадцатилетней каторги и реабилитированной. Каждый раз, когда слушаешь о судьбе этих страдальцев, кажется, что ужаснее быть не может. А на деле – может.
Знакомая М.М. была замужем за Гютине (сыном Сашиного воспитателя в Училище правоведения, французом Гютине). У них была дочь Марина. Гютине расстреляли, мне кажется, в начале 20-х годов, я прочла об этом в Париже.
Молодая женщина вышла замуж за Платау, норвежского консула. Я много о них слышала, Платау был постоянным гостем у Пельтенбурга, у Толстых. Юрий Александрович с ним встречался, выпивали в этой компании. В СССР их не захотели регистрировать, и они уехали в Норвегию, где и обвенчались. Платау усыновил девочку. Вернулись. Не знаю, что их заставило пойти в Большой дом, кажется, Платау хотел зарегистрировать их брак. Может быть, их вызвали туда. С ними поговорили, потом говорят ему: “Вы можете идти, а ваша жена еще побудет немного”. Больше он ее не видал.
Ее обвинили в шпионаже, и когда ее сослали на Колыму, то сестру, мужа и сына сестры расстреляли! С 45-46-го годов ей передавали деньги, которые Платау удалось ей переслать. Затем с 48-го года все прекратилось. Теперь красавица женщина вернулась трясущейся старухой. Пошла в норвежское консульство навести справки о муже. Ей сказали: в 48-м году ему официально сообщили, что его жена умерла, он сошел с ума и скоро умер. Ей важно было удостоверить, что она его вдова. Норвежцы отказались, имея официальное сведение, что жена Платау умерла. Она поехала в Москву, там ее желание исполнили, но прибавили: в норвежское консульство ни ногой.
Дочь, уехавшая с отчимом, кончила Сорбонну, вышла замуж. Прислала матери свою карточку с отцом и мужем в ссылку. Бедной женщине только показали фото и отобрали.
Обещают дать пенсию. Годы каторги засчитываются за “службу”. Какой-то grand guignol [Театр ужасов в Париже]».

18 декабря 1956 г.



«Одно меня радует: за 40 лет я ни от чего и ни от кого не отреклась; ни на кого не клеветала и в конце концов ничего и никого не боялась. И пока что je m’en suis bien trouvée [чувствую себя хорошо (фр.)]. Правда, карьеры я не сделала. Трусов презираю! Вот это уж зря я говорю. Есть мелкие трусы, которым ничего не грозит и которые все же предают; но тех, избиваемых до полусмерти, пытаемых самыми чудовищными пытками, разве можно осудить? За них нужно только Богу молиться.
Слава Тебе, Господи, что это позади, кажется».

20 декабря 1956 г.

Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 2. М. 2017.


Продолжение следует.

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (22)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1955 ГОД


«Третьего дня наша молочница Софья Павловна была очень расстроена, да и было с чего. Ее второй сын Павел 18 лет “записался” на целинные земли. Он работает на заводе и учится в 9-м классе вечерней школы. На заводе записалось 17 человек.
Мать в отчаянии: “Он же там погибнет, обовшивеет, умрет с голоду. У него больные глаза, не выносящие ни сильного мороза, ни жары”.
Незадолго перед этим с целинных земель вернулся, вернее сбежал оттуда, товарищ ее старшего сына.
Он с товарищами попал в такое место, где они голодали, приходилось воровать по ночам в ближайшем колхозе картошку, овощи. Снабжения не было никакого. За месяц он заработал 160 рублей.
В колхозе им не давали ничего. Жители были высланные из России крестьяне, обозленные, скупые. На работу таких сбежавших не берут, а отдают под суд. […]
В прошлом году один рабочий лет 24, уехавший на целину от надоевшей жены, писал с дороги матери, родственнице соседки Т.М. Правосудович: “Мы еще не доехали, а в дороге было уже два убийства, много краж, а девушки, верно, все будут с ляльками”.
Все было хаотично, не благоустроено и не обдумано.
Когда я летом ездила из Печор во Псков, глядя в окно вагона, я видела, как много заброшено когда-то пахотной земли. И подумала: чем разрабатывать эти тощие, бедные земли, брошенные своими хозяевами, конечно, выгоднее поднять плодородные земли Алтая и других нетронутых мест Сибири».

13 января 1955 г.



«Теперь открылась тайна паники, возникшей месяц тому назад. По словам Ольги Андреевны, в закрытых партийных собраниях сообщили, что Ленинград снят со специального снабжения (он был приравнен к Москве), продукты будут с утра и после двух, а мы будем голодать, как вся провинция. За всеми продуктами будут многотысячные очереди. Масло уже пропало. Снабжаться будет Москва и целинные земли.
Какое же, значит, неумелое руководство, если на тридцать восьмом году советской власти вся страна живет впроголодь.
Это называется в газетных статьях: мы стоим одной ногой в коммунизме. А когда станем обеими ногами… тогда-то мы и узнаем, где раки зимуют!»

24 января 1955 г.

«Вчера приходит Наташа и говорит: «Маленков подал в отставку». Я была потрясена […] Ухода Маленкова никто не ждал, он был очень популярен, с его приходом дышать стало легче. Булганина не знают, во время войны его имени никто не слыхал, а лицо у него лисье. Что это: партийная борьба или забота о родине? Я жду Brumaire’а».
9 февраля 1955 г.



«Как-то в январе у меня был Н.С. Кровяков, моряк, работающий в морских архивах, пишущий историю нашего флота. […] Он побывал в портах Англии и Германии, в Порт-Артуре и Дальнем в 1946 году. Я слышала от кого-то, что японцы поставили в Порт-Артуре памятник Кондратенке, и спросила Кровякова, правда ли это. “Я не видал, но вполне возможно, что это так. На берегу японцы поставили большой, в три метра высоты, белый мраморный крест ‘героическим защитникам Порт-Артура от победоносных войск Японского Императора’. (Может быть, я неточно передаю текст, но смысл верен.) Русское кладбище в образцовом порядке, на каждой могиле плита с надписью. Все это дело рук японцев. Они везде подчеркивают героизм русских, может быть, чтобы оттенить собственную непобедимость”. Такое отношение к погибшим врагам должно бы служить уроком».
26 февраля 1955 г.

«27 января ко мне зашла А.А. Ахматова. Ее сын написал в ссылке докторскую диссертацию о Гуннском царстве. О его возвращении хлопочет проф. Струве, ссылаясь на то, что не осталось совсем ученых, тогда как на Западе их очень иного. Мне кажется, только русские обладают такой внутренней духовной силой сопротивляемости. Кто-то, не помню кто, чуть ли не Leroy-Beaulieu, писал когда-то об improductivité slave [славянской непродуктивности (фр.)]. Это после Л. Толстого, Достоевского, Мусоргского. Я думаю, славянская productivité в духовном плане».
4 марта 1955 г.

«11-го я была в Союзе писателей. Чаковский, главный редактор будущего журнала “Интернациональная (или Иностранная) литература”, делал сообщение о лице или, как теперь говорят, о платформе журнала, о том, какого направления надо держаться будущим сотрудникам.
Меня безконечно умиляет та доведенная до предела беззастенчивость, с которой наши коммунисты убежденно называют белым то, что полчаса тому назад так же убежденно называли черным.
В первый раз это меня потрясло в 39-м году, после заключения союза с Германией. Поносили до тех пор фашистов на чем свет стоит, и вдруг: я всегда говорил, что немцы… и т.д.
Так и Чаковский, по-видимому умный и остроумный человек, заявил: “Не надо искусственно сужать сферу наших интересов, надо расширить ознакомление с зарубежными явлениями. У нас была в некоторых кругах неправильная тенденция – закрывать глаза на достижения Запада и считать, что мы первые во всем. Такое мнение чуждо партийной линии (?!).
Ленин сказал, что коммунист должен быть знаком со всем наследием мiровой культуры (цитаты), надо ликвидировать белое пятно в западной культуре, литературе… Избежать догматизма. Нельзя требовать от зарубежного писателя ортодоксального марксизма”… и т.д. И еще: “Вот, например, художник Léger – мы говорим, что он формалист. Но ведь он коммунист, и притом активный, так же как и Пикассо”.
Открытие таких америк достаточно постыдно. И эти люди смотрят вам прямо в глаза, кристально чистым взором.
Диву даешься».

13 марта 1955 г.



«Россия и русские – это, конечно, страна и люди неограниченных возможностей.
Но сколько же погибает. Сосланные тогда же писательницы Булгакова и Незнамова умерли в ссылке.
Более безправного и зверски жестокого режима, чем наш [в эпоху Сталина и Берия], представить себе нельзя.
Выхватывают самых талантливых людей из жизни и швыряют за решетки лагерей, которыми покрыта вся страна. А остающиеся на “свободе”?!!»

4 апреля 1955 г.

«Пошла в церковь, хотела в последний раз послушать “Да исправится молитва моя”. Опоздала. Народу тьма. Постояла немного у самого выхода и ушла – затолкали. Взяла очки почитать газету на стене дома. В “Ленинградской правде” статья некоего Чернова “О происхождении религиозных праздников”. Читаю: “…и теперь еще христиане, для задабривания злых духов, делают на пасхальной неделе творожную пасху и красят яйца”. Я расхохоталась вслух.
Вот до чего, и то ничего!»

13 апреля 1955 г.

«Хрущев вызвал Капицу и спросил, как он смотрит на положение науки в СССР. На это Капица ответил: знает ли Хрущев, почему вымерли плезиозавры и прочие доисторические животные? Они вымерли потому, что у них при огромном теле были крошечные мозги. Такая же участь может постигнуть и СССР, если будут продолжать зажимать науку».
9 июня 1955 г.

«На этих днях двух старших сыновей нашей молочницы, комсомольцев, командировали в город, в распоряжение милиции для устройства облавы на «стиляг», проституток, молодых людей без определенных занятий.
Им был дан участок от Кузнечного переулка по Владимiрскому до Аничкова моста по Невскому, как говорят – самый центр проституции.
Было много милиционеров, одетых в штатское.
Стиляги – юноши, носящие узкие, короткие, выше щиколотки, брюки, пиджак другого цвета. Особые галстуки, капроновые носки. У них длинные волосы, зачесанные особым способом назад, образуя сзади торчащий пучок. Таких красавцев вели в штаб и тут же обстригали волосы. […]
Обыскивали всех. У многих молодых людей находили ножи, тех направляли на Дворцовую площадь в главную милицию. Отбирали записные книжки, где находили всякие записи о похождениях в Мраморном зале Кировского дворца культуры, славящегося своими нравами. […]
Мы как-то шли с Соней по Невскому, нас перегнала молодая пара. “Вот смотри, бабушка, это стиляги”.
На нем были короткие ярко-синие брючки и бежевый пиджак. Брючки из плохой и тонкой материи морщились на ходу, вид был довольно жалкий.
Одним словом, принялись искоренять разврат и разложение молодежи».

14 июня 1955 г.



«По случаю приезда Неру была запрещена продажа водки. На заводе “Скороход”, где его ждали, были выданы всем новые сатиновые спецовки, женщинам белые косыночки на голову и новые кожаные спортивки. Les on dit: на фабрике им. Микояна всюду поставили цветы, а в столовой пальмы. В Петергофе за одну ночь высадили массу цветов и т.д. Одним словом, все те же потемкинские деревни. Все равно, убогости никаким фиговым листом не прикроешь. А как мы воевали – всем известно».
24 июня 1955 г.

«[Печоры.] Александра Семеновна, наша хозяйка, ужасается, что нигде ничего нет. Ее племянница пишет им из Гапсаля, что в магазинах хоть шаром покати. А Гапсаль был богатейшим курортом во время самостоятельности Эстонии. Туда приезжало много туристов из-за границы, в особенности его любили шведы.
“Вот при Маленкове все было, и мука, и сахар, и мясо, – говорит она, – а при новом царе все пропало, он одних военных кормит, им всё везут”.
Маленков снискал себе большую популярность, и мне кажется, что он да Молотов единственные интеллигентные люди в партийном центре. А Булганин, – кто его знает, откуда он выплыл и куда плывет?»

5 июля 1955 г.



«Что за жесточайшие времена мы переживаем. Тридцать восемь лет сидим за железной стеной во имя чего? Свободы? Нет. Отупения? Да. Чтобы никто не догадался, “что там, на Западе, живое солнце светит”.
Несчастные художники, несчастный Мыльников, разве можно расти, не посмотрев, не прочувствовав Италию. И общим строем, как на параде, возвращаться к передвижникам».

31 июля 1955 г.

«Мне кажется, в нашей стране не найти другого такого города, как Печоры, где бы так помнили и чтили все праздники, знали все акафисты. Где бы по деревням так праздновали все престольные праздники. […]
Я встречала в жизни интеллигентов, вышедших из крестьян: Синицын, П.Е. Корнилов, проф. Раздольский.
В Печорах особенно наглядно можно наблюдать этот переход из крестьянства в интеллигенцию. Ольга Васильевна Бардина преподает математику в школе. Высокая, стройная, красивая, всегда изящно одетая. Замужем за офицером. Разговор, аристократическая простота манер. В школе она считается очень хорошей преподавательницей, дети ее любят. Мать из деревни живет с ней. Шьет.
Я ближе знаю другую учительницу – Антонину Николаевну Спиридонову. Она преподает литературу. Родом она из деревни ближе к Пскову. Жила бедно. Она бегала в школу за несколько километров в легкой одежонке, рваных валенках, совсем замерзала по дороге, ноги теперь болят. Ей 32 года. Поступила после школы в Педагогический институт в Пскове, мечтала о Ленинграде, но ее, как бывшую в оккупации, туда не пустили. Ей и сейчас хотелось бы учиться, идти дальше. Говорит она об этом с грустью. Весь ее внутренний мiр – мiр интеллигентного человека. Во время войны немцы согнали их с родных мест, они скрывались в печорских лесах. Она бывала в городе и держала связь с партизанами. Немцы ее заподозрили, арестовали, заперли в сарае. Может быть, ее бы и расстреляли, да освободил доброволец. (Добровольцами здесь называли власовцев.) Она услыхала русскую речь, взмолилась из своего заточения, он сбил замок: “Теперь беги”, – и она убежала в лес».

13 августа 1955 г.

«В Печорах полное неустройство. На лето выключают электричество до сентября, дают только в казенные учреждения. А с числа 12 августа прекратили продажу керосина до 1 сентября, перетратили лимит. За водой у колонок по утрам громадные очереди».
16 августа 1955 г.

«Прочла две части «Сайласа Тимбермана» Говарда Фаста. Удивляюсь, как решаются печатать такую вещь. За подозрение в коммунизме и т.д. ему грозит «пять проклятых лет тюрьмы». Какие детские игрушки! Сенатская комиссия публичная, суд публичный… А у нас? А неугодно ли 25 лет? Когда сравниваешь – оторопь берет».
23 августа 1955 г.

«…Увидалась с Еленой Михайловной. Я так волновалась перед этой встречей, мне как-то не верилось, что она по-настоящему воскресла из мертвых. Переменилась она внешне очень мало, удивительно мало. Только поседела. В белых волосах темные пряди, она уверяет, что от привольной жизни у Чуковских волосы у нее начали пигментироваться.
Я слушала ее рассказы о допросах, о тюрьмах, об обысках, таких чудовищных, что и не придумаешь, и я чувствовала: вот-вот расплачусь. Их везли как террористок в вагонах без окон, сидели в Казани в камерах с заделанными окнами. Кровати привешивались к потолку, на скамейке было места для четырех, а их было шестеро.
Ужаснее всего она переживала, когда их, раздетых догола, укладывали на стол и обыскивали в гинекологических перчатках. Среди них была старая женщина 69 лет, бывший видный педагог Чернова, с ней делались нервные припадки с судорогами… Главное, все они были абсолютно невинны.
Е.М. у меня ночевала. Я рано проснулась и все думала: Достоевский написал “Записки из Мертвого дома”. Как можно было бы озаглавить воспоминания о таких годах? И не могла придумать. Е.М. проснулась – тоже ничего не находила. Записки из гроба – нельзя. В гробе нет жизни, а у них все время жизнь не замирала. […]
Когда велось дело Елены Михайловны в 1938 году, НКВД очень хотело скомпрометировать Федина. Софье Гитмановне Спасской сломали ребро на допросе, и все-таки она не опорочила Федина.
Нет, не могу больше об этом писать, скверно становится.
Я все-таки придумала, по-моему, неплохое название в pendant [пару (фр.)] Достоевскому: “Записки из братской могилы”».

8 сентября 1955 г.



«…Предполагается амнистия по 58-й статье. Была уже официально объявлена амнистия всем русским военным “преступникам”, т.е. людям, бывшим в плену у немцев. После того как согласились настоящих преступников-немцев отпустить на родину, неловко уж стало держать наших несчастных ни в чем не повинных людей в ссылке. […]
У нас, снявши голову, по волосам плачут. А сколько таких снятых голов!
Я сказала, что часто думаю о Немезиде: не ответил бы русский народ за все это. “Что вы, – вскрикнула Ахматова, – весь русский народ, все крестьянство страдало и страдает до сих пор. За что же его наказывать”».

21 сентября 1955 г.

«Теперь ждут возвращения людей с каторги, из-за границы, всех бывших в немецком плену.
Катя спрашивает Петю, принял ли бы он своего отца, если бы тот был взят немцами в плен. “Нет, не принял”, – ответил Петя. “Но почему же так, ведь ты тоже можешь попасть в плен, если будет война”. Петя: “Впрочем, если бы хороший был отец, то принял, а если такой, как наш, – не принял”.
Вот последствия воспитания советского и материнского. Эта распутная женщина разрушила своим распутством семью и натравливает сына на отца.
Катя рассказывает, что работница их завода спрашивает своего шестнадцатилетнего сына, тоже рабочего: “Ты примешь своего отца, если он вернется?” (Ее муж пропал без вести во время войны.) – “Нет, не приму. Я вырос без него, нечего ему было в плену оставаться”. – “И где это он питаться будет?” – “Как мы питаемся, так и он будет с нами питаться; отдохнет месяца два и на работу пойдет”. – “Может, и я тебе мешаю, может, ты и меня рад прогнать?” – “Нет, ты меня до шестнадцати лет кормила, это другое дело”. – “Так он же не по доброй воле в плен пошел”. Вот какие разговоры и какое растление произведено детских душ. Это совсем не в русском характере.
Есть и другие люди, но это не молодежь. Нашелся муж сестры Ольги Андреевны Лиды. Она была медсестрой во время войны, сошлась с кем-то и вернулась беременная. А муж исчез, и об нем ни слуху ни духу.
Я, по правде сказать, думала, что он ее бросил.
Недавно пришло письмо из Магадана, очень сухое, но с припиской-просьбой не обращать внимание на тон, он иначе писать не может. Лида ему ответила, что замуж не вышла, что сын уже во второй класс перешел, что сестры помогают. В ответ пришло прекрасное письмо, он благодарит ее за то, что она его дождалась, радуется, что у него сын, благодарит сестер и надеется, что будет участвовать в воспитании сына, сможет ей помочь.
За что его продержали больше 10 лет? За плен».

24 сентября 1955 г.

«Анна Андреевна, когда была у меня, сообщила, что ей дали дачу в пожизненную аренду, как дают всем великим людям. Мы с М.К. [Грюнвальд] очень этому порадовались, и я тогда напомнила ей ее слова, сказанные осенью 48-го года.
Мы с ней гуляли в Летнем саду, сидели на скамейке, я ее спросила, как она понимает слова Достоевского о праве на безчестие. “Они поступили со мной неумно, – сказала А.А. – Надо было подарить мне дачу, машину, породистого пуделя и запретить печатать. Во-первых, стали бы завидовать, у нас ведь страшно завидуют; а затем решили бы: не пишет, кончилась, исписалась и т.д. Таким образом я была бы уничтожена незаметно. А голодным все сочувствуют”. (Из записной книжки 48-го года.) Ахматова рассказала про Зощенко. Травля его продолжалась. На банкете по случаю юбилея Пановой, которая очень дружна с Зощенко, ее муж провозгласил тост за здоровье М.М.
Это явилось поводом нового взрыва травли (подлые шакалы, никто из них не останется, и Зощенко как бытописатель современного мещанства их всех переживет).
Зощенко не выдержал и написал в ЦК. Оттуда пришел приказ: оставить Зощенко раз и навсегда в покое и давать ему работы вволю.
Не помню, записала ли я когда-нибудь давнишние рассказы А.А. Голубева о Мейерхольде. Юг был во власти белых. Мейерхольда арестовали, и на разбор его дела был приглашен Голубев. Его обвиняли в том, что он перекинулся к красным. В свое оправдание Мейерхольд сказал: “Вот ваш же Кузьмин-Караваев (Тверской) работает с большевиками”»
А вернувшись в Петроград, донес на Тверского что-то в связи с Савинковым [адъютант Керенского]».

28 сентября 1955 г.



«Особенность основанных на коммунизме учреждений та, что первый момент их существования полон блеска, так как коммунизм всегда предполагает сильную экзальтацию, но они скоро распадаются, так как коммунизм противен человеческой природе». Эрнест Ренан. «Апостолы».
Приехала из Твери племянница Ольги Андреевны Наташа. В Твери хоть шаром покати. Время от времени она ездила в Москву за продуктами. В Печорах, Белозерске и почти повсюду абсолютное отсутствие продуктов – сахара, масла, мяса, хлеба. Деревня без хлеба.
Вот куда привела коллективизация».

18 октября 1955 г.


Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 2. М. 2017.


Продолжение следует.

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (21)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1954 ГОД


«Меня вызвали в Союз писателей, чтобы выбрать делегата на профсоюзную конференцию. Присутствовала на открытом партийном собрании. Целый час взрослые люди, писатели, говорили о том, что у них плохо поставлена работа агитаторов (перед выборами в Верховный Совет), что в агитпункте нет каких-то брошюр и т.п. А я слушала и думала: о чем они говорят? Ведь король-то голый. Ведь с агитаторами или без них, все придут на выборы, получат бумажку с каким-то именем и не глядя опустят в урну».
17 февраля 1954 г.



«На днях я была у Маргариты Константиновны [Грюнвальд ] и советовалась с ней.
Все последнее время я мысленно сочиняла письмо Маленкову. Мне хотелось ему написать следующее: Берия казнен, его предшественников Ежова и Ягóду постигла та же участь. Все они оказались вредителями. Почему же дела их живы и апробированы тем самым правительством, которое их казнило? Почему не пересматривают дела миллионов сосланных, сидящих в лагерях или, после отбытия наказания, оставленных пожизненно в таких углах, куда и Макар телят не гонял?
Маргарита Константиновна на это мне ответила: “У вас есть сын, внуки, друзья, которым будет грустно, когда вас сошлют. Неужели они и без вас этого не знают?” И она рассказала мне, что когда она еще жила не то в Уфе, не то в Иванове, она приехала в Москву и, встретив у приятельницы ее большого друга, крупного коммуниста, рассказала ему все обстоятельства своего дела и просила совета, как хлопотать о снятии судимости.
На это он ей ответил: “Не думаю, чтобы это вам удалось. Вы слишком ни в чем не виноваты, чтобы пересматривать ваше дело”».

26 февраля 1954 г.

«Разложение молодежи невероятное. Эльза Вульф теперь работает уже не у подростков-преступников, где проработала 8 лет, а в спецшколе для детей, с которыми не могли справиться ни родители, ни школа. Она говорит, что преступники – это был детский сад по сравнению с этой шпаной. Она в ужасе. Надо будет ее расспросить подробно. Растление молодежи страшнее атомной бомбы.
Сын Дунаевского с товарищем изнасиловали девушку и убили ее. Решив выбросить убитую в Москву-реку, они повезли ее в машине, посадив, как живую, рядом с одним из них. На каком-то перекрестке пришлось остановиться, и милиционер обратил внимание на неестественную позу девушки – им дали по 25 лет. А я бы таких расстреливала».

14 марта 1954 г.

«Меня очень интересует судьба посланной “на целину” молодежи. Ольга Андреевна рассказала, что у них человек десять рабочих-комсомольцев сами, по доброй воле, захотели поехать, директор был очень недоволен, но удерживать не имеют права.
А с завода, где работает Катя, потребовали 19 человек. Люди не хотели уезжать, но им пригрозили, в случае отказа их исключают из комсомола и с завода. Одна девушка отказалась: лучше я уеду в деревню к родным, чем поеду киселя хлебать за две тысячи километров».

28 марта 1954 г.



«На днях произошло очень многозначительное событие.
Сюда приезжал Хрущев; он выступил на закрытом партийном собрании и сказал, что ему поручено доложить следующее: дело расстрелянных Попкова, Кузнецова, Вознесенского и других было пересмотрено, установлено, что их признания были вызваны недопустимыми способами, они не виноваты в приписываемых им преступлениях, их память реабилитируется, семьи возвращаются в Ленинград, и им надо предоставить квартиры!! Женам, по слухам, дается по 10 000, детям по 5000.
Хрущева, очевидно, спрашивали насчет судьбы всех невинно высланных, потому что он ответил, что таковых слишком много, чтобы дать общую амнистию, но предстоит пересмотр всех дел. […] Богатое наследие сталинского владычества».

13 мая 1954 г.



«А Молотов произносит возвышенно-гуманные речи на европейских собраниях, пересмотреть же дела миллионов невинных интеллигентов, замученных хуже всяких вьетнамцев, недосуг.
В арестах после убийства Кирова весь упор был на уничтожение интеллигенции, лучшей ее части».

17 мая 1954 г.

«Сегодня получила наконец ответ от Е.М. Тагер после того, как я послала директору завода, где она работает, телеграмму с оплаченным ответом, будучи уверена, что она умерла. Она мне пишет: “Честное слово, из-за Вас только, чтобы Ваша добрая инициатива не пропала даром и чтоб не зря Вы безпокоились и безпокоили Н.С., я наконец заставила себя написать это заявление”.
Вот выписки из него: “Фактически следователь Лупандин Н.Н. и его помощники (один из них молодой человек, Дьяченко, вел допрос в совершенно пьяном виде) не пытались предъявить какие-либо конкретные, изобличающие меня матерьялы. Вся энергия этих людей была направлена на то, чтобы любым способом добиться подписи под так называемым ‘Сознанием’. В этих целях был развернут целый ряд приемов противозаконного и антисоветского характера: в основном конвейерные 16- и 20-часовые и даже круглосуточные допросы; изнурительная (двухнедельная и больше) вынужденная безсонница, безпощадное запугиванье и другие недопустимые меры воздействия.
Раздавленная этой невыносимой обстановкой, утратив душевное равновесие и самообладание, я согласилась подтвердить сфабрикованное следователем “признание” в моем якобы участии в неведомой мне контрреволюционной организации. В этом я видела единственный способ ускорить ход следствия и вырваться – хотя бы в лагерь или в тюрьму – из этой системы безудержных издевательств….только в ночь перед судом (между арестом и судом прошло полгода. – Л.Ш.) мне вручили обвинительное заключение, из которого я узнала, что привлекаюсь по 8 пункту 58 статьи и что обвинение целиком основано на показаниях писателя Б.К. Лившица.
Ввиду того, что показания Б.К. Лившица являются единственным аргументом обвинительного заключения и имеют для меня слишком далеко идущие последствия, я позволяю себе остановиться подробнее на этих показаниях и на обстановке, в которой они были сделаны.
Перед очной ставкой следователь Лупандин предупредил меня, что, если я хочу остаться в живых и еще когда-нибудь увидеть своего ребенка, я должна ‘ничему не удивляться и все подтверждать, так как это убедит следствие и суд в моем чистосердечии, присущем советскому человеку’. Я спросила прямо в лоб: ‘Значит, чем больше я на себя наговорю, тем меньше мне дадут?’ Следователь подтвердил это чудовищное положение. А моему затуманенному сознанию оно представлялось правдоподобным.
Во время очной ставки Б.К. Лившиц, пробывший до этого целый год в описываемых условиях следствия, производил удручающее впечатление. Его тон, выражение лица, поведение – все указывало на острое нервное расстройство, а может быть, и душевное заболевание.
Глухо и монотонно он сообщил, что является фашистом, контрреволюционером, троцкистом, а я его сообщница.
Я представила себе, что если я буду возражать, то следствие затянется еще надолго и что лучше идти под расстрел, чем возобновлять и повторять все муки последних месяцев. И я выдавила из себя слово: подтверждаю.
Дальше Лившиц показал, что я была организатором террористической группы ‘Перевал’, что я вовлекла в эту группу других писателей (Берзина, Стенича), что я присутствовала при разговоре ‘о роли личности в истории’ и что этот разговор следует расшифровать как призыв к терроризму…
Что касается ‘террористического разговора’, я попросила уточнить его содержание, а также время, место и участников; Лившиц понес такую околесицу, что следователь Лупандин поспешил к нему на помощь со следующим заявлением: ‘Неважно, кто вел этот разговор и где и когда он состоялся; важно то, что такой разговор мог быть’.
Весь судебный процесс, включая опрос подсудимой, совещание судей и прочтение приговора занял ровно десять минут. Председательствующий спросил: ‘Получили обвинительное заключение?’ Отвечаю: ‘Получила’. Второй вопрос председателя состоял из одного слова: ‘Подтверждаете?’ Что именно подтверждаю, он не счел нужным объяснять”.
[В Бийске опять арест, тюрьма, следствие.]
“Тщательно рассмотрев мою жизнь в Бийске за все три года, следователь не нашел материала для новых обвинений. Следствие закончилось, и вдруг следователь в присутствии прокурора сообщил мне, что дело направлено в ООО при МГБ… А прокурор нашел нужным меня обнадежить словами: ‘Много вы не получите, во всяком случае, не более, чем в прошлый раз’.
Я спросила, как это понять: никаких новых дел за мной не обнаружено, а по старому делу я отбыла наказание полностью. За что же мне угрожает новая репрессия?
На это прокурор ответил: Не будем заниматься вопросом, который имеет чисто теоретическое значение… отчасти вы получили в 38-м году недостаточно, надо добавить, отчасти есть другие основания”.
Господи, Тебе отмщение».

16 июня 1954 г.



«“Советская культура”, 21 августа: “Научно-атеистические знания в массы. При Институте истории Академии наук СССР создана специальная комиссия по изучению вопросов истории религии и атеизма под руководством В.Д. Бонч-Бруевича”. Затем идет статья “От случая к случаю”. Начинается так: “Среди некоторой части населения Тульской области еще сохранились пережитки прошлого, в том числе религиозные”.
Все последние дни газеты были полны антирелигиозной пропагандой [7 июля ЦК КПСС принял постановление об усилении атеистической пропаганды]. Так называемая “книжная полка”, т.е. отдел газеты, публикующий книжные новинки, печатал только антирелигиозные названия. Очередное “торможение” по Павлову.
Отчего бы такое гонение на религию? Объясняется это очень просто: лучшая часть молодежи не может мириться с узкоматериалистическими стремлениями и вожделениями окружающей среды, с полным моральным разложением большинства товарищей и идет к Богу, к вере. […]
Тяга к Богу, к высшему идеалу и подвигу пробудилась в молодежи, очевидно, захватила такой большой круг людей, что это перепугало власть имущих, и они воздвигли поход против веры в Бога, против христианства. Чего, чего только не пишут! Я думала, что Маленков умнее. Как он не понимает, что гонение на религию вызовет усиление религиозного направления. Что искренне верующие пойдут с радостью на подвиг. И что верующие не пойдут убивать и насиловать.
Я спросила весной Никиту Толстого, чем объяснить такой сильный ход назад по всем направлениям советской культуры? Человек, пробыв долгое время связанным по рукам и по ногам, почувствовал некоторое ослабление своих пут и попытался распрямить члены. Это испугало. […]
Газета “Печорская правда”, чтобы не отстать от других в антирелигиозной пропаганде, напечатала несколько статей в кабацком вкусе и целый ряд ею сфабрикованных пословиц. Запомнилась одна: “Попу и вору все впору”.
А мы-то ждали весну…»

27 августа 1954 г.

«Анна Андреевна [Ахматова] рассказала тот случай с английскими студентами, о котором я слышала только сплетни.
В апреле этого года в Ленинград приехала делегация английских студентов и пожелала встретиться с Зощенко и Ахматовой. А.А. всячески отказывалась от этого свидания, когда из Союза писателей ей позвонили об этом; “посадите вместо меня какую-нибудь старушку”, – просила она, но все же пришлось идти. В зале на эстраде стояло только три стула – для Саянова, Зощенко и Ахматовой. Среди англичан были, по-видимому, знающие русский язык, так как они попросили, чтоб им дали возможность разбиться на группы и лично поговорить с писателями, которые их интересуют. На это им ответили отказом, они могут говорить только через переводчика.
Они спросили Зощенко, как он отнесся к словам Жданова и к постановлению 46-го года и принесли ли они ему пользу.
Зощенко ответил, что он ни с чем не был согласен. В первые годы советской власти еще живы были мещане, он их и высмеивал. Он не видит, какую пользу могло ему принести пресловутое постановление. Его слова были встречены громом аплодисментов.
То же самое спросили у А. Ахматовой. “Зачем я буду выносить сор из избы, все эти люди – враги нашей страны”, – подумала она и коротко ответила, что согласна и с тем и с другим. Гробовое молчание было ответом на ее слова. […]
В заключение англичане сказали: “Запрещенные у вас произведения Ахматовой и Зощенко пользуются у нас большим успехом”.
Этот случай вызвал много толков, одни обвиняли Ахматову в трусости, другие превозносили ее патриотизм».

22 сентября 1954 г.

«Смерть Сталина была нашим Термидором. Прекратился террор. Сейчас то и дело слышишь о возвращении разных людей. Вернулся поэт Сергей Спасский, сосланный в 51-м году […] …Рассказал, что его высылка была последствием все тех же наговоров Лившица и Юркуна, из-за которых пострадала Тагер. Будто бы они показали, что террористический заговор охватывает чуть ли не весь Союз писателей с Тихоновым во главе.
НКВД знало прекрасно цену таким вызванным побоями и пытками признаниям. Тихонова никто не тронул, а надо же было пугать Сталина комплотами и в оправдание своего существования время от времени выуживать ни в чем не повинных людей и выбрасывать их из жизни. Слава Тебе, Господи, это прекратилось, и стало гораздо легче дышать. Во главе правительства стоят русские люди.
Гонения на религию более или менее кончились, и притом довольно конфузно. Было напечатано большое постановление за подписью Хрущева о том, что вместо антирелигиозной пропаганды у нас начались гонения, даже кое-где с административным вмешательством, а это противоречит Конституции и т.д..
Незадолго перед этим в “Литературной газете” появилась статья “Хамелеоны”. Этими хамелеонами оказались работающий в Эрмитаже очень знаменитый востоковед Добрынин и доктор Богданов-Березовский. Первый служил по вечерам диаконом в какой-то церкви и даже – о ужас! – переводил на русский язык восточных Отцов Церкви.
Доктор Богданов-Березовский отказался вести антирелигиозную пропаганду, сказав, что сам он верующий. В статье обрушились на отделы кадров, которые принимают сотрудников только на основании анкеты (очевидно, надо под микроскопом рассматривать души)».

2 декабря 1954 г.



«В городе паника, непонятно, по какой причине возникшая. Везде многочисленные очереди за мукой, маслом, мясом, сахаром, в магазинах пусто, расхватывают колбасу, макароны, всё. Мне хотелось к дню рождения муки на пирог купить – махнула рукой, увидя толпы.
Последний месяц, правда, были постоянные перебои с маслом, оно исчезало недели на две (плановое хозяйство!), но паника была создана, вероятно, “пятой колонной”, как у нас говорят. А народ напуганный…
Я шла за булкой по Пантелеймоновской и остановилась у ларька, увидев сухой компот. Подбегает запыхавшаяся женщина с испуганным лицом и обезумевшими глазами. Еле переводя дух, спрашивает: “Где спички, где спички, где дают спички?” Я ей показала: на углу Литейной стояла большая очередь у лотка со спичками!»

22 декабря 1954 г.


Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 2. М. 2017.


Продолжение следует.