?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: общество

[sticky post] ПОСЕТИТЕЛЯМ МОЕГО ЖЖ




Ставлю в известность посетителей моего ЖЖ о том, что вплоть до начала сентября буду появляться лишь время от времени: предполагаю передохнуть, почувствовать лето – погулять, почитать, послушать музыку, пообщаться с близкими и знакомыми…
Всё это коснется лишь ответов на комменты, реагировать на которые не обещаю. Поэтому пока лучше от них воздержаться или, в крайнем случае, не обижаться, что на них не отвечают.
По́сты при этом выходить будут: все они уже выставлены в «отложенных записях». Завершится публикация серии о Роберте Вильтоне; начнется новая – о некоторых из тех, кто окружал Семью последнего Императора.
Надеюсь, что осенью в журнал придут новые темы, о чем я писал уже не раз, но все как-то не доходили руки. Но и прежние, разумеется, также будут присутствовать…

Дж. Р.Р. Толкиен (1892–1973).


«Я не “демократ” только потому, что “смирение” и равенство – это духовные категории, которые неизбежно искажаются при попытке их механизировать и формализировать; а в результате мы получаем не всеобщее умаление и смирение, но всеобщее величие и гордыню, пока какой-нибудь орк не завладеет кольцом власти – и тогда мы получим и получаем рабство».
Из письма ТОЛКИЕНА 1956 г.


«…В “реальной жизни” стороны не так четко разграничены – хотя бы потому, что тираны-люди редко настолько порочны, чтобы превратиться в абсолютное воплощение злой воли. Насколько я могу судить, некоторые кажутся таковыми, однако им приходится управлять подданными, из которых лишь часть порочна в равной степени, а многим по-прежнему необходимо предъявлять “достойные мотивы”, подлинные или вымышленные. Что мы наблюдаем и сегодня.
И все же есть однозначные случаи: например, деяния жестокой агрессии и ничего более, в которых, следовательно, правота с самого начала целиком и полностью на одной стороне, уж какое бы там зло ни вызвала со временем в представителях правой стороны обида на зло причиненное. Есть также конфликты из-за важных понятий и идей. В таких случаях меня больше занимает исключительная важность того, чтобы оказаться на правой стороне, нежели безпокоит выявление неразберихи сбивчивых мотивов, личных целей и индивидуальных поступков (благородных или низких), в которую, как правило, впутаны "правое и неправое дело" реальных человеческих конфликтов.
Если конфликт на самом деле возник из-за того, что по праву называется "хорошим и плохим" или "добром и злом", тогда правота или добро одной из сторон не доказывается и не утверждается обоюдными притязаниями; они должны зависеть от ценностей и убеждений, что превыше данного конфликта и от него независимы. Судья обязан назвать правого или неправого в соответствии с принципами, которые имеют для него силу во всех случаях.
При таком положении дел правота останется неотъемлемой собственностью правой стороны и станет оправдывать ее дело от начала и до конца.
(Я говорю о сторонах, не о личностях. Разумеется, для судьи, чей моральный кодекс основан на религии или философии, да собственно, для любого, не ослепленного оголтелым фанатизмом, правота дела вовсе не оправдает поступков его приверженцев как личностей, если поступки эти дурны с этической точки зрения. Но хотя “пропаганда” может воспользоваться ими как доказательством того, что их дело на самом деле “неправое”, это необоснованно. Агрессоры сами в первую очередь виновны в дурных поступках, что стали следствием их исходного попрания справедливости, и в кипении страстей, что их собственная злобность непременно должна была (по их же собственным стандартам) всколыхнуть. В любом случае они не вправе требовать, чтобы их жертвы, будучи атакованы, не требовали воздаяния: око за око и зуб за зуб.)
Точно так же добрые поступки тех, кто находится на неправой стороне, дела их не оправдывают. И на неправой стороне могут встречаться героические и доблестные деяния, или даже в ряде случаев поступки более высокого морального уровня: деяния милосердия и терпимости. Судья, возможно, воздаст им почести и порадуется тому, что некоторые в силах подняться над ненавистью и гневом конфликта: точно так же он может сокрушаться о дурных поступках, совершенных на правой стороне, и горевать при виде того, как однажды разожженная ненависть тащит людей вниз. Но это все не изменит его суждения насчет того, которая из сторон – правая; и он по-прежнему станет приписывать изначальную вину за все последующее зло противной стороне.
В моей истории я не имею дела с Абсолютным Злом. Даже не думаю, что такое существует, потому что это – Ноль. В любом случае я не считаю, что какое бы то ни было “разумное существо” целиком и полностью – зло. Сатана пал. В моем мифе Моргот пал еще до Сотворения материального мiра.
В моей истории Саурон воплощает собою максимально возможное приближение к абсолютно злой воле. Он прошел путь всех тиранов: начал хорошо, по крайней мере в том, что, желая всё обустроить по своему разумению, он все же поначалу учитывал и благополучие (экономическое) других обитателей Земли. Однако в гордыне и в жажде власти он зашел дальше тиранов-людей, будучи по происхождению безсмертным (ангельским) духом.
Во “Властелине Колец” конфликт в основе своей сводится не к проблеме “свободы”, хотя, естественно, речь идет и об этом. Суть конфликта – Бог, и Его исключительное право на божественные почести. […]
Саурон желал быть Богом и Королем; таковым его и признавали его прислужники; если бы он одержал победу, он бы потребовал божественных почестей от всех разумных существ и абсолютной временной власти над целым мiром. Так что даже если бы “Запад” в отчаянии вывел или нанял орды орков и безжалостно разорил земли прочих людей как союзников Саурона, или просто чтобы помешать им помогать Саурону, Дело Запада все равно осталось бы неоспоримо правым.
Как и Дело тех, кто ныне противостоит Богу-Государству и Маршалу Такому-то и Сякому-то как его Верховному Жрецу, даже если правда то, что многие их поступки дурны (увы, так оно и есть), и даже будь правдой то, что обитатели “Запада”, все, за исключением небольшого меньшинства высокопоставленных богатеев, живут в страхе и в нищете, в то время как почитатели Бога-Государства живут в мире и изобилии, во взаимном уважении и доверии (а это не так)».



Дж. Р.Р. Толкиен «Заметки по поводу рецензии У.X. Одена на “Возвращение Короля”» (1956).

***

ПОРЧА

Примечательно неожиданно возникшее в последние лет десять у нас какое-то прямо-таки болезненное, на самых разных уровнях, добровольное, без какого бы то ни было принуждения, – самоотождествление с Мордором и орками. Это не только вызвавшая в 2014 г. в столице скандал попытка установить на одной из башен в бизнес-центре «Москва-Сити» «Око Саурона» (https://www.msk.kp.ru/daily/26320.7/3199067/), но и неожиданно раскрывающие внутреннюю сущность такие, внешне, казалось бы, ничем неспровоцированные, дикие заявления, как «Да, орки мы!», причем отнюдь не со стороны молодежи или любителей ролевых игр, как это можно было бы предположить, а людей солидного возраста, более того – позиционирующих себя «патриотами», «монархистами», «православными», причем взыскующими даже «древлего благочестия»…
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/310990.html
К чему на деле привели эти, казалось бы, чисто интеллектуальные развлечения, мы смогли увидеть совсем недавно:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/362138.html
Впрочем, и об этом внезапно ощутивший своё родство с орками высказался еще до того как объявил об этом urbi et orbi. Едва ли случайно, полагаем, родились вот эти строчки, в которых он эстетизировал родственную (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/310119.html) «стаю», придав ее действиям своего рода сакральность:
L`AUTRE ОМОН пребывает всегда незрим.
L`AUTRE ОМОН стережет сверхнадсущный Рим.
Тот самый, четвертый, иже не время суток
В себя вмешает ниже человечь рассудок.
Если звонок – и нет никого – знай, это он.
Это к тебе за тобой прислан L`AUTRE ОМОН.
Это свинец – посылает сигналы печень.
Это светец – молвит предсердие – он вечен.
Это кобздец – шепчет внутренний жидомасон.
Это венец – рцет инок сердца сквозь тонкий сон.

https://karpets.livejournal.com/25199.html

https://varlamov.ru/3534355.html


Недавние события в Москве поневоле заставляют задуматься о сути происходящего и – в связи с ним – о возможном будущем.
Закрепленное в Конституции РФ отсутствие государственной идеологии подчеркивает нарочитая эклектичность символов: Двуглавый Императорский Орел в качестве герба; музыка гимна, заимствованного из прежнего СССР, создававшегося, между прочим, как гимн ВКП(б); пятиконечная звездочка Красной армии в Вооруженных Силах РФ, ну и, конечно, Дзержинский с созданным им орденом меченосцев и официально дозволенная в 1943 г. Московская Патриархия.
Всё это, повторяем, символы современной России, прорывающейся, как уверяют нынешние ее руководители, в будущее, понятное (при отсутствии ясных целей) в лучшем случае только им самим.
Мне же лично этот гибрид «лебедя, рака и щуки» напоминает скорее песенку, сочиненную сибирским красным агитпропом о Колчаке, публиковавшуюся когда-то во всех школьных учебниках:
Мундир английский,
Погон французский,
Табак японский,
Правитель омский.

Но возвратимся к теме последних столичных событий, в результате которых явление без ясных очертаний, не обладающее ярко выраженным вкусом, цветом и запахом, – начинает потихоньку обретать некоторые более или менее приметные, присущие его действительной природе, черты.
Очень образно об этой трансформации только что написал журналист Александр Баунов: «Российский режим не является последовательным воплощением заранее придуманной идеологической конструкции, он не развивается по плану. Как на портрете Дориана Грея, его черты складываются из его опытов над собой…»
Думаю многие из тех, кто когда-то читал «Властелина Колец», а потом смотрел поставленный по роману Дж.Р.Р. Толкиена фильм, увидя фотографии и видео происходившего 27 июля и 5 августа в Москве, без труда опознали «черных орков».
Именно их, а вовсе не то, в чем пытаются нас убедить некоторые, говоря о «стилистике Лени Рифеншталь», «Семнадцати мгновениях весны», «хищной стаи черных птиц» (Владимiр Пастухов). Нельзя идеологизировать то, что лишено этого изначально.
Еще в середине прошлого века ЭТО сумел увидеть Толкиен (не только талантливый писатель, ученый и мыслитель, но и верующий христианин). Еще в те времена (а было это, напомним, в самый разгар холодной войны) он категорически отрицал столь напрашивавшуюся связь Мордора и орков с СССР и Сталиным. (Тем самым он, конечно, не отрицал то зло, а только как бы указывал, что будущее будет гораздо более значительно.)
Профессор писал о Зле вне какой-либо идеологии; чистом (если можно так выразиться), безпримесном.
Орками, подчеркивал он, не рождаются, а становятся. Присоединяясь ко Злу, говорил он, «люди и эльфы постепенно превратятся в орков».
«В реальной (внешней) жизни, – писал Толкиен своему сыну Кристоферу в 1944 г., – люди принадлежат к обоим лагерям: что означает разношерстные союзы орков, зверей, демонов, простых, от природы честных людей и ангелов. Однако ж весьма важно, кто твои вожди и не подобны ли они оркам сами по себе!»



Из русских литературных споров


«…Презрение к человеческой жизни – характерная черта варваров».
Н.И. ТУРГЕНЕВ.


Мы спать хотим, и никуда не деться нам
От жажды спать и жажды всех судить.
Ах, декабристы, не будите Герцена,
Нельзя в России никого будить.

Наум КОРЖАВИН.



Н.А. Добролюбов.

Он грабил нашу Русь, немецкое отродье,
И немцам передал на жертву наш народ,
Без нужды он привлек к нам ратное невзгодье,
Других хотел губить, но сам погиб вперед.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Не правь же, новый царь, как твой отец ужасный,
Поверь, назло царям, к свободе Русь придет.
Тогда не пощадят тирана род несчастный
И будет без царей блаженствовать народ.

«18 февраля 1855 года» (1855).


И день придет! — и не один певец,
Но голос всей народной Немезиды
Средь века прогремит вдруг из конца в конец:
«Да будешь проклят ты и все Николаиды!»

«18 февраля 1856 года» (1856).


Иллюстрация к роману «Бесы» Ф.М. Достоевского.


Я топор наточу, я себя приучу
Управляться с тяжелым оружьем,
В сердце жалость убью, чтобы руку свою
Сделать страшной безчувственным судьям.
Не прощать никого! Не щадить ничего!
Смерть за смерть! Кровь за кровь! Месть за казни!
И чего ж ждать теперь? Если царь – дикий зверь,
Затравим мы его без боязни!..

Революционные стихи неизвестного автора (1880).


Идешь ты робко на венчанье,
Дрожа всем телом, сам не свой,
Как агнец глупый на закланье,
Как бык, влекомый на убой!
Но ждешь, что дух, тебе священной
Помазав кисточкою лоб,
Не даст крамоле дерзновенной
Свалить тебя до срока в гроб.
Папаша твой был мазан тоже
И потому был храбр и смел,
А умер он в канаве лежа,
Без ног в мiр лучший улетел!
Его от пуль хранили боги,
Пока крамола била в лоб,
Но чуть задели бомбой ноги,
Он пал, раздавленный, как клоп.

Стихи неизвестного на Коронацию Императора Александра III (1882).


М.А. Булгаков.

«Алеша, разве это народ! Ведь это бандиты. Профессиональный союз цареубийц. Петр Третий... Ну что он им сделал? Что? Орут: "Войны не надо!" Отлично... Он же прекратил войну. И кто? Собственный дворянин царя по морде бутылкой!.. Павла Петровича князь портсигаром по уху... А этот... забыл, как его... с бакенбардами, симпатичный, дай, думает, мужикам приятное сделаю, освобожу их, чертей полосатых. Так его бомбой за это?»
«Дни Турбиных».


П.Л. Лавров.

Отречемся от старого мiра!
Отряхнем его прах с наших ног!
Нам враждебны златые кумиры;
Ненавистен нам царский чертог!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
И взойдет за кровавой зарею
Солнце правды и братства людей.
Купим мир мы последней борьбою:
Купим кровью мы счастье детей.

«Новая песня» (1875).


К.Д. Бальмонт.

Ты грязный негодяй с кровавыми руками,
Ты зажиматель ртов, ты пробиватель лбов,
Палач…
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Ты осквернил себя, свою страну, все страны,
Что стонут под твоей уродливой пятой,
Ты карлик, ты Кощей, ты грязью, кровью пьяный,
Ты должен быть убит, ты стал для всех бедой.

«Николай Последний» (1907).


В.В. Розанов.

«Именно молодые-то люди, которые не могли “разобраться” во всех этих “авторитетах”, от Герцена до Пешехонова, и взяли в руки бомбы... “Надо раздавить гадов”. Ну а что Россия – гадость, об этом кто же у нас не “пел”. Только становясь постарше и начав постигать, что, кроме России печатной, есть Россия живущая и что эта-то Россия, предположительно состоящая Из “гадов”; дала, однако, несомненно весь оригинальный материал для такого творчества, как Пушкина, Лермонтова, Толстого, что, не будь фактической Тамани, – Лермонтову не о чем было бы написать рассказа “Тамань”, Гончарову не о чем было бы написать “Обрыв”, Толстому – “Детство и отрочество”, “Казаков”, “Войну и мир”, “Каренину”… […]
… Если я поверю всему этому омуту, вот что, кроме меня и “любимого автора”, ничего порядочного на Руси нет и никогда не было и что папаши-то наши были свиньи, а дедушки были прохвосты и вся Россия только и занималась, что прохвостными делами: то, хотя, по уверенью “любимого писателя”, я и есть золотой человек, вместе с этим писателем нас только двое, и еще вот несколько тоже влюбленных в этого писателя читателей, – то я с ума сойду и, конечно, повешусь! Или кого-нибудь убью. И вот, чтобы спастись от этой убийственной мысли, я и предпочитаю думать, что я просто дурачок, да и писатель мой не очень умен или, правильнее, что мы оба “так себе люди”, не совсем худые, но и далекие от хорошего, “как все”, и что точь-в-точь были такие же наши папаши и дедушки. Так-то ровнее и утешительнее.
А то вся Россия разделилась на два лагеря: 1) гадов, которых надо “раздавить”, и 2) золотую молодежь, святых героев, которые вправе раздавить. Если чуть-чуть поумней и поскромней человек, то от такой мысли с ума сойдешь, и именно если ему говорят, что он в разряде “праведников”. Ибо если “гад” – то еще ничего: общее болото, и все – лягушки. Но если праведник, т.е. если все-то остальные – хуже меня? Внутри себя, молча, каждый не может не сознавать, что он “так себе”: и вот если прочие люди объявлены, признаны, запечатаны как несравненно худшие этого субъективного “так себе”, “серединочки”, то из этого убеждения не может не вырасти такая великая грусть, которая приведет фатально к истреблению или своего “величия”, как обманного (у умных, у искренних), или другого кого-нибудь “гада” (у фальшивых и деревянного типа людей). […]
Пройдут десятки лет. Все “наше” пройдет. Тогда будут искать корни терроризма подробно, научно, наконец философски и метафизически. В политике лежит только физический корень терроризма. Но когда станут искать его метафизический корень, его найдут поблизости к тому “святому” корню, который когда-то вызвал инквизицию, – это негодование “святых людей” на грех человеческий, и оба эти корня найдут как разветвления того древнего и вечного корня, который именуется “жертвою”, началом “жертвенным” в истории, в силу которого всегда и у всех народов тоскливо отыскивалась жертва под нож. Авраам нашел барана, запутавшегося рогами в терновнике, католики – еретиков, террористы – жандарма и полицейского. “Давай его сюда, заколем – и оживем”; “если этот не умрет, я не могу жить”.
Это чувство странное и страшное. Но именно оно-то и есть метафизический корень террора. И, конечно, здесь есть мясники, но по мистическому основанию всего дела тут в некоторых случаях, в некоторой пропорции замешаны и люди чистой и именно нежной души. Но нужно очень опасаться литературного сантиментализма, и по поводу нескольких гуманно-обобщенных фраз, сказанных в предсмертном экстазе и вовсе не выражающих коренной и постоянной натуры человека,нельзя развивать ту мысль, будто люди эти подняли руку на человека по причине ангельской своей доброты и невероятной любви к народу, к человечеству. Нет, кто убил – именно убил; кто хотел убить – именно хотел убить. Он ненавидел, он чувствовал гадливость к убиваемому – и этого нельзя ни переделать, ни затенить. Убил злой – вот вся моя мысль».

«О психологии терроризма» (1909).



– Похоже на нынешнее? – Да. НО – есть принципиальная (и непреодолимая!) разница: РФ – не Российская Империя, Президент – не Царь, а мы – не подданные Императора Всероссийского, и как бы, может быть, кто ни хотел, большинство – даже не потомки честных подданных, а всего лишь тех, кто в 1917-м свергал Помазанника Божия, одобрял и смирился с этим злом. (Разве что покаялись...) А потому не нужно фантазировать и воображать то, чего не было и нет.
Тем, кому действительно дорога обезпечивающая личную безопасность и будущее страны государственная стабильность, важно – пока еще есть время – понять: альтернативы переговорам нет. Необходим диалог власти с разными стратами современного российского постсоветского общества, памятуя, что решающее влияние на исторические процессы часто оказывает отнюдь не большинство, как правило, аморфное и недостаточно активное.

Обед на покосе. Река Шексна. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1909 г.


Царь проводил реформу не только словом и делом, но и личными жертвами.
Центром крестьянской колонизации стал Алтайский округ, составлявший личную собственность Императора Всероссийского и состоявший в ведении Кабинета Его Величества. Высочайшим указом 16 сентября 1906 г. Государь повелел передать все свободные земли Алтая Переселенческому управлению для устройства там безземельных и малоземельных крестьян Европейской России. Таким образом, из 41 миллиона десятин кабинетских земель крестьянам передали около 25 миллионов десятин. (В личном владении Царя на Алтае остались леса, горные хребты и гора Белуха.) Земли переселенцам предоставлялись за почти номинальную плату: 4 рубля за десятину с рассрочкой на 49 лет. Население Алтайского округа в 1914 г. превысило три миллиона (более 10 человек на квадратную версту). Как в сказке там росли города (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 513-513).
Успехи реформы, достигнутые за короткий срок, были несомненны.



Семья поселенца.

Реформу, тем не менее, именовали, даже в советское время, столыпинской. «…Устройство хуторов, – отмечал современник, – присвоил себе Столыпин. Хутора – это Столыпин. В конце концов слуги Царя расхватали всё, что могли, и ничего не оставили Царю, чем бы приобрести Ему любовь народа и укрепить Свою власть» (Ю.С. Карцов «Хроника распада. П.А. Столыпин и его система» // «Новый Журнал». № 137. Нью-Йорк. 1979. С. 115). И далее: «По старинной традиции Царский министр не дерзал быть популярным. Обаяние власти ставя выше всего, благое и популярное предоставлял он Царю, а неблагодарное и возбуждающее ненависть безропотно принимал на себя. Наступило время, когда, вместо того, чтобы закрывать Царя грудью, министры в союзе с общественностью против самовластия Его принимали меры» (Там же. С. 111).


На ярмарке.

«На двадцатом году Царствования Императора Николая II, – писал в своём известном исследовании С.С. Ольденбург, – Россия достигла еще невиданного в ней уровня материального преуспеяния. Прошло еще только пять лет со слов Столыпина: “Дайте нам двадцать лет мира, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России” – а перемена уже начинала сказываться. После обильных урожаев 1912 и 1913 гг., период с лета 1912 по лето 1914 г. явился поистине высшей точкой расцвета русского хозяйства. За двадцать лет население Империи возросло на пятьдесят миллионов человек – на сорок процентов; естественный прирост населения превысил три миллиона в год. […]
Благодаря росту сельскохозяйственного производства, развитию путей сообщения, целесообразной постановке продовольственной помощи, “голодные годы” в начале ХХ века уже отошли в прошлое. Неурожай более не означал голода; недород в отдельных местностях покрывался производством других районов.




Урожай хлебных злаков (ржи, пшеницы и ячменя), достигавший в начале Царствования, в среднем, немногим более двух миллионов пудов, превысил в 1913–1914 гг. четыре миллиарда. Состав хлебного производства несколько видоизменился: более чем удвоились урожаи пшеницы и ячменя (пшеница по количеству приближалась к ржи, тогда как ранее одна рожь составляла более половины урожая). Если принять во внимание рост вывоза (заграницу уходило около четверти русских хлебов) и увеличение численности населения, всё же количество хлеба, приходившегося на душу населения, безспорно возросло. В городах белый хлеб стал соперничать с черным. […]
Подъём русского хозяйства был стихийным и всесторонним. Рост сельского хозяйства – огромного внутреннего рынка – был во второе десятилетие Царствования настолько могучим, что на русской промышленности совершенно не отразился промышленный кризис 1911–1912 гг., больно поразивший Европу и Америку: рост неуклонно продолжался. Не приостановил поступательного развития русского хозяйства и неурожай 1911 г.




Спрос деревни на сельскохозяйственные машины, мануфактуру, утварь, предметы крашения создавал соревнование между русской и иностранной, главным образом, немецкой промышленностью, которая выбрасывала на русский рынок растущее количество дешевых товаров. Иностранный дешевый товар достигал русской деревни и способствовал быстрому повышению хозяйственного и бытового уровня. […]
Происходящую в России перемену отмечали иностранцы. В конце 1913 г. редактор “Economiste Européen” Эдмон Тэри, произвел по поручению двух французских министров обследование русского хозяйства. Отмечая поразительные успехи во всех областях, Тэри заключал: “Если дела европейских наций будут с 1912 по 1950 г. идти так же, как они шли с 1900 по 1912 г., Россия к середине текущего века будет господствовать над Европой, как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении”.




Исследователи аграрной реформы – датчанин Вит-Кнудсен (в 1913 г.) и немец Прейер (в марте 1914 г.) отмечали успехи закона 9 ноября: “переворота, не отстающего по своему значению от освобождения крестьян”. “Это было смелое начинание, своего рода скачок в неизвестность, – писал Прейер. – Это был отказ от старой основы, с заметной чем-то неиспытанным, неясным…”
Морис Бэринг, известный английский писатель, проведший несколько лет в России и хорошо ее знавший, писал в своей книге “Основы России” (весной 1914 г.): “Не было, пожалуй, еще никогда такого периода, когда Россия более процветала бы материально, чем в настоящий момент, или когда огромное большинство народа имело, казалось бы, меньше оснований для недовольства”. Бэринг, наблюдавший оппозиционные настроения в обществе, замечал: “У случайного наблюдателя могло явиться искушение воскликнуть: да чего же большего еще может желать русский народ?” Добросовестно изложив точку зрения интеллигентских кругов, Бэринг отмечает, что недовольство распространено, главным образом, в высших классах, тогда как “широкие массы, крестьянство, в лучшем экономическом положении, чем когда-либо…”» (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 495-500).



Гулянье в праздничный день Русский Север.

Результатами реформы удовлетворен был и Сам Государь, заявивший в январе 1914 г. земским деятелям: «Духовному взору Моему ясно представляется спокойная, здоровая и сильная Россия, верная своим историческим заветам, счастливая любовью своих благодарных сынов и гордая беззаветной преданностью их Нашему Престолу» (Там же. С. 503).
На деле, однако, все шло далеко не так, как хотелось бы Государю: «Деревня богатела; голод отходил в область предания; грамотность быстро распространялась; но в то же время деревенская молодежь отрешалась от вековых духовных традиций. Огромное впечатление по своей неприкрашенной правдивости произвел роман И.А. Родионова “Наше преступление”, ярко рисовавший рост безсмысленного, жестокого озорства (“хулиганства”) в деревне. Отовсюду шли сведения об упадке религиозности в крестьянской среде, особенно среди подрастающих поколений».




А.С. Суворин отмечал в дневнике новые реалии России (8.7.1907): «Одичание детей. Дерутся палками, убивают. Самоубийства» («Дневник Алексея Сергеевича Суворина». Изд. 2-е. М. 2000. С. 512).
Государь, по чистоте Своей, принимал все эти факты за преувеличения.
«Явившись однажды к Государю с Всеподданнейшим докладом, – вспоминал государственный секретарь С.Е. Крыжановский, – я застал Его читающим книгу. Заметив невольно брошенный на нее взгляд, Государь показал книгу и спросил, “читали ли Вы?”. Это был нашумевший в свое время рассказ полковника Родионова “Наше преступление”. Я ответил, что не только читал, но и знал местность, к которой относится действие рассказа. Родионов описывал в своей книге быт южной части Боровичского уезда, прилегающей к уезду Валдайскому, где я начал в 1889 году службу в должности судебного следователя. – “Неужели правда то, что здесь написано? Мне не хотелось бы верить”. На мой ответ, что в книге, как водится, сгущены краски, но описанные в ней проявления деревенского хулиганства представлялись для данной местности явлением обыденным уже и в мое время, а за последующее, с общим ростом распущенности, случаи вероятно участились, Государь выразил недоверие: “Нет, Я все-таки этому не поверю. Человек, который это написал, просто не любит народа”» (С.Е. Крыжановский «Воспоминания. Из бумаг С.Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской Империи». Берлин. [1929.] С. 162-163).
(Вопреки любым фактам, нет и не может быть никаких оснований говорить о прекраснодушии Государя. Было, вероятно, нечто, что заставило впоследствии народолюбца Родионова поднять руку на крестьянина Распутина…)




Но продолжим тему.
В конце 1913 г. в журнале «Русская мысль» появилась статья помещика Калужской губернии. Изменения в ведении крестьянами хозяйства в течение десяти лет, по его мнению, были разительными. «…Соха быстро вытесняется плугом […], плуг пароконный уже не имеет характера того редкого исключения, каким он был раньше. Молотьба цепами, которая еще так недавно, на моей памяти, была почти единственным способом молотьбы […], теперь встречается лишь в виде исключения; четырехконных молотилок […] теперь более чем достаточно. […] Поэтическое зрелище крестьянина, веющего зерно лопатой на гумне, все еще радует взор любителя старой, патриархальной деревни; но оно встречается все реже и реже, так как веялка уже давно всем доступна» (Князь Е.Н. Трубецкой. «Новая земская Россия (Из наблюдений земского деятеля)» // «Русская Мысль». 1913. № 12. 2-я пагинация. С. 1).
Всё это сопровождалось быстрым ростом земледельческой культуры. «Крестьянские поля становятся неузнаваемы». Увеличились «цены на рабочие руки».




Изменились и сами крестьяне. В наблюдательности известному русскому философу, князю Е.Н. Трубецкому (а это он был автором статьи) не откажешь: «Крестьяне становятся из года в год притязательнее и заметно “обуржуазиваются”, что отражается и во внешнем их облике. Народный костюм все больше и больше вытесняется каким-то полуевропейским, который видимо подражает господскому – модам, существовавшим лет 15-20 тому назад. […] По праздникам… баба носит в виде украшения, вне всякой зависимости от погоды, калоши и зонтик, который никогда не распускается; с ним она не расстаётся даже во время хороводов […] …Вырождается и народная песнь. […] …Национальная мелодия вытесняется новыми мещанскими мотивами вроде: “тебя Господь накажет серной кислотой” […] Немудрено, что наши изменившие свой вид подённые называются уже не “девками”, как бывало в старину, а требуют, чтобы их величали “буарышнями”» (Там же. С. 3).
Обозначились и пути, по которым, по мнению князя, едва ли не должна была пойти вся деревня. Прежде всего, речь шла о кооперации, которая была уже слишком знакома русской деревне начала ХХ века: «…Множатся не по дням, а по часам… кооперативы – артели (особенно молочные и маслодельные), общества потребителей, товарищества, крестьянские, сельскохозяйственные общества, при которых учреждаются сельскохозяйственные склады, сортировальные и прокатные пункты» (Там же. С. 6).
На этот путь крестьянина подталкивали «дорого стоящие машины (дисковые бороны, рядовые сеялки, молотилки), приобретение коих недоступно отдельным мелким хозяевам, но вполне возможно для кооперации многих мелких хозяйств. Без объединения их в кооперации невозможны крупные затраты на улучшения. Наконец, кооперация является необходимым условием переработки и сбыта некоторых продуктов сельского хозяйства…» (Там же). Вообще «всякая попытка внести в крестьянский быт какое-либо улучшение, неизбежно обнаруживает тот факт, что необходимым для того условием является объединение крестьянства в кооперации» (Там же. С. 4).



Карусель на сельской ярмарке.

Однако кооперация существовала не сама по себе и не только при прямом участии крестьян.
Князь Е.Н. Трубецкой отмечал «массовое проникновение третьего элемента в деревню» – «врачей, ветеринаров, агрономов», «новой “кооперативной” общественности». Кооперативное движение, пишет он, «становится теперь центром всей нашей земской жизни», «земская участковая агрономия срастается с кооперативами» (Там же. С. 3, 5, 7).
«Первое соприкосновение интеллигенции с широкими крестьянскими массами имело место уже в 1905 году, но тогда оно имело совсем другой характер – разрушительный, а не созидательный. […] Каков же [теперь] будет результат? Перевоспитает ли правительство при помощи интеллигенции крестьян в благонамеренных мелких помещиков или же, наоборот, интеллигенция за счет правительственных ссуд даст им революционное воспитание?» (Там же. С. 8).
В силу этого вполне понятно было двойственное отношение правительства к этому «третьему элементу» (недаром, видимо, созвучное «третьему сословию» великой французской революции). Это отмечал и автор статьи: «С одной стороны, страх революции вынуждает правительство организовать деревню для новой земледельческой культуры. С другой стороны, в силу непреодолимой логики вещей, главным организатором неизбежно является русский интеллигент в лице “третего элемента”, т.е. именно тот слой населения, который с правительственной точки зрения должен был считаться наиболее опасным» (Там же. С. 4).



Свадебный поезд.

Итак, по Трубецкому, выбора у правительства не было, оно было к этому вынуждено. Бюрократический механизм Империи оказался безсильным. Одновременно Евгений Николаевич пытается успокаивать читателей (и себя самого?) чисто логическими построениями: «…Кооперативное движение готовит крушение… социалистическим “интеллигентским” утопиям. Раз масса приобщается к благосостоянию, – пугачевско-эсеровским формам социализма тем самым наступает конец. Раз станет редким крупный помещик, пугачевской демагогии уже не на чем будет разжечь в народе погромные страсти […] При этом людей, заинтересованных в собственности, в деревне будет достаточно, чтобы бороться не только против пугачевской, но и против социалистической пропаганды» (Там же. С. 9).
При этом князь Е.Н. Трубецкой не может не признать очевидных фактов: «Крестьяне действительно приобщаются к благосостоянию и собственности. Им есть чем дорожить и что охранять; в этом, в самом деле, заключается могущественное противоядие против пугачевщины. Но значит ли это, что новое зажиточное крестьянство станет опорою крупного, в частности дворянского, землевладения? Как раз наоборот, именно этот рост крестьянского богатства служит предвестником окончательной ликвидации крупного землевладения в ближайшем будущем. […]
Тем самым наступит конец и нынешнему вершителю судеб – объединенному дворянству; распродав большую часть своих владений, оно удалится со сцены; а вместе с ним исчезнет и последняя опора “приказного строя”» (Там же).



После воскресной молитвы.

Имущественный крах русского дворянства было лишь одной из сторон общего его кризиса, далеко не всегда носившего объективный характер. Ему активно помогали сойти со сцены. Иногда даже те самые крестьяне, связанные исторически с дворянством нерасторжимо. Гибель одних была чревата уходом в небытие других. Но, пожалуй, одной из самых главных причин кризиса дворянства была потеря им воли к жизни.
О том, что правящий слой сгнил (по И.Л. Солоневичу) яснее других свидетельствовал Великий Князь Владимiр Александрович, следующим образом высказавшийся на Царскосельских совещаниях в 1905 г.: «Какие могут быть разговоры о сословном духе и традициях дворянского сословия после всего того, что произошло! Если бы дворянство было мало-мальски объединено и сплочено, то такие дворяне, как Петрункевич, были бы давно исключены из состава дворян и не были бы никуда приняты. Было ли это сделано, я вас спрашиваю?» («Царскосельские совещания». Публ. В. Водовозова // «Былое». 1917. № 3 (25). С. 229).



Окончание следует.

Монастырский сенокос. Ныне Леушинская обитель, затопленная большевиками, покоится на дне водохранилища. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1909 г.


«Кто является автором Столыпинской реформы?» – Ответ на вопрос очевиден, однако верен лишь отчасти. Подсказка, содержащаяся в названии, – коварна. Сам неожиданный выбор П.А. Столыпина на должность Председателя Совета министров и передача ему огромных полномочий всецело зависели от Императора Николая II и были продиктованы необходимостью осуществления уже готового к тому времени, продуманного в главных своих частях, грандиозного плана преобразований, разработанного на основе долголетнего тщательного изучения положения дел в деревне.
Теперь требовалось найти человека, способного осуществить этот замысел, но не слепого исполнителя, а того, кто был способен внести в процесс творческое начало. И Государь такого человека нашел…
Но затем произошла обычная история: лавры осуществления земельной реформы и крестьянского самоуправления были – в общественном сознании – всецело присвоены другому, хотя и имевшему отношение к делу и поработавшему для общего блага человеку, а все-таки не являвшегося ни инициатором, ни разработчиком плана преобразований.
Такое случалось и до и после не раз. Попробуем дать объяснение этому явлению на примере «Брусиловского прорыва» – явления того же порядка, что и «Столыпинская реформа», столь же прочно застрявшего в памяти многих.
Современники называли эту победу весны 1916 г. Луцким прорывом (такое название мы находим и в мемуарах самого генерала А.А. Брусилова). Однако в исторических трудах закрепилось иное название…
«Мы не говорим “Кутузовская битва”, но – Бородинская, – справедливо писал русский военный деятель зарубежья полковник Е.Э. Месснер, – не называем Полтавскую баталию Петровой баталией, а победу на Неве над шведским ярлом Биргером мы не наименовали именем Великого Князя Александра, а, наоборот, Князя назвали Невским, потому что битва называется Невскою. Но вот, вопреки традиции исторической, и нашей военной, боевые операции 1916 г. на Юго-Западном фронте получили наименование Брусиловского наступления. Почему Брусилову оказана такая нигде и никогда не виданная честь?
В России либеральная пресса и общественность бывали очень энергичны, когда находили нужным прославить какого-либо масона или же человека, возвеличение которого было сопряжено с унижением царизма. […]
Когда обнаружился успех Луцкого и Черновицкого прорывов и рождалась надежда, что битва примет вид победы решающей и войну завершающей, то в оппозиционных кругах не могло не возникнуть опасение, что победа эта… будет приписана Царю, а это укрепит Монархию, режим. Чтобы этого не случилось, было только одно средство: всю славу возложить на главнокомандующего – тогда она не ляжет на Верховного главнокомандующего. И Брусилова стали возносить до небес, как не возносили ни Иванова за Галицийскую победу, ни Плеве за Томашев, ни Селиванова за Перемышль, ни Юденича […] за Сарыкамыш и за Эрзерум. В безмерном восхвалении Брусилова битву назвали Брусиловским наступлением. По тем же антимонархическим побуждениям такое наименование битвы понравилось союзникам России в ту войну…» («Хочешь мира, победи мятежевойну!» Творческое наследие Е.Э. Месснера. М. 2005. С. 495-496).
Впоследствии такое название пришлось ко двору и советским историкам, поскольку, как известно, А.А. Брусилов пошел на службу к большевикам. (Не зря советский генерал-лейтенант М. Галактионов в предисловии к послевоенному изданию мемуаров А.А. Брусилова писал: «Брусиловский прорыв является предтечей замечательных прорывов, осуществленных Красной армией в Великой Отечественной войне»).
Ну, а потом и вовсе забылось, как всё было на самом деле…
Точно такая же история случилась и с крестьянской реформой, получившей название Столыпинской, что не только нарушало справедливость, но и искажало понимание реальной истории как современниками событий, так и (что еще важнее) потомками. Свидетельство тому все эти нынешние Столыпинские клубы, форумы, медали…
Один из посетителей ЖЖ весьма нервно отреагировал на начало нашей публикации «Петля Столыпина», требовал писать «о его практических делах, из-за которых он и вошел в Историю». Сама личность премьера, уже достаточно залакированная и мало кому известная, его, похоже, не интересовала. Таким подавай сладкого сиропчика: побольше да погуще…
И вот теперь пришел черед рассказать и о самих преобразованиях в деревне в Царствование Императора Николая II. Предлагаю вниманию читателей одну из глав второй книги нашего «расследования» о Царском Друге – «А кругом широкая Россия…» (2008).

При подборе иллюстраций использовались публикации:
http://humus.livejournal.com/1895032.html
http://humus.livejournal.com/3353887.html
http://humus.livejournal.com/2213514.html



Нижегородские крестьяне под Арзамасом встречают своего Государя, приехавшего на торжества прославления Преподобного Серафима Саровского. 1903 г.



Последствия крестьянской реформы 1861 г., проведённой, по словам тщательно изучавшего эту проблему архимандрита Константина (Зайцева), без ясного осознания причин, породивших в России т.н. «крестьянский вопрос», отозвались в начале Царствования Николая II крайне болезненно (Архим. Константин (Зайцев) «Чудо Русской истории». М. 2000. С. 293-322, 354-384)
Вот наглядный пример от чего и к чему пришли.
«Просторная двойная изба, – описывал дореформенное крестьянское подворье в Центрально-черноземном районе дворянский литератор, – с примыкающим к ней двором для нескольких коров, свиней, лошадей, трех-четырёх десятков овец, для большого крестьянского инвентаря, состоявшего иногда из десятка тележных и санных запряжек, стольких же сох, борон и прочего домашнего скарба, имеющегося в изобилии. В соответствии этому многочисленная семья была обильно снабжена полушубками, рукавицами, валенками, армяками, душегрейками, шерстяными понёвами и всеми прочими предметами обуви и одежды и в том числе прочным белым или узорчатым, дома набитым, холщовым бельём, перьевыми подушками, войлоками, попонами и т.п. Всё это изготовлялось дома в течение зимних свободных от полевых работ месяцев. Мясо – баранина, свинина, ветчина, сало, птица, яйца, брага, пироги – были предметами обычными» (С.С. Бехтеев «Хозяйственные итоги истекшего сорокалетия и меры к хозяйственному подъему». Т. 1. СПб. 1902. С. 174-175).




А вот те же самые места в изображении того же автора к 1900 году: «Новейшая сельская картина центральных губерний такова: всего чаще маленькая убогая хата, в которой не живёт, а прозябает, постепенно вырождающаяся от скудной растительной пищи, крестьянская семья, одетая в ситцевые фабричные отрепья; о прежних домашних войлоках и перинных подкладках нет уже помина, так же, как и о тулупах, лишь один полушубок и валенки имеются в избе на всех ее обитателей; постелью служит голая лавка, под головой свернутый пиджак или ситцевая кофта, даже нет дерюги подослать под лавку; отвар воды с ничтожным количеством кислой капусты, картофель, пшённая каша и чёрный хлеб, смоченные этим отваром – вот обычная пища крестьянина центра. Для питья – белая отвратительная кислая жидкость от закваски ржаной муки, необходимая для предотвращения цинги; о мясе, сале, конопляном масле нет помина, это роскошь, доступная лишь 3-4 раза в году в большие праздники. Вечером среди избы горит, коптит наполненная керосином лампа, чаще всего без стекла. Домашняя утварь самая убогая, хозяйственного инвентаря ничтожное количество» (Там же. С. 183-184).



Когда мы говорим о кризисе в конце ХIХ века в русской деревне, то, прежде всего, имеем в виду голодовки, формальной причиной которой считались неурожаи. Правда, случаи смерти непосредственно от голода были крайне редки, умирали от ослабляемости организма в результате болезней (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». Изд. 2-е. Вашингтон. 1981. С. 26).
Что касается масштаба проблемы, то он очевиден: в то время 7/8 населения Империи жила в деревне.
Одной из причин кризиса были условия землепользования. «Огромное большинство крестьянских земель принадлежало общинам. Крестьяне владели землею не единолично, а коллективно – земля считалась принадлежащей “мiру”, который не только мог перераспределять ее между своими членами, но и устанавливать правила и порядок обработки земель. […] Власть “мiра” в общине заменила собою при освобождении крестьян власть помещика» (Там же. С. 168).




Были и иные причины голода. Его, считают исследователи, «спровоцировала фискальная политика» министра финансов И.А Вышнеградского, «отличавшаяся предельной жестокостью» (Б.В. Ананьич, Р.Ш. Ганелин «С.Ю. Витте и его время». СПб. 1999. С. 58).
«Меркантилистическая система Вышнеградского, – писали знатоки вопроса, – сводившаяся к скоплению возможно большего количества золота, развивалась всецело за счет сельского хозяйства…» (В. Витчевский «Торговая, таможенная и промышленная политика России со времен Петра Великого до наших дней». СПб. 1909. С. 231).
Вслед за бедствием 1891 г., еще в годы правления Императора Александра III, голод поразил те же местности России в 1897 и 1898 гг.
С.Ю. Витте, который, по занимаемому положению, должен был заняться решением этой проблемы, бездействовал. Причин тому было много. Это было и незнание Сергеем Юльевичем проблемы, и крайняя его увлеченность индустриализацией русского народного хозяйства, и, наконец, едва ли не главное – личное нерасположение его к поместному дворянству. Последнее обстоятельство роднило его с русской интеллигенцией, смотревшей на тяжёлое положение дворянского землевладения «с нескрываемым злорадством» (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 170, 171). И это при нерасторжимой взаимозависимости землевладельцев-дворян и крестьян!




Что касается невежественности в этом Витте, то он и сам это признал публично на одном из Особых совещаний по делам сельскохозяйственной промышленности в феврале 1905 г. По словам одного из его участников, Витте «впервые сознался откровенно, что он деревни не знает, что крестьянская жизнь Центральной России ему мало известна. Такое признание знаменательно ввиду его записки о преобразованиях крестьянства» («Дневниковые записи С.Д. Шереметева о С.Ю. Витте». Публ. Л.И. Шохина // «Отечественная История». 1998. № 2. С. 159). Выходит, не знал, но брался решать.
Сергей Юльевич, по словам В.И. Гурко, считал, что «сельское хозяйство представляет ограниченное поле применения людского труда, тогда как промышленность, не стесненная определенными физическими приделами, может развиваться безгранично и, следовательно, поглотить безпредельное количество труда. На сельское хозяйство в соответствии с этим Витте смотрел как на необходимую, но чисто служебную отрасль народного хозяйства.
Земледелие, в представлении Витте (быть может, неясно им самим сознаваемом, но чётко выступавшем в его мероприятиях), должно давать пропитание населению, но само по себе служить источником его благосостояния не может. Именно отсюда проистекало его отрицательное отношение ко всем мерам, направленным к подъему сельского хозяйства» (В.И. Гурко «Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в Царствование Николая II в изображении современника». М. 2000. С. 54).




Особо бедственным для земледельческого населения России был один из результатов такой политики – падение цены на хлеб. Радикальная часть общества злорадствовала по этому поводу: «Вредно для зубров – следовательно, превосходно для страны» (Там же. С. 55). Под «зубрами» оно разумело землевладельцев, забывая, что от низких цен на хлеб страдало всё русское сельское население – 80% русского народа. Что касается Витте, то для него вообще было характерно «глубокое презрение к человечеству» (Там же. С. 49).
Однако само осознание кризиса вовсе не означало его разрешение. Разные социальные группы предлагали каждый свое решение. Между тем неурожай повторился в 1901 году.
23 января 1902 г. по настоянию Императора Николая II было утверждено специальное положение об Особом совещании о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Оно должно было вывести аграрный вопрос из сферы спекулятивного социально-политического доктринерства. Было решено обратиться непосредственно «к заинтересованным кругам населения с запросом о том, как они сами понимают свои нужды. […] …Вопрос задавался не городу, а деревне – тем слоям населения, дворянам и крестьянам, в лояльности которых Государь был убежден» (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 175). С этой целью во всех губерниях и уездах Империи были учреждены губернские и уездные комитеты общим числом около шестисот.




Вот как в 1901–1902 гг. оценивал ситуацию в России накануне первой революции в связи с аграрным вопросом и размышлял о дальнейших возможных событиях один из членов этого Особого совещания, Государственный секретарь А.А. Половцов:
«Студенческие безпорядки в начале нынешнего Царствования были подавлены, но вдруг безпорядки эти приняли форму убиения министра народного просвещения и открытой с полицией уличной баталии. Последствием принявших такую форму безпорядков было назначение министром народного просвещения пехотного офицера, уже два года тому назад высказавшегося за студентов и начавшего свое управление с того, что приказал заменить в гимназиях изучение латинского и греческого языков французским и немецким. […]
За студенческими безпорядками последовали стачки и сражения фабричных рабочих с полицией. За ними встанет крестьянская толпа с требованием земли, и не теперешняя милиция, на короткое время оторванная от этой самой земли, поднимет оружие для того, чтобы обуздывать эти самые ею разделяемые аппетиты. Здесь конец той России, которую мы знали, которую мы всей душой боготворили!
Что делать? Где средства спасения?
Спасение одно: возвращение к мудрой политике Екатерины, насколько оно совместно с результатами протекших в 150 лет событий.
Умножать и усиливать класс землесобственников во всех видах. От табунного ковырянья земли, именуемого общинным владением, переходить к подворной и личной собственности. Вычеркнуть из законодательных соображений безземельное дворянство. Открыть широко всем сословиям права поземельной собственности и непременно связанное с ними радение о местных пользах и нуждах. Сферу чиновнической деятельности сузить, сделать ответственною в полном смысле…» («Дневник А.А. Половцева» // «Красный Архив». Т. 3. М. 1923. С. 95-96).




«…Государь убежден в необходимости уничтожения групповой поруки, – читаем в дневнике А.А. Половцова, – и вот я вношу в Государственный Совет проект об уничтожении круговой поруки, последствием чего должно неминуемо быть уничтожение общины и стадного управления» (Там же. С. 126).
В сопроводительном письме при посылке Государю оттисков биографий выдающихся русских деятелей в июне 1901 г. Александр Александрович развивал свои мысли о собственности:
«Если с точки зрения экономической необходимо введение твердой, а не мнимой, на теоретических мечтаниях основанной, собственности, то с точки зрения политической такое мероприятие едва ли не еще важнее.
В течение ряда славных для нашей истории столетий правительство имело опору в крупной дворянской собственности. В 1861 г. эта собственность не только поколеблена, но направлена на ежедневно расширяющийся путь уничтожения. Факт этот крайне прискорбен, но неисправим. Бюрократические попытки на пользу дворянского класса не больше как фразы, не могущие достигнуть серьёзного результата.
Быть может, годами создастся надёжный в государственном смысле преемственный класс землесобственников, но до этого весьма далеко, и во всяком случае ныне для этого ничего не творится. А между тем крестьянская масса, некогда ведомая дворянством, а теперь поставленная в несколько враждебное к нему отношение, живет, множится, движется под влиянием и руководительством всяких пестрых лихих людей, преследующих, преимущественно свои личные цели, корыстные и в большей части случаев противоправительственные цели.
Требуется перестать сплачивать эту темную, легковерную, подвижную толпу в одну густую массу, а, напротив, по возможности, расчленять, дифференцировать ее, выдвигая людей труда, бережливости, порядка, как опору правительственного хода дел, в противоположность ненадежным, падким на аграрную путаницу, буйным группам населения. Такова должна бы быть господствующая в упорядочении крестьянского населения идея; идея, к сожалению, далекая от симпатий социал-бюрократизма» (Там же. С. 98).




Далее А.А. Половцов предложил вниманию Государя свой прогноз возможного развития событий: «За студенческими безпорядками последовали безпорядки фабричные. Неминуемое возобновления их и нетрудное подавление не страшны, но не страшнее ли мысль, что за ними могут последовать безпорядки аграрные. […]
Кто явится надежным орудием репрессии? Прежнего 25-летнего службою оторванного от своей среды солдата не существует. Нынешний доблестный перед иноземным врагом воин, покидает семью свою лишь на короткое время и остаётся солидарным с ее интересами, особливо земельными. На чью сторону станет он в такого рода поземельном процессе?» (Там же).
Прогноз относительно верности войск вскоре, увы, подтвердился. Свидетельство тому дневниковая запись А.А. Половцова от 21 февраля 1902 г., повествующая о его беседе с Великим Князем Владимiром Александровичем.
«Известно ли Вам, – сказал Половцов Великому Князю, – что запрошенный по поводу последних университетских буйств в Киеве Драгомиров отвечал, что он не решился дать войскам приказание стрелять, потому что офицеры заявили, что, вероятно, солдаты их не послушают, и что, во всяком случае, они – офицеры на следующий после такого приказания день не выведут более войск из казарм!.. Знаете ли Вы, Ваше Высочество, что уличной толпой предводительствовали переодетые унтер-офицеры местных войск с красными знаменами в руках!..» (Там же. С. 122).



На посиделках. Тотемский уезд Вологодской губернии.

Война и революция на какое-то время отодвинула земельный вопрос на второй план, дав политическим демагогам почву для революционной пропаганды в деревне. Часть неустойчивых крестьян эти «друзья народа» совратили на анархические преступные действия, поддержкой других заручились они при выборах в Думу.
Позиция Государя в этом вопросе была, тем не менее, непоколебимой. Как справедливо пишут исследователи, она была «государственной, открытой и честной».
Достаточно вспомнить четкие слова Государя, прозвучавшие 18 января 1906 г. во время приема Им крестьян Курской губернии: «Всякое право собственности неприкосновенно; то, что принадлежит помещику, принадлежит ему; то, что принадлежит крестьянину, принадлежит ему. Земля, находящаяся во владении помещика, принадлежит ему на том же неотъемлемом праве, как и ваша земля принадлежит вам» (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 338). Слова эти прозвучали на всю Россию, составив как бы завет на будущие времена.
Наконец, на основе тщательного изучения дел на местах была проведена и реформа, развязавшая энергию отдельных крестьянских хозяйств.
Осуществлялась она «не в виде разрушения жизнеспособной части крупного землевладения и не в виде “благотворительной” прирезки земель всем крестьянам без разбора, – а в виде поощрения хозяйственных элементов крестьянства. Интересам лучших, крепких элементов, этой опоры государственного хозяйства, отдавалось предпочтение перед уравнительными благотворительными соображениями» (Там же. С. 373-374).



Каравай испекли!

Сжатая и выразительная сводка земельной политики всего Царствования содержится в Высочайшем рескрипте 19 февраля 1911 г., написанном Императором Николаем Александровичем в связи с 50-летием освобождения крестьян:
«Я поставил Себе целью завершение предуказанной еще в 1861 г. задачи создать из русского крестьянина не только свободного, но и хозяйственно сильного собственника. В сих видах наряду с отменой круговой поруки, сложением выкупных платежей и расширением деятельности Крестьянского Поземельного банка, Я признал благовременным, отменив наиболее существенные стеснения в правах крестьян, облегчить их выход из общины, а также переход на хуторское и отрубное хозяйство; в связи с этим приняты меры к насаждению в земледельческой среде мелкого кредита и распространению в ней сельскохозяйственных усовершенствований и знаний» (Там же. С. 438).

В истории эта реформа получила название Столыпинской, по имени человека, занимавшего в ту пору пост премьера. Но инициатором ее и двигателем был Царь. Да ведь и провести такой закон (со всеми его нюансами) в любой другой стране, через парламент, было по существу немыслимо.



Продолжение следует.

Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) называл себя «христианским философом». За свои сочинения он был объявлен правительством сумасшедшим, а его труды запрещены к изданию.


«Мы – не рабы!» Но кто же мы?..


«Ты б лучше быть могла,
Но лучше так, как есть».

И.И. ДМИТРИЕВ.
«По чести от тебя не можно глаз отвесть» (1795).


«Россия постепенно прорисовывается как религиозный объект и сущность, равномощная христианскому Богу […] Но эта близость чревата подменой идеалов и смешением вер: ты просто патриот, Родину любишь, а тебе кажется, что ты – христианин, веру Христову исповедуешь и Его учение…»
Георгий ГАЧЕВ «Тютчев» (1991).


«Наша история начинается прежде всего странным зрелищем призыва чужой расы к управлению страной, призыва самими гражданами страны – факт, единственный в летописи всего мiра, по признанию самого Карамзина, и который был бы совершенно необъясним, если бы вся наша история не служила ему, так сказать, комментарием. Далее идет наше обращение в христианство. Вы знаете, как это произошло. Если князь и его дружина, говорил народ, находят это учение хорошим и мудрым, наверное это так и есть, и бежал окунуться в воды Днепра.
Наконец, наступает продолжительное владычество татар – это величайшей важности событие, которое ложный патриотизм лицемерно и упорно отказывается понять и которое содержит в себе такой страшный урок. Как известно, татары никогда не захватывали всей России, но ведь без захвата страны нет настоящего ее завоевания, т. е. завоевания, которое привело бы к необходимому подчинению. Можно подумать, что смутный инстинкт подсказал нашим предкам, что, уединяясь от остального мiра, они согрешили перед Господом и что бич татарского нашествия был за это справедливой карой: такова была покорность, с которой они приняли это страшное иго. Поэтому, как оно ни было ужасно, оно принесло нам больше пользы, чем вреда. Вместо того чтобы разрушить народность, оно только помогало ей развиться и созреть.
Именно татарское иго приучило нас ко всем возможным формам повиновения, оно сделало возможными и знаменитые Царствования Иоанна III и Иоанна IV, Царствования, во время которых упрочилось наше могущество и завершилось наше политическое воспитание, во время которых с таким блеском проявились благочестивые добродетели наших предков; это же владычество облегчило задачу Петра Великого и имело, быть может, больше влияния, чем это принято думать, на образование этого исполина. Само Царствование Иоанна IV можно рассматривать в известном смысле как длительное отречение, во время которого народ сложил у ног своего Государя не только все свои права… […]
Но в нашей истории есть еще одно отречение, более важное, более чреватое последствиями, чем все отречения, о которых я говорил…[…]
…Везде, где вы находите господ и крепостных, вы найдете также либо власть одной расы над другой, либо обращение людей в рабство на поле сражения, – у нас же одна часть народа просто подчинилась другой, притом так, что порабощенной части никогда и в голову не пришло жаловаться на потерю своей свободы и никогда она но чувствовала себя сколько-нибудь оскорбленной, униженной, опозоренной этой переменой в своей судьбе.
Вот различные фазы этой странной истории. Сначала простая административная мера, определяющая известное время в году для возобновления арендного договора между собственником и крестьянином; затем – другая административная мера, привязывающая этого последнего к земле; после этого – третья мера, которая включает его в своего рода безформенный кадастр земельной собственности; наконец – последняя, которая смешивает его с домашними крепостными или рабами в собственном смысле слова и таким образом навсегда порабощает его.
Таков простой ход событий. Ясно, что такой ход, при котором вмешательство Государя есть только вмешательство административной власти, был лишь необходимым последствием порядка вещей, зависящего от самой природы социальной среды, в коей он осуществлялся, или от нравственного склада народа, его терпевшего, или, наконец, от той и другой причин вместе взятых».

П.Я. Чаадаев – А.И. Тургеневу (Август-ноябрь 1843).


«…Несомненно, что почин в нашем движении все еще принадлежит иноземным идеям и – прибавлю – принадлежал им искони: странное динамическое явление, быть может, не имеющее примера в истории народов. […]
…Прежде всего, вся наша умственность есть, очевидно, плод религиозного начала. А это начало не принадлежит ни одному народу – в частности: оно, стало быть, постороннее нам так же, как и всем остальным народам мiра. Но оно всюду подвергалось влиянию национальных или местных условий, тогда как у нас христианская идея осталась такою же, какою она была привезена к нам из Византии, т.е. как она некогда была формулирована силою вещей, – важное обстоятельство, которым наша Церковь справедливо гордится, но которое тем не менее характеризует своеобразную природу нашей народности. Под действием этой единой идеи развилось наше общество.
К той минуте, когда явился со своим преобразованием Петр Великий, это развитие достигло своего апогея. Но то не было собственно социальное развитие: то был интимный факт, дело личной совести и семейного уклада, т. е. нечто такое, что неминуемо должно было исчезнуть по мере политического роста страны.
Естественно, что весь этот домашний строй, примененный к государственному, распался тотчас, как только могучая рука кинула нас на поприще всемiрного прогресса. Я знаю: нас хотят уверить теперь, что Петр Великий встретил в своем народе упорное сопротивление, которое Он сломил будто бы потоками крови. К несчастию, история не отметила этой величественной борьбы народа с его Государем.
Но ведь ничто не мешало стране после смерти Петра вернуться к своим старым нравам и старым учреждениям. Кто мог запретить народному чувству проявиться со всей присущей ему энергией в те два Царствования, которые следовали за Царствованием преобразователя? Конечно, ни Меншикову, правившему Россией при Екатерине I, ни молодому Петру II, руководимому Долгорукими, и поселившемуся в древней столице России, очаге и средоточии всех наших народных предрассудков, никогда не пришло бы в голову воспротивиться национальной реакции, если бы народ вздумал предпринять таковую.
За ужасным Бироновским эпизодом последовало Царствование Елизаветы, ознаменовавшееся, как известно, чисто национальным направлением, мягкостью и славой. Излишне говорить о Царствовании Екатерины II, носившем столь национальный характер, что, может быть, еще никогда ни один народ не отождествлялся до такой степени со своим правительством, как русский народ в эти годы побед и благоденствия.
Итак, очевидно, что мы с охотой приняли реформу Петра Великого; слабое сопротивление, встреченное им в небольшой части русского народа, было лишь вспышкою личного недовольства против него со стороны одной партии, а вовсе не серьезным противодействием проводимой им идее.
Эта податливость чужим внушениям, эта готовность подчиняться идеям, навязанным извне, все равно – чужеземцами или нашими собственными господами, является, следовательно, существенной чертой нашего нрава, врожденной или приобретенной – это безразлично. Этого не надо пи стыдиться, ни отрицать: надо стараться уяснить себе это наше свойство, и не путем какой-нибудь этнографической теории из числа тех, которые сейчас так в моде, а просто путем непредубежденного и искреннего уразумения нашей истории […]
…Довольно указать вам на колоссальный факт постепенного закрепощения нашего крестьянства, представляющий собою не что иное, как строго логическое следствие нашей истории. Рабство всюду имело один источник: завоевание. У нас не было ничего подобного. В один прекрасный день одна часть народа очутилась в рабстве у другой просто в силу вещей, вследствие настоятельной потребности страны, вследствие непреложного хода общественного развития, без злоупотреблений с одной стороны и без протеста с другой. Заметьте, что это вопиющее дело завершилось как раз в эпоху наибольшего могущества Церкви, в тот памятный период патриаршества… […]
Я уверен, придет время, когда мы сумеем так понять наше прошлое, чтобы извлекать из него плодотворные выводы для нашего будущего, а пока нам следует довольствоваться простой оценкой фактов, не силясь определить их роль и место в деле созидания наших будущих судеб.
Мы будем истинно свободны от влияния чужеземных идей лишь с того дня, когда вполне уразумеем пройденный нами путь, когда из наших уст помимо нашей воли вырвется признание во всех наших заблуждениях, во всех ошибках нашего прошлого, когда из наших недр исторгнется крик раскаяния и скорби, отзвук которого наполнит мiр. Тогда мы естественно займем свое место среди народов, которым предназначено действовать в человечестве не только в качестве таранов или дубин, по и в качестве идей!»

П.Я. Чаадаев – А. де Сиркуру (15 июня 1846).

Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) называл себя «христианским философом». За свои сочинения он был объявлен правительством сумасшедшим, а его труды запрещены к изданию.


Философ «на родине слонов»


«За границей всякий серьезный спор, политические дебаты и вопросы о будущем неминуемо приводят к вопросу о России. О ней говорят безпрестанно, ее видят всюду. Приехав в Россию, вы ее больше не видите. Она совершенно исчезает с горизонта».
Ф.И. ТЮТЧЕВ.
1844 г.


«В ту минуту, например, когда я пишу вам, у нас здесь читается курс истории русской литературы, возбуждающий все национальные страсти и поднимающий всю национальную пыль. Просто голова кругом идет. Ученый профессор [С.П. Шевырев] поистине творит чудеса. […] …Успех оглушительный. Замечательно! Сторонники и противники – все рукоплещут ему, – последние даже громче первых, очевидно прельщенные тем, что и им также представляется торжеством их нелепых идей. Не сомневаюсь, что нашему профессору в конце концов удастся доказать с полной очевидностью превосходство нашей цивилизации над вашей, – тезис, к которому сводится вся его программа. […]
Что такое в конце концов ваше общество? Конгломерат множества разнородных элементов, хаотическая смесь всех цивилизаций мiра, плод насилия, завоевания и захвата. Мы же, напротив, – не что иное, как простой, логический результат одного верховного принципа, – принципа религиозного, принципа любви. Единственный чуждый христианству элемент, вошедший в наш социальный уклад, – это славянский элемент, а вы знаете, как он гибок и податлив. Поэтому все вожди литературного движения, совершающегося теперь у пас, – как бы далеко ни расходились их мнения по другим вопросам, – единогласно признают, что мы – истинный, Богом избранный народ новейшего времени. […]
…А тем временем пусть вас не слишком удивит, если как-нибудь на днях вы вдруг узнаете, что в ту эпоху, когда вы были погружены в средневековый мрак, мы гигантскими шагами шли по пути всяческого прогресса; что мы уже тогда обладали всеми благами современной цивилизации и большинством учреждений, которые у вас даже теперь можно найти лишь на степени утопий. Нет надобности говорить вам, какое пагубное обстоятельство остановило нас в нашем триумфальном шествии чрез пространство столетий: вы тысячу раз слышали об этом во время вашего пребывания в Москве».

П.Я. Чаадаев – А. де Сиркуру (15 января 1845).


«Мы нынче так довольны всем своим родным, домашним, так радуемся своим прошедшим, так потешаемся своим настоящим, так величаемся своим будущим, что чувство всеобщего самодовольства невольно переносится и к собственным нашим лицам. Коли народ русский лучше всех народов в мiре, то само собою разумеется, что и каждый даровитый русский человек лучше всех даровитых людей прочих народов. У народов, У которых народное чванство искони в обычае, где оно, так сказать, поневоле вышло из событий исторических, где оно в крови, где оно вещь пошлая, там оно, по этому самому, принадлежит толпе и на ум высокий никакого действия иметь уже не может; у нас же слабость эта вдруг развернулась, наперекор всей нашей жизни, всех наших вековых понятий и привычек, так что всех застала врасплох, и умных и глупых: мудрено ли, что и люди, одаренные дарами необыкновенными, от нее дуреют! Стоит только посмотреть около себя, сейчас увидишь, как это народное чванство, нам доселе чуждое, вдруг изуродовало все лучшие умы наши, в каком самодовольном упоении они утопают, с тех пор, как совершили свой мнимый подвиг, как открыли свой новый мiр ума и духа! Видно, не глубоко врезаны в душах наших заветы старины разумной; давно ли, повинуясь своенравной воле великого человека, нарушили мы их перед лицом всего мiра, и вот вновь нарушаем, повинуясь какому-то народному чувству, Бог весть откуда к нам занесенному. […]
…Знаете ли вы, откуда взялось у нас на Москве это безусловное поклонение даровитому писателю [Н.В. Гоголю]? Оно произошло оттого, что нам в Москве понадобился писатель, которого бы мы могли поставить наряду со всеми великанами духа человеческого, с Гомером, Дантом, Шекспиром, и выше всех иных писателей настоящего времени и прошлого. Это странно, но это сущая правда. Этих поклонников я знаю коротко, я их люблю и уважаю, они люди умные, хорошие; но им надо, во что бы то ни стало, возвысить нашу скромную, богомольную Русь над всеми народами в мiре, им непременно захотелось себя и всех других уверить, что мы призваны быть какими-то наставниками народов. […]
Мы искони были люди смирные и умы смиренные; так воспитала нас церковь наша, единственная наставница наша. Горе нам, если изменим ее мудрому ученью! Ему обязаны мы всеми лучшими народными свойствами своими, своим величием, всем тем, что отличает нас от прочих народов и творит судьбы наши. К сожалению, новое направление избраннейших умов наших именно к тому клонится, и нельзя не признаться, что и наш милый Гоголь, тот самый, который так резко нам высказал нашу грешную сторону, этому влиянию подчинился.
Пути наши не те, по которым странствуют прочие народы; в свое время мы, конечно, достигнем всего благого, из чего бьется род человеческий; а может быть, руководимые святою верою нашею, и первые узрим цель, человечеству Богом предназначенную; но по сию пору мы еще столь мало содействовали к общему делу человеческому, смысл значения нашего в мiре еще так глубоко таится в сокровениях Провидения, что безумно бы было нам величаться пред старшими братьями нашими. Они не лучше нас, но они опытнее нас. […]
В первой половине статьи вашей вы сказали несколько умных слов о нашей новоизобретенной народности; по ни слова не упомянули о том, как мы невольно стремимся к искажению народного характера нашего. Помыслите об этом. Не поверите, до какой степени люди в краю нашем изменились с тех пор, как облеклись этой народною гордынею, неведомой боголюбивым отцам нашим».

П.Я. Чаадаев – князю П.А. Вяземскому (29 апреля, 10 мая 1847).

Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) называл себя «христианским философом». За свои сочинения он был объявлен правительством сумасшедшим, а его труды запрещены к изданию.


История с географией


«Да отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь».
Н.В. ГОГОЛЬ.
«Ревизор» (1836).


«Нашей огромности боятся...»
Император АЛЕКСАНДР III.


«Есть один факт, который властно господствует над нашим Историческим движением, который красною нитью проходит чрез всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного безсилия: это – факт географический».
П.Я. Чаадаев. Апология сумасшедшего (1837).

«Среди причин, затормозивших наше умственное развитие и наложивших на него особый отпечаток, следует отметить две: во-первых, отсутствие тех центров, тех очагов, в которых сосредоточивались бы живые силы страны, где созревали бы идеи, откуда по всей поверхности земли излучалось бы плодотворное начало; а во-вторых, отсутствие тех знамен, вокруг которых могли бы объединяться тесно сплоченные и внушительные массы умов.
Появится неизвестно откуда идея, занесенная каким-то случайным ветром, пробьется через всякого рода преграды, начнет незаметно просачиваться в умы и вдруг в один прекрасный день испарится или же забьется в какой-нибудь темный угол национального сознания, чтобы затем уж более не проявляться: таково у нас движение идей.
Всякий народ несет в самом себе то особое начало, которое накладывает свой отпечаток на его социальную жизнь, которое направляет его путь на протяжении веков и определяет его место среди человечества; это образующее начало у нас – элемент географический, вот чего не хотят понять; вся наша история – продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел.
Это она рассеяла нас во всех направлениях и разбросала в пространстве с первых же дней нашего существования; она внушила нам слепую покорность силе вещей, всякой власти, провозглашавшей себя нашей повелительницей.
В такой среде нет места для правильного повседневного общения умов; в этой полной обособленности отдельных сознаний нет места для их логического развития, для непосредственного порыва души к возможному улучшению, нет места для сочувствия людей друг к другу, связывающего их в тесно сплоченные союзы, пред которыми неизбежно должны склониться все материальные силы; словом, мы лишь географический продукт обширных пространств, куда забросила нас неведомая центробежная сила, лишь любопытная страница физической географии земли.
Вот почему, насколько велико в мiре наше материальное значение, настолько ничтожно все наше значение силы нравственной. Мы важнейший фактор в политике и последний из факторов жизни духовной.
Однако эта физиология страны, несомненно имеющая недостатки в настоящем, может представить большие преимущества в будущем, и, закрывая глаза на первые, рискуешь лишить себя последних».

П.Я. Чаадаев «Отрывки и разные мысли».

Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) называл себя «христианским философом». За свои сочинения он был объявлен правительством сумасшедшим, а его труды запрещены к изданию.



«Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес»
А.С. Пушкин «К портрету Чаадаева» (1820).



«Почти все мы знали Чаадаева, многие его любили, и, может быть, никому не был он так дорог, как тем, которые считались его противниками».
А.С. ХОМЯКОВ.

«Человек, с которым я соглашался менее, чем с кем бы то ни было, и которого, однако люблю больше всех».
Ф.И. ТЮТЧЕВ.

«…Бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже всё поколение к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости».
Н.В. ГОГОЛЬ.



«Я должен был показаться вам желчным в отзывах о родине: однако же я сказал только правду и даже еще не всю правду. Притом, христианское сознание не терпит никакого ослепления, и менее всех других предрассудка национального, так как он более всего разделяет людей».
П.Я. Чаадаев. Первое философическое письмо (1829).

«Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа; но верно и то, что патриотическое чувство, одушевляющее меня, не совсем похоже на то, чьи крики нарушили мое спокойное существование и снова выбросили в океан людских треволнений мою ладью, приставшую было у подножья креста.
Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной.
Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его.
Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм лени, который приспособляется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы».

П.Я. Чаадаев. Апология сумасшедшего (1837).

«…Не будем более надеяться ни на что, решительно ни на что для нас самих. Ничто так не истощает, ничто так не способствует малодушию, как безумная надежда. Надежда, безспорно, добродетель, и она одно из величайших обретений нашей святой религии, но она может быть подчас и чистейшей глупостью. […] Я долгое время, признаться, стремился к отрадному удовлетворению увидать вокруг себя ряд целомудренных и строгих умов, ряд великодушных и глубоких душ, чтобы вместе с ними призвать милость неба на человечество и на родину. […] Химеры, мой друг, химеры все это!»
П.Я. Чаадаев – М.Ф. Орлову (1837).

«…Я – не из тех, кто добровольно застывает на одной идее, кто подводит все – историю, философию, религию под свою теорию, я неоднократно менял свою точку зрения на многое, и уверяю вас, что буду менять ее всякий раз, когда увижу свою ошибку. Что касается второго вопроса – моего самолюбия, то – да, я горжусь тем, что сохранил всю независимость своего ума и характера в том трудном положении, которое было создано для меня, и я смею надеяться, что мое отечество оценит это; я горжусь тем, что вызванные мною ожесточенные споры не отдалили от меня никого из тех лиц, глубокими симпатиями .которых я пользовался, наконец, я горжусь тем, что среди моих друзей числятся серьезные и искренние умы самых разных направлений».
П.Я. Чаадаев – А.И. Тургеневу (Август-ноябрь 1843).

«Что ни день, я вижу, как возникают вокруг меня какие-то новые притязания, которые выдают себя за новые силы, старые обманы, которые принимаются за старые истины, шутовские идеи всякого рода, которые признаются серьезными делами; и все это принимает осанку авторитета, власти, высшего судилища, выносит вам приговоры осуждения или оправдания, лишает вас слова или разрешает говорить. Чувствуешь себя как бы в исправительной полиции в каждый час своей жизни.
Что прикажете делать в этом новом мiре, где ничто мне не улыбается, ничто не протягивает мне руки и не помогает жить? В конце концов я все же предпочитаю погибнуть от скуки, порожденной унынием одиночества, чем от руки тех людей, которых я так любил, которых я и теперь еще люблю, которым я служил по мере своих сил и готов был бы еще послужить».

П.Я. Чаадаев – Ф.И. Тютчеву (10 мая 1847).

«…Меня повергает в изумление […], что вот мы, уверенные обладатели святой идеи, нам врученной, не можем в ней разобраться. А, между тем, ведь мы уже порядочно времени этой идеей владеем. Так почему же мы до сих пор не осознали нашего назначения в мiре? Уж не заключается ли причина этого в том самом духе самоотречения, который вы справедливо отмечаете, как отличительную черту нашего национального характера? Я склоняюсь именно к этому мнению, и это и есть то, что, на мой взгляд, особенно важно по-настоящему осмыслить».
П.Я. Чаадаев – Ф.И. Тютчеву (июль 1848).

«Позволительно, я думаю, всякому истинному русскому, предпочитающему благо своей страны торжеству нескольких модных идей, позволительно ему заметить, что на свете есть только две страны, обремененные национальной партией; одна из этих стран [Польша] накануне исчезновения с мiровой арены именно благодаря этому патриотизму; другой [России] грозит потеря положения первостепенной державы, плода вековых благородных и настойчивых усилий, мудрости и мужества».
П.Я. Чаадаев «Отрывки и разные мысли».

«Да, история будет безпощадна к человеку, в руках которого очутились судьбы нескольких миллионов ему подобных и который принес их в жертву честолюбия, прихоти или бредовой идее; история не простит человеку, о котором Европа, после крушения сорока лет мира и труда, сможет сказать: "вот он, зачинщик!". […]
В нашей стране власть слабостью не страдает; она в достаточной мере облечена авторитетом, общественная безопасность не потрясена у нас недисциплинированными массами пролетариев; наконец, мы пользуемся всеми благами власти, действующей так регулярно и безпрепятственно, что большего нельзя себе и представить. Так против кого собираетесь вы направить громы реакций у нас? […]
…Если хотят придать нашей стране настоящий национальный импульс, то надо просто-напросто вернуться к прежним формам, стертым той системой, которая создана была в начале прошлого века и которая, необходимо прибавить, получила всеобщее признание страны; произошло это благодаря или ловкому обольщению, или непреодолимому очарованию, или, наконец, благодаря насилию, не имеющему примеров во всей истории мiра. В этом (последнем) и заключается мысль наших представителей реакции, но вопрос о том, действительно ли они существуют; ведь во всяком случае, это люди, очевидно, вполне безобидные, так как все их вожделения сводятся к предоставлению власти еще большего значения, к внушению еще большего преклонения перед ней со стороны народа».

П.Я. Чаадаев «1851».

«Позволительно, думаю я, надеяться, что если провидение призывает народ к великим судьбам, оно в то же время пошлет ему и средства свершить их: из лона его восстанут тогда великие умы, которые укажут ему путь; весь народ озарится тогда ярким светом знаний и выйдет из под власти бездарных вождей, возомнивших о себе, праздные умники, упоенные успехами в салонах и кружках».
П.Я. Чаадаев «Отрывки и разные мысли».

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner