Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

ВСЁ УШЛО В …СОВОК




CARTHAGO DELENDA EST


«У советских собственная гордость»


Десятилетия спустя после крушения СССР памятники советским вождям, кроме нескольких единичных знаковых демонтажей, не только всё еще стоят на прежних местах, но в последнее время демонстрируют тенденцию к размножению, свидетельствуя о состоянии умов населения нынешней России.
Нельзя сказать, что продукция прежней советской монументальной пропаганды являлась произведениями искусства. Тем не менее эти памятники пытались наполнить хоть каким-то (пусть и весьма извращенным) смыслом…



Памятник Дзержинскому на привокзальной площади в Саратове, в котором сам он ни разу не бывал. Пьедестал его до сих пор сохраняет видимые следы кражи: на нем когда-то стоял уничтоженный большевиками монумент Императору Александру II Освободителю.


Друг детей расстрелянных родителей. Возобновленный летом 2015 г. памятник «Железному Феликсу» в Трусовском районе Астрахани, установленный в 1953 г.

В работах советских скульпторов, при всей их приторной фальши, можно было всё обнаружить некоторые следы профессионализма в передаче хотя бы той же человеческой фигуры.
Не то во многих нынешних памятниках на заданную «свыше» тему «о главном», с ужасающей скоростью заполняющих площади и улицы городов современной РФ, поражающих своей пошлостью и профессиональной безпомощностью их авторов, которых и скульпторами-то назвать язык не поворачивается.
Хотелось бы попутно обратить внимание еще на одну особенность нынешней волны постсоветской монументальной пропаганды: наибольшей популярностью среди красных вождей, судя по числу новых памятников, пользуется Дзержинский. Памятники ему устанавливают обычно около местных учреждений МВД и ФСБ, работники которых по-прежнему считают этого первого чекиста своим отцом-основателем.
Стоит ли после этого удивляться, что это семя приносит такие плоды?..



Открытый в 2012 г. в Тюмени в Сквере пограничников памятник Дзержинскому.




Памятник «Пограничникам всех поколений» открытый в октябре 2020 г. в Новозыбкове Брянской области.


Похоже, что всё ушло в свисток совок…


«Красный совок». Памятный знак, установленный в одном из городов США, в котором во время своего американского турне 1959 г. побывал Н.С. Хрущев.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (44)





«Дыхание революции» (продолжение)


Антинемецкая кампания в прессе набирала обороты. Наряду с этим росло количество доносов. Вскоре они приняли массовый характер. Охранные отделения, жандармские управления и контрразведка были буквально завалены заявлениями на «подозрительных лиц».
По словам современных историков, «обвиняли в шпионаже министра Григоровича, Сувориных, Путилова, почти всех начальников заводов, работавших на оборону, всех генералов с немецкими фамилиями и пр. Фантазия обывателей работала невероятно: о радиотелеграфах, подготовке взрывов и пожаров сообщали ежедневно, что при проверке ни разу не подтверждалось. […] Поток доносов на немцев хлынул в канцелярии губернаторов и в жандармские управления. В основном посредством доносов люди сводили со своими обидчиками старые счеты» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 83).
«Даже люди низших классов, – свидетельствовал служивший в то время в Департаменте полиции чиновник, – везде искали немецких шпионов. В самые первые дни войны в мой кабинет позвонил человек в состоянии крайнего возбуждения и сообщил, что слышал доносящийся из соседней квартиры стук пишущей машинки и голоса членов “секретной организации”; он был уверен, что обнаружил “шпионское гнездо”. Несмотря на то, что я с самого начала с сомнением относился к таким рассказчикам, моей обязанностью было провести расследование этого дела. В результате оказалось, что “секретная организация” состояла из нескольких друзей обер-секретаря Сената, что же касается пишущей машинки, то, видимо, чрезмерно подозрительный гражданин просто придумал ее, так как ни в одной квартире во всем доме ее обнаружить не удалось» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 399).
Подобные же картины рисует в своих воспоминаниях начальник Московского охранного отделения полковник А.П. Мартынов: «В мое отделение сыпались доносы, заявления и предупреждения от самых разнообразных кругов населения. […] Я испросил указаний у градоначальника. Генерал Адрианов в пылу административного восторга решительным тоном приказал производить обыски у лиц, на которых поступали доносы как на вредных делу войны немцев, и поступать с ними в зависимости от результатов обысков и собранных сведений. Пришлось произвести много обысков, но собрать сведений уличающего характера, конечно, не удалось. Не такая простая вещь шпионаж, чтобы бороться с ним столь примитивными, хотя и решительными мерами! Однако эти меры против немцев отнимали массу времени у всего состава моего отделения, несмотря на то, что они являлись пустым и вредным делом, ибо были безсистемны» (А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов». С. 354-355).
В редких случаях, когда ошибку всё же признавали, перед потерпевшим полуизвинялись, ссылаясь «на текущее сложное положение», разглагольствуя о том, что «в такое время приходится прощать некоторые “сильные” меры» (Там же. С. 356).
Попытавшийся было опубликовать результаты одного официального расследования, согласно которому подавляющее число доносов вообще не имело под собой никаких оснований, Курляндский губернатор С.Д. Набоков, был заплеван ура-патриотической русской общественностью (Генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич: «“Немецкую пакость уволить, и без нежностей…” Депортации в России 1914-1918 гг.» // «Военно-Исторический Журнал». М. 1997. № 1. С. 44).




«В одно мгновение, – вспоминал очевидец, – изменилось положение немцев России, обитателей русских городов, торговцев, ремесленников, литераторов, гордых культурными достижениями своими и своих отцов, не особенно любимых русскими, но всё-таки уважаемых. В одну ночь они превратились в гонимых парий, людей низшей расы, опасных врагов государства, с которыми обращались с ненавистью и недоверием. Немецкое имя, прежде столь гордо звучавшее, стало ругательным выражением. Многие добрые друзья и знакомые среди русских прервали с нами всякое общение, избегали наших визитов и приглашений к себе в гости и даже не отвечали на приветствие при встрече на улице…» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 329).
О печальных последствиях гонений против «русских немцев» для Российской Империи и Царской власти еще в 1922 г., по горчим следам, писал известный своей преданностью Престолу полковник Ф.В. Винберг: «Травля, воздвигнутая против немецких фамилий в России, в которой, за английские деньги, принимало деятельное участие “Новое время”, не останавливавшееся ни перед какими ложью и клеветой, и усердствовал Пуришкевич и многие другие, пожалуй, искренние, но зело неразумные “квасные патриоты”, – эта травля имела печальные последствия не для одних носителей таких фамилий, но и для гораздо более важных государственных интересов. Это нелепое, несправедливое и злое увлечение большей части русского общества, преимущественно из либеральных кругов, оказалось опять-таки козырем в руках врагов Царя и России, ибо на этой канве газетчики-евреи, да и русские газетчики, специалисты по части клеветнических ухищрений сумели расшить разнообразные узоры. Изобилие “русских немцев” в России ставилось в вину опять-таки Государю, и не только Императору Николаю Александровичу, но и всей Династии Романовых…» (Ф.В. Винберг Ф.В. «Крестный путь». Ч. 1. С. 94-95).
Пытавшийся призвать православных «проявить особенно нежную братскую любовь к тем нашим соотечественникам, которые по происхождению своему и языку отличаются от нас», епископ Таврический и Симферопольский Димитрий (князь Абашидзе) писал: «Они идут умирать за Россию, а мы станем обижать их какими бы то ни было подозрениями или неразумными выходками, за это жестоко нас накажет Отец Небесный». Верховный главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич назвал эти слова Архипастыря «далеко не своевременными» (Генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич: «“Немецкую пакость уволить, и без нежностей…” Депортации в России 1914-1918 гг.» С. 53, 44).



Епископ (с 6 мая 1915 г. архиепископ) Таврический и Симферопольский Дмитрий (князь Абашидзе, 1867–1942) – почетный председатель Таврического отдела Русского Собрания; с 1914 г. в качестве простого священнослужителя добровольно принимал участие в Великой войне на Черноморском флоте. После революции принял схиму. Сиархиепископ Антоний прославлен в лике святых Украинской Православной Церкви (2011).

Русское общество уже не желало слышать правду.
Гонения эти приобрели такой размах, что даже министр внутренних дел князь Н.Б. Щербатов, ставленник Великого Князя и либерал по своим взглядам, вынужден был в августе 1915 г., будучи прекрасно осведомленным, где находился один из центров антинемецкой пропаганды, обратиться с трибуны Государственной думы с просьбой «помочь прекратить травлю всех лиц, носящих немецкую фамилию», мотивируя это тем, что «многие семейства сделались за двести лет совершенно русскими» («Государственная дума. Созыв четвертый. Сессия четвертая. Стенографические отчеты». Т. 1. Пг. 1915. Стб. 436-437).
В русском образованном обществе, с уст которого и в разгаре войны не сходили призывы к терпимости, равноправию, милосердию по отношению, скажем, к тем же евреям (пресловутое общество «Щит» и т.д.), не нашлось ни словечка в защиту громимых в самом центре Москвы выходцев из Западной Европы, носивших нерусские фамилии.
Только в такой ненормальной обстановке предшествовавшего революции коллективного психоза и могла появиться (в 1916 г.) брошюрка «выдающегося ученого-психиатра» В.М. Бехтерева, название которой, на наш взгляд, свидетельствовало лишь о состоянии самого автора: «Вильгельм – дегенерат Нероновского типа».
Примечательно, что В.М. Бехтерев находился в тесных отношениях с Рерихами, включив в созданную им в 1919 г. в Петрограде комиссию при Институте мозга самых настоящих оккультистов (А.И. Андреев «Гималайское братство: Теософский мiр и его творцы. Документальное расследование». СПб. 2008. С. 413).



Владимiр Михайлович Бехтерев (1857 – 1927). Фото Карла Буллы.

Для того, чтобы вполне понять, какой же диагноз публично ставил маститый психиатр не обращавшемуся к нему за помощью Венценосному пациенту, сделаем из 44-страничной брошюры несколько выписок.
По мнению Бехтерева, личность Германского Императора «вполне нормальной со строго научной точки зрения признать было бы трудно».
Доказательства? – Склонность Вильгельма II «выставлять себя беззастенчиво исполнителем воли Бога, что граничит уже с бредом». (Всё это печаталось, напомним, в Российской Империи, где Православная Церковь занимала господствующее положение!)
Но далее…
«Ясно, что если Вильгельм не может быть признан душевнобольным человеком, то он не может быть назван и вполне здоровым, ибо указанные выше особенности его натуры доказывают его неуравновешенность и склонность к ненормальным проявлениям и расстройствам, столь обычным для всех дегенератов».
Эта брошюрка, наряду с другой, пореволюционной статьей, где Бехтерев ставит вполне фантастический (с точки зрения психиатрии) диагноз Г.Е. Распутину («половой гипнотизм»), ставит перед нами лишь одну проблему: личность самого этого «выдающегося» ученого (В.М. Бехтерев «Распутинство и общество великосветских дам» // «Петроградская Газета». 1917. 21 марта).
Даже известный своим антантофильством профессор Е.В. Тарле в предисловии к переписке между Императорами Николаем II и Вильгельмом II в революционно-разоблачительном 1917 г. писал о Германском Кайзере: «Перед нами человек, зорко и умело соблюдающий интересы своей родины, ставящий себе точную дипломатическую задачу и неуклонно стремящийся к ее разрешению» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 206).




Одна из иллюстраций журнала «Заря». Москва. 1915 г.

Нельзя пройти также мимо некоторых тенденций, обнаруживших себя при организации акций очищения Москвы от лояльных «внутренних немцев». Выявлены они были в ходе расследования сенаторами майского погрома. Так, по словам сенатора Н. С. Крашенинникова, высылка женщин – бывших российских подданных, независимо от того, состояли они в браке с германскими гражданами или уже расторгнули его, обосновывалось их общей виной перед Россией» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». С. 385). Суть этой «вины» прояснил в своих записках другой сенатор – Н.П. Харламов: эти женщины «приняли в себя немецкое семя» (Там же).
Эти и другие позорные факты «борьбы с немецким засильем», к сожалению, всё еще малоизвестны, хотя и обнародованы частично.
Речь идет о выселении немцев непосредственно из фронтовой полосы. Причем, не просто немцев, а подданных Российской Империи.
Высочайшим указом от 20 июля 1914 г. западные губернии Российской Империи были объявлены на военном положении. Именно оттуда началась организованная Ставкой массовая высылка немецких колонистов в Западную Сибирь (Н.В. Греков «Русская контрразведка в 1905-1917 гг. Шпиономания и реальные проблемы». М. 2000. С. 230-231). Кстати, чем не высылка некоторых народов в период Великой Отечественной войны. Тогда, напомним, в Казахстан, а до революции – так и вообще в Сибирь.
Инициатором в этом вопросе выступила государственная власть. Министр внутренних дел Н.А. Маклаков направил 10 октября 1914 г. в Совет Министров докладную записку «О мерах к сокращению немецкого землевладения и землепользования», которая содержала умопомрачительные (с точки зрения здравого смысла) положения: «стремительное увеличение немецкого землевладения […] должно было всячески содействовать подготовке германского военного нашествия»; жившие в западной приграничной полосе немцы обязаны были предоставить в распоряжение наступающей Германской армии «квартиры и фураж, а при требовании последнего для нужд Русской Армии – сжечь его». Однако еще более невероятной была ссылка министра на источник данных для составленного им документа: «по неподдающимся проверке данным» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 64).



Русские пленные, захваченные в Восточной Пруссии в конце лета и осенью 1914 г.

Но реальную политику творила всё же Ставка. Особую ее роль в этих процессах отмечали в своих мемуарах многие современники. «Во время войны, – писал директор Департамента полиции А.Т. Васильев, – действия военных властей, которые присвоили себе право удалять из зоны военных действий без каких-либо формальностей любых, кажущихся им подозрительными, людей, порождали много проблем. Губернаторы, представлявшие гражданскую власть, были обязаны в подобных случаях подчиняться распоряжениям военного командования и выполнять его приказы. Командующие различными армейскими частями высылали целые группы людей из зоны своей юрисдикции. Изгнанники должны были искать иное место жительства, и возникала неприятная ситуация, поскольку сотни людей были вынуждены покидать дом и селиться в городах, где их присутствие было еще опаснее, чем в зоне военных действий. Довольно долго, пока армейское начальство продолжало действовать самостоятельно, гражданские власти не имели никакого голоса в вопросе о высылке нежелательных лиц из военной зоны» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 400).
Эту роль Ставки хорошо чувствовали заинтересованные лица, обращаясь непосредственно к Великому Князю.
«Надо было бы все имения, дома и фабрики, – писал аноним Николаю Николаевичу в Ставку, имея в виду собственность русских подданных немцев, – конфисковать. Имения и дома подарить офицерам – Георгиевским кавалерам, нижних чинов поселить в колониях немецких. Этому будет рада и благодарна вся Россия» (Генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич: «“Немецкую пакость уволить, и без нежностей…” Депортации в России 1914-1918 гг.» С. 47).
«Просим передать нашу просьбу Верховному главнокомандующему, – писали в 1915 г. “русские женщины” из Новочеркасска, – о выселении немцев-колонистов из Волынской губернии и прилегающих к границе мест, так как они подали недавно просьбу разрешить им снять урожай и потому сидят еще на месте» (Там же. С. 48).
Отнять всё и поделить – как всё это до боли знакомо…
«У нас, – вспоминал чиновник Совета Министров А.Н. Яхонтов, – было значительное количество русских подданных германского происхождения, среди которых привлекали к себе особое внимание колонисты, за последние годы густо расселившиеся вблизи западной, юго-западной и южной границ государства. […] Из Ставки поступали всё более настойчивые требования об усилении стеснений в применении к неприятельским подданным и к рассеянным по приграничным районам немецким поселенцам» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914 – июль 1915)». С. 273). Последние, еще раз напомним, были подданными Российской Империи.
А между тем экс-министр внутренних дел П.Н. Дурново в своей известной предвоенной записке страхи относительно немецкой колонизации в России считал сильно преувеличенными: «Пресловутый Drang nach Osten был в свое время естественен и понятен, раз территория Германии не вмещала возросшего населения, избыток которого и вытеснялся в сторону наименьшего сопротивления, т.е. в менее густо населенную соседнюю страну.
Германское правительство вынуждено было считаться с неизбежностью этого движения, но само едва ли могло признавать его отвечающим своим интересам… Ведь, как никак, из сферы германской государственности уходили германские люди, сокращая тем живую силу своей страны. Конечно, германское правительство, употребляя все усилия, чтобы сохранить связь переселенцев со своим прежним отечеством, пошло даже на столь оригинальный прием, как допущение двойного подданства. Но, несомненно, однако, что значительная часть германских выходцев всё же окончательно и безповоротно оседала на своем новом месте и постепенно порывала с прежнею родиною
[1]. Это обстоятельство, явно не соответствующее интересам Германии, очевидно, и явилось одним из побудительных для нее стимулов – стать на путь столь чуждых ей прежде колониальной политики и морской торговли.
[1.] В опубликованном в 1993 г. сборнике документов зафиксированы интереснейшие примеры натурализации немцев в пределах Российской Империи. Пожалуй, наиболее экзотический – письмо одного из Хивинских ханов к русскому начальнику Аму-Дарьинского отдела: «Приехавших сюда трех немцев я видел и говорил с ними; они желают вступить в мое подданство и жить на моей земле и, занявшись хлебопашеством, желают наравне с прочими моими подданными платить солтыг. Кроме того, они согласились и на то, что за дурные поступки я могу их наказать по Шариату и обычаю, смотря по важности поступка» («История российских немцев в документах (1763-1992)». М. 1993. С. 66). – С.Ф.
И вот, по мере умножения германских колоний и тесно связанного с тем развития германской промышленности и морской торговли, немецкая колонистская волна идет на убыль, и недалеко тот день, когда Drang nach Osten отойдет в область исторических воспоминаний. Во всяком случае, немецкая колонизация, несомненно противоречащая нашим государственным интересам, должна быть прекращена, и в этом дружественные отношения с Германией нам не помеха. Высказываться за предпочтительность германской ориентации не значит – стоять за вассальную зависимость от Германии, и, поддерживая дружественную, добрососедскую с нею связь, мы не должны приносить в жертву этой цели наших государственных интересов. Да и Германия не будет возражать против борьбы с дальнейшим наплывом в Россию немецких колонистов. Ей самой выгоднее направить волну переселенцев в свои колонии» («Записка П.Н. Дурново». Париж. Б.г. С. 21-22).
Однако ни Великий Князь, ни его камарилья ничего этого не читала, не задумывалась над этим вопросом, для них всё было ясно. На содержащиеся в письмах просьбы «простых русских людей» выселить немцев начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н.Н. Янушкевич отреагировал немедленно: «Убрать тотчас же, лучше пусть немцы разорятся, чем будут шпионить» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914 – июль 1915)». С. 273). Генерал почему-то не понимал: разоряя подданного, он разорял и его Господина – Русского Царя, а, значит, и Отечество.



Русские пленные, взятые в Перемышле.

В июне 1915 г., почти под занавес своей недолгой карьеры, генерал Н.Н. Янушкевич, не стесняясь в выражениях, буквально в следующих словах приказывал главным начальникам Киевского и Одесского военных округов: «…Выселить в кратчайший срок немецких колонистов, проживающих в пограничных губерниях названных военных округов» с целью ликвидации «готовой базы для германского нашествия»; «…надо всю немецкую пакость уволить, и без нежностей, наоборот, гнать их, как скот» (Генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич: «“Немецкую пакость уволить, и без нежностей…” Депортации в России 1914-1918 гг.» С. 48).
Во второй половине июня 1915 г. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал Н.И. Иванов «дал распоряжение главному начальнику Киевского военного округа взять из числа немцев-колонистов заложников, большей частью учителей и пасторов, заключив их до конца войны в тюрьмы (соотношение: 1 заложник на 1000 человек населения). Также предписывалось реквизировать у населения колоний всё продовольствие, оставив лишь небольшую часть до нового урожая, а в места компактного проживания немцев поселить беженцев. За отказ выполнить это распоряжение заложникам угрожала смертная казнь. Это редчайший в истории пример, когда заложников брали из числа собственного населения» (Там же). После октября 1917-го этот тогда уникальный пример распространился на всё коренное население…
Вообще, летом и осенью 1915 г., по свидетельству историков, знакомившихся с сохранившимися документами, «в полосе Юго-Западного фронта предпринимались неоднократные попытки расширить масштабы депортаций в географическом и численном отношении. […] По ходатайству командующего 8-й армией генерала от кавалерии А.А. Брусилова, западнее Сарн, Ровно, Острога, Изяслава с 23 октября проводилась высылка тех немцев-колонистов, которые по решению Особого совещания до сих пор оставались на местах: стариков старше 60 лет, вдов и матерей погибших на фронте, инвалидов, калек, в том числе слепых. Генерал утверждал, что они, “несомненно, портят телеграфные и телефонные провода”. В трехдневный срок высылалось 20 тысяч человек. Выселение колонистов производилось исключительно при поддержке войск, нередко сжигавших и грабивших не только колонии, но и небольшие города. Столкнувшись с такого рода трудностями, многие воинские начальники старались как-то сбить накал антинемецких страстей…» (Там же. С. 50).
По мнению генерал П.Г. Курлова, «гражданские распоряжения военных властей, как-то: выселение жителей, эвакуации предприятий и т.п. […] сыграли значительную роль в развале общего строя государства и, несомненно, имели серьезное значение для успеха революции» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 183).
В принятии этих законов, кроме царивших настроений в обществе, просмативалось еще и влияние на Императора ближайших родственников. Описывая Государю впечатление от посещения летом 1916 г. своего имения в Херсонской губернии, Великий Князь Николай Михайлович писал: «Оно расположено в трех уездах трех губерний, Херсонской и Екатеринославской, уезды того же наименования, и Мелитопольском Таврической губернии. Всего деревень в имении шестнадцать и семь колоний немецких, из которых одна уже в прошлом году выселилась по собственному почину. Остальные колонии ждут решений правительства; большинство – менониты, которые склонны остаться, одна – вюртембержцы – думают убраться. Пока с ними недоразумений нет.
Менониты подчеркивают, что они уже 200 лет как ушли из Германии, были долго в Польше, при Императоре Александре II перекочевали к нам и обретаются здесь более 50-ти лет. Хотя войны вообще не признают, но дали от себя солдат, которые все служат санитарами. Подчеркивают в беседах свой антигерманский дух, хотя всюду в домах имеются портреты Кайзера, и не его одного, но и старого Василия Федоровича, а также Бисмарка и Мольтке. Лично я надеюсь, что они по добру, по здорову уберутся вон после войны» («Николай II и Великие Князья. (Родственные письма к последнему Царю)». Л.-М. 1925. С. 75-76).
Таким образом, по мнению Великого Князя, депортации русских немцев предстояли даже после войны. Что до портретов, то это была отнюдь не какая-то чисто немецкая особенность. Австрийский генерал и писатель Фридрих фон Шварценберг (1800–1870) так вспоминал о своем посещении зимой 1833-1834 гг. дома поселянина на востоке страны: «На стене прилеплена облатками бумажная довольно уродливая картина, представляющая человека в белом мундире. “Цо то?” – спрашиваю я поселянина. “То Австрийский царь”. А тут рядом другая такая же фигура в зеленом мундире. “Цо то?” – “То наш Царь”. А приметьте, этот Царь, которого австрийский мужик называет своим Царем, в противоположность Австрийскому Императору, это Русский Император» («Литературное Наследство». Т. 97. Кн. 2. М. 1989. С. 53).
Все эти гонения, в известной мере, увенчались законами от 2 февраля и 13 декабря 1915 г., которые предполагали конфискацию около 6,2 млн. десятин хорошо обрабатывавшейся немецкими колонистами земли и передачу ее в пользу льготных категорий фронтовиков (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». С. 76).
Наиболее дальновидные думцы в разгар войны и антинемецких гонений пытались взывать к благоразумию своих коллег: «Бросьте ему (русскому народу) кость немецких колоний, бросьте ему кость доброго имени русских немцев, быть может, он на этом успокоится… это опасный путь. Если вы со страха начинаете делать такие шаги, этот страх вас погубит» («Государственная дума. Созыв четвертый. Сессия четвертая. Стенографические отчеты». Т. 1. Пг. 1915. Стб.469-470).
Так, кстати говоря, и вышло. Крестьяне, воспользовавшись моментом, не остановились, как того и следовало ожидать, на достигнутом: вскоре они заговорили о своих «правах» не только на «немецкие», но и на помещичьи земли…
Знакомясь со всеми этими вопиющими фактами, нельзя не прийти к выводу, что всем шокирующим нормального человека безобразиям и преступлениям русского человека (в том числе и «человека с ружьем») к 1917 году уже научили. Заложники, реквизиции, доносы, грабежи, высылки, конфискации частных предприятий с последующей передачей их под государственный контроль, переименования населенных пунктов. Всё это впоследствии проделывалось уже привычно и на вполне «законных» основаниях.



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (41)



Начало публикации см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/tag/Великая%20война%201914-1918


«Дыхание революции» (начало)


Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом.
Гал. 5, 15.


Для многих этнических немцев разразившаяся в августе 1914-го война, сломавшая вековые, ставшие привычными, отношения, стала трагедией. Один из современников событий довольно точно сформулировал суть внутреннего разлада: «Русская Родина против немецкого Отечества!..» (В. Дённингхаус «Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941)». М. 2004. С. 324)
О настроениях с началом Германской войны большинства русских немцев, оставшихся верными присяге Государю Императору, писал в одном из своих произведений генерал П.Н. Краснов, приводя типичные рассуждения старого служаки генерала Раупаха: «Другие фамилии меняй. Глюпость одна. Меня назови Рубаковым, я все немец биль и немец остался. Кровь не переменишь. Но я присягал моему Императору, и я знаю свое ремесло. На той стороне, у Императора Вильгельма, в королевских уланах мой брат служит. Ви скажить солдатам. Рубить его, как следовает быть. На то война! Вы знаете, покойной жены полковника Саблина дядя – барон Корф – против нас начальник штаба. Ничего! Ми ему покажем. Надо быть честный немец и кровавый русский» (П.Н. Краснов «Единая-Неделимая». М. 2004. С. 317).
«…Из немцев и татар, – говорил перед войной преподобный Варсонофий Оптинский, сам в прошлом, как известно, офицер, – выходят хорошие русские люди, патриоты. Вероятно, есть какое-то сходство в их крови. Вот из французов и поляков русский человек выйти не может» («Дневник иеромонаха Никона (Беляева). Скит “Оптина пустынь”». Житомир. 2003. С. 95).
Следует признать: по поводу своих русских соотечественников не обольщался и Германский Большой Генеральный штаб. В записке, вышедшей из его недр в 1913 г., читаем: «Русские обладают также большим преимуществом благодаря тому, что среди них знание немецкого языка распространено значительно шире, чем среди нас русского. Многие русские офицеры, например из прибалтийских семей, говорят по-немецки без всякого акцента и в другой форме могут свободно сойти за немцев. Наши передовые посты должны обратить на это сугубое внимание в случае войны против России» («Drang nach Osten. Из секретной докладной записки Германского Большого Генерального штаба. 1913 год» // «Родина». М. 1993. № 8-9. С. 15).



В день объявления войны перед Зимним Дворцом. Петербург 20 июля 1914 г. Лубочная картина.

Разумеется, в том виде, в котором в России с началом войны попытались «решить» «немецкий вопрос» записные патриоты, он существовал лишь в их воспаленном воображении. И тем не менее, эта проблема всё-таки имела место, вполне закономерно обострившись с открытием боевых действий.
К лету 1914 года из 1,5 тысяч генералов Русской Императорской Армии этнических немцев было более 20 процентов. Треть командирских должностей в Гвардии занимали также выходцы из немецких знатных родов. Традиционно высокий уровень занимали немцы среди командного состава Императорского Флота (20 процентов). Даже в Свите Государя Императора из 117 человек 37 было немцами (А.А Меленберг «Немцы в Российской армии накануне первой мiровой войны» // «Вопросы Истории». 1998. № 10. С. 128-130). По подсчетам немецких историков, более 300 тысяч немцев, подданных Российской Империи, сражалось в рядах Русской Армии против армий Германии и Австро-Венгрии (М. фон Хаген «Великая война и искусственное усиление этнического самосознания в Российской Империи» // «Россия и первая мiровая война. (Материалы международного научного коллоквиума)». СПб. 1999. С. 402).



Памятник Императору Николаю I в Петербурге на Исаакиевской площади с посольством Германии за ним.

«В России, – отмечал флигель-адъютант Государя полковник А.А. Мордвинов, – было действительно всегда много как в войске, на гражданской службе, так и при Дворе людей немецкого происхождения, в особенности балтийцев. За ничтожным исключением все они многими поколениями сжились с Россией, считая ее искренно своей Родиной и остались ей и Трону верными до конца войны. Пролитая ими обильно кровь за Российское государство и за своего Императора наглядно доказывала как их верность своему долгу, так и горячую привязанность к Родине. Вместо признательности, как известно, коснулось и этих людей неразборчивое подозрение. Государыня и Государь это чутко осознавали. Им были неприятны огульные преследования в большинстве невинных людей, и Они не раз высказывали раздражение на драконовские меры, принятые в этом отношении Ставкой Великого Князя Николая Николаевича. Для Них и во время войны все верные подданные были равны, несмотря на их не русские фамилии. В угоду молве Они не удалили этих верных Престолу людей из Своей ближайшей Свиты…» («Последний Император. (Воспоминания флигель-адъютанта А. Мордвинова)» // «Отечественные Архивы». 1993. № 4. С. 67).
Первые эксцессы произошли сразу же после объявления войны.
Петербургская публика громила германское посольство на углу Большой Морской и Исаакиевской площади. 22 июля оно, при явном попустительстве властей (на площади находились эскадрон жандармов и сам министр внутренних дел Н.А. Маклаков), было взято толпой штурмом, разграблено и буквально «разнесено в щепки» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 57). Впоследствии Министерство иностранных дел в своей докладной записке охарактеризовало это как «ужасающее и прискорбное событие» (Там же. С. 68).



Здание германского посольства в Петербурге. Архитектор П. Беренс.

Перед архитектором Петером Беренсом, знаменитым мастером немецкого неоклассицизма, стояла задача воздвигнуть в столице Российской Империи не только вместительное и удобное, но и заметное здание в германском стиле, выделяющееся в городской застройке. Большинство строительных материалов завезли из Германии, а работы вели главным образом немецкие фирмы.
Здание было воплощением не только немецкого духа и культуры, но и мощи Германской Империи. Выдающиеся немецкие мастера оформили парадные залы росписью, скульптурой и резьбой. Предметы убранства по эскизам Беренса были изготовлены в Германии. Посольство стало настоящим музеем германского искусства. Для украшения залов привезли произведения искусства из запасников германских музеев: https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=6671448&dir=prev
Венчала постройку, служа как бы ее пьедесталом, скульптурная группа Диоскуров – братьев-близнецов греческой и римской мифологии Кастора и Полидевка, олицетворявших не только воинскую доблесть, но и представление о чередовании мира и войны, дня и ночи, рождения и смерти.
Группа Диоскуров на аттике здания Германского посольства, созданная немецким скульптором профессором Э. Энке и отлитая в известных берлинских литейных мастерских С.А. Лоеви, представляла собою мускулистых, тяжеловесных воинов с суровыми лицами, пластика которых восходила к непривычной еще тогда архаике.



Скульптурная группа Диоскуров на здании посольства. Колоризованная фотография. 1913 г.
Группа участников проекта скульптурной группы сфотографировалась на крыше здания у памятника перед его открытием – он еще закрыт лесами.


Начавшиеся еще в 1911 г. работы, завершились торжественным открытием посольства 27 января 1913 г., в день рождения Германского Императора Вильгельма II.
А уже летом 1914 г. немецкий Имперский Орел и «безобразные статуи голых германцев», как писали тогда русские газеты, были повержены на землю под неистовый рев толпы. Удалось, правда, сбросить фигуру одного из легендарных братьев; другая повисла на выступе крыши. (Какова, однако, символика, учитывая, что Диоскуры были ведь не просто братьями, а близнецами!) Лишь позднее их сняли, увезя в неизвестном направлении.
«Чернь наводнила здание, – оставил описание вандализма М. Палеолог, – била стекла, срывала обои, протыкала картины, выбросила в окно всю мебель, в том числе мрамор и бронзу эпохи Возрождения, которые составляли прелестную личную коллекцию Пурталеса. […] Разграбление продолжалось более часу под снисходительными взорами полиции» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 50).
В залах и комнатах посольства, напомним, размещался настоящий музей европейского искусства XIX – начала XX вв., главным образом немецкого, но была, к примеру, значительная коллекция севрского фарфора. Большинство всего этого погибло в тот роковой день…



Граф Якоб Людвиг Фридрих Вильгельм Йоаким фон Пурталес (1853–1928) занимал пост Германского посла при Русском Дворе с 1907 г. до начала Великой войны. 19 июля 1914 г. вручил министру иностранных дел С.Д. Сазонову ноту об объявлении войны России. С этого времени советник Министерства иностранных дел в Германии. С июля 1918 г. в отставке. Скончался 3 мая 1928 г. в Бад-Наухайме.
Супруга фон Пурталеса – Гизела Елизавета Корделия Мария Шарлотта, урожденная графиня фон Каниц (1873–1957) – внучка германского министра, подписавшего в 1856 г. во Франции Парижский мирный договор, положивший конец Крымской войне. После кончины последнего его вдова (бабушка графини фон Пурталес) вышла замуж за двоюродного внука известного французского дипломата Талейрана.


Оказавшийся в тот день рядом с посольством В.В. Розанов запечатлел увиденное в статье «Война 1914 года и русское возрождение», посвятив этому в ней отдельный раздел «На улицах Петербурга», помеченный датой: 22 июля 1914 г.:
«Люди, которые совершают дурной поступок, но в предположении, что это – поступок хороший, что он – нужен, полезен и до известной степени славен, конечно “заслуживают снисхождения” по суду присяжных всего света. Тут есть грех неведения, но нет греха злобы, злодеяния; даже нет “дурного поведения”, о котором ведь нужно предварительно знать, что оно – “дурное поведение”, и тогда хороший человек от него удержится, а дурной человек его пожелает. Вот об этой разграничительной линии между “дурным человеком” и “хорошим человеком” мне и хочется сказать по поводу разгрома германского посольства как свидетелю со стороны... Хочется сказать, дабы торопливо отбросить тот сконфуженный и извиняющийся тон, какой и официально, и неофициально принят печатью, – и не одной печатью, – в отношении народной толпы в Петербурге, якобы становящейся бурной и угрожающей, сорной и порочной... Ничего подобного!
Было за полночь, когда группа человек в 200-300 принесла “трофеи” разгрома, “отнятые у германцев”, именно портреты Государя и Государыни, к подъезду одной редакции, прося принять победные знаки, т.е. поставить отнятые у немцев портреты – у себя. Они пропели гимн, очень стройно (чего без выучки едва ли можно сделать) и ожидали... В редакции сказали, что, конечно, “нельзя принимать”, что это вообще – дурное дело, и “дурным пахнет”, а потому никто к манифестантам не вышел и ничего им не ответил. Ночь была теплая, и я сбежал на улицу и вмешался в толпу...



Ангелы Исаакиевского собора и германские Диоскуры.

Были люди “навеселе”... Где, как и откуда они взяли “спиртного”, я не знаю... В трамваях и в вагоне я слышал, что по всем аптекам забран весь “рижский бальзам”, идущий в пользу при заболеваниях желудка; может, употребительны и другие специи... Этим или другим способом, но люди были навеселе – только не было между ними ни одного пьяного.
– Принесли портреты!.. Примите!!.. Неужели не примете?
В вопросе звучало полное недоумение и почти готовность обвинить в политической измене... Не прямо в "измене", но все-таки – в равнодушии к Родине, в холодности, в отсутствии патриотизма.
Я растерялся. Говорить им о правах собственности, что портреты – германская собственность, “собственность германского посольства”, и что это “не трофей, а кража” и тем паче “разбой” – было также невозможно, как невозможно уверять матросов, берущих на абордаж неприятельское судно и подвергающих его разгрому, что они совершают “разбой и убийство”. В том и дело, что стоявшая толпа была толпа победителей, и окунать их в холодную воду разочарования было люто, жестоко, и у меня не хватало духу сказать им правду…
Передо мной стояли люди-простецы, маленькие русские люди, ничему или почти ничему не выученные, но грех которых и заключался в этой невыученности... Сейчас же за нею начинались героические русские чувства, которыми живем и все мы, которыми мы и будем совершать подвиги на войне: но там – это будут “подвиги”, ибо все будет дисциплинированно и по закону, а у этих бедных и маленьких людей вышел “разбой”, потому что вне дисциплины и не по закону... Они посмотрели на свой поступок с “германским посольством” как на геройство, подвиг и некоторое величие, потому что ведь посольство действительно являет собою дворец в стиле средневекового замка, и “взять” его и “уничтожить” для толпы простяков казалось чем-то грандиозным.




Будь посольство поменьше, поскромнее, потише – может быть, его бы и не разгромили. Но здесь контраст между “я” и “дворцом” был соблазнителен. Ведь действовала и та иллюзия, что дворец стоит как дворец, что невероятная мысль, будто он не защищен, пусть, будто его можно взять голыми руками и без сопротивления – была не ясна этим людям, и совершенно необразованным, и немножко навеселе. “Ребята, ухнем!” – “Авось, осилим!” – И они вбежали, именно штурмуя его и отнюдь не грабя, отнюдь не с мыслью грабежа, разбоя и озорства.
“Он пуст? Тем лучше! Враги разбежались от страха! Но мы камня на камне не оставим от вражеского корабля...”
Мне передавали – один, другой, третий – не о своем поступке, а о поступке других, – как разрезали ножами дорогие ковры, как срывали с окон занавески, разбивали бронзовые украшения... Тут, вероятно, пошла и пассия разрушения как разрушения, которая, увы, ведь сопутствует и всякому штурму, битве, психологии “победителей внутри взятого города”. Позвольте, да снаряды, выпущенные в Либаву, которая мирно дремала, которая не имела оружия в руках, многим ли разнится от разгрома германского посольства? Только та и разница, что германское посольство – в Петербурге, а та – на берегу моря. Но в обоих случаях – нападение на безоружного, что в данном случае и образует марающее преступление. В газетах они читают, что в портах захватываются германские торговые суда – тоже отнюдь не воюющие: и для простолюдина в высшей степени смутна разница между всеми этими актами “захвата германского имущества”, конечно захвата – не с целью вернуть, а “себе в собственность”, – с тем, что сделали они, что сделала толпа с имуществом германского посольства, “захваченного на русской территории”. Мне это не очень ясно, в физической, а не юридической стороне дела, – а я учился в университете: как же вы хотите, чтобы это было ясно людям вообще необразованным. Необразованный действует по так называемому “естественному праву”, jus naturale [естественное право (лат.)], а оно разрешает “громить и уничтожать имущество вражеское на войне”.
Ну, а стоявшие передо мною люди чувствовали “войну в груди”, “войну в сердце”, “войну в душе”... Ведь в чем же и состоит суть манифестации, как не в этой работе воображения и чувства, которая “войну далеко” и “войну завтра” переносит в войну “сегодня и здесь”. Я более холоден и в манифестацию не пойду. Но они – более горячи и пошли, чувствуя “войну” в камнях под ногами, которые будто шевелятся и жгут. Совсем другое чувство, другая мера чувства, и чувства – не худшего!



Немецкое посольство 22 июля / 1 августа 1914 г. Иллюстрация из английского журнала.

Вина, мне кажется, заключается в том, что манифестантами слегка не руководили... Есть вещи, которых темный человек совершенно не понимает; и он особенно темен по части границ и разграничений: “можно” и “не можно”, “хорошо” и “грех”. Он действует “вообще” и слишком “прямо”. Мне грустно и прямо страшно, что этим прекрасным людям, которые в ту ночь, когда я с ними разговаривал, чувствовали себя “Миниными и Пожарскими”, отомстившими врагу “за отечество”, – на другой день сказали и объявили, что они совершили “хулиганский поступок”, что они были только “громилами”. “На войне, как на войне”, – чувствовали они. “Война и вообще есть разорение, разгром”. “Убивают”, а не то что “бьют посуду” или там какие-то “бронзовые статуэтки”. “Позвольте: в Петербурге никто войны не объявлял, она идет на границах”. – “Но, позвольте, – война идет между Германией и Россией, т.е. между всем русским и всем германским...”
Убедить, конечно, можно, если бы они учились. Но они не учились, – и в этом вся вина. Арестовали же внутри Германии Кассо [https://sergey-v-fomin.livejournal.com/448183.html], а какой же он воин? Он не воюет, а его взяли в плен. Большая ли разница с тем, что германское посольство не защищается, а его все-таки взяли штурмом?



«Прощание г. Пурталеса с немецким посольством». Русская карикатура.

Его явно надо было охранять, и охранять тому правительству, которому поручены германские подданные в России. Тут сделан промах, но не толпою, а администрациею. Здания такого громадного дворца нельзя было оставлять нежилым, безжизненным. Оно и подверглось стихийному разгрому, как именно “нежилое помещение”, “выморочное имущество”, которое “никому не принадлежит”. Каким образом в громадном доме никто не дал знать полиции, что на него “нападают”. Каким образом архив и документы, которые (печатали в газетах) были выброшены в окно и сожжены, не были заперты достаточно крепко и вообще никем не охранялись? Все это странно, все это неосмотрительно. А где неосмотрительность, там беда.
Народ не может вести себя, как общество; народ чувствует все непосредственное, живое, горячее; он прямее нас и лучше нас. Но он совершает иногда грубые поступки, которые отнюдь не есть гнусные (избави Боже подумать!) и хулиганские. Моя мысль заключается в этом и ограничивается этим, чтобы убедить читателей и тех, “кому ведать надлежит”, что разгром посольства был поступком “в затмении”, но отнюдь не на худой моральной почве и даже не на худой морально-бытовой почве.
Вытащив из кармана кусок германского флага, молодой человек оторвал мне край и сказал:
– Нате. Храните на память. Германский флаг.
Я поблагодарил. Полюбовался. И положил в карман, зная, что все – “не дело”. Но как я ему скажу, когда он счастлив “победой”? Иллюзии священны, как и факты. Милые петербуржцы пережили прекрасную ночную иллюзию – и Господь с ними. Скажу по секрету и про себя, что это стоит каких-то там бронзовых статуэток. Хорошая народная минута стоит статуи. А что они ошиблись, то ведь кто же из нас не ошибается.
– Вы, пожалуйста, поподробнее напишите в газете, все как было, – говорили они о разрыве ковров и срыве занавесок.
– О, непременно! Непременно!! – отвечал я, зная, что “не дело”... Повторяю, я видел этих людей, а кто будет читать меня или вообще, кто сейчас в душе судит этих людей, – не видел их. А видевший имеет более прав суждения.
Что касается убитого человека, найденного на чердаке, то это какая-то тайна; мне в поезде пришлось слышать, что “на чердаке нашли уже несвежий труп (т.е. не сейчас убитый) убитого человека”. Говорившие утверждали, что толпа, ворвавшись туда, нашла там его; и у говоривших не было и подозрения, что это – дело рук толпы.
Для оттенения я должен заметить, что в толпе, с которой я разговаривал, был “жар победы”, но именно – чистый: ни гнева, ни ярости собственно против “немцев” я не чувствовал. “Важно, что мы победили”, а что побежденный – худой человек, – этого мы не “говорим”. Обыкновенное русское добродушие. И капли злодеяния как возможности – тут не было»: http://dugward.ru/library/rozanov/rozanov_voyna_1914.html#001



Тронный зал Германского посольства, декорированный в стиле раннего Средневековья, сразу же после завершения работ и после торжественного открытия – с портретом Императора Вильгельма II работы Альфреда Шварца. Портрет этот был сожжен погромщиками на Исаакиевской площади 22 июля 1914 г.


Весьма важный мотив уловило в те дни в столице Российской Империи чуткое ухо Розанова:
«Что-то неописуемое делается везде, что-то неописуемое чувствуется в себе и вокруг... Какой-то прилив молодости. На улицах народ моложе стал, в поездах – моложе... Все забыто, все отброшено, кроме единого помысла о надвинувшейся почти внезапно войне, и этот помысл слил огромные массы русских людей в одного человека... В Петербурге ночью – то особенное движение и то особенное настроение, разговоры, тон, – то самое выражение лиц, какое мы все и по всем русским городам знаем в Пасхальную ночь».
Тот же «пасхальный» мотив с новой силой зазвучит в Петрограде в 1917 году, в дни переворота, как раз на… Страстной седмице…

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/190879.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/192827.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/193835.html

Эти псевдорелигиозные одежды укрывали и богоискателей-интеллигентов и отклонившееся от Православной ортодоксии, но так и не отлившееся в какие-либо определенные формы, стихийное «народное христианство». Именно на этих путях поисков «взыскующих Града Небесного» происходили – как правило, неосознанно и спонтанно – «встречи вер», включая и судьбоносные (с точки зрения социально-политических перспектив) контакты «христианствующих» с разнородными сектами «жидовствующих» и талмудистами, в конце концов и придавшие страшную разрушительную силу тому смерчу «народной революции», который смёл со сцены Историческую Россию, подменив ее симулякрами «страны и народа» – и уже совершенно неважно под какими названиями, гербами и флагами.


Продолжение следует.

«ИВАН ЦАРЕВИЧ» и «БЕСЫ»


«Вторая смена!.. Вторая смена!..»


NOTA BENE


«Уже несколько дней в Сети гадают про происхождение Юлии Навальной и пытаются вывести ее на чистую воду. После интервью Юрию Дудю супруги Навальные привлекли внимание не только своими обвинениями в адрес Владимiра Путина. Заинтересовало пользователей соцсетей и заявление Юлии Навальной о том, что ее семья к ГРУ не имеет отношения.
Одной из первых на это обратила внимания Ксения Собчак. В своем Telegram-канале “Кровавая барышня” Собчак заметила, что Навальная упрекнула ее в том, что та рассказывает басни про отца Юлии. По словам телеведущей, она никогда не говорила, что отец Навальной работает в ГРУ – это “бред и клевета”.
А вот журналист Олег Кашин, который близко общается с Навальными, заметил, что умер не отец Юлии, а ее отчим. А вот ее отец жив, а в прошлом работал в посольстве в Лондоне. Скорее всего, он и сейчас там проживает…»

https://www.topnews.ru/news_id_306699.html


«Новая сила идет!»


«… Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю… […] Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. […]
…Мы сначала пустим смуту […], мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. […]
Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... […] Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мiр не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тут-то мы и пустим... […] Ивана-Царевича. […] Мы скажем, что он “скрывается” […] Знаете ли вы, что значит это словцо: “Он скрывается”?
Но он явится, явится. Мы пустим легенду получше, чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное – новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Всё подымется! […]
Главное, легенду! […] Новую правду несет и “скрывается”. А тут мы два-три соломоновских приговора пустим. Кучки-то, пятерки-то – газет не надо! Если из десяти тысяч одну только просьбу удовлетворить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: “Новый правый закон идет”, и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!»



Ф.М. Достоевский «Бесы» (1871-1872).


***


Сам запуск сценария «Иван Царевич» зависит в настоящее время (в земном, разумеется, плане) не столько от Кремля или нынешнего западного истеблишмента, сколько от решения, которое примет три недели спустя, пусть и не без разного рода манипуляций, американский избиратель.

«ИЗМЕННИКИ» и «ПАТРИОТЫ», «НАРОД» и «ПЕНА»


Сэр Артур Игнатиус Конан Дойл (1859–1930).



– Так вот какое воспитание ты получил, Джим, – тебя учили считать дурным то, чего ты не понимаешь!



…Помню еще фермера Пейтерсона, теперь бы его назвали радикалом, а в ту пору как только его не обзывали – и прихвостнем Пристли [отстаивавшего веротерпимость священника. – С.Ф.], и прихвостнем Фокса [государственного деятеля, сторонника мира с Францией во времена Наполеоновских войн. – С.Ф.], а чаще всего изменником.
Тогда мне и в самом деле казалось, что только очень дурной человек может хмуриться, услыхав о победе англичан; и мы с Джимом не стояли в стороне, когда у ворот фермы Пейтерсона сжигали соломенное чучело, изображавшее его самого. Но нам пришлось признаться, что он, может, и изменник, а все равно смельчак – как всегда, в коричневом сюртуке и в башмаках с пряжками, он большими шагами вышел из дому, прямо к нам, и отблески пламени плясали на его суровом лице школьного учителя. Ох, и задал же он нам головомойку, и как же мы были счастливы, когда наконец удалось потихоньку ускользнуть оттуда.
– Вы напичканы ложью! – сказал он. – Вы и вам подобные уже чуть не две тысячи лет проповедуете мир и только и делаете, что уничтожаете друг друга. Если бы все деньги, которые пошли на уничтожение французов, были потрачены на спасение англичан, вот тогда в самом деле стоило бы зажечь в окнах благодарственные свечи. Кто вы такие, как вы смели ворваться сюда и оскорбить человека, послушного закону?
– Мы народ Англии! – выкрикнул юный Овингтон, сын сквайра-тори.
– Это вы-то?! Да вы только и знаете, что скачки да петушиные бои, а что такое справедливость, об этом вы понятия не имеете! И вы осмеливаетесь говорить от имени народа Англии? Народ – это глубокий, могучий, безмолвный поток, а вы пена, пузыри, жалкая, безполезная пена, которая плывет на поверхности.



A. Конан Дойл «Родни Стоун» (1896).

«ВЫШЛИ СЕЯТЕЛИ, ЛУЗГАЯ…»




СЕМЕЧКИ (МАРТ 17-го)


«Толпа шаталась из покоя в покой, из комнаты в комнату, ни на минуту не переставая грызть и жевать подсолнухи».
Иван БУНИН «Окаянные дни».


Даль клубится красной теменью,
По-монгольски рожи строит.
Всюду семечки развеяны –
Семя чёрное, пустое.
Разлетелись по Рассеечке
Мелкой мусорной трухою,
Будто мухи, эти семечки
Вместе с жёлтою слюною.
Будто мошки над покойником
Шелуха летит в столице,
На снегу чернеет порохом,
Прилипает к нашим лицам.
Нагловаты губы праздные,
А на них, черны и жутки,
Как личинки безобразные,
Хамских семечек скорлупки.
Хам свободою краплёною
Упивается, как зельем.
Вся весна уже проплёвана,
В чёрных метинах веселье.
На века вперёд усыпали,
Заплевали и загадили,
Да ещё в Европу сытую
Экспорт мусора наладили.
Разнесёт заразу времечко
Дележа и самосуда,
Аж до Сены наше семечко
Смачно сплюнув через зубы.
Вышли сеятели, лузгая,
Что в глубинке, что в столице.
Урожай под гром и музыку
Пустотою всколосится.
Мелким мусором просЫпались –
Семенить да веселиться!
Эти семечки – как сифилис.
Вся Россия шелушится.
В проходных дворах под арками,
На скамеечках с тоскою
До сих пор плюют и харкают
Той же, мартовской, лузгою.
Что ж, пируй, народ изменчивый,
Сволотой одуракованный.
В пятерне твоей не семечки –
Зубки мелкие драконовы.
Всё, как было – проще обуха
И сукна шинельки серой.
И давно уж не подсолнухом
Изо рта несёт, а серой.
Одиночки и семеечки
Жрут, потрескивая, семечки,
Чтоб и времечко убить,
И Рассеечку любить.

Сентябрь 2020 г.


Алексей ШИРОПАЕВ:
https://www.facebook.com/shiropaev

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (12)


Путешествие Онегина. Иллюстрация художника П.П. Соколова (1826–1905) к роману А.С. Пушкина «Евгений Онегин». 1891 г.


Невидимые нити (продолжение)



ОБЫВАТЕЛИ
Число их еще в точности неизвестно, но судя по количеству приходских церквей, коих считается около 700, и полагая в каждом приходе по крайней мере по 200 душ, можно безошибочно считать более ста тысяч мужеского пола одних християн, кроме жидов, коих великое множество во всех здешних городах и местечках.
Коренные жители суть молдаване
[4]; но кроме молдаван есть и других наций, выгодами земли или другими случаями сюда завлеченных, а именно есть: великороссияне, малороссияне, болгаре, греки, армяне, цыгане и жиды.


[4.] Молдаван на два отродья разделять надобно, по их о себе словесному преданию, одни из них суть потомки Римских ветеранов, т.е. старых солдат, коим сия земля по изгнании даков разделена была за службу на участки, удержавшие свое название доныне. Другие же суть потомки сосланных из Италии на поселение преступников, которые, поселившись на землях, ветеранам принадлежавшим, назывались их вицинами (vicini) и были их обязанными поселянами. Сие имя недавно вышло из употребления, теперь они называются церанами (terrenus), т.е. земледельцы.


Рисунок Огюста Раффе.

Великороссияне, малороссияне занимаются большею частию хлебопашеством и скотоводством, а греки, армяне и жиды торговлею; цыгане же тем, что господа их делать заставляют, ибо в Молдавии они вообще крестьяне.



Дом Пэтлэджану (по имени старого владельца) в Кишиневе на улице Вознесенской, называвшейся так уже в 1818 г. по находившейся тут «болгарской церкви» (ныне это улица Григоре Уреке). Построен в 1815-1820 гг. предположительно болгарами. В этот район, называвшийся «Булгарией», Пушкин часто ходил прогуливаться, наблюдая там за борьбой и джоком (танцами).


РЕЛИГИЯ
Молдаване, малороссияне, греки, болгаре и цыгане содержат християнскую восточную веру без всякой отмены и расколу, из великороссиян же есть несколько старообрядческих селений. Римского исповедания обывателей в сей области почти нет, разве какой-нибудь заезжий немец или поляк. Из молдаван же никто не содержит сей религии, в прочем все иностранцы терпимы.
Турки и татаре, здесь обитавшие, ушли за Дунай, посему и магометанского исповедания, которое до 1807-го года в Бессарабии и Хотинском округе было господствующею религиею, обывателей здесь нет, кроме нескольких семейств, возвратившихся уже из-за Дуная и желающих остаться в Российском подданстве.



Кишинев. Дом Пэтлэджану.


ОБЫЧАИ, ПРЕЖНИЕ ПРАВА И ЗАКОНЫ
Что касается до обычаев, то сколько здесь наций, столько и обычаев. В прочем все принаравливаются к молдавским обычаям и их языку [5] в рассуждении превосходства их числа, кроме жидов, которые везде одинаковы, но язык молдавский и они здесь знают лучше еще других наций.

[5.] Молдавский язык есть испорченный латинский и очень похож на италиянский с таким отличием, что италиянцы переменяют латинский окончательный слог на «о», а молдаване вовсе отбрасывают оный, например, homo (человек) по-молдавски «oм», bonus (добрый) «бун», кроме имен, кончающихся на «о», которые удерживают последний слог без отмены, как то: mensa (стол) «маса», penna (перо) «пана» и прочие; в молдавском языке весьма много словенских, греческих и немецких слов. Первые приняты вместе с буквами и церковными книгами, да и теперь еще инде есть по церквам, оне на молдавский язык недавно переведены. Славенские буквы и книги приняли молдоване после разделения церкви, предавши огню все латинские книги, дабы не иметь ничего римского по приверженности к Константинопольской церкви. – греческие слова умножились в молдавском наречии со времени присылаемых из Константинополя Князей, а немецкие и польские по соседству.


Огюст Раффе. Сельский праздник в Петров день. 1837 г.

Обычаи простого молдавского народа сходны с малороссийскими, даже и одеяние их похоже на козацкое малороссийское, т.е. полукафтанье с поясом, чикмень с прорезными рукавами, а иногда без разрезу, широкие шаровары, красные сапоги и серой овчины шапка, – разумеется, это праздничное нарядное одеяние; а в работе одеваются кто как попал.
Но бояре с некоторого времени начали принаравливаться к греко-турецкому наряду и обычаям. Они носят сверх полукафтана, подпоясанного шалью, широкую и дорогую епанчу без воротника с долгими широкими рукавами, на конце разрезанными, большие шаровары, желтые сафьяновые туфли с таковыми же чулками, называемыми мешты, и большую шапку, сделанную наподобие митры, однако не из какой материи, а из самой мелкой серой овчины с маленьким суконным вершком.



Великий Ворник Михаил Ману с супругой Смарандой, детьми и племянниками. Автор ктиторского семейного портрета румынский художник Николае Полковник (1788–1842) надписал его: «завершен во время правления Великого Императора России Александра Павловича в 1808 г. в месяце сентябре».

Так же первого и второго разряда бояре носят бороду, которая состоит в числе привилегий боярскому достоинству принадлежащих.
Обыкновенный прием гостей у бояр есть ложка сахарного варенья, стакан чайной холодной воды, чашка кофе и трубка. Стол накрывают уже по-европейски, но кушанье большею частию сладкое и масляное: садясь за стол моют руки, за столом пьют вместо воды и квасу молдавское вино. К иностранным напиткам не охотны. После стола опять моют руки и пьют по одной рюмке ликеру, а потом кофе и курят табак.
Простые употребляют в пищу сыр, масло и говядину и обыкновенные кислые щи или борщ. Хлеб у простых большею частью из кукурузы или початков, по-молдавски называется сей род хлеба папушой, пьют водку и вино, но умереннее многих народов.
Среднего и нижнего состояния молдоване вообще простодушны, гостеприимны, в вере и верности неколебимы и начальству послушны К конной езде охотны и даже честь в том полагают, чтоб иметь верховую лошадь; молодой человек, не имеющий оной, почитается самым бедным и презренным.
Еще примечания достойно, что из природных молдаван нищих и просящих милостыню вовсе нет у них; хотя бедность у молдован не есть порок, но просить милостыню есть весьма безчестно не только для просящего, но и для всей его фамилии, и потому никто не допущает до сего своих родных.
Права и законы Молдавии как и политическое состояние ее зыбки и не тверды. Они основываются на некоторых определениях владетельных Князей, хрисовами называемых, в разные времена по разным случаям изданных, так же и на Юстиниановых законах, которые однако Молдавский Диван с некоторого времени в таких только случаях употребляет, когда они подкрепляют ту сторону, которую Князь или сильнейшие бояре оправдать хотят; в противном случае называют их старыми и с настоящими обстоятельствами и обычаями земли не сходными
.


Ион Баломир. Портрет Андронаке Донича (1760–1829), молдавского юриста, редактора Кодекса и составителя законодательных актов, дяди писателя Александра Донича (1806–1866), переведшего на румынский язык пушкинскую поэму «Цыганы».

Вообще же можно сказать, что воля Султанов была законом для Молдавских Князей, воля Князей была законом для Дивана, имеющего некоторую тень национального Правления, – затем и воля Диванских бояр была обыкновенно законом для земских исправников и судей; а сии, исполняя волю и прихоти верховных своих начальников, не страшились угнетать кого хотели, так что, наконец, право сильного соделалось правом и обычаем земли, и слабейшие безотрадно страдали от сильнейших и часто лишались не только родовых, но и благоприобретенных имений без всякого суда и расправы.


Иордаке Веньер. Восхождение на Трон Господаря Николае Маврогени (1735–1790). 1800 г.

Почему обыватели сего края, освободившись таковых угнетений присоединением к России, не только не пожалеют о правительстве, под каковым они доселе были, но еще с великою радостию примут те права и законы, какие им даны будут; одного только боятся обыватели, чем их неблагомыслящие устрашают, а именно: бояре и прочие чиновники, чтобы не лишили их права иметь скутельников и владеть своими наследственными, или купленными цыганами по-прежнему; а поселяне, чтоб помещики не присвоили себе права записывать поселян, живущих на их вотчинах, в крестьяне и обременять их работами или податьми выше той меры, какова в древних постановлениях или хрисовах Князей означена.
Она состоит в том, что поселянин должен работать тому помещику, на чьей земле живет, 12-ть дней в году, да сверх того давать из всех своих годовых продуктов, из помещичьей земли получаемых, десятую часть, и помещик, получив довлеемое за землю, не имел уже более никакого права на распоряжение семейством или собственностию поселянина, но зато и помещик не обязан был отвечать ни за какие казенные подати и недоимки с поселян, живущих на его земле, но отвечали сами поселяне, как казенные обыватели, состоя в распоряжении земского начальства.
В прочем боярам и другим чиновникам давались скутельники, т.е. ранговые служители из поселян, как некогда было в Малороссии, судя сколько кому по чину следовало. Сии ранговые скутельниками называемые поселяне, будучи увольняемы от казенных повинностей, обязаны были за то работать или платить тому, кому отпущены в ранговые, но они прежде вступления в ранговую обязанность договаривались с теми боярами, кои имели право на известное число ранговых поселян, сколько платить или работать в год за то, что ранговая обязанность освобождала их от казенных повинностей. В прочем они, отработав или заплатив боярину следуемое по договору, почитались свободными наравне с прочими не ранговыми поселянами.
Совершенными же крестьянами почитались только одни цыгане и состоят в полном распоряжении тех владельцев, коим они по документам принадлежат.



Цыганский табор. Автоиллюстрация А.С. Пушкина к поэме «Цыганы» Январь 1824 г. Одесса.

Надежда, что таковое отношение между помещиков и поселян будет утверждено и соблюдаемо и впредь, удерживает молдаван и болгар на своих местах; противная же мысль, внушаемая недоброхотами, увлекла многие семейства за Прут и Дунай.


Дом Парванова (названный так по трем поколениям владельцев-болгар) в Кишиневе на углу улиц Огородной «Грэдинилор) и Ивановской (Иоан Ботезэторул/Иоанна Крестителя), неподалеку от дома Загородного.


РАЗДЕЛЕНИЕ ОБЫВАТЕЛЕЙ НА КЛАССЫ
В Молдавии обыватели разделяются на сословия: духовное, боярское, бояринишское и мызыльское; также на калирашов, апродов, деребанов или драбантов, липканов и скутельников и, наконец, на церанов и рабов.
Духовенство имеет свою иерархию, как в России; бояре суть первого и второго разряда чиновники. Бояринаши суть третьего и четвертого разряда чиновники. Мазилы суть не имеющие чинов дворяне. Калираши суть род козаков, употребляемых для содержания границ и таможенных объездов и для других услуг, козакам свойственным, при Диване, при исправниках и при разных казенных поставках.



Рисунок Огюста Раффе. 1837 г.

Деребане суть род штатных солдат при Ажии или полиции. Апроды суть род экзекуционной команды, употребляемой для понуждения к исполнению Диванных определений, когда кто упорствует, для вызова тяжущихся к суду и для взыскания казенных недоимков и партикулярных долгов.
Липкане суть люди определяемые для почт и употребляются как почтальоны. Скутельники суть ранговые люди, служители, о которых в вышшем пункте сказано.



Огюст Раффе. Молдавские ямщики. 1837 г.

Церане суть земские вольные крестьяне. Рабы суть цыгане древним фамилиям боярским владетельными Князьями в рабство грамотами утвержденные и от рода в род порабощенные.
Из всех вышеписанных сословий: духовенство, бояре, бояриниши и все приказные служители, находящиеся в должности, также калираши, апроды, деребане и липкане не подлежат никаким податям, кроме исполнения своих должностей, а мазелы, т.е. неслужащие дворяне, несут некоторую повинность, но гораздо меньше церанов или вольных простых поселян, которые платят бир, так называемую денежную подать с двора или семейства, пошлину с виноградных садов и скотоводства, и исполняют все земские повинности.
Цыгане как рабы работают на своих господ и состоят в полном их распоряжении.



Огюст Раффе. Цыганская семья во время поездки по Молдавии. 1837 г.

В новоприсоединенной к России части Молдавии, лежащей между Прутом и Днестром, и во всей Бессарабии по сие время все классы имеют между собою такую подчиненность и соотношение к правительству, как и во время нахождения под Молдавским Диваном и тамошними Князьями.


Кишинев. Дом на улице Бэлческу, 7 (в начале XIX в. Бальшевской) – типичный молдавский крестьянский дом.


ПРАВИТЕЛЬСТВО
По присоединении сего края к России учреждено здесь военным начальством временное правительство под председательством Гражданского губернатора на основании молдавских прав и обычаев. Но как нынешние права и обычаи молдавские утверждаются, как выше сказано, на праве сильного более, нежели на древних положениях, то сие временное правительство требует исправления как для пользы казны, так и для обезпечения новых Российско-подданных.


Огюст Раффе. Русский курьер в Бессарабии. 1837 г.

Главное несовершенство сего правительства состоит:
1-е. Нет Прокурора в Губернском правительстве и стряпчих в уездах, каковые коронные чиновники, ежели где, то наипаче здесь нужны. Ибо исправники и другие судьи, будучи из числа тех же молдавских чиновников, которые во времена молдавского Дивана находились в должностях, привыкли под покровом диванских бояр исполнять свои прихоти, и не могут отстать от того, пока не видят, что есть кому уже защищать обывателей и правую их сторону.
2-е. Нет Казенной палаты и состоят финансы в распоряжении одного советника, у коего в команде земские исправники и сборщики казенных доходов, расходчики и все казенные расчеты, по каким обстоятельствам нет сумнения, что сие правительство в нынешнем положении долго состоять не может, и со временем, когда общее Государственное управление воспримет действие свое и в сем краю, образуется к лучшему благоденствию оного и пользе казенной.



Огюст Раффе. Станция конной почты в Бессарабии. 5 августа 1837 г.


КАЗЕННЫЕ ДОХОДЫ
Поелику обывателям сего края дарована на три года льгота и никакие определительные подати не наложены, то по сим обстоятельствам и нельзя ограничить тут казенных доходов, ибо количество оных будет состоять в мере податей, какие будут наложены на души или на дворы.
Выгоднее и благовиднее, по-видимому, на первый раз определить подати с селений или семейств под названием бира с некоторым, хотя небольшим уменьшением, ибо сей бир далеко превосходит подушный доход, получаемый в России с казенных поселян.



Огюст Раффе. Карантинный двор в Скулянах. Бессарабия. 24 июля 1837 г.

В прочем при всей льготе временное правительство получает пошлины с овцеводства, пчеловодства и садоводства, с винного откупа, соляных озер и рыболовли и вообще с Бессарабии, отдаваемое на откуп со всем ее населением, на таковом основании, как Молдавский Диван отдавал оную во время войны, – более трех сотен тысяч пиастров; а – все сии доходы приведутся в ясность, когда правительство войдет в разбирательство и совершенное распоряжение сего края.


Деревянные резные столбы домов Пэтлэджану, Парванова и Бэлческу (Бальшевской) в Кишиневе.


НАУКИ И ХУДОЖЕСТВА
Как в сем краю, так и во всей Молдавии, коея оной была участком, просвещение находится в самом бедном состоянии, ибо не только низшего состояния обыватели не просвещены и вовсе безграмотны, но даже бояре и самое духовенство весьма недалеко отошли от простого состояния, не потому однако ж, чтобы они не имели охоты или способности, ибо всякий почти бояр имеет в доме одного или двух учителей иностранных и дети боярские весьма хорошо успевают в изучении языков.
Все бояре говорят, кроме природного молдавского языка, по-гречески и по-французски, а многие и по-немецки и по-итальянски. Но о словесности других познаниях почти никакого понятия не имеют.
Сего причиною: во-первых, неблагонамеренные учители, которые, получая весьма великие деньги и содержание от родителей вверяемых им детей, учат воспитанников своих только именовать вещи иностранными словами, а не открывают им пути к дальнейшим успехам в науках. Второе: прежнее Правительство не только не обращало на то никакого внимания, но, кажется, с намерением еще старалось содержать молдаван в невежестве. (Невежество молдаванских бояр причиною, что Князья присылаются из константинопольских греков, в противном случае молдаване получили бы сии достоинства, на что и были примеры.)
Теперь в новоприсоединенном к России краю открывается на первый случай одно публичное училище по примеру Российских епархиальных семинарий, в котором, как духовные, так и светские дети будут обучаться систематическим порядком. Время покажет, что и молдаване имеют способность успевать в словесных науках, хотя греки и приписывают им природную тупость.
Да и художества не в лучшем там состоянии; как и словесные науки. Никто о них не думает, никто не заботится и даже за некоторый стыд почитает быть ремесленником или художником. Пахарь и пастух в большем уважении, нежели всякий художник.



Рисунок Огюста Раффе. 1837 г.

Почему необходимость ремесленников заменяют иностранцы как то: немцы, поляки, армяне и жиды, у которых тамо торговля находится в руках, как выше сказано; но с переменою правительства сии вредные предрассудки скоро исчезнут, художества и науки, не находя более препоны, возродятся здесь и будут достигать совершенства постепенно, благоразумием и старанием благотворного правительства.


Продолжение следует.

УЖАС БЕЗ КОНЦА, или УЖАСНЫЙ КОНЕЦ?. .


Спиридон Егоров (Михаил Кононов). Экранизация «В круге первом» А.И. Солженицына (2006).


CARTHAGO DELENDA EST



«Сеем рожь, а вырастает лебеда…»


…В четырнадцать лет он остался хозяином в доме (отца взяли на германскую, там и убили) […] В шестнадцать работал на стекольном заводе и ходил под красными знаменами на сходку. Как землю объявили крестьянской – кинулся в деревню, взял надел. […]
А после Пасхи и год Спиридонов, кому восемнадцать полных, пошёл девятнадцатый, – дёрнули в Красную Армию. Идти в армию от землицы никакого расчёта Спиридону не было, и он с другими парнями подался в лес, и там они были зелёными («нас не трогай – мы не тронем»). Потом всё жив лесу стало тесно, и угодили они к белым (тут белые наскочили ненадолго). Допрашивали белые, нет ли средь их комиссара; такого не было, а вожака их стукнули для острастки, остальным велели надеть кокарды трёхцветные и дали винтовки. А вообще-то порядки у белых были старые, как и при царе. Повоевали маненько за белых – забрали в плен красные (да и не отбивались особо, сами подались). Тут красные расстреляли офицеров, а солдатам велели с шапок кокарды снять, надеть бантики. И утвердился Спиридон в красных до конца гражданской. И в Польшу он ходил, а после Польши их армия была трудовая, никак домой не пускали, и ещё потом на масляной повезли их к Питеру и на первой неделе поста ходили они прямо по морю по льду, форт какой-то брали. Только после этого Спиридон домой вырвался.
Воротился он в деревню весной и накинулся на землицу родную, отвоёванную. […]
«Хорошо жениться – полжизни» – всегда говорил Спиридон. Марфа Устиновна была главное счастье и главный успех его жизни. Из-за неё он не пил, сторонился пустых сборищ. Она приносила ему детей-кажегодков, двух сыновей, потом дочь… […]
К успеху шёл успех, к деньгам деньги, уж затевали они с Марфой строить кирпичный дом, не ведая, что доброденствию такому подходит конец. Спиридон в почёте был, в призидим его сажали, герой гражданской войны и в коммунистах уже. […]
…Прикатило из далёкой Москвы – раскулачивание. […] И порадовались Марфа со Спиридоном, что не успели кирпичного дома отгрохать.
В который раз судьба человеческая закидывала загадки, и беда обёртывалась прибытком.
Вместо того, чтобы под конвоем ГПУ ехать умирать в тундру, Спиридон Егоров был сам назначен «комиссаром по коллективизации» – сбивать народ в колхозы. Он стал носить устрашающий револьвер на бедре, сам выгонял из дому и отправлял с милицией, наголо без скарбу, кулаков и не кулаков, – кого нужно было по разнарядке. […]
Он принял чин комиссара, но распоряжался плохо. Он не доглядывал, что крестьяне скот вырезают, приходят в колхоз без рога живого, без живого копыта.
За всё то Спиридона изгнали с комиссаров, да на этом не остановились, а сразу же велели ему руки взять назад, и с обнажёнными наганами один милиционер сзади, другой спереди, повели его в тюрьму. Судили его быстро («у нас весь пириод никого долго не судят»), дали ему десять лет за «экономическую контрреволюцию» и отправили на Беломорканал, а когда кончили Беломор – на канал Москва-Волга. На каналах Спиридон работал то землекопом, то плотником, пайку получал большую, и только за Марфу, оставленную с тремя детьми, ныла его душа.
Потом Спиридону вышел пересуд. Экономическую контрреволюцию ему сменили на «злоупотребление» и тем он из социально-чуждых стал социально-близкий. Его вызвали и объявили, что теперь доверяют ему винтовку самоохраны. И хотя ещё вчера Спиридон, как порядочный зэк, бранил конвоиров последними словами, а самоохранников – ещё круче, – сегодня он взял ту протянутую ему винтовку и повёл своих вчерашних товарищей под конвоем, потому что это уменьшало срок его заключения и давало сорок рублей в месяц для отсылки домой.
Вскоре начальник лагеря, у которого было две ромбы, поздравил его с освобождением. Спиридон документы выписал не в колхоз, а на завод, забрал туда Марфу с детьми и в короткое время уже попал на заводскую красную доску как один из лучших стеклодувов. Он гнал сверхурочные, чтобы наверстать всё, что потеряно было с самого пожара. Уже их мысли были о маленькой хатёнке с огородом и как учить дальше детей. Детям было пятнадцать, четырнадцать и тринадцать, когда грохнула война. Очень быстро фронт стал подходить к их посёлку. Власти, кого успевали, угоняли на восток, и весь их посёлок успели согнать.[…]
Спиридон вёл себя поначалу как в лучших патриотических романах: что было добра – закопал в землю, и как только оборудование завода отправили вагонами, а рабочим раздали телеги, – посадил на тую телегу троих детей и жёнку и – «лошадь чужая, кнут не свой, погоняй не стой!» – от Почепа отступал до самой Калуги, как многие тысячи других.
Но под Калугою что-то хрустнуло, куда-то их поток разбился, уже стали их не тысячи, а только сотни, да и то мужчин намерялись в первом же военкомате забрать в армию, а чтоб семьи ехали дальше сами.
И вот тут-то, лишь только ясно стало, что с семьёй ему теперь подкатило расставаться, Спиридон, так же нимало не сомневаясь в своей правоте, отбился в лесу, переждал линию фронта – и на той же телеге, и на лошади той же, но уже не безразлично-казённой, а хранимой, своей – повёз семью назад, от Калуги до Почепа и вернулся в исконную свою деревню и поселился в свободной чьей-то хате. И тут сказали: из колхозной бывшей земли бери сколько можешь обработать – обрабатывай. И Спиридон взял, и стал пахать её и засевать безо всяких угрызений совести и не следя за сводками войны, работал уверенно и ровно, как если б то шли далёкие годы, когда ни колхозов не было ещё, ни войны.
Приходили к нему партизаны, говорили – собирайся, Спиридон, воевать надо, а не пахать. – Кому-то и пахать, – отвечал Спиридон. И от земли – не пошёл. В партизаны изнудом гнали, объяснял он теперь, это не то, чтоб стар и млад не могли ломтя хлеба прожевать, а дай им нож в зубы ползти на немца, – нет, спускали с парашютами московских инструкторов, и те выгоняли крестьян угрозами или ставили безысходно.
Подноровили партизаны убить немецкого мотоциклиста, да не за околицей, а посерёдке деревни их. Знали партизаны немецкие правила. Прикатили сразу немцы, всех выгнали из домов и дочиста сожгли всюю деревню.
И опять не засомневался ничуть Спиридон, что пришла пора считаться с немцами. Отвёз он Марфу с детьми к её матери и тотчас пошёл к тем самым партизанам в лес. Ему дали автомат, гранаты, и он добросовестно, со смёткой, как работал на заводе или на земле, подстреливал немецкие дозоры у полотна, отбивал обозы, помогал мостики рвать, а по праздникам ходил к семье. И получалось, что как-никак, а он – с семьёй. Но возвращался фронт. Хвастали даже, что Спиридону дадут партизанскую медаль, как наши придут. И объявлено было, что теперь примут их в Советскую армию, конец их лесной жизни.
А из того села, где Марфа теперь жила, стронули немцы всех жителей, пацан прибежал, рассказал.
И в момент, не дожидаясь наших и ничего больше не дожидаясь, никому не сказавшись, Спиридон покинул автомат и две диски и погнал за своею семьёй. Он втёрся в их поток как цивильный и опять вровень с той же телегой и похлёстывая тую же лошадку, подчиняясь такой же неоспоримой правоте нового решения, зашагал по запруженной дороге от Почепа до Слуцка. […]
Мог, конечно, опять в лес отбиться и отбивался раз, да встреча лихая вышла с бандитами, еле спас от них дочь. И ещё поехал с потоком. А потом уж стал и думать, что наши ему не поверят, всё равно припомнят, что в партизаны он не сразу пошёл и убег оттуда, и уж семь бед, один ответ, и доехал до Слуцка. А там сажали на поезда и давали талоны на питание аж до Рейнской области. Сперва прошелестел такой слух, что с детьми брать не будут – и Спиридон уже смекал, как поворачивать. Но взяли всех – и он бросил ни за так телегу с лошадью и уехал. Под Майнцем его с мальчиками определили на завод, а жену с дочкой поставили работницами к бауэрам.
И вот на том заводе однажды немецкий мастер ударил сына Спиридонова младшенького. Спиридон не думал долго, а с топором подскочил и замахнулся на мастера. По законам германского райха, дойди только до законов, замах такой значил – расстрел Спиридону. Но мастер остыл, подошёл к бунтовщику и сказал, как передавал теперь Спиридон:
– Я сам – фатер. Я тебя – ферштэе.
И не доложил дальше! И узнал вскоре Спиридон, что в то самое утро мастер получил извещение о смерти сына в России.
Окалённый, с околоченными боками, Спиридон, вспоминая того рейнского мастера, не стыдясь, отирал слезу рукавом:
– После этого я на немцев не сердюся. Что хату сожгли и всё зло этот фатер снял. Ведь проникся же человек! – вот тебе и немец…[…]
Так же и в учении о добродетели всё у Спиридона было безшумно и одно к одному подогнано. Он никого не оговаривал. Никогда не лжесвидетельствовал. Сквернословил только по нужде. Убивал только на войне. Дрался только из-за невесты. Ни у какого человека он не мог ни лоскутка, ни крошки украсть, но со спокойным убеждением воровал у государства всякий раз, как выпадала возможность. […]
И сейчас, в пятьдесят лет, заключённый, почти слепой, очевидно обречённый здесь, в тюрьме, умереть, – Спиридон не выказывал движения к святости, или к унынию, или к раскаянию, или тем более к исправлению (как это выражалось в названии лагерей), – но со старательною метлою своей в руках каждый день от зари до зари мёл двор и тем отстаивал свою жизнь перед комендантом и оперуполномоченным.
Какие б ни были власти – с властями жил Спиридон всегда в раскосе.
Что любил Спиридон – это была земля.
Что было у Спиридона – это было семья.
Понятия «родина», «религия» и «социализм», не употребительные в будничном повседневном разговоре, были словно совершенно неизвестны Спиридону – уши его будто залегли для этих слов, и язык не изворачивался их употребить.
Его родиной была – семья. Его религией была – семья.
И социализмом тоже была семья.






«…Врачи-то у нас в России есть, да житьё убойное»


…К немецким врачам Спиридон сберёг благодарность и почтение. Они ему, уже безнадёжно слепому, вгоняли большую иглу в хребет, долго держали под повязками с мазью на глазах, потом сняли повязки в полутёмной комнате и велели – «смотри!» И мiр забрезжил! При свете тусклого ночника, казавшегося Спиридону ярким солнцем, он одним глазом различил тёмный очерк головы своего спасителя и, припав, поцеловал его руку. […]
После первой операции глазные врачи сказали: год прожить в покое, потом сделают ещё одну, левый будет видеть совсем, а правый – наполовину. Они это точно обещали, и надо было бы дождаться, но…
– Наши-то врали, стервы – в обои ухи не уберёшь. И колхозов больше нет, и всё вам прощается, братья и сестры вас ждут, колокола звонят – хоть американские ботинки скидать, босиком сюдою бечь.
Нет! Это не помещалось в голове.
– Данилыч! – выразительно отговаривал Нержин, будто не поздно было ещё и передумать. – Да ведь не сам ли ты говорил… насчёт лебеды? Кой тебя леший за загривок тянул? Неужели ты мог поверить?
Всё окруженье глаз Спиридона – и веки, и виски, и подглазья, были мелко-морщинисты. Он усмехнулся:
– Я-то?.. Я, Глеба, верно знал, что залямчат. Уж я у американцев разлакомился, по воле бы сюда не поехал.
– Так люди на чём ловились? – ехали сюда к семье. А у тебя вся семья под мышками, кто ж тебя в Советский Союз манил?
Вздохнул Спиридон:
– Марфе Устиновне я сразу сказал: девка, озеро в рот сулят, а из поганой лужи лакнуть ещё дадут ли?.. Она мне, голову так легонько потрепавши: парень-парень, были б твои глазоньки, а там рассмотрим. Давай вторую операцию ждать. Ну, а у детей всех трёх – нетерпёжка, дух загорелся: тятя! маманя! да домой! да на родину! Да что ж у нас в России глазных врачей нет? Да мы немцев разбили, так кто раненых лечил?! Ещё получше наши врачи! Русскую, мол, школу им кончать надо, старшенький у меня двух классов только и не доучился. Дочка Вера из слез не выхлюпывается – вы хотите, чтоб я за немца замуж пошла? Мало было ей на Рейне русских, всё кажется девке, что самого главного жениха она здесь упускает… Эх, чешу в голове, детки-детки, врачи-то у нас в России есть, да житьё там убойное, у батьки уже по шее полозом тёрто, куды рвётесь? Нет, видать, обо всё обжечься надо – самому.
Так, не Спиридона первого, погубили его дети. Короткие жёсткие усы его, рыжие с проседью, подрагивали при воспоминании:
– Листовкам ихним я на грош не верил, и что от тюрьмы-терпихи мне не уйтить – знал. Но так думал, что всё вину на меня опрокинут, дети – причём? Меня посадят – дети нехай живут. Но заразы эти по-своему рассудили – и мою голову взяли и ихние. На пограничной станции мужчин и женщин сразу разделяли и дальше гнали в отдельных эшелонах. Семья Егоровых всю войну продержалась вместе, а теперь развалилась. Никто не спрашивал, брянский ты или саратовский. Жену с дочерью безо всякого суда сослали в Пермскую область, где дочь теперь работала в лесхозе на бензопиле. Спиридона же с сыновьями спроворили за колючку, судили и за измену Родине влепили и сыновьям, как батьке, по десятке. С младшим сыном Спиридон попал в соликамский лагерь и хоть там ещё попестовал его два года. А другого сына зашвырнули на Колыму.
Таков был дом. Таковы были жених дочери и школа сыновей.
От волнений следствия, потом от лагерного недоедания (он ещё сыну отдавал ежедён своих полпайки) не только не просветлялись очи Спиридона, но и меркло последнее левое. Средь той огрызаловки волчьей на глухой лесной подкомандировке просить врачей вернуть зрение было почти то, что молиться о вознесении живым на небо. Не только лечить глаза Спиридона, но и судить, можно ли в Москве их вылечить, – не лагерной было серой больничке. […]




Вся ткань жизни Спиридона вела к этому вопросу. И, кажется, сегодня наступила пора этот вопрос задать.
Сложная жизнь Спиридона, его непрестанные переходы от одной борющейся стороны к другой – не было ли это больше, чем простое самосохранение? Не сходилось ли это как-то с толстовской истиной, что в мiре нет правых и нет виноватых?.. Что узлов мiровой истории не распутать самоуверенным мечом? Не являла ли себя в этих почти инстинктивных поступках рыжего мужика – мiровая система философского скептицизма?.. […]
Положив руку на плечо Спиридона, […] Нержин с затруднением, издалека, начал высказывать свой вопрос:
– Давно хочу тебя спросить, Спиридон Данилыч, пойми меня верно. Вот слушаю, слушаю я про твои скитания. Крученая у тебя жизнь, да ведь наверно, не у одного тебя, у многих… у многих. Всё чего-то ты метался, пятого угла искал – ведь неспроста?.. Вернее, как ты думаешь – с каким… – он чуть не сказал «критерием» – … с меркой какой мы должны понимать жизнь? Ну, например, разве есть люди на земле, которые нарочно хотят злого? Так и думают: сделаю-ка я людям зло? Дай-ка я их прижму, чтоб им житья не было? Вряд ли, а? Вот ты говоришь – сеяли рожь, а выросла лебеда. Так всё-таки, сеяли-то – рожь, или думали, что рожь? Может быть, люди-то все хотят доброго – думают, что доброго хотят, но все не безгрешны, не без ошибок, а кто и вовсе оголтелый – и вот причиняют друг другу столько зла. Убедят себя, что они хорошо делают, а на самом деле выходит худо. […]
Ну, одним словом, так: если нельзя быть уверенным, что ты всегда прав – так вмешиваться можно или нет? И в каждой войне нам кажется – мы правы, а тем кажется – они правы. Это мыслимо разве – человеку на земле разобраться: кто прав? кто виноват? Кто это может сказать?
– Да я тебе скажу! – с готовностью отозвался просветлевший Спиридон, с такой готовностью, будто спрашивали его, какой дежурняк заступит дежурить с утра. – Я тебе скажу: волкодав – прав, а людоед – нет!
– Как-как-как? – задохнулся Нержин от простоты и силы решения.
– Вот так, – с жестокой уверенностью повторил Спиридон, весь обернувшись к Нержину: – Волкодав прав, а людоед – нет.
И, приклонившись, горячо дохнул из-под усов в лицо Нержину:
– Если бы мне, Глеба, сказали сейчас: вот летит такой самолёт, на ем бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронит под лестницей, и семью твою перекроет, и ещё мильён людей, но с вами – Отца Усатого и всё заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ по лагерях, по колхозах, по лесхозах? – Спиридон напрягся, подпирая крутыми плечами уже словно падающую на него лестницу, и вместе с ней крышу, и всю Москву. – Я, Глеба, поверишь? нет больше терпежу! терпежу – не осталось! я бы сказал, – он вывернул голову к самолёту: – А ну! ну! кидай! рушь!!
Лицо Спиридона было перекажено усталостью и мукой. На красноватые нижние веки из невидящих глаз наплыло по слезе.



Александр Солженицын. «В круге первом».

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (27)




«Латышские стрелки» и мадьярские головорезы (начало)


Наконец пришел черед недоброй памяти латышских стрелков – сформированных в 1915 г. из жителей Лифляндской, Курляндской и Витебской губерний пехотных частей.
Еще в 1914 г. из латышей была организована добровольная вооруженная дружина Усть-Двинской крепости. Идея создания чисто национальных латышских воинских формирований родилась в апреле 1915 г. в ходе германского наступления. В те дни, когда нависла реальная угроза оккупации края, группа студентов Рижского политехнического института предложила создать из латышей-добровольцев команды разведчиков и связистов. Вскоре немецкое наступление было остановлено, непосредственная опасность миновала, но латышская интеллигенция, у которой на уме была отнюдь не одна лишь идея обороны, не дала похоронить раз выдвинутую идею.
Опираясь на поддержку в Генеральном Штабе и Северо-Западном фронте, главнокомандующим армиями которого с 17 марта 1915 г. был генерал М.В. Алексеев, депутат Думы Я. Гольдман созвал 19 мая в Риге совещание латышских общественных деятелей, на котором был образован организационный комитет будущих добровольческих формирований.
28 мая Гольдман обратился к Николаю Николаевичу с просьбой организовать латышские добровольческие дружины. Такое же прошение было подано и в штаб Северо-Западного фронта, где прикомандированный к штабу полковник Генерального Штаба В.А. Косяков составил для главнокомандующего М.В. Алексеева обоснование.
И дело сдвинулось с мертвой точки. Ссылаясь на новое германское наступление, генерал М.В. Алексеев, в соответствии с указанием Николая Николаевича, подписал 19 июля приказ о формировании двух латышских добровольческих дружин, получивших наименования 1-й Усть-Двинского и 2-й Рижского латышских стрелковых батальонов. Согласно утвержденному тем же М.В. Алексеевым «Временному положению о латышских стрелковых батальонах», они должны были формироваться из латышей-добровольцев и предназначались для совместных операций с частями действующей армии в Прибалтике. В их ряды разрешалось переводить солдат-латышей из других воинских частей.



Запись добровольцев в латышские батальоны. Рига 12 августа 1915 г.

Возглавлявшийся думцем Гольдманом оргкомитет провозгласил: «Собирайтесь под латышские знамёна!» В воззвании, по вполне понятным причинам, намек подавался в слегка завуалированной форме: «Латышские полки будут служить освобождению и защите Латвии, чтобы она и впредь процветала как неотделимая часть могучей России».
Приток добровольцев был весьма значительным и Гольдману удалось, заручившись поддержкой командования, получить разрешение на формирование еще двух батальонов – 3-го Курземского и 4-го Видземского. В ноябре было сформировано еще четыре стрелковых батальона и один запасной. В ноябре 1916 г. все латышские батальоны были преобразованы в полки. В восьми стрелковых полках насчитывалось 38 тысяч солдат при тысяче офицеров. Запасной насчитывал 10-15 тысяч бойцов. Первоначально их свели в две стрелковые бригады, а в декабре 1916 г. была создана Латышская стрелковая дивизия в составе 12-й армии Северного фронта: https://his.1sept.ru/2006/05/22.htm



Латышские стрелки Российской Императорской Армии.

О способах действия депутата Гольдмана некоторое представление дают воспоминания исполнявшего в это время обязанности особоуполномоченного по гражданскому управлению Лифляндской, Курляндской и Эстляндской губерниями генерала П.Г. Курлова.
По его словам, этот думский саврас отнимал у него «массу времени своими постоянными жалобами на курляндского губернатора С.Д. Набокова и невыполнимыми требованиями своих выборщиков. Несмотря на то, что я старался всеми силами идти навстречу каждой законной просьбе, Гольдман не стеснялся даже в присутствии моих ближайших подчиненных угрожать мне сведением счетов при открытии Государственной думы. Гольдман был одним из энергичных сторонников сформирования отдельных латышских полков и вел в этом направлении усиленную агитацию как в Петрограде, так и в Ставке Верховного главнокомандующего. Заявив однажды мне, что он встретил всюду полное сочувствие, он спросил меня, как я отношусь к этому вопросу, и получил в ответ, что сформирование новых воинских частей не входит в круг моих обязанностей и что в случае соответствующего приказания военного начальства я приму все меры его исполнить (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 216-217).



Ян Гольдман/Гольдманис (1875–1955) – в Думу избран 10 нобяря 1912 г. Член Прогрессивного блока (август 1915). После февральского переворота 1917 г. комиссар Временного правительства в Риге. С 3 октября член Временного совета Российской Республики (Предпарламента). Избран депутатом Учредительного собрания от Лифляндской губернии. На одном из заседаний (5.1.1918) изложил позицию Латышского временного национального союза, заявив, что Латвия «является автономной единицей, положение, а также внешнее отношение и внутреннее устройство коей определит ее Учредительное собрание и плебисцит». После разгона Учредительного собрания вернулся в Латвию. Министр Временного правительства Латвии. Министр обороны (1920-1921, 1925-1926). Член 1-го и 2-го Сеймов Латвии (1922-1928). В 1944 г. бежал в Германию, а в 1950 г. эмигрировал в США.

И действительно, через какое-то время, вспоминал П.Г. Курлов, «главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта генерал Алексеев запросил мое мнение, и я ответил, что считаю такое формирование недопустимым и с точки зрения государственной весьма опасным. По окончании войны, каков бы ни был ее исход, существование таких национальных войск в местности, объятой племенной ненавистью между отдельными частями населения, вызовет для государства серьезные осложнения» (Там же. С. 217). Тут самое время вспомнить, как в связи уже с польскими легионами, безуспешно пытался вразумлять того же М.В. Алексеева Варшавский генерал-губернатор князь П.Н. Енгалычев.
Сходного с генералом П.Г. Курловым мнения придерживался и министр юстиции А.А. Хвостов. На заседании Совета Министров 16 июля 1915 г. он возмущался: «…Как отнестись к таким, например, действиям, как разрешение формировать различные польские легионы, латышские батальоны, армянские дружины? Подобные формирования выходят за пределы узко-военных интересов, затрагивая вопросы общегосударственной политики. Ведь этот шаг есть в существе не что иное, как установление принципа образования национальных войск. […] С последствиями по окончанию войны придется считаться не Верховному главнокомандующему, роль которого кончится с заключением мира, а Правительству. Распустить национальные батальоны будет не легко и они тяжелым грузом будут давить на нашу окраинную политику» («Тяжелые дни. Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 года». С. 20).



Эмблема латышского добровольческого батальона.

Подобно министру А.А. Хвостову, генералу П.Г. Курлову и другим, к сожалению, немногим, государственно мыслящим людям того времени, рассуждала и Государыня. Судя по Ее письмам Супругу в Ставку 1915 г., Императрицу очень волновал этот вопрос. (29 августа): «Не забыл ли Ты разослать латышские дружины по полкам?» (4 сентября): «А как обстоит дело с дружиной латышей? Распустил ли Ты ее, распределив ее участников по другим полкам, что Ты намеревался сделать и что во всех отношениях было бы безопаснее и правильнее?»
Что касается немецко-латышско-эстонских отношений, то они издавна были весьма напряженными. Начиная еще с эпохи Императора Александра III, «борьба с германским засилием» выражалась в Прибалтийских губерниях со стороны Имперских властей в заигрывании с местным «коренным» населением, проводившимся здесь недальновидными русофилами. Теперь же от правильно выбранной линии поведения, без преувеличения, зависело будущее этого края.
Командированный в Прибалтийские губернии в сентябре 1914 г. шеф жандармов генерал В.Ф. Джунковский признавал, что резкое обострение отношений между отдельными национальными группами «вызваны были не столько причинами, возникшими после объявления войны, сколько историческими условиями жизни края». Латыши и эстонцы издавна испытывали по отношению к немцам чувства «недовольства, зависти и озлобления». Война предоставила возможность свести давние счеты. В своих действиях они руководствовались «глубоко вкоренившейся в их натурах неприязнью ко всему немецкому и возможностью в настоящем отомстить германцам за пережитые в прежние века притеснения» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 406-407).
Эти чувства активно подогревались и извне. Большой общественный резонанс вызвали опубликованные 29 и 30 октября 1914 г. в газете «Русское Слово» две статьи писателя А.И. Куприна об «исконном безправном 10-миллионном населении Прибалтийского края», попранном «господской пятой» нескольких «десятков баронскоих родов» и почти миллионом немцев горожан. Что за нужда господину беллетристу была в том, что в действительности всё население прибалтийских губерний не достигало и трех миллионов человек, а число проживавших там немцев не превышало 150 тысяч (Г.Л. Соболев «Тайный союзник. Русская революция и Германия. 1914-1918». СПб. 2009. С. 66). Для пользы дела можно было и подпустить…
Таким образом, как пишет в своих мемуарах П.Г. Курлов, «атмосфера взаимной национальной вражды в Прибалтийском крае всё подогревалась, и требовались громадные усилия, чтобы сдерживать это повышенное настроение. […] На повышение такого настроения населения влияли и некоторые члены Государственной думы, в особенности князь Мансырев, прошедший, кстати, в депутаты благодаря немецким голосам, и латыш Гольдман» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 216).



Князь Серафим Петрович Мансырев (1866–1928) – занимался адвокатской практикой в Москве и Риге. Кадет. Депутат Государственной думы IV созыва. Член Прогрессивного блока. Один из создателей мусульманской партии. Скончался в Ревеле.

21 ноября 1914 г. в газете «Вечернее Время» появилось сообщение, что князь С.П. Мансырев с цифрами и фактами в руках дал-де доказательства немецкого засилья в прибалтийских губерниях. Сенсацией были сведения о якобы обнаруженной в имении одного из баронов целой базы для аэропланов. На поверку, однако, оказалось, что единственным «основанием» для разглагольствований князя-кадета была заметка в латышской газете, от начала и до конца выдуманной ее автором (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 74).
В один из своих приездов в Ригу генерал П.Г. Курлов «убедился, что настроение в городе крайне тяжелое: старинная вражда между местным немецким населением и латышами разгорелась до значительных размеров. Со стороны латышей сыпалась масса обвинений на своих противников не только за их чрезмерную любовь к германцам, но и за шпионство и даже за государственную измену. Во всем этом была масса преувеличений, которые в последующей моей службе в Риге создавали мне тяжелые недоразумения» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 206).
Будучи опытным полицейским генералом, Павел Григорьевич хорошо понимал, что в этой заряженной атмосфере следовало действовать весьма осторожно, чтобы не взорвать ситуацию и ненароком не подорваться самому. С одной стороны, «некоторая вина падала на немецкое население, которое не учло обстановки момента и допускало ряд безтактных действий, послуживших причиной огульных обвинений. Оно не понимало, что в период войны с Германией необходимо было отказаться от многих проявлений, естественных при общности языка, национальности, религии. Так, например, мне доложили, что при первом прибытии в Ригу военнопленных германцев они были встречены с цветами. Желая предупредить повторение таких случаев, которые, конечно, могли вызвать репрессии со стороны военного начальства, я по телеграфу просил главного начальника округа впредь не направлять в Ригу пленных немцев» (Там же. С. 206-207).
С другой стороны, писал П.Г. Курлов, «хорошо знакомый по моей прежней службе в Министерстве внутренних дел с событиями, имевшими место в Прибалтийских губерниях в 1904 и 1905 годах, я прекрасно понимал, что всякое ограничение с моей стороны немецкого населения принималось эстами, а в особенности латышами, за победу над враждебными им немцами-помещиками…» (Там же. С. 209).



Офицерский и солдатский нагрудные знаки латышских стрелков.

В противоположность П.Г. Курлову, объезжавший балтийские губернии В.Ф. Джунковский придирчиво и, порой, чувствуется, даже предвзято, как это было принято во время войны, относившийся к немцам, скрупулезно фиксирует все факты, которые свидетельствовали не в пользу германского населения края. «Я не мог не заметить […] заметного воздержания немцев от участия в патриотических манифестациях, имевших место после объявления войны. Немецкая пресса помещала статьи патриотического характера с пожеланием победы русскому оружию, но в то же время бросалось в глаза умолчание о зверствах и насилиях германской армии, волновавших всю Россию» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 408).
Джунковский явно предъявлял немцам непомерно завышенные требования (ведь кровь, как известно, в воду не превращается). Но если бы, предположим, немцы выходили на манифестации с требованиями войны до победного конца, трубили в своих газетах, выходивших в Прибалтийских губерниях, о зверствах своих германских соотечественников, тот же генерал, думается, обвинил бы их в лицемерии и маскировке подлинных своих чувств, и был бы, как нам кажется, в этом случае прав. Только этого не было…
По мнению Джунковского, «даже отсутствие измены не освобождает» немцев «от заслуженного упрека в том, что замкнувшись в своей любви к германской культуре, они проявляли при создавшихся тяжелых условиях для России двойственность духа, как бы разделявшую их между долгом в отношении к русскому государству и сердечной приверженностью к германскому народу как носителю культуры, признаваемой ими наивысшей в мiре» (Там же. С. 416).
Немногие, к сожалению, могли видеть очевидное. Побывавший в апреле 1915 г. в Риге барон Н.Н. Врангель, например, писал: «Госпиталя в Риге – выше всяких похвал, с тем изумительным благоустройством и заботливостью, которая может быть только у немцев. Вообще, должен отметить даже слишком подчеркнутое старание местных организаций идти на помощь нашим воинам. Не сомневаюсь, что в душе заядлые немцы-балтийцы – всё же вполне русские, хотя бы потому, что они слишком несмелы и мелочны, чтобы решиться на измену стране, коей они считаются подданными» (Барон Н.Н. Врангель «Дни скорби». С. 119-120).
Была у немцев, кстати говоря, и еще одно причина, заставлявшая их воздерживаться от манифестаций. «Немцы объясняли свое поведение нежеланием выступать совместно с эстонцами, которых они считали революционным элементом» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 412).
Теми же самыми причинами («революционным брожением в латышско-эстонской среде в 1905 г.») было вызвано возникновение в балтийских губерниях «немецких обществ», за которые, воспользовавшись военными обстоятельствами, их стали травить те же, еще недавно революционные, элементы, до тех пор, пока распоряжением министра народного просвещения эти общественные объединения не были закрыты (Там же. С. 409).



Латыши-беженцы в Москве. 1915 г.

Стабилизации и без того неспокойной обстановки не способствовал и Великий Князь Николай Николаевич, чьим клевретом был и помянутый нами генерал В.Ф. Джунковский.
«В прессе, – по словам П.Г. Курлова, – продолжалась прежняя агитация. Ставка Верховного главнокомандующего относилась к газетным статьям с большим вниманием, и я получал постоянные запросы чуть ли не по поводу каждой журнальной заметки. Произведенные по доносам расследования я рассматривал сам и безошибочно скажу, что из ста дел лишь одно давало некоторые основания к подозрению. Со вступлением в управление краем нового лица все поданные раньше доносы в той же самой редакции присылались вторично и произведенные уже дознания нисколько не гарантировали, что с каким-нибудь безусловно опровергнутым доносом не придется иметь дело вновь еще несколько раз. […]
Однажды, во время обычного утреннего приема, явился ко мне в боевой форме старший лейтенант флота и доложил, что он прибыл с отрядом матросов для производства обыска в одном из небольших имений под Ригой, где несомненно существовала башня и сигнализационная станция. Я сообщил явившемуся офицеру, что такое заявление было уже предметом моего рассмотрения и по произведенному расследованию оказалось вздором. Имение принадлежало старику, занимавшемуся астрономией, благодаря чему у него было несколько телескопических инструментов.
По-видимому, это не убедило лейтенанта, и так как он имел категорическое приказание командующего флотом, то и настаивал на исполнении возложенного на него поручения. Тогда я приказал командировать с ним одного из чинов полиции, и он произвел в имении тщательный обыск, после которого явился ко мне вечером и в крайнем смущении доложил, что переданные мной ему данные расследования оказались совершенно верными, а находившиеся у старика астрономические инструменты никакого отношения к сигнализации не имели» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 209-210).
Довольно распространенным обвинением немцев местными крестьянами было уклонение тех от военно-конской повинности. Сокрытие лучших лошадей от поставки в войска приравнивалось кляузниками к государственной измене. Но разве не точно также поступали и в самых что ни на есть русских областях? К тому же, как выяснилось, таких случаев было зарегистрировано всего лишь два, да и то «со стороны усадьбовладельцев-латышей» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 408, 414).
Излюбленным приемом клеветников было, найдя какой-либо единичный факт, сделать подходящее к моменту обобщение. К сожалению, представители власти иногда шли на поводу у подобного рода «писателей». «Факт, сообщенный членом Государственной думы Гольдманом, о нахождении членов знатных немецких фамилий на службе в рядах германской армии, – писал, например, В.Ф. Джунковский, – оказался верным. Из среды курляндского дворянства находились в ее составе: два барона Радена, Ашеберг, барон Засс и барон Фикс» (Там же. С. 408).
Но и только. Ни о каком явлении речь вести было невозможно. Такая интерпретация фактов выдает в Джунковском человека, уверенно шедшего в фарватере умонастроений Ставки и самого Великого Князя, с которым, как мы убедимся далее, генерал состоял в довольно тесных отношениях.
Это, кстати, не отрицал и сам генерал: «Великий Князь всегда сильно волновался, когда кто-нибудь придет к нему или напишет ему о каких-нибудь поблажках немецким подданным […] Он тотчас пересылал их мне, а я, в свою очередь, по расследовании, их ему разъяснял и успокаивал его – большей частью эти все заявления бывали далеки от истины, будучи плодом фантазии и излишнего рвения лиц, любящих докладывать сенсационные дела» (Там же. С. 421).



Организованный Латышским обществом питательный пункт для беженцев в Москве. Выдача обеда.

Немало было и намеренных провокаций со стороны латышских националистов. П.Г. Курлов вспоминал: «В той же Курляндской губернии – как мне было донесено начальником губернского жандармского управления, – старик учитель, по происхождению немец, был задержан на месте преступления при разбрасывании прокламаций германского военного командования. Дело подлежало передаче военно-полевому суду, и виновному грозила смертная казнь. Я доложил главнокомандующему и получил приказание открыть действие полевого суда. Произведенное расследование поступило в мою канцелярию, и исправлявший при мне должность генерала для поручений передал мне о встреченных им в деле сомнениях. Я рассмотрел дело сам, причем обратил внимание на то, что означенные воззвания были разбросаны при случайном проходе учителя по улице малолетним газетчиком – местным латышом, который впоследствии и довел об этом до сведения полиции» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 211). Этот старик был спасен, а другие?..
Подобные случаи зафиксированы и в воспоминаниях В.Ф. Джунковского, правда с существенно иной интерпретацией. Разрешенный губернатором съезд лесоводов в Юрьевском уезде превратился под пером доносчиков в «тайное собрание немцев». «Покрытие лютеранской церкви оцинкованным железом или окраску в белый цвет столбов по дороге рассматривали как желание обозначить путь для полета аэропланов и т.д.» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 415). «Возникали ложные слухи о сигнализации германским аэропланам, за которые принимали, например, дым от ракет, пускаемых Усть-Двинской крепостью» (Там же. С. 40).
В Лифляндской губернии были выдвинуты серьезнейшие обвинения против помещика Липгардта, предпринявшего якобы попытку взорвать вместе с сыном мост через реку Эмбах. Доносили о спуске немецких аэропланов в лесу барона Норинга, о наличии склада бомб и динамита у одного из помещиков-немцев. Но вот оценка всей этой преступной (ведь в случае военно-полевого суда всех обвиняемых ожидала смерть) клеветы со стороны «проверяющего» генерала В.Ф. Джунковского: «…Все эти слухи возникали на почве чрезвычайной нервности и подозрительности к немцам» (Там же. С. 414).
Впору посочувствовать кляузникам да выписать им валериановые капли за государственный счет, разумеется.
«Генерал Курлов, – вспоминал один из ответственных чиновников Департамента полиции, – много раз жаловался мне на проблемы, которые создают ему […] фальшивые донесения о шпионаже и саботаже. Немецкоязычное население региона постоянно обвиняли в сотрудничестве с врагом и снабжении его сведениями о передвижении наших войск. Всё время приходили сообщения, что башня того или другого замка, которым владел какой-нибудь немецко-балтийский барон, используется для подачи сигналов немецкой армии или флоту. Всех подозревали, что у них есть тайные радиостанции. В конце концов, генерал Курлов принял решение, чтобы специальные уполномоченные проверили все поместья в сельской местности с целью установить, не ведется ли там какая-либо незаконная деятельность». В результате ничего, разумеется, обнаружено не было. Вот на какого рода сообщения, по словам того же мемуариста, «приходилось тратить время в те дни» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция» // «Охранка». Воспоминания руководителей политического сыска. Т. 2. М. 2004. С. 401).



Продолжение следует.

РАСКОЛ «ВОСТОКА» И «ЗАПАДА» – РАСКОЛ В КАЖДОМ ИЗ НАС


Карл Густав Юнг (1875–1961).


«Темная сторона есть у каждого человека,
и в ней таятся вещи, о которых мы ничего не знаем»

Из интервью к 80-летию (1955)


Би-би-си: …Как вы понимаете природу человека? Есть ли у нас шанс избежать очередной мiровой войны? И, главное, во что, с вашей точки зрения, могут вылиться создание атомной бомбы и последние открытия в области ядерной физики?
Юнг: Я далеко не уверен, что мы движемся к Третьей мiровой войне. Да, она может случиться, но, возможно, ее удастся предотвратить.
С другой стороны, проблемы, которые раскололи мiр, вполне реальны. И все то, что привело нас к этому расколу, может привести нас и к войне. Даже если войны и не будет, раскол остается.
Би-би-си: Что вы называете расколом? Внутренний раскол в людях?
Юнг: Раскол между Востоком и Западом. И это означает раскол в каждом из нас, потому что все мы – люди. Есть некоторая надежда, что люди осознают этот раскол внутри самих себя, и поймут, что нет нужды воспроизводить его в политике. Но это означает полную перемену наших духовных и внутренних представлений. […]
Би-би-си: …Мы разговариваем, а из окна открывается вид на горы. Одна заснеженная сторона просто сверкает на солнце, а другая – всегда находится в тени. Вот я и думаю, можно ли сказать, что вы точно также рассматриваете и природу человека? Что это такое: темная сторона человечества?
Юнг: Вы выбрали очень уместное сравнение. Да, наше сознание сверкает. Там все полно света и, вроде бы, в полном порядке. Но есть и другая сторона, на которой все обстоит не так хорошо. И, разумеется, с нею надо что-то делать.
При этом никто особенно не любит в ней копаться. Тем не менее, иногда этого не избежать, особенно, если вы туда провалились. […]
…Темная сторона... она есть у каждого человека, и в ней таятся вещи, о которых мы ничего не знаем. […]
От нее никуда не уйти. Как только я начинаю работать с каким-то человеком, его темная сторона всегда выползает на свет: то одно, то другое становится явным. И все эти вещи надо как-то увязать с человеческим сознанием. Это необходимо для того, чтобы конкретный человек перестал рассматривать себя, как некий идеал, которым он хотел бы быть, но осознал, кем он является в действительности. С этого и начинается работа с каждым человеком. […]
Би-би-си: …Оглядываясь на все эти долгие годы, которые вы посвятили исследованию человеческой души и природы, каким должен быть наш главный урок?
Юнг: Самый главный урок – это узнать как можно больше о предмете исследования – о человеке. Мы живем в страхе перед жуткими порождениями человеческой мысли: расщеплением урана и водородной бомбой. Но они не существуют сами по себе, ими манипулируют люди. И мы должны знать как можно больше и о человеке, и о том, как влиять на его психику.
Потому что главный вопрос таков: что именно человек будет делать с этими изобретениями? Все зависит от решений, которые принимают люди. Главная опасность таится в человеке, следовательно, я считаю, что мы должны серьезно изучить, что такое человек, и что значит быть человеком.


Беседовала Ингарет ван дер Пост.
https://www.bbc.com/russian/features-53475033