?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: образование

[sticky post] ПОСЕТИТЕЛЯМ МОЕГО ЖЖ




Ставлю в известность посетителей моего ЖЖ о том, что вплоть до начала сентября буду появляться лишь время от времени: предполагаю передохнуть, почувствовать лето – погулять, почитать, послушать музыку, пообщаться с близкими и знакомыми…
Всё это коснется лишь ответов на комменты, реагировать на которые не обещаю. Поэтому пока лучше от них воздержаться или, в крайнем случае, не обижаться, что на них не отвечают.
По́сты при этом выходить будут: все они уже выставлены в «отложенных записях». Завершится публикация серии о Роберте Вильтоне; начнется новая – о некоторых из тех, кто окружал Семью последнего Императора.
Надеюсь, что осенью в журнал придут новые темы, о чем я писал уже не раз, но все как-то не доходили руки. Но и прежние, разумеется, также будут присутствовать…


Автором первой книги о цареубийстве, написанной одним из участников самого расследования и вышедшей в 1920 г. на английском языке в Лондоне, был британский журналист Роберт Вильтон (1868–1925).
Среди четверых других, так или иначе причастных к следствию и рассказавших об этом, он был самым старшим. В 1918 г. ему исполнилось 50 лет, генералу М.К. Дитерихсу было 44 года, следователю Н.А. Соколову – 36 лет, а капитану П.П. Булыгину 22 года.
Следующим, вслед за вышедшей в 1920 г. на английском языке в Лондоне книгой Р. Вильтона, был двухтомник М.К. Дитерихса, напечатанный в 1922 г. во Владивостоке; затем последовало издание в 1924 г. в Париже на французском языке книги Н.А. Соколова, а в 1935 г. в Лондоне было напечатан английский перевод книги П.П. Булыгина, отрывки из которой на русском языке печатались в 1928 г. в рижской газете «Сегодня».
Каждый из авторов, словно подтверждая русскую поговорку «Близ Царя – близ смерти», прожил недолго: Соколов ушел из жизни в 42 года, Булыгин – в сорок; на 57-м году скончался Вильтон; дольше всех (до 63-х) прожил Дитерихс.
Первым в путь всея земли 23 октября 1924 г. отправился Николай Алексеевич Соколов. Ненадолго его пережил Роберт Вильтон, скончавшийся 18 января 1925 г. Капитан Павел Петрович Булыгин умер 17 февраля 1936 г., а генерал Михаил Константинович Дитерихс почил 9 октября 1937 г. Пожалуй, лишь смерть последнего не вызывала у современников никаких вопросов…
Собственно, из четверых Вильтон остается пока что единственным человеком, о котором пока что никто специально не писал. О генерале М.К. Дитерихсе в 2004 г. историк В.Ж. Цветков издал отдельную книгу. Жизнь капитана П.П. Булыгина успешно исследует и издает его книги внучатая племянница Т.С. Максимова. На протяжении почти что целого года (с октября 2017 г. по сентябрь 2018 г.) в нашем ЖЖ мы исследовали жизненный путь следователя Н.А. Соколова. И вот теперь Роберт Вильтон…
Саму мысль написать о нем подал мой парижский друг Шота Чиковани – уроженец Перми, французский предприниматель, собиратель и знаток русской эмигрантской старины, издатель русского оригинального извода книги Вильтона об убийстве Царской Семьи. С ним мы еще не раз встретимся в по́стах нашей публикации.



Шота Чиковани. Лапландия. Декабрь 2018 г.

Разумеется, мы отдаем себе отчет в том, что наша попытка рассказать об этом человеке с самого начала ограничена. Недоступным нам остается обширный архив лондонской газеты «The Times». Вне поля нашего зрения остаются также его газетные публикации. Скорее всего, существует и его личный архив, неведомый пока что исследователям. Так что написание полной биографии Вильтона – дело будущего, смотря по обстоятельствам – ближайшего или отдаленного.
Однако есть у нас и одно существенное преимущество: возможность рассказать о нем без оглядки и ложной политкорректности, предоставленная нам интернетом. Потому, собственно, имя этого человека и остается до сих пор в густой тени.
Итак, попытаемся нарушить эту традицию…



Кринглфорд – место рождения Роберта Вильтона.


Рождение, переезд в Россию и обучение


«В начале жизни школу помню я;
Там нас, детей безпечных, было много...»

А.С. ПУШКИН.


Роберт Вильтон, или как на русский манер называли его друзья в России, Роберт Арчибальдович (в некоторых документах расследования «Альфредович»), появился на свет 31 июля 1868 г. в Кринглфорде (Cringleford), неподалеку от Норвича, в графстве Норфолк в восточной Англии, северными и восточными границами которого является Северное море.
Кринглфорд – это по существу деревня, хотя и древняя, упоминания о которой встречаются еще в англо-саксонской хронике под 1043-1044 гг.



Одна из сохранившихся старых построек в Кринглфорде.

Располагается она в южной части графства на реке Яр (Yare) на окраине Норвича. Площадь ее небольшая: чуть больше четырех квадратных километров. Население незначительное (согласно переписи 2011 г., около трех тысяч человек).


Река Яр в Кринглфорде.

До сей поры в Кринглфорде сохранилась самая древняя там постройка – Церковь Святого Петра, построенная где-то между 950 и 1100 годом. При ней до сих пор существует начальная школа для детей от четырех до двенадцати лет. Возможно, в нее ходил когда-то и Роберт Вильтон.


Храм Святого Петра в Кринглфорде.

Роберт Вильтон был сыном английского горного инженера, выехавшего в Россию, где он работал на шахтах. Согласно рассказам самого английского журналиста писателю Корнею Чуковскому, он «вырос в приволжской деревне».
Семья инженера обосновалась в Санкт-Петербурге, где он определил своего сына в гимназию. Потому-то будущий британский журналист совершенно свободно говорил по-русски (качество весьма важное не только для него, но и для нас, поскольку, как мы уже сообщали, один из вариантов своей книги о цареубийстве, он написал именно на русском языке, о чем мы и расскажем далее).
Один из его знакомых (Е.Е. Ефимовский) писал впоследствии: «Вильтон получил воспитание в России, в гимназии Мая, превосходно говорил по-русски» («Новое Время». Белград. 1925. 1 февраля).
Речь идет об основанном в 1856 г. знаменитом учебном заведении, возглавлявшемся талантливым педагогом-практиком Карлом Ивановичем Маем.



Карл Иванович Май (1820–1895) был уроженцем Петербурга; родился в семье скромного достатка немца и шведки. Руководил своим детищем до 1890 года, когда передал бразды правления выпускнику школы 1873 г. Василию Александровичу Кракау (1857–1936), окончившему историко-филологический факультет Петербургского университета.

Все годы своего существования гимназия размещалась на Васильевском острове. Первоначально – в надворном флигеле дома Ершова, на 1-й линии, в доме 56. В 1861 году она переехала на 10-ю линию. Для этого дом № 13 постройки 1836 г., принадлежавший участнику Чесменского сражения адмиралу М.К. Макарову, был существенно расширен.
Вскоре после пятидесятилетнего юбилея гимназии стала ясна настоятельная необходимость расширения учебного заведения. С этой целью в 1909 г. на 14-й линии был приобретен земельный участок, на котором, по проекту академика Г.Д. Гримма (выпускника 1883 г.) было построено здание (дом № 39), освященное 31 октября 1910 г. при большом стечении народа епископом Гдовским и Ладожским Вениамином, будущим священномучеником.
Как удалось выяснить, Роберт Вильтон учился во втором из этих зданий (на 10-й линии) в 1882-1884 гг. (второй-четвертый годы обучения):

http://www.kmay.ru/sample_pers.phtml?n=562
Позднее тут же проходили обучение его братья Дэвид и Бэзил, судя по всему, на четыре и восемь лет младше Роберта.
Дэвид – в 1886-1890 гг. (второй-пятый годы обучения):

http://www.kmay.ru/sample_pers.phtml?n=571
Бэзил – в 1888-1890 гг. (первый и второй годы обучения):
http://www.kmay.ru/sample_pers.phtml?n=570


В этом здании, в доме № 13 на 10-й линии Васильевского острова, в котором гимназия Карла Мая функционировала в 1861-1910 гг., учился Роберт Вильтон и его братья.

Ко времени поступления сюда Роберта Вильтона первоначальная «частная мужская немецкая школа Карла Мая» стала именоваться «Гимназией и реальным училищем К. Мая». Преподавание предметов, кроме русского языка, литературы и истории, до 1890 г. здесь велось на немецком языке.
Национальный состав учащихся был весьма пестрым. Наряду с русскими здесь учились немцы, англичане, французы, вины, татары, евреи и даже китайцы.
С самого своего основания учебное заведение состояло из двух отделений. В первом гимназическом, выпускники которого, как правило, поступали в Университет, обучались дети, обнаруживавшие гуманитарные способности. Помимо немецкого и французского тут изучали классические древние языки – латинский и греческий.
Кончавшие реальное отделение, уделявшие основное время освоению точных наук, готовили себя к инженерной деятельности. Существовало и еще одно небольшое коммерческое отделение, на котором место французского занимал английский язык.
Первый выпуск реального отделения состоялся в 1863 году, а гимназического – в 1865-м.




Состав учащихся по социальному составу была также весьма разнообразен. Наряду с сыновьями князей Гагариных и Голицыных тут учились дети швейцаров; рядом с отпрысками графов Олсуфьевых и Стенбок-Фермеров занимались представители семей предпринимателей Варгуниных и Елисеевых. Немало было представителей семей интеллигенции: Бенуа, Добужинских, Гриммов, Римских-Корсаковых, Рерихов, Семеновых-Тяншанских.
Более ста выпускников гимназии стали докторами наук, 29 были избраны действительными членами или членами-корреспондентами Академии Наук или Академии Художеств. Тут учились три члена Государственного Совета, в том числе министры внутренних дел Д.С. Сипягин и А.А. Макаров, директор Пажеского корпуса генерал Н.А. Епанчин, художники А.Н. Бенуа, К.А. Сомов, В.А. Серов, Н.К. Рерих, О.Г. Верейский.
Популярность гимназии обуславливалась не только высокими профессиональными качествами преподавателей, но и их нравственным уровнем. Одним из основных принципов сформировавшейся здесь системы воспитания было взаимное уважение и доверие учеников и их наставников. Последние, учитывая индивидуальные способности каждого гимназиста, пытались максимально развить их, научить своих питомцев самостоятельно мыслить.



Гимназическая библиотека насчитывала 12 тысяч книг на русском, немецком, французском, английском, латинском и греческом языках.

Царившая в этом учебном заведении особая атмосфера именовалась «майским духом».
Одно из гимназических представлений в конце 1850-х открылось шествием герольдов со знаменами, на которых был изображен майский жук. С тех пор учившиеся тут на протяжении всей своей жизни называли себя «майскими жуками».
Принадлежность к этому школьному братству закреплялась в специальных нагрудных знаках с изображением эмблемы, ставших чем-то вроде галстуков в английских школах.




В стенах этой известной петербургской гимназии Роберт Вильтон не только приобщился к «майскому духу», не чуждому ему, как англичанину, но и свел нужные знакомства, пригодившиеся ему впоследствии.
«Рожденный в Англии и воспитанный в России, – пишет автор предисловия к французскому изданию 1921 г. книги Роберта Вильтона “Последние дни Романовых”, – он был нежелательным лицом в реакционных кругах из-за своих либеральных взглядов. Он хорошо знал Россию. Будучи иностранцем, он сохранял независимость от всех существующих партий и показал это позже в своей замечательной книге о революции».
Имеется в виду приобретшая широкую известность книга Роберта Вильтона «Русская агония» («Russia`s agony»), напечатанная в 1918 г. в Лондоне, а на следующий год вышедшая в Нью-Йорке.
Приведем в заключение по́ста несколько замечаний в связи с различиями между русским и английским образованным обществом накануне революции. (Впоследствии они нам приходятся для лучшего понимания Роберта Вильтона.)
Первое – из книги русской писательницы-эмигрантки Н.Н. Берберовой «Железная женщина». «Моему поколению, – пишет Нина Николаевна, – казалось невероятным, что Пушкин мог дружить с графами и князьями, дорожить их мнением и бояться сплетен их жен. Он делился с ними своими замыслами, и они, видимо, понимали его. Нам это казалось совершенно невозможным. […]
Английских консервативных, высоко образованных тори в России не было. Когда каким-то чудом появлялся русский тори, он становился немедленно русским интеллигентом, он переставал не только быть аристократом, но и быть тори: тори в Англии работают в рамках положенного, они традиционны и консервативны, но они действуют в реальности признанного ими государственного статус-кво, и сами являются частью этого государственного статус-кво. Они столетиями из оппозиции переходят в правительство и из правительства – в оппозицию. Русские тори, когда они чудесным образом появлялись, никогда не оставались на своих высоких позициях: раз почувствовав себя частью русской интеллигенции, они уже никогда на эти позиции не возвращались. […]
Интеллигенция тянулась к парламентаризму, либерализму, радикализму, а правые, консерваторы […] к Трону. Образованная аристократия? Мы не можем поверить, что ее никогда не существовало, но, как и образованная буржуазия, она не только не окрепла, но постепенно потеряла жизнеспособность и была раздавлена. Оба класса как будто были лишены способности расти и меняться».
Не случайно, наверное, английский писатель весной 1916 г. поинтересовался у одного из прибывших в Лондон членов русской думской делегации, «кто были бы в России английские консерваторы»?
Этот разрыв в сознании русских и британских общественных деятелей виден хотя бы вот из этого эпизода посещения членами российской III Думы английской военно-морской базы в Эдинбурге в 1909 г. из мемуаров П.Н. Милюкова: «Мимо нас промаршировала, играя на волынках, голоногая шотландская военная команда в традиционных клетчатых юбках. В заключение, сел за фортепиано пианист и заиграл, как полагается, английский гимн. Все присутствующие встали, и шотландские нотабли стройным хором пропели God save the King. Потом, в нашу честь, пианист заиграл русский гимн, и, увы, нас двое присутствующих, Бобринский [из фракции правых. – С.Ф.] и я, не оказались на высоте. Бобринский затянул фальшивым фальцетом. Я не вытерпел и, как умел, – но громко – пропел “Боже, Царя храни”. […] Долго после этого меня поносили за мой квасной патриотизм в партийных и предвыборных собраниях Петербурга».



Продолжение следует.




Предлагаем вниманию наших читателей три новых письма А.А. Вырубовой к К.Г. Маннергейму и один из ответов на них барона. Они лишь подтверждают то, о чем мы писали, однако углубляют наше понимание сути этих отношений и самой личности главы Финляндии.
Письма Анны Александровны представляют собой рукописные оригиналы. Ответ К.Г. Маннергейма является машинописной копией. Все документы написаны по-французски. Перевод осуществлен Н.А. Ганиной.
Ксерокопии писем предоставлены нам Руди Де Кассерес (Хельсинки).



ПИСЬМА АННЫ ТАНЕЕВОЙ

1.

<Л. 1 л.→>
[Рукописные пометки над верхней левой частью письма:]
93651
12. III. 1941

Топелиус д. 29 Б
11 марта [1941 г.]


Дорогой генерал,
простите эти несколько слов! Надеюсь, у Вас всё хорошо, несколько раз я получала известия о Вас через школьного советника Манделина!
[1]
Я хотела бы сказать Вам, как мой дорогой брат в Америке был рад узнать, что я наконец стала финляндкой. Я получила письмо авиапочтой, а вчера – телеграмму из Нью-Йорка «поздравления гражданством передай изъявления уважения досточтимому Маршалу».




Конечно же, мой брат простой служащий в банке, <Л. 1 об.→> он там уже почти 20 лет, и давно уже американец (у нас он был гусаром при ген. Воейкове, а потом церемониймейстером Двора). Вы так значительны и занимаете столь высокое положение, может быть, даже мой брат не дерзает передать «изъявления своего уважения» или благодарить за сестру, но я хотела бы сказать Вам о нем всё то же, это такой же достойный человек, каким был мой отец, а я здесь так одинока, моя сестра в Каннах, и от нее я получила лишь открытку: «Мы не голодаем, но помираем с голода…» [2]



<Л. 2 л.→> Храни Вас Господь ныне и присно. Может быть, весной, когда всё так прекрасно, я имела бы счастье вновь увидеться с Вами!
С вечной благодарностью
Анна ТАНЕЕВА.


[1] В этом и последующих письмах: Skolrådet Mandelin (швед.). Имеется в виду Эрик Фредерик Ялмар Манделин/Erik Fredrik Hjalmar Mandelin (1887–1953) – в 1920-1953 гг.первый секретарь Учреждения (союза) имени Маннегейма, (Mannerheimin Lastensuojeluliitto), заботившегося о детях.
[2.] В оригинале: «We don[‘]t hunger but we are starving…» – Прим. пер.





2.

<Л. 1 л.→>

21 марта

Дорогой генерал,
я так обезпокоена, узнав, что Вы больны, я услышала от школьного советника Манделина, что у Вас грипп. Ваше здоровье так драгоценно! От всей души молюсь за Вас, да возвратит Вам Господь силы и здоровье.
С вечной благодарностью, преданная Вам
Анна ТАНЕЕВА.





Окончание следует.

КАК ОНИ ЕГО ЖГЛИ (11)




Соучастник


Когда уже завершался сбор материалов к этой публикации, возник, словно из небытия, участник той акции далекого марта 1917 года. Речь идет об одном из студентов-милиционеров, чья подпись стояла под тем самым актом. Немаловажная деталь: фамилия его правильно расшифрована лишь в публикации В.В. Чепарухина, которая основывалась, как мы уже писали, на личных делах политехников.
Произошло в общем-то все буднично. Один из моих знакомых указал мне на книгу, изданную в Бийске в 1998 году (Возчиков В.А., Козлов Ю.Я., Колтаков К.Г. «Костер для “святого ч….”»). Вскоре он доставил мне и ксерокопии с интересовавших меня страниц.
«В конце шестидесятых годов, – начал я чтение, – один из авторов данной книги собирал материал о шоферах Чуйского тракта, и литературный поиск привел к Михаилу Николаевичу Шабалину, экономисту, посвятившему длинную жизнь свою главной на Алтае дороге. Было ему в ту пору за семьдесят лет...»
Из дальнейшего повествования стало известно, что родился М.Н. Шабалин в семье техника-строителя. Окончив с серебряной медалью Енисейскую мужскую гимназию, направился он в Петербург, где в 1912 г. поступил в Политехнический институт. Там и застал его переворот...



Общежитие Политехнического института.

«...Михаил Шабалин над дипломной работой пыжился, обложившись чертежами, схемами, справочниками. Февральская революция стучала в окна и двери политехнического, проникала сквозь ажурные литые решетки ограды, заглядывала в студенческие постели. Ей нужны были горластые массы на улицах. Представители эсдеков, кадетов, эсеров и других партий и организаций проникали в учебный корпус, общежитие, устраивали летучие митинги. [...]


Студенты-политехники.

Руководство института провело опрос студентов: будем митинговать неучами или выучимся до конца? Сами студенты попросили ввести круглосуточное дежурство в институте, посторонних, будь то красные, синие, в крапинку – не допускать. Всякая революция, если ее делают здравомыслящие люди, нуждаются в грамотных инженерных кадрах. Так и записали в протокол под лес рук, вскинутых над головой; утвердили начальником охраны привлеченного для этих целей прапорщика. [...]
...Это случилось 22 или 23 марта [н. ст.] 1917 года, как запомнил Михаил Николаевич Шабалин. Сумерки уже опустились на город, на двор института. В соседних домах и корпусах альма матер зажглись огни. Улицы наполнялись сомнительными людьми. Они бродили группами, распевали песни про лихого Кудеяра, Стеньку Разина... “Хас-Булат удалой!..” Где-то вдалеке хлестнул выстрел. Или бандиты грабили жертву, или революционные матросы сводили вековые счеты с буржуйчиком. А может, партии не поделили что-то...
Очередной наряд из дежурных студентов получил инструктаж: никого на территорию не пропускать, на вызов извне выходить сразу группой, чтоб видом толпы остудить любую горячую голову, вызывать начальника караула в любом случае, вести запись происшествий.
Выслушал Михаил Николаевич (ему уже двадцать шестой годок набегал), устроился в вестибюле за большим столом, раскрыл конспект, таблицу... Стал перепроверять недавние расчеты. И, как бывало всегда, с головой погрузился в занятие.



Одна из институтских аудиторий.

Он сразу не понял, откуда взялись те двое. Один с военной выправкой, другой – мешковатый, глубоко штатский. Как они прошли двором?.. Почему никто?.. Хотя нет, следом появились сразу пятеро дежурных. Михаил или не слышал приглашения, или его оставили по-дружески: какая разница – пять или шесть...
– Здравствуйте, господа, – сказал гражданский. – Я уполномоченный временного комитета Государственной думы Купчинский, если угодно, просто Филипп Петрович. Со мной, – он сделал уважительный широкий жест, – представитель Петроградского общественного градоначальника, ротмистр шестнадцатого уланского Новоархангельского полка – извините за длинный титул, но дело требует большой точности – Владимiр Павлович Кочадеев. Прошу!
Студенты, помня приличные манеры, вежливо раскланялись.
– Нужен кто-то старший по положению, – продолжал Купчинский.
– Мы пригласим начальника охраны.
Ни тот, ни другой из прибывших не были похожи на крикливых революционеров. Напротив, они производили впечатление людей, знающих себе цену, не лезущих в глаза другому. И сильных до безпощадности.
Вышел из своей комнатки начальник охраны. Щелкнул привычно каблуками, почуяв перед собой старшего по званию, представился.
– Можно поговорить с вами тэт а тэт? – спросил Купчинский.
Прапорщик пропустил гостей в кабинетик, прикрыл дверь.



Здание химического павильона. За ним хорошо видны трубы котельной Политеха.

Несколько минут там было тихо. Но вот на пороге появились все трое. Лицо прапорщика заметно вытянулось, отдавало белизной. Он заглянул в список наряда, где столбиком были записаны пятнадцать фамилий.
– Нужны пять или шесть добровольцев. Дело государственной важности. Должен вас предупредить, что болтать непозволительно, господа студенты... И обязать не имею права... Так есть добровольцы?..
– В чем дело-то?
– Надо будет поработать физически, – пояснил Купчинский. – Подолбить мерзлую землю.
Четверо согласились добровольно.
– Еще бы пару человек.
Прапорщик заглянул в список.
– Одного берем сверху. Богачев, примыкай к добровольцам. Второго поищем внизу. Шабалин, иди следом.
– Всем одеться потеплей. Ехать придется в открытой машине, – предупредил представитель Думы. – Перчатки, рукавицы...
Машина – низкобортный грузовичок с ящиком в кузове – стояла против ворот института. Студенты, подталкивая друг друга, запрыгнули наверх, уселись на ящик. Поехали в сторону Пискаревки.

Город сразу остался позади тусклыми огоньками окон. Темнота вечера сгущалась. Проскочили поселок Лесное. Дачи были мертвенно темны – заколочены до сезона.


У Круглого пруда, рядом с Институтским проспектом.

Свернули в лес. Он обступил черной непросматриваемой стеной слева и справа. Остановились. Кто-то – Купчинский или Кочадеев – вышел из кабины, прошелся вперед, вернулся. Поехали снова. И опять остановились против глубокой лесной залысины.
– Приехали, господа. Возьмите в ящике у кабины лопаты, кирки, топор. Идите следом.
Минули залысину, ступили в лес.
– Пробуйте здесь.
Земля оказалась, как гранит. Кирки со звоном отскакивали от нее, топор тявкал недельным щенком.
Сбросили шубейки, пальто. Жарко стало. И почти ничего не видно. Шофер принес керосиновый фонарь. Он высветил... жалкие царапины на земле.
– Вы нам хоть объясните, что или кого мы тут хороним?
– Пожалуйста, – согласился Купчинский. – В ящике стоит гроб с телом Гришки Распутина... Если хотите, Григория Ефимовича Распутина. Убитого в декабре прошлого года в имении князя Юсупова... Нужно еще что-то добавить?
– Желательно. Почему, например, его не Юсупов хоронит? Почему не на кладбище, а где-то в лесу, у проезжей дороги?.. И вообще...
– Поясняю. Мы выполняем поручение министра юстиции Александра Федоровича Керенского. Лично его, но согласованное с другими членами временного правительства. Господа министры считают, что Распутин достаточно поморочил голову россиянам. Его имя оскорбительно для всех нас, потому что в то время, как доблестные русские войска бились с кайзеровскими ордами, Распутин окружил себя сомнительными личностями, кои служили иностранным разведкам. К тому же, он был глубоко безнравственен, пьяница...
Все это можно было бы и не говорить. Неодобрительное мнение о Распутине имел каждый студент. Не сомнительные личности со шпионскими наклонностями безпокоили их, а та грязь, которая с именем Гришки вешалась на святая святых – фамилию Романовых, триста лет входящую в сознание русских с родительским воспитанием и духом веры.
– Можно взглянуть?
– Снимайте с машины... Подносите сюда. Тело не должно вернуться в город.
В ящике действительно стоял гроб [...] Посветили фонарем. Увидели не без содрогания – не Божеское дело! – крупное лицо, большой нос огурцом. И густые брови домиком. Будто плакал старец, страдал в кротости монашьей. [...]




– А Распутин совсем не грозен, как его представляли. Просто мужик. Таких на Руси...
– И не надо плохо о мертвом... Керенский же боится паломничества к его останкам. Высшее духовенство – тоже. Потому нам нужно зарыть его поглубже. И тайно... И забыть место.
– Поглубже говорите?.. Так мы к маю только и управимся...
И все вдруг поняли, что хоть и не к маю, но не раньше, чем через два дня. К тому времени десять и двадцать любопытных проедут, пройдут мимо, обязательно сунут нос... А как же – революция и – не имеете права тайны городить?.. И надежды Александра Федоровича Керенского с высшим духовенством, да и всего правительства временного рухнут, как домик карточный. Тайны, как огонек мотылька, привлекают любопытных людей, а любопытные, как правило, болтливы.
Нет, не вспомнить теперь, кому идея пришла: отогреть землю. Сложили костерок. Поддерживали час или больше. Разбросали угольки, золу... Пробились в глубину на десять сантиметров. Да и не по всей длине... Снова набросали хворосту, снова жгли костер – и опять глубинная стужа не отпускала землю больше, чем на ладонь... Да что ж это?!
И вдруг – как спасенье: не легче ли само тело сжечь? И Александр Федорович будет очень доволен. И высшее духовенство замолит грех...
Нет, не вспомнить... Это уже тайна на все времена. Но кто-то из “взрослых” в рвенье служебном принял решение.
Разбрелись студенты по лесу сушины искать. Топор, кирки, лопаты пустили в дело, а у самих – под сердцем холодок: хоть и инженер ты без пяти минут, хоть и не осталось в тебе места предрассудкам черным – не по себе каждому. Одному – больше, другому – меньше, но все равно на душе гаденько...
Натаскали целый воз дров. Сложили высоким штабелем. Разломали ящик. Он из досточек гладких был сколочен, в таких с музыкальных фабрик рояли в магазины доставляли. Досточки измельчили на лучину, плеснули бензинчику... Прости, Господи!..
Установили гроб на штабель, отошли... На сердце – безпокойно: он хоть и мужик, Распутин [...], но все ж православный, христианин...




И опять не вспомнить: Купчинский ли Филипп Петрович, или Кочадеев Владимiр Павлович спичкой чиркнул... Оба они колдовали у основания штабеля дров, оба одновременно – в два факела – стали поджигать со всех сторон. Вспыхнули соломкой гладкие досточки, воспламенили мелкий сушняк... Пронеси и спаси!..
Выше, выше языки пламени... Освещенный дым густыми клубами потянулся в небо. Послышался утробный треск – это огонь проник в глубь штабеля, расправляет плечи. И уже высветился уголок леса – угрюмый, настороженный... И гроб высветился, неестественно засверкал в огне полированными боками...
Неужели безсильно пламя?.. Тогда и впрямь поверишь в Гришкино могущество, неземную мощь его влияния...
– Михаил! – кто-то из студентов дернул Шабалина за рукав, разогнал оторопь. – Катись оно, это зрелище... Айда за сушняком!..
– Как? Еще?.. – и увидел, что черный силуэт гроба уже объят легким невесомым пламенем и накренился, как тонущий корабль. Еще миг – и из него вывалится...
Теперь пришлось отходить от костра дальше. Высушенные морозом березы и елки кучей легли на гроб. [...]
Шабалин опять побрел за сушняком, потом еще, еще... Вспомнилась сердобольная старушка, по простоте душевной подбросившая в костер инквизиции свою хворостинку...
Стало светать. Часы Купчинского показывали шесть. Измученные студенты валились с ног, а огромная грудь старца... не хотела гореть. Вот уже и семь утра наступило...
Ротмистр решительно приблизился к костру, с силой ударил штыковой лопатой в ком, оставшийся от груди. Еще, еще... Ком стал разваливаться. Смрад паленого шибанул по ноздрям... Кто-то из студентов взял вторую лопату:
– Прости, Григорий Ефимович!..




Около восьми утра они разрубили останки того, кто недавно был всемогущим Распутиным.
Потом таскали снег, “заливали” костер, откидывали чадящие головни... Около девяти перекопали оттаявшую на штык землю, в девять пятнадцать уже ехали в город... А в десять родился документ, короткая записка, унизительная для человека, каким бы он ни был, как бы ни грешил в жизни...


Мы, нижеподписавшиеся, между 7 и 9 [sic!] часами утра совместными силами сожгли тело убитого Григория Распутина, перевезенное на автомобиле уполномоченным временного комитета Государственной думы Филиппом Петровичем Купчинским в присутствии представителя Петроградского общественного градоначальника ротмистра 16 уланского Новоархангельского полка Владимiра Павловича Кочадеева. Самое сожжение имело место около большой дороги от Лесного в Пескаревку, в лесу при абсолютном отсутствии посторонних лиц, кроме нас, ниже руки приложивших:
КОЧАДЕЕВ, КУПЧИНСКИЙ.
Студенты Петроградского политехнического института:
С. БОГАЧЕВ, Р. ЯШИН, С. ПИРО...,
Н. МОКЛОВИЧ, М. ШАБАЛИН, В. ВАКУЛОВ.
Печать круглая: Петроградский политехнический институт, начальник охраны.
Приписка ниже: Акт был составлен в моем присутствии и подписи расписавшихся удостоверяю.
Прапорщик ПАРВОВ».


Снова и снова М. Н. Шабалин возвращался к тем мартовским дням. Вот запись «живой» беседы, записанной одним из авторов бийской книги в конце 1960-х годов:
«– Дежурил в тот вечер. Меня и впрягли в нечистое занятие... Мы полагали поначалу зарыть его, да не сумели мерзлую землю взломать. Тут и предложил Купчинский... Нет, скорее, тот, военный, Кочадеев: спалить, и вся недолга... Ох, и наломались мы... Не хотел гореть Григорий Ефимович. И не догорел до конца... Комок от груди остался, а уж рассвело... Изрубили лопатами и раскидали по лесу...
– Вы тоже рубили?
– Упаси меня Бог от низости такой. Там было кому... Революционный экстремизм витал и в наших душах.
– Революционный ли?..
– Назовите его духом свободы. Но в России свобода понималась как вседозволенность, утрата вековых традиций и духовных шор... Извините, мне неприятна эта тема.



Николай Кравченко. Революция идет. Репродукция этой работы, выставленной на «Весенней выставке картин» 1917 г. в Петрограде, сопровождала публикацию Ф.П. Купчинского «Как я сжигал Григория Распутина» в журнале «Солнце России».
Николай Иванович Кравченко (1867–1941) был не только художником, но писателем и журналистом. В 1902 г. ездил в Маньчжурию и Китай с целью проиллюстрировать поход Русской армии в Китай в 1900-1901 гг. После возвращения был принят Императором Николаем II в Ливадии, где представил отчет о своей поездке. В 1913 г., по заказу Царя, написал огромное полотно «Взятие Пекина». Во время Русско-японской войны Кравченко снова отправился на поля сражений. По заказу Государя выполнил большой Его портрет, а также поясной цветными карандашами, приобретенный Николаем II в собственность. Одновременно, в годы первой русской смуты, им была написана и вот эта картина («Революция идет»), находившаяся в Музее Революции в Ленинграде. В 1918 г., по заказу советских властей, Н.И. Кравченко написал плакат «Защита революции». Среди работ этого периода известна также его картина «Ленин на балконе дома Кшесинской».



– Вы ж не убили. Вы сожгли окоченевшее тело. Еще не известно, что гуманней: гноить его в яме или сжечь.
– Это если не философский, то уж точно дискуссионный вопрос. Но тут надо всегда помнить, что на словах большинство людей... готовы гору шапками закидать, на амбразуру лечь, а коснется дела – и сразу включаются предрассудки... Предрассудки – и врожденная, растоптанная в сражениях, спорах сердечность, что ли... Не по-христиански это. Против обычая и правил...
– А оказаться при Дворе, влиять на Царскую Семью, на политику правительства – это по правилам?
– Вы хорошо знаете Распутина? Лично знакомы? – в глазах Шабалина засветились веселые искорки. Оказывается, он умел шутить, был остроумным и, наверное, интересным собеседником в тесной компании.
– Лично не пришлось. Но оставили свидетельства современники... Вы видели его хоть раз, за исключением... последнего случая?
– Вряд ли. [...]
– Кажется, вы не согласны с расхожей оценкой личности Распутина. У вас есть свое мнение. Оно появилось недавно?
– Я и тогда был не очень согласен, – сказал Шабалин. – Для русской буржуазии характерны чванство и спесь. Я не говорю об исключениях, но в подавляющем большинстве... Наследственно приближенная ко Двору, извините, она на пушечный выстрел не подпускала к царской руке посторонних. Распутин нарушил неписанный закон, сделался близким человеком Монаршей Семьи и завладел частью пространства, на котором веками топтались в подобострастии разные там нарышкины, лопухины, юсуповы... Безсильные привлечь внимание к себе, вернуть прежнюю власть и внимание Царя, они принялись поливать помоями Распутина. Это очень характерный штрих нашей национальной особенности. Как говорят, сам не ам, и другим не дам... В руках буржуазии были все газеты и журналы. Стыдно было читать: бани, оргии... Если вы уверенно можете говорить о Распутине, вы должны знать, что Царь не верил в поклеп. Он знал своих газетчиков. А еще он, видимо, получал информацию из надежных рук. Не помню теперь... Кажется, унтер-офицер Прилин... Да, именно Прилин, приставленный тайно к Распутину, сообщал своему руководству еще в десятом году: Григорий Ефимович часто бывает в Петербурге, имеет знакомство с Великой Княгиней Милицей Николаевной, живет богато, помогает бедным односельчанам и – заметьте! – образ жизни ведет трезвый... Как вам сюрприз?
– Откуда у вас сведения?
– Не помню... Но перед глазами будто бумага какая-то... Старость, понимаете, не радость...»
...О дальнейшей жизни Михаила Николаевича Шабалина известно немного: после окончания института он пытался устроиться в Петрограде, но неудачно: «больно голодно было там». Вернулся домой, в Енисейск. Работы по профилю сначала не нашел. Занимался поденкой, репетиторством. В гражданскую не воевал. Это была позиция. Вполне определенная. С начала 1920-х годов связал свою жизнь со строительством сибирских автомобильных дорог. В последние годы Шабалин жил в Бийске, в многоквартирном доме на улице Горно-Алтайской...



Продолжение следует.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner