Category: медицина

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (15)




Наконец-то дома!


А.А. Вырубова вернулась к себе домой 15 февраля. Это событие зафиксировано в Царском дневнике: «Вечером посетили Аню, кот[орая] сегодня переехала в свой дом, но всё еще лежит».
Сама Анна Александровна так комментировала свой переезд: «…Как я была счастлива, когда по истечении шести недель, против воли доктора Гедройц, мне удалось выйти из этого отвратительного госпиталя и родители взяли меня домой. Там, в мире и уюте своей спальни, я впервые после катастрофы спокойно заснула освежающим сном» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 158).



А.А. Вырубова после перевода ее из лазарета в своем доме в Царском Селе.

«После двух месяцев, – писала А.А. Вырубова, – мои родители и Карасева настояли, чтобы меня перевезли домой. Там, по просьбе друзей, меня осмотрел профессор Гагенторн. Он так и развел руками, заявив, что я совсем потеряю ногу, если на другой же день мне не положат гипсовую повязку на бедро. Два месяца нога моя была только на вытяжении, и лишь одна голень в гипсовой повязке; сломанное же бедро лежало на подушках. Гагенторн вызвал профессора Федорова. Последний, чтобы быть приятным г-же Гедройц и косвенно Государыне, Которая верила ей, не желал вмешиваться в неправильное лечение.
Гагенторн не побоялся высказать свое мнение и очень упрекал Федорова. Оба профессора, в присутствии Ее Величества, в моей маленькой столовой на столе положили мне гипсовую повязку. Я очень страдала, так как хлороформа мне не дали. Государыня была обижена за Гедройц и первое время сердилась, но после дело объяснилось. Гедройц перестала бывать у меня, о чем я не жалела» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 85).
О «каком-то конфликте» врача и пострадавшей помнили даже пореволюционные киевские знакомые Гедройц:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/368504.html
Хотя бы несколько слов следует сказать и о помянутых здесь врачах, причастных к лечению А.А. Вырубовой.
Барон Иван Эдуардович Гаген-Торн (1867–1931) – хирург, профессор Военно-медицинской академии, родился в Кронштадте в обрусевшей шведской семье потомственных врачей русского военно-морского флота. Его брат Оскар (1852–1926) был также доктором медицины, заведовал больницей Обуховского сталелитейного завода в Петербурге. Супруга Вера Александровна – сестра милосердия, выпускница С.-Петербургского университета. Дочь Нина (1900–1986) – этнограф, фольклорист, историк и поэт.

Воспоминания о семье Гаген-Торнов:
http://www.ihst.ru/projects/sohist/books/ethnography/1/308-341.pdf


Барон Иван Эдуардович Гаген-Торн с с семьей.

Окончив курс Военно-медицинской академии (1890), Иван Эдуардович служил корабельным врачом на судах Балтийского флота, участвовал в кругосветном плавании. Выйдя в отставку, работал хирургом в Тамбовской земской больнице.
Вернувшись в Петербург, стал приват-доцентом кафедры клинической хирургии ВМА, а затем профессором. Автор ряда операций и манипуляций, применяемых в хирургии вплоть до настоящего времени (разрез Гаген-Торна, мезосигмопликация Гаген-Торна). Он часто выступал с публичными лекциями, консультировал в столичных больницах, принимал больных на дому. Заведовал хирургической клиникой барона Виллие, был хирургом-консультантом Крестовоздвиженской общины и Управления железной дороги. Имел чин действительного тайного советника.
В годы Великой войны за большие заслуги в деле подготовки кадров для Русской армии и флота награжден орденом. После революции ведущий хирург во многих больницах Петрограда-Ленинграда, но более всего в больнице водников. Работал также в Институте усовершенствования врачей.
Будучи лютеранином, погребен на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры.



Надгробие на могиле барона И.Э. Гаген-Торна с вырванным крестом.

Несомненно важной фигурой являлся и профессор Сергей Петрович Федоров (1869–1936) – почетный Лейб-хирург, действительный тайный советник. Он окончил медицинский факультет Московского университета (1891). Возглавлял кафедру госпитально-хирургической клиники Военно-медицинской академии (1903).


С.П. Федоров: в 1898 г. и будучи профессором Военно-медицинской академии.

Придворная карьера С.П. Федорова началась вскоре после рождения Наследника Престола. Приглашали его только в серьезных ситуациях. С осени 1915 г. он состоял при Царской Ставке. По мнению заведовавшего Царской охраной генерала А.И. Спиридовича, С.П. Федоров вносил в ближайшее окружение Государя «чуждое начало». К таким выводам опытный жандарм пришел, исходя из политических предпочтений Лейб-медика, диктовавшихся родственными связями. «Женатый на москвичке из купеческой семьи, – отмечал генерал, – он хорошо знал среду купечества и много говорил об этой силе, всё более и более добивавшейся власти. Имена Рябушинских, Второвых, Гучковых и др. москвичей пересыпались в разговорах с Федоровым. Много там было неясного, недоговоренного, что уразумелось только потом» (А.И. Спиридович «Великая война и февральская революция. 1914-1917». Т. I. Нью-Йорк. 1960. С. 33).
Подтверждение мы находим в воспоминаниях о. Георгия Шавельского: «…Всё это не означает, что Свита не оказывала никогда и никакого влияния на Государя […] Могу с несомненностью утверждать, что увольнение военного министра генерала Поливанова и назначение на его место генерала Шуваева состоялись под влиянием Свиты и особенно адмирала Нилова и профессора Федорова, не симпатизировавших генералу Поливанову. Как и учреждение Министерства здравоохранения, и назначение министром профессора Рейна […] состоялись под давлением профессора Федорова» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. М. 1996. С. 339).
Впоследствии сам профессор признавался: «Здорово пришлось нам потрудиться, пока мы убедили Государя сместить Поливанова» (То же. Т. 2. С. 55). После таких откровений о. Георгий стал обращаться к нему за помощью при решении различных вопросов (То же. Т. 1. С. 112).



Профессор С.П. Федоров с группой слушателей Военно-медицинской академии на обходе больных.
http://humus.livejournal.com/4008563.html

«Вообще, – считают авторы новейшего исследования, – С.П. Федоров умело маневрировал, оставаясь “своим” для всех группировок Свиты. Его уважала Императрица, вместе с тем, по словам А.И. Спиридовича, он зарекомендовал себя и как либерал и “радовался повороту на общественность”, когда военным министром назначили Поливанова. Через него распространялись сведения о готовящемся заговоре Великих Князей с целью отстранения Императора и заточения Александры Феодоровны в монастырь» («Медицина и Императорская власть в России. Здоровье Императорской Семьи и медицинское обезпечение первых лиц в России в XIX – начале ХХ века». С. 184).
В качестве основания для последнего утверждения можно привести рассказ генерала А.И. Спиридовича из его мемуаров: «Лейб-хирург Федоров лично рассказывал мне (и другим), что, придя однажды во Дворец к больному Наследнику, он увидел плачущую Великую Княжну Марию Николаевну, которая сказала ему, что “дядя Николаша” хочет забрать “Мама” в монастырь. Сергею Петровичу пришлось утешать Девочку…» Спиридович же немедленно доложил об услышанном Дворцовому коменданту (А.И. Спиридович «Великая война и февральская революция. 1914-1917». Т. 1. С. 162).



С.П. Федоров в свите Императора Николая II (слева от Государя). Галиция. 1915 г.

«К весне 1916 г. влияние С.П. Федорова на Царскую Чету настолько возросло, что Императрица лично начинает заниматься вопросами создания специального “Института Федорова”. […] С.П. Федоров предчувствовал грядущие серьезные изменения. Когда А.И. Спиридович, оставив пост начальника охраны и уезжая к месту нового назначения в Ялту, прощался с профессором, тот уверял его, что Спиридович скоро вернется в Петроград, “но как и почему, не объяснял, а только загадочно улыбался и говорил – увидите”. Не исключено, что С.П. Федорову, через А.И. Гучкова, богатого московского предпринимателя и одну из ключевых фигур думского политического бомонда, было известно о перспективах развития политической ситуации в стране гораздо больше, чем недавнему начальнику Царской охраны» («Медицина и Императорская власть в России». С. 185-186).
Однако наиболее значительное историческое событие, связанное с профессором С.П. Федоровым, несомненно, было «отречение Царя». И в этом судьбоносном решении врачу принадлежала отнюдь не пассивная роль консультанта. Одним из важнейших мест, где некоторыми членами Свиты вырабатываются рекомендации по оказанию влияния на решения Государя, становится купе профессора, привычное место посиделок членов Свиты. А он сам становится главным агентом этого влияния (См. подробную подборку свидетельств в кн.: «Медицина и Императорская власть в России». С. 186-187, 301-302).
Именно с профессором Федоровым обсуждал Император Николай II здоровье Наследника Престола, прежде чем принять решение об отречении.



Станция Дно.

Анализируя поведение С.П. Федорова в конце февраля 1917 г., исследователи приходят к выводу: «…Его политическая роль в течение 1916-1917 гг. осталась недостаточно оцененной в исторической литературе. В приведенных эпизодах мы видим не медика, который публично декларировал принцип “Моя хата с краю”, а жесткого прагматичного политика, использовавшего свои медицинские знания для оказания влияния на принятие важнейших политических решений. Эта прагматичность подтверждается также поведением С.П. Федорова в марте 1917 г. В биографии С.П. Федорова, изданной в 1972 г., подчёркивается: “Отрадно констатировать, что здравый смысл и любовь к народу отстранили С.П. Федорова в период революции от Царской Семьи в противоположность Лейб-медику Е.С. Боткину. Известно, что С.П. Федоров буквально на второй день после падения Царского режима пришел на кафедру и с большим подъемом прочитал лекцию, призывая слушателей с удвоенной энергией работать и творить по-новому”…» («Медицина и Императорская власть в России». С. 188).


В новом обличье.

После переезда в Москву проф. С.П. Федоров был принят на работу в Кремлевскую больницу. В 1928 г. он получил звание заслуженного деятеля науки РСФСР.
Скончался профессор в 1936 г. и был похоронен в Ленинграде на т.н. «Коммунистической площадке» – напротив Троицкого собора Александро-Невской Лавры.



Могила бывшего Лейб-медика на «Коммунистической площадке».

Ну, а мы вновь возвратимся назад – к весне 1915-го.
Долгое время Императрица не могла поверить в некомпетентность В.И. Гедройц, которой так доверяла. Отголоски этой внутренней борьбы хорошо видны в Ее письме Государю от 4 марта: «…Ее нога – большая мука для нее, – к тому же она совершенно не срастается. – Кн[яжна] вчера осматривала ее. Но А[ню] удовлетворить совершенно невозможно, и это страшно утомительно».
В обстановке работы под началом княжны в лазарете и постоянного неформального общения с ней трудно было избавиться от этого гипноза. Вот описание обычного дня в дневнике Великой Княжны Татьяны Николаевны того времени (15 марта): «…После чая поехали 2 к В.А. Вильчковской […] потом к княжне Гедройц. Пили у нее чай. Оттуда к Ане» («Августейшие сестры милосердия». С. 89).
Однако реальность, в конце концов, брала свое. Даже дочь Лейб-медика Е.С. Боткина, который рекомендовал, продвигал, а затем и прикрывал своим авторитетом княжну В.И.Гедройц, признавала: «…Перелом был настолько неудачен, что нога срослась неправильно, и она не могла после этого случая ходить без костылей» (Т. Мельник (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 20).
«Гедройц, – писал А.И. Спиридович, – пользовалась большою симпатией Императрицы, но репутация ее, как врача, была далеко не важная. И, позже, когда Вырубова осталась калекой на всю жизнь, – она хромала, – она сама, да и многие другие говорили, что тому виною исключительно госпожа Гедройц» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 86).
Итак, в результате лечения В.И. Гедройц Анна Александровна осталась инвалидом. Если бы не личное вмешательство Императрицы, то Ее покинутой на железнодорожных путях без надлежащей медицинской помощи подруги вообще бы не было в живых, а не окажись впоследствии подле А.А. Вырубовой других опытных врачей (таких, как, например, профессор И.Э. Гаген-Торн), она бы всю оставшуюся жизнь передвигалась на инвалидной коляске.
Лечение А.А. Вырубовой, которое осуществляла княжна В.И. Гедройц, было не только неэффективным, но и вредоносным, что, учитывая опять-таки фронтовой опыт этого врача-хирурга, наводит на размышления.
Признание этих очевидных фактов далось Государыне далеко не сразу. Она долго отказывалась верить тому, что работавшие в Ее лазарете не только уже давно знали, но и совершенно открыто обсуждали в своих семьях. Вот как, например, сын старшей хирургической сестры подавал в своих мемуарах миссию княжны Гедройц: «Эта в высшей степени замечательная женщина и прекрасный человек всеми силами пыталась противостоять дурному влиянию на Императрицу фрейлины Анны Александровны Вырубовой» (Г.П. Чеботарев «Правда о России». М. 2007. С. 84).
И всё же некоторые сомнения постепенно закрадывались в сознание Царицы, что прослеживается в Ее письмах.

(15 апреля): «Нога Ани совсем не хороша, такие красные пятна – и Я боюсь, что флебит затянется на неопределенное время».
(18 апреля): «Вчера вечером Гагенторн снял гипсовую повязку с живота Ани, так что она в восторге – может сидеть прямо, и спина больше не болит. Затем она смогла поднять свою левую ногу, впервые за три месяца. – Это показывает, что кость срастается. – Но флебит в другой ноге очень сильный, так что массировать ноги, к сожалению, нельзя».
Тут было одно из двух: или профессиональная репутация В.И. Гедройц была слишком завышена, или цели у нее были какие-то иные…
Вряд ли Государыня задавалась последним вопросом, ведь революционное прошлое Веры Игнатьевны было Ей неизвестно, а политическое ее лицо выяснилось много позже.
Позорное предательское поведение княжны по отношении к Императрице, Которой она была многим обязана, после февральского переворота 1917 г. зафиксировано в воспоминаниях находившегося на излечении в лазарете оставшегося преданным Царской Семье офицера С.В. Маркова, а также в письмах Великой Княжны Татьяны Николаевны и некоторых других источниках:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/368504.html


Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (14)




В лазарете


«Каждый день в продолжение почти 4 месяцев, – вспоминала Анна Александровна, – Государыня Мария Феодоровна справлялась о моем здоровье по телефону» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 85).
Газетные публикации давали противоречивые сведения.
3 января: «По полученным нами поздно ночью сведениям, в состоянии здоровья фрейлины Ея Величества А.А. Вырубовой до 4 ч. ночи не произошло заметного ухудшения. Тем не менее положение А.А. Вырубовой представляется весьма тяжелым и к больной, находящейся в Дворцовом госпитале, был вызван священник, который в присутствии Высокопоставленных Лиц и родителей раненой супругов Танеевых – причастил А.А. Вырубову Св. Таин» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
4 января: «Состояние здоровья фрейлины Ея Величества А.А. Вырубовой со вчерашнего дня значительно ухудшилось. Врачи и родные опасаются за жизнь больной. Около ее кровати неотлучно находятся ее родные и медицинский персонал Дворцового госпиталя» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2).
5 января: «Вчера окончательно выяснилось, что здоровье фрейлины Ея Величества А.А. Вырубовой значительно улучшилось. Пользующими А.А. Вырубову врачами окончательно установлено, что у нее имеется перелом ноги в двух местах. На перелом наложена повязка и, по заключению врачей, всякая опасность и необходимость ампутации миновала. Внушают некоторое опасение повреждение черепа, на котором возможны трещины, а также повреждение позвоночника. Если сегодняшним осмотром врачей будет установлено отсутствие более или менее серьезных повреждений как на черепе, так и на позвоночном столбе, то, по заключению врачей, А.А. Вырубова безусловно оправится от понесенных ею ранений» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 5 января. С. 3).



Раненая А.А. Вырубова в Царскосельском лазарете.

Воспоминания самой Анны Александровны дают представление о методах и результатах ее лечения:
«На следующее утро [т.е. 3 января 1915 г.] меня оперировали, и дальнейшие шесть недель были сплошной болью, причем левая нога с двумя поломами мучили меня даже меньше, чем спина и правая нога, вывихнутая и вся в порезах. Раны на голове тоже были очень болезненны, и даже началось воспаление мозга. Мои родители, Императрица и Дети навещали меня ежедневно, но, несмотря на это, невнимание и недоброе отношение доктора Гедройц продолжали себя давать знать» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 157-158).
В более ранних воспоминаниях А.А. Вырубовой можно почерпнуть некоторые дополнительные подробности: «В 9 часов утра на следующее утро мне дали хлороформу и в присутствии Государыни сделали перевязку; от тяжких страданий я проснулась, когда меня подымали на стол, и меня снова усыпили. С первого дня у меня образовались два огромных пролежня на спине. Мучилась я особенно от раздавленной правой ноги, где сделался флебит, и от болей в голове – менингита; левая, сломанная в двух местах нога не болела.
Затем сделалось травматическое воспаление обоих легких. Гедройц и доктор Боткин попеременно ночевали в лазарете. Но первую не смели будить, так как тогда она кричала на меня же, умирающую. Сестры были молодые и неумелые, так что ухаживать за мною приходилось студентам и врачам. После 10 дней мучений мать выписала фельдшерицу Карасеву
[1], которая принимала всех детей у моей сестры, и если я осталась жива, то благодаря заботливости и чудному уходу Карасевой. Гедройц ее ненавидела. Она же не допустила профессора Федорова меня лечить, сделав сцену Государыне» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 84-85).
[1.] Евгения Венедиктовна Карасева – фельдшер-акушер. Служила в госпитале Петергофского Дворцового ведомства. С мужем, Василием Филипповичем, статским советником, инспектором народных училищ жила в Петергофе (ул. Ольгинская, 7).

Это новое преступное бездействие медиков французский посол М. Палеолог в своем дневнике объяснял тем, что А.А. Вырубова находилась-де «в таком состоянии полного физического истощения и шока, что хирурги посчитали невозможным сразу же оперировать ее и ждали, когда она восстановит свои силы. Они решили дать ей отдохнуть…» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 226).
Однако подобное «объяснение» легко дезавуируется тем несомненным обстоятельством, что В.И. Гедройц и другие очевидцы-единомышленники (В.Ф. Джунковский, например) полагали (открыто высказывая это свое мнение), что Анна Александровна до утра не доживет. Зачем, мол, тогда и возиться. Они вовсе не «решили дать ей отдохнуть», в надежде на то, что «она восстановит свои силы». Они решили дать ей умереть.
«Вне всякого сомнения, – пишут современные медики, – то, что травмы, полученные Вырубовой в результате железнодорожной катастрофы, были очень тяжелыми. Тяжелыми настолько, что княжна Гедройц, опытный врач-хирург, прошедшая в полевом лазарете русско-японскую войну, высказалась против транспортировки пострадавшей» («Медицина и Императорская власть в России. Здоровье Императорской Семьи и медицинское обезпечение первых лиц в России в XIX – начале ХХ века». С. 247).
В том же современном коллективном труде приведены и другие небезынтересные наблюдения: «Катастрофа произошла около шести часов вечера, в лазарет А.А. Вырубова была доставлена в 23.15. Но перевязана и прооперирована Вырубова была только утром на следующий день» (Там же).



На этом и следующих двух снимках – С.А. Танеев с невестой княжной Т.И. Джорджадзе в лазарете у раненой во время железнодорожной катастрофы сестры Анны.

Состояние здоровья Анны Александровны во время нахождения ее в госпитале можно более или менее точно восстановить благодаря дошедшим до нас дневниковым записям Государя, Государыни и двух Их старших Дочерей («Августейшие сестры милосердия». С. 68-69, 71, 73, 76, 78, 80, 81).
Для краткости мы будем здесь и в дальнейшем Их обозначать: Царь, Царица, Ольга, Татьяна.
Ольга (3 января): «Ане немного легче. Левая нога в бедре и голени сломана, скуловая и височная кости треснуты, глаз правый синий и всё тело в кровоподтеках. Под наркозом наложили гипсовую повязку».
Татьяна (3 января): «У нее температура 36,6, но голова и нога болят».
Царь (4 января): «Посетил Аню в лазарете; слава Богу, ей лучше, хотя она ощущает боли во всем теле».




Ольга (9 января): «Аню переложили на новую койку. Лучше, но жар».
Ольга (10 января): «Аню поднимали, она орала, и ее смотрели рентгеном. Кость хорошо срослась, голова болит. Вечером 38,7. […] После обеда ездили к Ане. Спаси, Боже, и помилуй».
Ольга (13 января): «Аня так себе, флебит правой ноги».
Ольга (22 января): «У Ани 38,2, голова болит».
Ольга (26 января): «Ане лучше, 37,6».
Ольга (27 января): «У Ани температура нормальная».
Ольга (28 января): «У Ани голова болит».
Ольга (29 января): «Теперь у Ани ангина и вечером 38,5».
Ольга (31 января): «Ане лучше, 37,4».
Ольга (1 февраля): «Ане лучше – садится сама».
Ольга (6 февраля): «Аню рентгеноскопировали».




Восприятие Государыней состояния А.А. Вырубовой в период пребывания ее в лазарете было осложнено чрезмерным доверием княжне В.И. Гедройц. Это в полной мере ясно из Ее писем этого периода.
(25 января): «Теперь она [А.А. Вырубова] внезапно полюбила сестру Шевчук и требует, чтобы та ночью спала у нее в комнате». (В процитированном отрывке из письма Государыни речь, вероятно, идет о сестре милосердия Ф.С. Войно. «Я поступила к Вырубовой, – показывала Феодосия Степановна на следствии 1917 г. (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 325), – после несчастья с нею в поезде. Это было в конце января 1915 г. Вырубова была тогда еще в очень тяжелом состоянии и без посторонней помощи обходиться не могла... Фельдшер [А.И. Жук] поступил позже меня, когда Вырубова могла уже передвигаться. Днем я работала в госпитале у Вырубовой, а ночью ездила к ней самой, делала массаж, оказывала ей все медицинские услуги. Когда она не могла подниматься, к ней очень часто приезжала Царица и Дети, и редко бывал Царь».)
(26 января): «Она выглядит хорошо, только постоянно жалуется на правую ногу. Она жаждет вернуться к себе домой, и если температура будет совершенно нормальная, кн[яжна Гедройц] ничего не будет иметь против этого».
(27 января): «Аня поправляется, хотя у нее болит правая нога, но температура почти нормальная вечером. Она опять толкует о переезде к себе домой».



Императрица Александра Феодоровна (справа) и княжна В.И. Гедройц (слева) перевязывают в лазарете раненого.

В этот период подле А.А. Вырубовой появился еще одни человек – уже упоминавшийся нами санитар (затем фельдшер) Аким Иванович Жук [2]. «По приказанию врачей, которые пользовали Вырубову, – отвечал он на вопросы следователя в 1917 г. – я стал ходить к ней... При перевязках Вырубову нужно было поднимать... я обладаю большой физической силой, а Вырубова женщина тяжелая» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 325).
[2.] Аким Иванович Жук (1868 – после 1917) – санитар Сводного ЕИВ полка, ухаживавший за А.А. Вырубовой после железнодорожной катастрофы 1915 г., почитатель Г.Е. Распутина. Служил в Царскосельском лазарете А.А. Вырубовой. Впоследствии – фельдшер. «Доктора, – вспоминала А.А. Вырубова, – пригласили сильного санитара по фамилии Жук, который стал учить меня ходить на костылях. Он же меня вывозил летом в кресле во Дворец и в церковь, после шести месяцев, которые я пролежала на спине» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 85). В 1916 г., когда А.А. Вырубовой грозила опасность, по ее словам, «при выездах в лазарет всегда сопутствовал мне санитар Жук…» («Дорогой наш Отец». С. 189-190). В 1917 г. А.И. Жук допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Через него А.А. Вырубова вела переписку с Царственными Мучениками.


Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (12)




Организаторы слухов (начало)


«Предатель эффективнее шпиона».
Эрнст ЮНГЕР.


Не раз упоминавшаяся нами старшая сестра Собственного Ея Величества лазарета В.И. Чеботарева сохранила в своем дневнике свидетельство о пребывании в ту первую ночь Г.Е. Распутина подле кровати Анны Александровны: «Остался дежурить на всю ночь. Царская Семья уехала около часу. У Государыни нашлись силы всем нам пожать руки, улыбнуться. Вот несчастная!» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // Новый журнал. № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 182). Это подтверждает дневник Великой Княжны Ольги Николаевны (2 января): «Григорий Ефимович приехал. Всю ночь оставался» («Августейшие сестры милосердия». С. 68).
Не могут не поражать воспоминания генерала В.Ф. Джунковского, человека, в силу занимаемой должности, не только весьма информированного, но также организовавшего специальную слежку за Царским Другом еще накануне покушения на него в Покровском летом 1914 г.: «Длительное ее [А.А. Вырубовой] пребывание в Царскосельском госпитале повлекло за собой почти постоянное присутствие в нем Распутина, который был вызван из Покровского Тамбовской [sic!] губернии, где он тогда находился. Распутин тотчас выехал и навестил ее в госпитале первый раз 9 января, после чего приезжал к ней почти ежедневно, что вызвало, конечно, разные нежелательные толки, пересуды и являлось большим соблазном для всего госпиталя» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 481).
Безстыдная клевета не оставляла А.А. Вырубову даже тогда, когда она, будучи изувеченной, находилось уже на пороге смерти.
«В первый же приезд Распутина, – утверждает А.И. Спиридович, – его встретил генерал Воейков и провёл в палату к больной, держа Распутина за локоть. Это было замечено офицерами и передано в город в такой версии, будто Воейков шел обнявшись с Распутиным. Несмотря на всю вздорность сплетни, ей верили и передавали из уст в уста. Пустили версию, что, когда Распутин вошел к больной, она лежала голая. Это особенно передавали и комментировали дамы, называя больную “безстыжей” и забывая, что та была без сознания» (А.И. Спиридович «Великая война и февральская революция. 1914-1917». Т. 1. С. 85-86).
Искаженный отголосок этого случая содержится в мемуарах сына Лейб-медика Глеба Боткина. Однажды, пишет он, во время войны, когда Распутин покидал военный госпиталь, оказавшийся там Дворцовый комендант В.Н. Воейков услужливо прокричал: «Экипаж для господина Распутина» (G. Botkin «The real Romanovs». London, N.Y. 1932. P. 42).
Давно и хорошо нам знакомые сплетни и клевета. Кто всё это сочинял, а затем разносил?.. Для того, чтобы ответить на эти вопросы, почитаем современников.
Так, по словам А.И. Спиридовича, как-то раз якобы «произошел такой случай. Уходя однажды от больной, Распутин зашел в одну из офицерских палат и говорили, будто бы благословил раненых. В ответ послышалась брань и Распутин поспешил удалиться» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 85-86). Последнее, на наш взгляд, не более чем выдумка, исходившая из богоборческого христоненавистнического источника. Ибо кто из настоящих православных русских офицеров мог возмутиться даже не просто доброму слову, а благословению?
Как бы то ни было, эти байки, по словам ведавшего Царской охраной офицера, распускались «по всем войсковым частям Царского Села». «Будучи осведомлен о том из нескольких источников, – вспоминал он, – я доложил о всех этих слухах генералу Воейкову и высказал мнение, что Вырубову необходимо убрать из военного госпиталя и самое лучшее оборудовать ей палату на дому, в ее же квартире. Генерал был того же мнения, но дела это не изменило. Больная оставалась там же и лечение ее было поручено женщине врачу Гедройц» (Там же. С. 86).
Эта-то княжна В.И. Гедройц, старший врач лазарета и возглавила войну с Царским Другом.



Княжна Вера Игнатьевна Гедройц (1870–1932).

В Царскосельском Дворцовом госпитале княжна появилась благодаря стараниям Лейб-медика Е.С. Боткина.
Познакомились они еще во время Русско-японской войны 1904-1905 гг. Евгений Сергеевич был в то время главным уполномоченным Российского общества Красного Креста (РОКК), отвечавшим за работу лазаретов и летучих отрядов. Вера Игнатьевна служила хирургом санитарного поезда РОКК. В 1909 г., благодаря рекомендации ставшего к тому времени Лейб-медиком Е.С. Боткина, Императрица Александра Феодоровна пригласила княжну В.И. Гедройц занять должность старшего ординатора в Ее госпитале.
У Веры Игнатьевны и ее семейства, происходившего из древнего литовского рода, было «славное революционное прошлое». Предки ее всегда были в первых рядах борцов с Российской Монархией. За участие в польском восстании дед ее был казнен, а отец и дядя, лишенные дворянского звания, бежали во внутрироссийские губернии, к осевшим там друзьям семьи. Что касается самой Веры Игнатьевны, то она с юных лет стала на ту же скользкую дорожку. За антиправительственную деятельность она была исключена из женской прогимназии. Поступив на Петербургские курсы известного врача и педагога П.Ф. Лесгафта, она тут же сошлась с революционно настроенной молодежью, ходила на демонстрации, составляла и распространяла прокламации. В конце концов, она была арестована и выслана в поместье отца под надзор полиции. Однако, вступив в фиктивный брак с принадлежавшим к социалистам офицером, Вера Игнатьевна сумела выбраться в Швейцарию – Мекку революционеров всех мастей. Поступив на медицинский факультет Лозаннского университета, В.И. Гедройц возобновила там свои революционные связи, сойдясь со сподвижником Г.В. Плеханова народовольцем С.М. Жемановым и сыном А.И. Герцена. Русско-японская война, в которой молодой врач-хирург принимала участие по возвращении на родину, не охладила ее революционный пыл. После окончания боевых действий на Дальнем Востоке она особенно тесно сошлась с кадетами. Фамилия княжны занимала первую строчку в составленном в 1906 г. брянской полицией списке местных представителей этой занимающей непримиримые антиправительственные позиции партии. Как ни странно, это не помешало В.И. Гедройц, по протекции ее фронтового друга, занять (как мы уже писали) высокую должность в Дворцовом госпитале.
Назначение это было воспринято крайне негативно старшим врачом М.Н. Шрейдером. Был даже направлен запрос полиции о благонадежности В.И. Гедройц, однако проверка в 1909 г. почему-то не выявила ее связей с революционными кругами. (Возможно, кому-то из власть имущих необходимо было внедрение княжны в окружение Императрицы.)
В Царском Селе у нее появилось новое увлечение: Вера Игнатьевна занялась стихосложением. Достойно внимание то обстоятельство, что многие ее стихи печатались в весьма специфическом «Вестнике теософии», что, заметим, и неудивительно, поскольку они, как отмечают, были созвучны откровениям известной оккультистки Е.П. Блаватской. Поэт С.М. Городецкий в рецензии на вышедший в 1913 г. сборник стихов В.И. Гедройц подчеркивал, что ее произведения тяготеют к «ведовскому, темному, страшному».
С началом Великой войны Вера Игнатьевна стала старшим врачом и ведущим хирургом Собственного Ея Величества лазарета в Царском Селе. Именно под ее руководством изучала основы медицинского дела Сама Государыня с двумя старшими Дочерьми и А.А. Вырубовой. Тем не менее, это ни в коей мере не дает, конечно, оснований утверждать, что княжна будто бы «стала близким человеком в Царской Семье и подругой [sic!] Александры Фёдоровны» или что «Император Николай II, помещая Супругу работать в лазарет, надеялся уменьшить влияние на Неё Распутина».
Всё это беззастенчивая ложь, которая, тем не менее, присутствует в обширной статье в интернет-энциклопедии, которая подается как входящая «в число избранных статей русскоязычного раздела Википедии».
Противодействие Григорию Ефимовичу княжны В.И. Гедройц происходило демонстративно на глазах Государыни, в лазарете, основанном Ею, носившем Ее Имя, в котором Она и Ее Дочери трудились, ухаживая за ранеными воинами.



Императрица Александра Феодоровна с дочерью, Великой Княжной Ольгой Николаевной (справа) и княжна В.И. Гедройц с А.А. Вырубовой (слева) в палате выздоравливающих в Собственном ЕИВ лазарете в Царском Селе.

«Сюда, – писала поддавшаяся общему психозу старшая сестра В.И. Чеботарева, – поместили Анну Александровну нарочно, “чтобы и она, и остальные были в здоровой обстановке, если возможно, удаленные от кликушества”. Вера Игнатьевна поставила условием, чтобы Григорий ходил через боковой подъезд, никогда среди офицеров не показывался, чтобы его Акулина-богородица не смела переступать порога, отделяющего коридор, где Императорская комната и перевязочные, от остального помещения. Стеклянные двери были закрыты и на следующее утро завешены полотнянными портьерами. Но всё это были меры страуса, прячущего голову в песок. Все знали о каждом его появлении и большинство мирилось, верно понимая, что нельзя отказать умирающей женщине в ее просьбе. Но невольно какая-то тень бросалась на светлый, обожаемый облик, и что-то было надломлено…» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // Новый журнал. № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 181-182).
Именование Акилины Лаптинской, домоправительницы Г.Е. Распутина, «богородицей» – отголосок лживых обвинений Г.Е. Распутина к секте хлыстов. Безпочвенность подобных обвинений подтвердили экспертизы церковных иерархов и специалистов-сектоведов и богословов, как до, так и после революции.



А.Н. Лаптинская: сестра милосердия (1905); домоправительница Г.Е. Распутина (1910-е годы).

Акилина Никитична Лаптинская (1876?/1879?/1886? – после 1917) – происходила из крестьянской семьи села Бахова Светошинской волости Городецкого уезда Могилевской губернии. Во время русско-японской войны 1904-1905 гг. была сестрой милосердия. «Слышала я о Григории Ефимовиче разговоры в Троицкой общине гор. Петербурга давно, – рассказывала она в январе 1908 г., – как о человеке редком, и пожелав познакомиться с ним, обратилась к О.В. Лохтиной у которой и состоялось наше знакомство месяца 4 тому назад [т.е. в августе-сентябре 1907 г.]. Григорий Ефимович произвёл на меня сильное впечатление, как человек действительно необыкновенный. […] В Григории Ефимовиче поражает меня больше всего простота обращения, доброта и любовь чистая к людям, которой я не встречала в других. Знание жизни в нём удивительно, нет такого вопроса, на который бы он не дал без запинки ответа».
А.Н. Лаптинская заведовала хозяйством в петербургских квартирах Г.Е. Распутина. После покушения в Покровском летом 1914 г. приезжала ухаживать за раненым. Делала массаж А.А. Вырубовой, пострадавшей во время крушения поезда в 1915 г.
После убийства опрятывала тело Григория Ефимовича (в связи с чем она встречалась с Государыней); присутствовала на его похоронах.
Ряд мемуаристов утверждают, что она была сотрудником А.И. Гучкова, снабжала его информацией изнутри. По словам заведовавшего охраной Государя генерала А.И. Спиридовича, Акилина Лаптинская «была шпионка, приставленная А.И. Гучковым следить за всем, что делается у Распутина. Ее умно просунули, как сестру милосердия, массировать Императрицу. Устроила, конечно, Вырубова», ни о чем, разумеется, не подозревавшая (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. Нью-Йорк. 1960. С. 267).
Подтверждение информации генерала находим мы и в воспоминаниях А. Симановича: «Акулина Лаптинская служила сыщиком Распутина. Она снабжала его всеми новейшими сплетнями и секретами; единственный ее недостаток был тот, что она не была достаточно надежна и работала также на врагов Распутина» (Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. М. 1991. С. 91-92. См. также в др. его кн.: Simanowitsch A. Rasputin der allmächtige Bauer. Berlin. 1928. S. 241). О том же пишет в своих мемуарах и Ю.А. Ден: «Акилина изображала из себя сестру милосердия, и многие ей верили. Она имела большое влияние на Распутина…»
Юлия Александровна утверждала, что А.Н. Лаптинская «участвовала в игре, разработанной революционерами», была их «тайным агентом» (правда, не уточняется, каких именно). По словам Ю.А. Ден, через несколько дней после переворота 1917 г. Лаптинская, никого не предупредив, покинула Александровский Дворец. «Две недели спустя мы узнали, что она живет в семье одного из самых главных революционеров» (Ю. Ден «Подлинная Царица. Воспоминания близкой подруги Императрицы Александры Феодоровны». СПб. 1999. С. 99, 101). Таковым, конечно, в глазах Ю.А. Ден вполне мог быть А.И. Гучков.



А.Н. Лаптинская (справа у ног Г.Е. Распутина). Фрагмент известной групповой фотографии. Петербург Март 1914 г.

Возвратимся однако ко времени пребывания А.А. Вырубовой в лазарете.
Однажды, писала Т.Е. Боткина, со слов своего отца, Лейб-медика, «старший врач лазарета, княжна Гедройц, нашла, что он слишком засиделся и попросила его уйти. Он встал и всё еще не уходил. Тогда она взяла его за плечи и, толкая к дверям, сказала: “Ну, уходи, уходи”. Он обернулся и заявил: “Я жаловаться буду, что ты меня прогнала”. – “Ну и жалуйся потом, сколько хочешь, а сейчас уходи, раз тебе говорят”, – и вывела его за дверь. “С каких пор Вы с ним на ты?”, – спросил ее мой отец. – “Раз он мне ‘ты’ говорит, так и я не буду с мужиком церемониться”, – ответила княжна Гедройц» (Т. Мельник (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 21).
В позднейших воспоминаниях та же мемуаристка описала этот случай с еще большей экспрессией: «Присутствие женщины в госпитале, где лечились раненые фронтовые офицеры, хоть она и была подругой Государыни, не вызывало удовольствия. Но когда на следующее утро, набравшись нахальства, явился Распутин собственной персоной, тут разразился почти скандал. Офицеры, рисковавшие жизнью на фронте, плохо переносили его присутствие. Поскольку доктор Гедройц была хирургом, мой отец ограничился лишь общим лечением Вырубовой. Однажды они с княжной Гедройц встретились в палате и нашли там Распутина. “Ты здесь! – вскричала княжна. – Я же тебе сказала, не оставаться надолго!” Госпожа Гедройц выглядела не слишком женственно, и ее размеры придавали ей импозантность. Распутин не пошевелился, она подошла к нему, схватила его за плечи и повела к дверям» («Царский Лейб-медик. Жизнь и подвиг Евгения Боткина». С. 246).
Даже А.И. Спиридович, идя по накатанному другими пути, заостряет этот момент в своих позднейших мемуарах: «Ее оставили лежать в том же госпитале, где все палаты были заняты офицерами» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 85).
Гораздо дальше шел генерал В.Ф. Джунковский, что и понятно, ведь это было дело, в котором он был прямо заинтересован. Генерал утверждал, что Г.Е. Распутин, посещая лазарет, якобы «позволял себе разгуливать и среди палат раненых, помещавшихся в этом же госпитале, что вызывало среди некоторых из них негодование; были случаи, что раненые офицеры просили его удалиться из их палаты. К сожалению, Императрица не понимала создавшегося положения или не хотела понять, и Распутин вел себя в госпитале всё более и более развязно, благодаря чему среди раненых офицеров началось даже брожение и многие стали просить их выписать» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 481).
Памятуя вопли В.И. Гедройц, в это «разгуливание» Григория Ефимовича по палатам верится с трудом. Да и зачем ему было заходить в палаты офицеров, если он приходил к Вырубовой? Элементарная логика подсказывает, что Джунковский намеренно клевещет, что выдает в нем одного из создателей и распространителей этого ничего не имевшего общего с действительностью слуха.
Еще более наглядной клевета становится после того, как мы установим, где же, собственно, находилась на излечении А.А. Вырубова. Дневниковые записи Великих Княжон Татьяны и Ольги Николаевен совершенно точно называют это место: «Положили ее в солдатскую [sic!] палату около нижегородцев»; «Лежит в солдатском отделении» («Августейшие сестры милосердия». С. 68-69).
Итак, распространители клеветнических слухов, прекрасно зная, где на самом деле находилась А.А. Вырубова, намеренно прикрывались офицерами, чтобы их пропаганда имела успех среди представителей общества и интеллигенции. Но, оказывается, всё это не имело ничего общего с действительностью. В очередной раз.
В конце концов, княжне В.И. Гедройц удалось добиться своего. Об этом со всей очевидностью свидетельствует запись в дневнике Великой Княжны Ольги Николаевны от 29 января: «Спаси, Боже, Григория Ефимовича убрали» (Там же. С. 78).
«Если основываться на петроградских слухах, – на сей раз вполне справедливо писала Т.Е. Боткина о княжне, – то ее, по меньшей мере, сослали бы в Сибирь, но она осталась преспокойно старшим врачом». Таким образом, мы еще раз убеждаемся, что ни для кого «не было совершенно никакой надобности, чтобы быть при Дворе, заискивать у Распутина» (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 21).
Интересно, что в то самое время как она кричала, что Царскому Другу нечего делать в лазарете для раненых воинов, В.И. Гедройц провела там сложнейшую операцию одному из будущих видных большевиков-чекистов, который впоследствии оказывал своей спасительнице важные услуги.
И еще один немаловажный штрих: офицерское отделение лазарета было закрыто 17/30 декабря 1917 г. «…По забавному совпадению, – подметила старшая хирургическая сестра В.И. Чеботарева, – любимое создание Тобольских Изгнанников прекратило существование в годовщину смерти Григория Распутина!» (Г.П. Чеботарев «Правда о России». М. 2007. С. 248).
А еще раньше (весной 1917-го) рассчитали В.И. Гедройц. Та скандалила, жаловалась, но сумела вытребовать лишь часть недополученного ей жалованья, однако возвращать ее категорически отказались. Большую роль сыграла записка от старшего врача М.Н. Шрейдера, в которой, в частности, подчеркивалось: «всеми врачами госпиталя высказано пожелание о нежелательности ее возвращения в их среду для совместной работы».



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (9)




Крушение (продолжение)


Более или менее определенные сведения о пострадавших стали поступать лишь спустя полтора часа после момента катастрофы («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1). По первоначальному приблизительному подсчету, количество их определялось в 60 человек («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2).
Убиты были четверо: машинист пассажирского поезда Иван Кузнецов; контролер, студент Электротехнического института Аркадий Надворный и двое пассажиров: мещанин г. Вытегры И.И. Максимихин и личный почетный гражданин Стальберг.
Личности двух последних были установлены не сразу. «Стальберг был представителем Московско-Казанской дороги, а Максимихин состоял на службе в Красном Кресте шофером и сопровождал в Петроград перевозившийся автомобиль. Автомобиль при катастрофе совершенно разбит» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
«Трупы убитых были отправлены в покойницкую городской Обуховской больницы» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
Согласно официальному документу железнодорожного начальства, были «тяжело ранены: А.А. Вырубова, сотник Конвоя Его Величества Белый, подпоручик 1-го Железнодорожного полка Марков, крестьянка Зайцева, художник И.Б. Стреблов и крестьянка А.А. Сперанская; 19 человек, из сего числа 9 человек из состава поездных бригад, получили легкие ушибы и поранения» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
Екатерина Зайцева, у которой оказались сломаны обе ноги, а на теле были следы многочисленных тяжелых ушибов, была отправлена в Александровскую больницу. У Аполлинарии Антоновны Сперанской были ранены голова и руки. У подпоручика Маркова был перелом правой ноги. «Другая нога у него была вывихнута. Офицер, несмотря на тяжелые страдания, всё же мог говорить и даже пробовал шутить в автомобиле, в то время, когда его с вокзала перевозили в Благовещенский госпиталь» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
Гораздо более серьезное положение было у сотника Конвоя ЕИВ В. Белого, у него были зафиксированы переломы обеих ног и ушибы всего лица. В последующие дни столичная пресса не раз возвращалась к состоянию здоровья казака. «Положение пострадавшего сотника Конвоя Его Величества В. Белого со вчерашнего дня не изменилось. Предполагают, что ему придется ампутировать ноги» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2). «…Полученные им повреждения ног настолько серьезны и значительны, что вопрос об ампутации обеих ног уже решенный» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 5 января. С. 3).
Однако было немало тех, кто получил тяжкие увечья и не был назван в официальном документе. Среди них был, например, уже помянутый нами князь М.В. Кочубей, у которого были сломаны обе ноги. Повреждения печени почек, а также переломы двух ребер были обнаружены врачами у В.С. Гиржев-Бельчик
[1]. Весьма тяжелым было признано положение Е.К. Коссович [2] («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1; «Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 5 января. С. 3).
[1.] Вера Сергеевна Гиржев-Бельчик – супруга полковника Георгия Дмитриевича Гиржев-Бельчика, начальника полицейского резерва.
[2.] Евгения Карловна Коссович – жена действительного статского советника, товарища председателя 15 отд. Петроградского окружного суда Николая Николаевича Коссовича.


Тяжелые ранения были у членов поездных бригад. 19-летний помощник машиниста пассажирского поезда В. Третьяков, получивший тяжелые ожоги тела, утром 6 января скончался («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1; «Вести и слухи. К крушению поезда М.-В.-Рыбинской ж.д.» // «Биржевые Ведомости». № 14596. Утр. вып. Пг. 1915. 7 января. С. 5).
Такая же судьба накануне вечером постигла его коллегу из товарного поезда, 18-летнего Александра Иванова. Тяжелые ранения получила бригада всего товарного состава. В больницу были отправлены машинист Владимiр Шпакович (38 л.), получивший переломы ног; кочегар Григорий Иванов (23 л.) и кондуктор багажного вагона Полковников («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1)
Сравнительно более легкое ранение получил ехавший в одном вагоне с А.А. Вырубовой князь П.И. Шаховской. В газетах сообщали, что после катастрофы он три четверти часа пролежал под обломками вагона. «Когда его извлекли, наконец, из-под тяжелой железной рессоры, то оказалось, что у пострадавшего на правой ноге произошло растяжение связок, отчего вся нога распухла. После оказания первой помощи князь П.И. Шаховской был доставлен на свою квартиру, на Знаменскую, 43» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).



Князь Петр Иванович Шаховской (1848–1919) – после окончания Морского кадетского корпуса (1867) служил в Гвардейском экипаже командовал яхтой «Стрельна». Вышел в отставку в звании капитана I ранга (1890). Действительный статский советник. Поселился в своем имении в Тульской губернии, посвятив себя общественной деятельности. Избирался гласным Ефремовского уездного и Тульского губернского земств, почетным мировым судьей по Ефремовскому уезду. Состоял членом правления Санкт-Петербургского общества портовых зерноподъемников и складов. Выборщик в Думы I и II созывов. Избран депутатом в III Думу (1907). Входил сначала во фракцию умеренно-правых, а затем в русскую национальную фракцию. Товарищ председателя, а затем председатель Комиссии по государственной обороне. Скончался 22 декабря 1919 г. в Одессе.
Супруга его сына Ивана (1881–1926), княгиня Татьяна Федоровна (1889 – после 1916) , урожденная баронесса Крузе, была почитательницей Г.Е. Распутина. С началом Великой войны в качестве сестры милосердия ездила на фронт с 1-м санитарным отрядом Красного Креста (на нижнем снимке).



Кроме подпоручика Маркова и сотника Белого ранения получили и другие офицеры. Среди них были поручик Б.П. Рафтопуло [3], уже упоминавшийся нами ранее штабс-ротмистр А.Б. Кусов [4], корнет Гординский [5] и прапорщик Михайлов (по др. данным Михалевский). «Оба они, – сообщалось в прессе, – несколько недель назад были ранены на театре военных действий и привезены с позиций в Царскосельский придворный госпиталь, где и находились на излечении. Офицеры только что выздоровели и, выписавшись из госпиталя, отправились в Петроград, но на пути их настигла катастрофа» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
[3.] Имя поручика Бориса Петровича Рафтопуло упоминается в письмах Государя (12.1.1916): «Молодой Равтопуло тоже с нами завтракал. Он прислан сюда из полка для получения обуви и всяких теплых вещей. Я был очень рад видеть его и поговорить с ним. – Он поздравил Меня с именинами Татьяны и просил засвидетельствовать Тебе и Девочкам свое почтение!» В годы гражданской войны Б.П. Равтопуло служил в Вооруженных Силах Юга России. Старший офицер в эскадроне 12-го Драгунского полка. Взят в плен большевиками и расстрелян в д. Ново-Софиевке. Его брат Петр Петрович (ок. 1883–1955), также участник Великой войны и Белого движения, эмигрировал в США, где работал землемером и чертежником.
[4.] «…Барон Кусов отправлен вчера в 2 часа дня в Царское Село в Дворцовый лазарет. Во время крушения у ротмистра барона Кусова открылась только было затянувшаяся рана в бедре, которую он получил на войне» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
[5.] Константин Николаевич Гординский (1892–1938) – из дворян Херсонской губернии. После окончания Елисаветградского кавалерийского училища (1914) поступил на службу в 15-й Гусарский Украинский Великой Княгини Ксении Александровны полк. Впоследствии штабс-ротмистр. Будучи мобилизованным большевиками, с 1918 г. находился на службе в Красной армии. Арестован по делу «Весна» в Виннице (16.2.1931). Осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей (22.6.1931). После освобождения работал диспетчером в Рузском отделении Мосавтотранса. Арестован 8 февраля 1938 г. Тройкой при УНКВД по Московской области 27 февраля приговорен к ВМН за «контрреволюционную агитацию». Расстрелян 7 марта на Бутовском полигоне. Реабилитирован в 1957 г.
Императрица не раз упоминала его в Своих письмах Государю. (30.8.1915): «Боткин рассказал мне, как Гординский (Анин друг), возвращаясь с юга, куда он ездил повидаться с своей матерью, в поезде услыхал разговор двух господ, говоривших обо Мне мерзости. Он дал обоим пощечины и сказал им, что они вольны жаловаться, если им угодно, но что он исполнил свой долг и что он точно так же поступит со всяким, кто осмелится так говорить». (2.2.1916): «Гординский из Ксениина полка сказал, что Ты делал смотр полку, благодарил их и что они были ужасно счастливы». (13.6.1916): «Гординский заезжал на два дня – он постоянно ощущает последствия крушения поезда». (14.6.1916): «После перевязок я занималась вышиваньем (все для нашей выставки-базара). Эти работы прекрасно раскупаются, а Гординский и Седов помогали Мне шить».
Последний – небезызвестный штабс-ротмистр Крымского Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полка Н.Я. Седов (1896–1984), принимавший участие в помощи Царской Семье во время Ее пребывания в Тобольске; в эмиграции – архимандрит Серафим:

http://www.nashaepoha.ru/?page=obj47150&lang=1&id=6026
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/219180.html



Николай Седов с сестрами.
https://vera-eskom.ru/2017/03/kniga-bez-oblozhek-2/


Н.Я. Седов в день выпуска из II Николаевского кадетского корпуса.


В первом ряду (слева направо): генерал-майор Михаил Георгиевич Хрипунов, архимандрит Серафим (Седов), Нина Георгиевна Хрипунова (супруга генерала). Во втором ряду: Ольга Амфовна Уахбе, Светлейший князь Владимiр Дмитриевич Голицын (Париж, член «Братства Русской Правды» и Православного Палестинского Общества), Тимофей Степанович Денке, игумен Герасим (Романов). Иерусалим. У входа на Александровское подворье (Порог Судных Врат).
https://archiv.livejournal.com/224104.html

2 января «до 11 ч. 37 м. ночи не было абсолютно никакого движения между Царским Селом и Петроградом, кроме вспомогательных поездов, которые в ту и другую сторону перевозили убитых и раненых. Часть жертв удалось пристроить в расположенном неподалеку от железнодорожного полотна лазарете железнодорожного батальона». «Много раненых оставили при лазарете Воздухоплавательного парка». Однако большая часть пострадавших была перевезена в Петроград и в Царское Село. («Катастрофа под Петроградом // Петроградский курьер. 1915. 3 января. С. 1).
Царская Семья проявила деятельное участие в заботе о пострадавших в железнодорожной катастрофе Своих подданных
«После оказания первой медицинской помощи началось перевезение пострадавших в Петроград. В 7 час. 30 мин. вечера к Императорскому павильону Царскосельского вокзала прибыл первый поезд с тяжело ранеными и убитыми. Раненых сопровождали медицинский персонал и сестры милосердия.
По прибытии поезда в Императорский павильон раненые были перенесены в Императорские покои, где им снова была оказана медицинская помощь; затем в каретах пострадавшие были отправлены в различные лечебные заведения столицы, а наиболее тяжелые – в ортопедический институт Вредена. […] Менее тяжело пострадавшие отправлялись частью поездами, частью на подводах и экипажах («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).



Ортопедический клинический институт в Петербурге, где находились на излечении многие жертвы железнодорожной катастрофы.

Еще в начале 1901 г. Императрица Александра Феодоровна поручила начать создание в Петербурге образцового ортопедического лечебного учреждения, отвечающего всем требованиям современной науки. Место было выбрано в центре города близ Петропавловской крепости в Александровском парке. Официальная закладка состоялась 21 сентября 1902 г. Строительство и последующая деятельность этого учреждения осуществлялись под покровительством и при финансовой поддержке Государыни. Первоначально во всех документах это учреждение называлось «лечебницей», однако 20 марта 1903 г. Августейшая Покровительница объявила, что с этих пор это учреждение будет называться «Ортопедическим институтом». Торжественное открытие Ортопедического института состоялось 8 августа 1906 г. в присутствии Председателя Совета Министров П.А. Столыпина и Петербургского градоначальника генерал-майор В.Ф. фон дер Лауница. Вскоре (21.12.1906) Владимiр Федорович был убит террористом на пороге храма Св. Мученицы Царицы Александры во время торжественного освящения новой клиники Института Экспериментальной медицины:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/345901.html


Иконостас церкви Христа Целителя в Ортопедическом институте.

Что касается Ортопедического института, то свою деятельность он начал сразу же после своего открытия. Уже 12 августа, как известно, террористами был проведен взрыв дачи П.А. Столыпина на Аптекарском острове, в результате которого погибли 30 человек, а 60 получили ранения. Последние и стали первыми пациентами института, еще не развернувшего свою деятельность. В конце 1912 г. Институт, по желанию Государыни, был передан в ведение Министерства народного просвещения. Он служил учебной базой для слушателей Еленинского Клинического института усовершенствования врачей и студенток Женского медицинского института.
На время войны 50 коек в Ортопедическом институте были отданы под офицерский госпиталь. В 1924 г. его объединили с Физиохирургическим институтом, созданным в 1918 г. профессором А.Л. Поленовым для лечения осложненных огнестрельных ран. Начиная с 1939 г. институт стал головным в СССР по проблемам травматологии и ортопедии. Во время Великой Отечественной войны в здании разместился военный госпиталь. С 1952 г. институт стал называться Ленинградским научно-исследовательским институтом травматологии и ортопедии. В 1967 г. ему было присвоено имя профессора Р.Р. Вредена.



Роман Романович (Эдмунд-Роберт) Вреден (1867–1934).

Доктор медицины, профессор, почетный Лейб-хирург Роман Романович Вреден был одним из основоположников отечественной ортопедии и травматологии. Имел чин действительного статского советника. Родился в семье почетного Лейб-отиатра. После окончания Военно-медицинской академии (1890) оставлен для усовершенствования в клинике госпитальной хирургии. Результатом этого была защита диссертации на степень доктора медицины. Младший ординатор Киевского военного госпиталя (1893-1896); заведовал там хирургическим и ушным отделением. Старший ассистент в госпитальной хирургической клинике Военно-медицинской академии в Петербурге (1896). Приват-доцент (1898). Жертвователь и попечитель «Общества при первом ночлежно-работном доме для безприютных детей и подростков мужского пола» (1901). Ведущий хирург и директор Французской больницы в Петербурге и консультант-хирург Николаевского военного госпиталя (1902-1904). Чиновник по особым поручениям при Главном Военно-медицинском управлении (1903). С началом войны с Японией корпусной хирург III Сибирского армейского корпуса, а затем главный хирург Маньчжурской армии и Главный полевой хирург. С 1905 г. Вреден заведовал факультетской хирургической клиникой Женского медицинского института. 9 июля 1906 г. его назначили директором Ортопедического института.


Здание Ортопедического института в Александровском парке.

В 1911 г. Романа Романовича избрали профессором ортопедии Психоневрологического института. В июле 1914 г. он выезжал в Тюмень для осмотра и консультации по лечению Г.Е. Распутина. Во время Великой войны был назначен главным хирургом Юго-Западного фронта.
Директором Ортопедического института Р.Р. Вреден был в течение 18 лет, а последующие 9 лет заведовал ортопедическим отделением. Скончался он в Ленинграде 7 февраля 1934 г. Погребен был на Смоленском лютеранском кладбище.



Могила Р.Р. Вредена.

В 7 час. вечера к Императорскому павильону подошел первый вспомогательный поезд с лицами, пострадавшими от катастрофы. Большинство из них, правда, могли идти без посторонней помощи, но на лицах у всех был виден ужас пережитого момента, все они были бледны и едва переступали» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).


Царский павильон Императорской железнодорожной ветки в Царском Селе.

«Узнал, от Воейкова, – записал Государь в дневнике, – что в 6 час. по М[осковско-]В[индавско-]Р[ижской] жел[езной] дор[оге] между Царским Селом и городом случилось столкновение поездов. Бедная Аня, в числе других, была ранена…»


Продолжение следует.

УВИДЕТЬ МIР ЦЕЛЫМ


Карл Густав Юнг (1875–1961).


«…Наши представления неизбежно отстают и плетутся за изменением ситуаций. Иначе и не может быть, поскольку, пока нет перемен, наши представления более или менее приспособлены к мiру и удовлетворительно функционируют. До поры до времени действительно нет никаких убедительных оснований для их изменения и нового приспособления.
Вместе с трансформацией, создающей нестерпимый разрыв между внешней ситуацией и отныне устаревшими формами представления, поднимается принципиальная проблема мiровоззрения. Иначе говоря, вопрос о том, как переориентировать или приспособить те формы представления, которые поддерживают приток энергии инстинктов. Рациональными новообразованиями их не заменить, поскольку в разуме запечатлена куда более внешняя ситуация, нежели биологические предпосылки человека.
Такие новообразования не только не приближают нас к изначально человеческому, скорее они закрывают к нему доступ. Что соответствует целям марксистского воспитания, которое полагает (чуть ли не уподобившись Богу), будто может лепить людей по образу и подобию государства. Наши основополагающие убеждения во все большей степени делаются рационалистическими. Характерно то, что наша философия уже не представляет собой формы жизни, как это было в античности, но стала исключительно интеллектуальным занятием.
Наши вероисповедания с их древними ритуалами и представлениями отображают картину мiра, которая не вызывала ни малейших затруднений в средние века. Но она сделалась непостижимой для сегодняшнего человека, хотя глубокий инстинкт позволяет ему (несмотря на конфликт с современным мiровоззрением) держаться представлений, которые в буквальном истолковании уже не соответствуют духовному развитию последних пяти столетий. Это помогает ему не упасть в бездну нигилистического отчаяния.
Даже там, где рационалист считает себя обязанным критиковать буквализм и узкую конкретику верований, всегда следует иметь в виду то обстоятельство, что вероисповедания доносят до нас учения, символы которых вопреки уязвимым для критики интерпретациям наделены архетипической жизненностью. Интеллектуальное их понимание вообще не является чем-то неизбежным. […]
Нет ничего характернее и симптоматичнее в этом отношении, чем возникший в новое время разрыв между верой и знанием. Противостояние тут достигло такого размаха, что приходится говорить о несовместимости двух категориальных систем, двух картин мiра. […]
Пропасть между верой и знанием – это симптом раскола сознания, характерный для нарушений в духовном состоянии нового времени. Словно две разные личности говорят об одним и том же факте со своей точки зрения, либо в одной личности в двух различных духовных состояниях появляются расходящиеся картины опыта. […]
Это состояние никак не улучшится от того, что одна партия упрямо тянет вправо, а другая – не менее настойчиво влево. Такое случается в каждой страдающей душе невротика, пришедшего к врачу. […]
…Врач должен восстанавливать взаимосвязь двух половинок личности пациента. Лишь тогда может появиться целостный человек, а не половина, подавляющая другую. Именно таким подавлением все время занимался пациент, да и современные воззрения не предлагали ему иных средств.
Индивидуальная ситуация больного в принципе неотличима от коллективной ситуации. Он является социальным микрокосмом, отображающим в уменьшенном масштабе свойства большого социума. Либо, наоборот, из этой мельчайшей единицы происходит путем сложения коллективное расщепление. […]
Несмотря на преобладание безрелигиозности, наше время, так сказать, наследственно отягощено достижениями христианской эпохи. А именно господством слова, того самого Логоса, который является центральной фигурой христианской веры. Слово буквально сделалось нашим божеством и остается им даже там, где с христианством знакомы только понаслышке».


К.Г. Юнг «Настоящее и будущее» (1957). Перевод А.М. Руткевича.

МЕХАНИЗМ ВОЗГОНКИ


Карл Густав Юнг (1875–1961).


«Разумная аргументация возможна и перспективна лишь до тех пор, пока эмоции не превысили некоторой критической для данной ситуации точки. Стоит температуре аффектов превзойти этот градус, и действенность разума отказывает, па его место приходят лозунги и химерические желания, иными словами, род химерической одержимости, которая, разрастаясь, производит психическую эпидемию. В этом состоянии приобретают значимость те элементы населения, которые раньше, под властью разума, влекли асоциальное и едва терпимое существование.
Подобные индивиды вовсе не представляют собой редкого курьеза, обнаруживаемого разве что в тюрьмах и сумасшедших домах. На всякого явно душевнобольного, по моей оценке, приходится как минимум с десяток латентных случаев. При видимой нормальности их воззрения и поведение находятся под влиянием безсознательных болезнетворных и извращенных сил, хотя до прорыва последних дело чаще всего не доходит. […]
Их душевное состояние соответствует как раз коллективному возбуждению группы, которой владеют аффективные предрассудки и фантастические желания.
В такой среде они оказываются самыми приспособленными, тут они чувствуют себя как дома. Ведь им по собственному опыту знаком язык подобных состояний, они умеют с ними обходиться.
Взывающие к коллективному неразумию, исполненные фанатичной злобы, химерические идеи падают на плодородную почву: здесь говорят те мотивы, поднимается та злоба, которые дремлют у нормального человека под покровом разума и благомыслия.
Хотя число таких индивидов ничтожно в сравнении со всем населением, они опасны как источник заразы, а именно по той причине, что так называемый нормальный человек располагает лишь весьма ограниченным самопознанием. […]
…Мы явно беззащитны перед лицом возможного влияния и психического заражения. Против психической заразы, как и против любых других опасностей, мы можем защищаться лишь в том случае, если осознаем, где, когда и как на нас нападают».



К.Г. Юнг «Настоящее и будущее» (1957). Перевод А.М. Руткевича.

ЖОРЖ САНД ЦАРСКОГО СЕЛА (3)


Княжна В.И. Гедройц.


Воспользовавшись «революционным правом», упразднившим Дворцовое медицинское ведомство, В.И. Гедройц прекратили выплату жалованья из Дворцового госпиталя, мотивируя тем, что она-де работает в другом лечебном учреждении. В результате долгой переписки жалованье за несколько месяцев всё же было выплачено, но от старшего врача М.Н. Шрейдера пришла записка: «…При этом считаю необходимым присовокупить, что касается старшего ординатора Гедройц, то всеми врачами госпиталя высказано пожелание о нежелательности ее возвращения в их среду для совместной работы».


Мемориальная доска, установленная 16 июня 2010 г. у входа в Городскую больницу № 38 г.Пушкина (бывшего Дворцового госпиталя в Царском Селе) в память работы здесь В.И. Гедройц.

Таким образом, несмотря на «революционные заслуги», хирург В.И. Гедройц в Царском Селе оставалась не удел.
В мае 1917 г. она в качестве главного врача передвижного отряда 6-й Сибирской стрелковой дивизии отправилась на фронт. Вскоре стала корпусным хирургом, членом Санитарного совета. На октябрьский переворот 1917 г. откликнулась сочувственными стихами «Искушение святого Антония» («Знамя Труда». 1918. 14 января).
После ранения, полученного 8 января 1918 г., была эвакуирована в Киев, где с тех пор и осталась жить.
Выздоровев, Вера Игнатьевна поступила на работу в детскую поликлинику. В 1921 г. перешла в факультетскую клинику медицинского института.
В 1920-е годы она переживает пик своей творческой активности. Выдающийся в то время русский хирург В.А. Оппель аттестовал ее в 1923 г. как «настоящего хирурга, хорошо владеющего ножом». Печатаются ее новые научные труды. В 1929 г. ее избрали профессором по кафедре хирургии медицинского факультета Киевского университета.



Вера Игнатьевна Гедройц.

Одновременно Вера Игнатьевна продолжает свои литературные занятия – пишет мемуарную прозу на основе своих обширных дневников. Между прочим, судьба этих дневников до сих пор так до конца и не выяснена. В 1939 г., уже после смерти их автора, поиски их вел Р.В. Иванов-Разумник. Настойчиво ими интересовался также В.Д. Бонч-Бруевич. На сегодняшний день опубликованы лишь две дневниковые записи 1914 г. (да и то не полностью) из сохранившейся в архиве близкой подруги В.И. Гедройц художницы Ирины Дмитриевны Авдиевой (1904–1984) школьной тетрадки.
«Она жила, – вспоминала о Гедройц Авдиева, – в том же доме, что и мы с мужем [Круглоуниверситетская, д. 7 а, кв. 25. – С.Ф.], и была старшим хирургом города. Большая, немного грузная, она одевалась по-мужски. Носила пиджак и галстук, мужские шляпы, шубу с бобровым воротником. Стриглась коротко. Для ее роста руки и ноги у нее были малы, но удивительно красивы. Черты лица – суховатые и слишком тонкие для грузной фигуры – при улыбке молодели. Было ей тогда лет пятьдесят пять. […]



Дом в Киеве, в котором жила В.И. Гедройц.

Жила она в большой квартире с Марией Дмитриевной Нирод и ее детьми, Федором и Мариной. Вера Игнатьевна была княжна, Марья Дмитриевна графиня. Отношения у них были супружеские. Обе очень близки были к Царской Фамилии и бежали из Царского Села в Киев, где скрывались долго в Киево-Печерской Лавре у монахов. Потом поселились в нашем доме, много раз арестовывались. […]
Грузная, с лицом – похожа на французского аббата, с маленькими руками и ногами, она одевалась по-мужски и о себе говорила в мужском роде: “Я пошел, я оперировал, я сказал”. Фактически Мария Дмитриевна Нирод была не подругой Гедройц, а женой. Дети Нирод Марина и Федор чувствовали к ней неприязнь, и не зря, ибо мать их сильно пренебрегала своими материнскими обязанностями, отдавая все свои помыслы и время Гедройц, медицинской работе (она была у Веры Игнатьевны хирургической сестрой) и делам церковным» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 308, 312).



М.Д. Нирод в молодости.
Графиня Мария Дмитриевна Нирод (1879–1965), урожденная Муханова – фрейлина при Императорском Дворе. После смерти супруга (с 1903), конногвардейца графа Федора Михайловича Нирода (1878–1913), скончавшегося после неудачной операции, с началом Великой войны хирургической сестрой милосердия в Царскосельском госпитале. После революции с детьми: Дмитрием (1903–1921), Мариной (1904–1984) и Федором (1907–1996) – бежала в Киев. Работала при В.И. Гедройц медсестрой, со смертью которой, после недолгого пребывания во Введенском монастыре, поселилась в Троще под Житомиром, где работала в аптеке. Страдая слабоумием, скончалась в Киеве и была похоронена на Байковом кладбище.


Воспоминания И.Д. Авдиевой дают некоторое представление о круге общении В.И. Гедройц в Киеве, как принято говорить, во внеслужебное время: «Приходила к нам в 1928 году Зоя Николаевна Родзянко. Давала мне, мужу и Аленушке уроки французского языка. Безплотной худобы. Тень, привидение – по-французски “визион”. Жила одна-одинешенька в коммунальной квартире возле кухни, вернее, в кладовке. Старый фокстерьер Дик понимал, что лаять нельзя, привередничать в еде нельзя.
Неподалеку от Родзянко в такой же жалкой комнатенке жила Мария Николаевна Игнатьева, графиня. Из тех Игнатьевых, состояние которых было одним из крупнейших в дореволюционной России. Писатель Игнатьев [Поступивший на службу красным граф Алексей Алексеевич Игнатьев (1877–1954), военный дипломат, автор в свое время известных мемуаров “50 лет в строю”. – С.Ф.] приходился Марии Николаевне двоюродным братом и принадлежал к ветви бедных Игнатьевых. Свое огромное состояние, поместье, ценности всех видов – единственная наследница Мария Николаевна не сохранила. Больницы, приюты, церкви, учрежденные ею, поглотили весь капитал.
Она приняла “белое монашество” – дала обет безбрачия и посвятила жизнь свою Богу и людям. Творить добро – значило для Марии Николаевны то же, что молиться. К 1917 году от состояния ничего не осталось, кроме двух драгоценностей: драгоценной белой кружевной косынки “мамы”, которую Мария Николаевна надевала на Пасху, и черной кружевной косынки, которую она носила ежедневно в зной и холод. С Марией Николаевной жила горбунья Любочка, бывшая ее горничная – существо необыкновенной кротости и молчаливости.
Никакого подобия кровати в комнате не было. Стояло деревянное кресло, в котором бывшая графиня спала сидя. Дома ее застать было трудно, т. к. она всегда находилась там, где кто-то тяжело хворал, умирал. Уход за больными был ее схимой в мiру. Если могли – платили за безсменное дежурство, и на эти деньги существовала Любочка, которая спала на полу и стегала одеяла.
Во всем облике Родзянко и Игнатьевой было что-то такое, что определялось лучше всего словом “визион”.
Они были нереальны. Неправдоподобны. Их походка, движения, манера говорить – как отзвук, как нечто потустороннее. И такой же был Шредер. Осколок. Жил в такой же щели. Один. Старый. В прошлом занимал видный пост в Сенате. Часто бывал на придворных приемах. Чудом уцелел. Бежал из Ленинграда вместе с Родзянко, княжной Гедройц, графиней Нирод и Игнатьевой, когда начали уничтожать оставшихся в России аристократов. Бежали они потому, что отцы церкви настаивали на том, чтобы “белые монахини”, графини Нирод и Игнатьева, переправлены были под покровительство Лавры и были от смерти спасены. Шредеру поручили их сопровождать из Ленинграда в Киев, а Гедройц семью Нирод считала своей и поехала с ними. Самое опасное время они пересидели у лаврских монахов, тогда еще существовавших. Когда же с аристократами было покончено, в Киеве появились просто Гедройц, Нирод, Игнатьева, Родзянко, Шредер. […]



Доктор В.И. Гедройц. С написанного посмертно (1934) портрета.

Шредер приходил обедать к Вере Игнатьевне раз в неделю. Он был настолько неимущ и безпомощен, что немногие его друзья были вынуждены по очереди кормить Шредера той скудностью, которую потребляли сами. В понедельник он обедал у Гудим-Левкович, во вторник у Гедройц, в среду у Родзянко. Дня два в неделю не у кого было обедать, и он ничего не ел. Приходил к Гедройц за час до обеда. С палочкой. Белоснежный воротничок, жестко накрахмаленные манжеты. Безукоризненные ногти. Прямой, изысканно-вежливый. Входил, склонялся к руке Марии Дмитриевны Нирод, называл ее “princesse”, Веру Игнатьевну “la comtesse Vera”. Нелепо выглядел красиво сервированный стол с хрусталем и серебром. Подавался пшенный суп с тюлькой, пшенная каша, слегка политая постным маслом, а на третье странное пойло из буряков, которое разливали в японские пиалы. Все это ели особым образом, на разных тарелках. Выглядело так, будто едят суп из черепахи, гурьевскую кашу, ананасы в вине.
Шредер вел разговор светский, легкий. О революции не говорили. Однажды только Шредер сказал, что он вечерами раздваивается. “Я прихожу в свою, свою... – и он затруднился назвать щель, в которой он жил, комнатой, – excuse moi, конуру и делаюсь Жаном – это был у меня в Петербурге лакей, и стараюсь делать все так, как делал Жан: стелю постель, приготавливаю шлафрок, мою стакан и наливаю в него чистой воды. Потом ухожу, гуляю, и когда вхожу в свою, excuse, конуру – я уже не Жан, я воображаю, что это мне приготовил для сна мой лакей”.
Вскоре Шредер умер, и Вера Игнатьевна подозревала, что ему удалось достать сильнодействующее снотворное и умертвить себя и Жана в себе» (Там же. С. 309-312).
В 1930 г. кафедру в медицинском институте закрыли и В.И. Гедройц уволилась со службы. Как выяснилось, пенсии она себе так и не выслужила. На гонорары от своих литературных публикаций она купила себе корову и домик в окрестностях Киева. В доме почти всегда толпился народ. «Церковники шли к Нирод, писатели, художники, садоводы и просто пьяницы группировались вокруг Веры Игнатьевны» (Там же. С. 313). В 1931 г. В.И. Гедройц заболела раком.



В.И. Гедройц – профессор кафедры хирургии Киевского медицинского института. 1929-1932 гг.

«Рак, с которым она боролась хирургическим ножом, – писала И.Д. Авдиева, – жестоко отомстил ей. В 19[32]-ом году она погибла от рака брюшины с метастазами в печень, через год после перенесенной операции […]
У Гедройц начался рецидив раковый, и она сказала мне: “Давай напьемся в последний раз и кстати поставим эксперимент. Замечала ли ты, что собаки, кошки едят всегда одну и ту же травку – вот эту остренькую. Нарежь этой травки, неси сулею с широким горлом – заливай траву спиртом, пусть постоит недельку”. Сидели мы с ней под грушей, пили через неделю ядовито-зеленую жидкость отвратительного вкуса, выпили много, и когда нас вывернуло наизнанку и мы поплыли в обморочное безпамятство – Вера Игнатьевна слабым голосом сказала: “Для собак годится, для людей плохо, думала – рак в себе убью, резать уже бесполезно – везде он”. Умирала долго, мучительно. Писала стихи. Соборовали ее. За день до смерти, ночью, вынула из-под подушки сафьяновую папку, достала письмо. “Леня, – зашептала, обращаясь к мужу, – возьми, сохрани. Это Ру мне пишет, что кафедру женевскую хирургическую мне завещает. Это для русской хирургии честь, понимаешь? Надо, чтобы это в истории осталось. Время придет – отдашь, кому следует. Обещай. Это след мой, в этом жива буду. И еще знайте, когда оперируют рак, надо избегать иглы, нельзя прокалывать больную клетку, не понимают. У моих потому и метастазов не было, что я это знала”.
В 1937-м, когда арестовывали мужа, при обыске нашли это письмо Ру на французском языке. При допросах размахивали письмом, как доказательством шпионской деятельности. Переводом не интересовались. “Шифром написано, признавайся, сволочь, мы и Верку найдем. Вы заговорите, гады...”» (Там же).
Точная дата смерти Веры Игнатьевны до сих пор неизвестна. Да и сам год кончины стал известен лишь недавно. Удалось разыскать и могилу: «На ухоженном и чистом кладбище близ лежащей в развалинах Спасо-Преображенской церкви (сейчас оно называется Корчеватским) покоится прах Веры Игнатьевны Гедройц. В одной ограде с ним – могилы архиепископа Ермогена (Голубева, 1896–1978) и его родственницы. Смотрительница рассказала нам историю этих могил: молодой священник Спасо-Преображенской церкви, человек необыкновенной доброты и духовной стойкости, был спасен ее руками от тяжкого недуга и, в благодарность, после ее смерти ухаживал за ее могилой, завещал и себя похоронить рядом» (А.Г. Мец «Новое о Сергее Гедройц». С. 291).



Могила В.И. Гедройц на Корчеватском кладбище в Киеве.


Остается рассказать о судьбе тех, кто окружал Веру Игнатьевну в последние годы ее жизни.
«Дом, – вспоминала И.Д. Авдиева, – продали. Нирод поселилась у монахинь Введенского монастыря. В войну пропал сундучок с дневниками и архивом интереснейшим Веры Игнатьевны. [...] Родзянко во время войны перебралась за границу. Любочка и фокстерьер Дик во время немецкой оккупации скончались. Мария Николаевна Игнатьева до последнего вздоха несла свою схиму – когда кончилась война, она сидела в своем кресле, безтелесная, все та же черная кружевная косынка на голубовато-серебряной голове. От слабости не могла встать. Голодала. Молчала.
Я написала ее двоюродному брату писателю Игнатьеву, что Мария Николаевна умирает от дистрофии – он прислал 25 рублей – по теперешним деньгам 2 р. 50 коп. Хватило на два стакана пшена и литр молока. Так, сидя в кресле, и умерла. Похоронили ее в белой кружевной косынке мамы» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 314).

ЖОРЖ САНД ЦАРСКОГО СЕЛА (2)


Княжна В.И. Гедройц.


Назначение на столь высокое и почетное место врача из провинции, к тому же женщины, не всем пришлось по вкусу. Возмутился, прежде всего, старший врач Царскосельского Дворцового госпиталя М.Н. Шрейдер. В официальном письме в Придворную канцелярию, ссылаясь на существовавшие инструкции и положения, он писал, что должность эта предназначалась для другого лица, что женщина-врач, будучи заместителем старшего врача, во время его отсутствия будет начальником над всем персоналом госпиталя, а это прежде не имело прецедентов в Министерстве Императорского Двора; наконец, что должность старшего ординатора приравнивается к VII классу Табели о рангах, а потому требует разрешения министра. Чтобы получить его нужно прослужить в госпитале несколько лет.
Однако воля Императрицы оставалась непреклонной. 31 июля 1909 г. инспектор Придворной части получил официальное письмо: «Министр Императорского Двора, согласно преподанным Ее Величеством Государынею Императрицею Александрой Феодоровной указаниям, приказал назначить княжну Гедройц старшим ординатором при Царскосельском госпитале Дворцового ведомства».
К тому же результаты проверки, которую полагалось пройти всем, так или иначе входившим в непосредственное соприкосновение с Царской Семьей, оказались для княжны благоприятными. Сохранившийся документ гласил: «Секретно. В управление Придворной медицинской части. Вследствие отношения от 7-го августа сего года за № 1548 при сем имею честь возвратить фотографическую карточку с наложенным на ней штемпелем за № 18363 княжны Веры Игнатьевны Гедройц, о которой неблагоприятных сведений не имеется. За начальника Дворцовой полиции [подпись]. 1 сентября 1909 года».
Приходится, разумеется, удивляться степени информированности политического сыска в России, тем более тех его представителей, которым вверена была безопасность Монарха и Его Семьи, но как бы то ни было, а в первых числах августа Вера Игнатьевна приступила к исполнению новых своих обязанностей. В год ей было назначено 900 рублей жалования, 900 рублей столовых и 300 рублей разъездных. Всего выходило 2100 рублей годовых при казенной квартире.



Княжна В.И. Гедройц среди персонала госпиталя.

Работу в оснащенном современным медицинским оборудованием госпитале княжна В.И. Гедройц сочетала с дальнейшими научными изысканиями. С сообщениями она выступает на X и XII Всероссийских съездах хирургов, состоявшихся в Москве и С.-Петербурге. Обобщив свой многолетний опыт, она готовит диссертацию на звание доктора медицины «Отдаленные результаты операций паховых грыж по способу Ру на основании 268 операций». 11 мая 1912 г. она успешно защитила ее при Императорском Московском университете.
Профессор И.К. Снижарный приветствовал Веру Игнатьевну как первую женщину-врача, получившую степень доктора медицины. Пришло поздравление и из Лозанны. «Позвольте, – писал профессор Цезарь Ру, – выразить чрезвычайное удовольствие за возможность пожелать хорошего приема у наших русских коллег труда нашей выдающейся ученицы и давнего ассистента. Мы желаем нашей ученице умножить свой личный опыт, оценить свой труд и отдаленные сроки и испытать удовольствие от исполненного долга и множества спасенных больных». В 1913 г. диссертация была издана во Франции.
Жизнь в Царском Селе, недаром называвшемся «городом Муз», пробудила в Вере Игнатьевне давнее юношеское увлечение литературным творчеством. Она знакомится с Н.С. Гумилевым, Р.В. Ивановым-Разумником, А.М. Ремизовым, В.В. Розановым. Пишет стихи, публикуя их под псевдонимом рано погибшего брата «Сергей Гедройц». Среди журналов, в которых она печаталась, был «Вестник теософии». Рецензируя ее вторую книгу стихов «Вег» (СПб. 1913), поэт С. Городецкий отмечал, что Гедройц пленяет в народной душе «ведовское, темное и страшное» («Речь». СПб. 1913. 25 ноября).



Издательская обложка сборника «Вег» (СПб. «Цех поэтов». 1913) и первого номера журнала Н.С. Гумилева «Гиперборей», начавшего выходить в 1912 г. при финансовой поддержке княжны В.И. Гедройц, в котором она также публиковала свои стихи (№№ 1, 6, 9-10).
Экземпляр сборника «Вег» со штампом библиотеки Александровского дворца хранится ныне в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Он был подарен автором Великой Княжне Татьяне Николаевне. Сохранилось также письмо княжны В.И. Гедройц Великой Княгине Ольге Николаевне от 18 марта1915 г. (ГАРФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 243).


Начавшаяся первая мiровая война прерывает литературные занятия Веры Игнатьевны. Опыт фронтового хирурга пришелся как нельзя кстати. Но не только о работе у операционного стола идет речь. Будучи помощником уполномоченного Российского общества Красного Креста, она способствует организации сети лечебных учреждений.
Государыне Александре Феодоровне она помогает создать специальный эвакуационный пункт, в состав которого входило 85 лазаретов, обслуживавшихся 20 санитарными поездами, названными именами Царственных Особ. По приглашению Императрицы княжна В.И. Гедройц занимает должность старшего врача в Ее лазарете.



Императрица Александра Феодоровна со старшими Дочерьми, Великими Княжнами Ольгой и Татьяной Николаевнами, А.А. Вырубовой, княжной В.И. Гедройц и персоналом госпиталя. Этот и другие снимки в этом по́сте взяты нами из альбома А.А. Вырубовой.

Отделению для нижних чинов был отдан верхний этаж Дворцового госпиталя; помещение для офицеров требовало переделок, завершенных в кратчайшие сроки. По словам В.И. Гедройц, «организаторская работа персонала лазарета была весьма облегчена отношением Августейших Сестер, как личным трудом, так и щедрыми пожертвованиями, а равно неутомимой энергией начальника лазарета полковника С.Н. Вильчковского».
Первые раненые поступили 10 августа. До октября 1914 г. находилось на излечении 30 офицеров и 150 нижних чинов, а с 19 октября, при том же числе офицерских мест, госпиталь вмещал 200 нижних чинов. Летом 1916 г. было прибавлено еще пять офицерских и 20 солдатских мест.



Княжна В.И. Гедройц делает перевязку получившему осколочное ранение.

Первоначально медицинский персонал состоял из старшего врача доктора медицины княжны В.И. Гедройц, двух младших врачей докторов Г.И. Вельского и Е.К. Реймерс, ординаторов зауряд-врачей Н.П. Исаева, С.И. Петрикина, П.Н. Митюка, студента А.И. Аудера, фельдшера, 8 сестер милосердия и слушательниц курсов сестер милосердия военного времени. С 1 января 1915 г. зауряд-врачи были отозваны в академию и замещены врачами Е.П. Карповым и Н.В. Неделиным и студентом А.А. Рыбаковым. Каждый врач, кроме определенных палат, ведал какой-либо лабораторией, рентгеновским кабинетом или музеем.
Курсы сестер милосердия были воплощением убежденности княжны В.И. Гедройц в том, что многое в выхаживании раненых зависит от степени квалификации среднего медицинского персонала. Специально для фельдшеров и медицинских сестер она готовит и выпускает в свет специальное учебное пособие «Хирургические беседы. Доктора медицины В. Гедройц. Для сестер милосердия и фельдшеров» (Пг. Типография Штаба Отдельного корпуса пограничной стражи. 1914). Именно под ее руководством пожелала изучать основы медицинского дела Сама Государыня с двумя старшими Дочерьми.



Рапорт княжны В.И.Гедройц о чтении лекций по хирургии, десмургии и уходу за ранеными Императрице и Великим Княжнам. 30 августа 1914 г.

Одна из ближайших подруг Государыни Ю.А. Ден свидетельствовала: «После начала боевых действий Императрица тотчас принялась создавать Собственные лазареты и вместе с Дочерьми записалась на курсы сестер милосердия военного времени. Преподавала им княжна Гедройц, профессор хирург и большую часть Своего времени Императорская Семья посвящала лекциям и практическим занятиям. После того как Они сдали необходимые экзамены, Государыня и “четыре сестры Романовы” стали работать в качестве хирургических сестер, часами оставаясь в обществе раненых и почти всегда присутствуя на операциях» (Ю. Ден «Подлинная Царица. Воспоминания близкой подруги Императрицы Александры Феодоровны». СПб. 1999. С. 115).


В.И. Гедройц в операционной с Августейшими сестрами милосердия.

Нам известны отзывы многих очевидцев о высокой квалификации Императрицы, как операционной сестры. Характерно, что и сама Вера Игнатьевна, даже после революции, отзывалась о Государыне, как о женщине большого ума и образования. По ее словам, Императрица была «хорошей, исполнительной медицинской сестрой», «могла бы быть хорошей хирургической сестрой – хладнокровной и точной» («Из воспоминаний И. Д. Авдиевой». С. 309, 310).
Высокое мнение Императрицы о профессиональных способностях Веры Игнатьевны было несколько поколеблено лишь после «странного» лечения А.А. Вырубовой после железнодорожной катастрофы 2 января 1915 года. (О «каком-то конфликте» врача и пострадавшей помнили даже пореволюционные киевские знакомые Гедройц. Подробнее мы разберем этот эпизод в отдельном очерке, который предполагаем опубликовать некоторое время спустя.)



Императрица Александра Феодоровна с княжной В.И. Гедройц около раненого.

Судя по свидетельству очевидцев, не изменила В. И. Гедройц и своим прежним политическим убеждениям. В 1915 г. на сетования Государыни («Дума такая левая») она заявила: «Ваше Величество, Вы верите в мои верноподданнические чувства? А я левее Думы!» (В. Чеботарева В. «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник» // «Новый Журнал». № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 196). По словам знакомых княжны, «она считала революцию неизбежной и необходимой» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 311). Впоследствии выяснилось, что во время войны она «сделала в царскосельском госпитале сложнейшую операцию» будущему видному «чекисту-ленинградцу», который впоследствии, уже после революции, оказывал ей услуги (Там же. С. 308).


Великая Княжна Ольга Николаевна с княжной В.И. Гедройц осматривают пациента.

Тем не менее, самоотверженное исполнение долга в годы Великой войны старшим врачом Дворцового госпиталя, позднее переименованного в Собственный Ее Величества лазарет № 3, было отмечено серебряной медалью «За усердие» на Владимiрской ленте, специальным знаком отличия Российского общества Красного Креста первой степени, пожалованными Самим Государем Императором золотыми часами с Государственным Гербом.


Великие Княжны Ольга и Татьяна Николаевна с княжной В.И. Гедройц в палате раненых.

Февральский переворот 1917 года выявил подлинную сущность многих «верноподданных». Не составила исключение и княжна Гедройц.
Находившийся на излечении в одном из лазаретов Царского Села корнет Крымского Императрицы Александры Феодоровны конного полка С.В. Марков (1898–1944), до конца сохранивший верность своему Августейшему Шефу, вспоминал о своем посещении 5 марта 1917 г. Собственного Ее Величества лазарета № 3:
«Я расплатился с извозчиком и пошел через сад к давно знакомому мне зданию. В гостиной я остановился, пораженный представившейся моим глазам картиной: комната была полна офицерами, частью одетыми в форму, частью в халатах. Стоял невообразимый шум и крики. Слышались возмущенные голоса:
– Зачем убирать портреты! Никому нет дела, что висит в наших комнатах... Это ч… знает, что такое! Мы не позволим снимать портреты и группы, незачем трогать!



Княжна В.И. Гедройц среди раненых.

Я протискался ближе к середине и увидел странную фигуру с коротко остриженными волосами, в юбке почти до колен и в замшевом френче с открытым воротником. Фигура размахивала руками и громким голосом говорила:
– Нет, их необходимо снять! Ведь я от Совета получила категорическое приказание. Я не желаю за вас отвечать и не могу разрешить оставить группы.
Я понял, в чем дело. Вопрос шел о снятии Царских портретов. Офицеры были против, а фигура все же настаивала на своем. Противно было смотреть на эту мужеподобную женщину. Один из офицеров взволновано обратился ко мне:
– Нет, вы подумайте... Ведь это же безобразие... С каких это пор она так полевела?
Я осведомился, не депутатка ли это из гарнизонного комитета […]
Офицер с изумлением посмотрел на меня:
– Что вы? Это наш хирург, княжна Гедройц!
Я до того опешил, что не нашелся, что ответить на это, и, совершенно уничтоженный, вышел из комнаты.



Княжна В.И. Гедройц (в пальто и шляпе) с ранеными во дворе госпиталя.

В коридоре я встретился с Маргаритой Сергеевной Хитрово.
– Маргарита Сергеевна! Разве это возможно допустить? – вырвалось у меня, и я показал рукой в гостиную.
– Это позор! Это ужас!
На глазах Маргариты Сергеевны стояли слезы. Бедная, до чего она осунулась и похудела за эти немногие дни.
– Идемте отсюда скорее, я еду в Петроград. Тут так тяжело и больно!» (С.В. Марков «Покинутая Царская Семья». М. 2002. С. 127-128).



Императрица Александра Феодоровна с Дочерьми, А.А. Вырубовой и В.И. Гедройц (справа в шапке и шубе) с выздоравливающими.

«Слыхали во что превратилась Вера Игнатьевна, – писала Великая Княжна Татьяна Николаевна старшей сестре лазарета В.И. Чеботаревой 8 января 1918 г. из Тобольска, – и в чем ходит. Как скоро люди меняются – даже смешно! Видались ли с ней или она не показывалась?» Вскоре о княжне Гедройц Великой Княжне сообщил находившийся на излечении в лазарете раненый офицер барон Д.Ф. Таубе, женившийся на сестре милосердия О.П. Грековой.
«Он мне тоже написал и сказал, – сообщала Великая Княжна Татьяна Николаевна в письме от 23 января 1918 г. М.С. Хитрово, – что видел Веру Иг[натьевну] в лазарете. Она в погонах, больших сапогах со шпорами, даже не спросила Бар[она], как его здоровье. Такой стыд. Не ожидала я, что она так скоро изменится. Хотя последнее время она была какая-то странная».



Императрица Александра Феодоровна, Великие Княжны Ольга и Татьяна Николаевны, А.А. Вырубова и княжна В.И. Гедройц (в черной тужурке) в одной из госпитальных палат.

Некоторые «странности» замечались за Верой Игнатьевной и ранее. Однако вплоть до этого времени она вынуждена была держать себя в рамках принятого приличия. Но когда, по-Достоевскому, всё стало можно, сдерживаемое до сих пор, подобно грязи и мусору после таяния ослепительно-белого снега, выползло наружу.
Вот как описывала наружность княжны Гедройц еще в 1915 г. дочь Лейб-медика Е.С. Боткина Татьяна: «Мадемуазель Гедройц, с ее большим весом напоминавшая мужчину, была внушительной женщиной» (T. Botkine «Au temps des Тsars». Paris. Bernard Grasset. 1980. Р. 132).
Юноше, пострадавшему в той же железнодорожной катастрофе, что и А.А. Вырубова, запомнилось, что в палату княжна вошла «одетая в мужскую одежду, дымя сигаретой, говорила низким голосом». Он прибавляет: недаром ее называли «Жорж Санд Царского Села» (B.Z. Kawecki «Wedrowek Wilenskiego Procuratora». London. Polska Fundacja Kulturalna. 1977).



Княжна В.И. Гедройц. Фрагмент предыдущего снимка.

Из сказанного ясно, почему ее распирало при одном виде Г.Е. Распутина. (Тут была духовная, пусть даже и неосознаваемая ею, причина.)
И еще один эпизод, по всей вероятности, также имеющий отношение к этому времени. Сохранилось письмо В.И. Гедройц 1930 г. С.Д. Мстиславскому, написанное с целью, чтобы, по ее словам, «восстановить наше с Вами прерванное знакомство» (А.Г. Мец «Новое о Сергее Гедройц» // «Лица». Вып. 1. СПб. 1992. С. 294).
Адресат письма – Сергей Дмитриевич Масловский (псевдоним Мстиславский) (1878–1943) был человеком не простым. Член ЦК партии левых эсеров, член Военной масонской ложи (с 1907 г.) и «Великого Востока народов России» (автор устава). Участвовал в революции 1905-1907 гг. При этом он был полковником Русской армии. Заведовал библиотекой Военной Академии Генерального Штаба. В феврале 1917 г. был чрезвычайным комиссаром Петросовета. Позже участвовал в октябрьском перевороте 1917 г., был членом ВЦИК, комиссаром большевицких партизанских формирований (1918), членом советских правительств Украины (1918). К 1930 г. он – один из советских писателей.
Однако самым значимым для нас является его участие в так называемой Царскосельской акции (не в связи ли с этой последней и состоялось само их первое знакомство?). Речь идет о возглавлявшейся С.Д. Мстиславским специальной военной экспедиции в Царское Село 9 марта 1917 г. В этот первый день прибытия из Ставки в Царское Село арестованного Государя, в седьмом часу вечера, отрядом Мстиславского была предпринята попытка захвата и увоза Императора в Петропавловскую крепость или убийства Его на месте.

Подробнее о нем см.: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/202343.html
Заметим, что о Государе Вера Игнатьевна вплоть до своей кончины продолжала отзываться пристрастно, несправедливо, предвзято («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 309, 310).

Окончание следует.

ЖОРЖ САНД ЦАРСКОГО СЕЛА (1)


Княжна В.И. Гедройц.


Очерк о княжне Вере Игнатьевне Гедройц (1870–1932), старшем враче Царскосельского лазарета Императрицы Александры Феодоровны был специально написан нами для книги «“Скорбный Ангел”. Царица-Мученица Александра Новая в письмах, дневниках и воспоминаниях» (СПб. 2005).



Герб князей Гедройц.


Вера Игнатьевна Гедройц происходила из обедневшего, но знатного древнего литовского княжеского рода. Ее отец, статский советник князь Игнатий Игнатьевич Гедройц, будучи подростком, принимал участие в польском восстании 1863-1864 гг., после разгрома которого выехал в Россию, где, при помощи друзей, устроился и прожил всю оставшуюся жизнь.
Ко времени рождения дочери он был мировым судьей. Имение его находилось в селе Слободище Брянского уезда Орловской губернии неподалеку от села Дятьково – столицы промышленного заводского округа. В этом имении и жила с братом и двумя сестрами Вера Игнатьевна, появившаяся на свет 7 апреля 1870 г. в Киеве.
По обычаю того времени первоначальное образование она получила дома. Затем училась в Брянской женской прогимназии (среди преподавателей которой был В.В. Розанов) и в Орловской женской гимназии. В 15 лет, проявив интерес к медицине, поступила на Петербургские курсы известного врача и педагога П.Ф. Лесгафта.
Здесь она сошлась с революционно настроенной молодежью. Вошла в нелегальный кружок В.А. Вайнштока. Арестованный в 1892 г. по делу о «О гектографировании в Петербурге преступных воззваний к рабочим», тот показал, что познакомился с В. Гедройц в Орле летом 1891 года. Будучи выслана домой под надзор полиции, В. Гедройц бежала в Швейцарию – Мекку революционеров всех мастей.
Некоторые считают, что бежала княжна по подложным документам, под чужим именем. Под другим именем точно, но вот по подложным ли?.. За этим незначительным, на первый взгляд, эпизодом скрывается неведомая часть ее биографии не столько романтического, сколько революционного свойства.
Речь идет о ее браке с капитаном Николаем Афанасьевичем Белозеровым, длившемся почти 12 лет. В послужном списке Веры Игнатьевны значится «копия о бракосочетании за № 225 от 5 сентября 1894 года». Примечательно, что место бракосочетания не указано.
Родился Николай Афанасьевич в Акмолинской области 28 октября 1866 года; окончил Сибирский кадетский корпус и 2-е Константиновское училище; в 1886 г. выпущен подпоручиком во 2-й Западно-Сибирский батальон. В послужном списке офицера значатся все его передвижения по службе: 1887 г. – делопроизводитель дисциплинарного суда, 1888 г. – батальонный адъютант, 1889 г. – библиотекарь, 1890 г. – поручик Восточно-Сибирского линейного батальона, 1892 г. – командир 4-й роты, член батальонного дисциплинарного суда, 1893 г. – заведующий конвойной командой при ссыльнокаторжных командах, прикомандировывается к Иркутскому юнкерскому училищу.
Именно в этот период, безусловно, рискуя своей весьма скромной карьерой, он вступает в брак с отданной под надзор полиции княжной. Лишь анализ автобиографических повестей В.И. Гедройц, изданных в 1931 г. в Ленинграде («Кафтанчик», «Лях» и особенно «Отрыв»), позволяет понять причину заключения этого странного брака: принадлежность Н.А. Белозерова к социалистам.



Сергей Гедройц «Кафтанчик». Ленинград. «Издательство писателей в Ленинграде». 1930.

Получив новый паспорт, Вера Игнатьевна и смогла безпрепятственно выехать из России. Пока она училась Н.А. Белозерова переводят во Владивосток (1897 г.), а затем вновь возвращают в Иркутск. В 1901 г. ему, «как отличнейшему работнику» (определение аттестации), «в виде исключения за ревностную службу, постоянное усердие, энергию и преданность делу», было присвоено звание младшего офицера. В следующем году он становится адъютантом училища. Во время русско-японской войны Николай Афанасьевич был назначен временно исполняющим должность заведующего хозяйством в Иркутском военном училище.


Титульные листы еще двух повестей Сергея Гедройца: «Отрыв» и «Лях», вышедших также в «Издательстве писателей в Ленинграде» в 1931 г.

Предполагается, что впоследствии Н.А. Белозеров посещал Слободищи, а Вера Игнатьевна, в свою очередь, навещала семью супруга в Омске. Известно также, что они переписывались. А 22 декабря 1905 г. брак с капитаном Н.А. Белозеровым был расторгнут по инициативе Веры Игнатьевны. 1 февраля 1907 г. ей было разрешено именоваться фамилией, принадлежавшей ей до замужества с присовокуплением прежнего титула – княжна Гедройц.
Однако вернемся к швейцарскому периоду жизни Веры Игнатьевны. Оказавшись там, она решила продолжить медицинское образование, поступив в Лозанне на медицинский факультет университета, который и закончила в 1898 г. со степенью доктора медицины.



Швейцарский университет Лозанны, где княжна Гедройц изучала медицину и хирургию.

Учителем ее была местная знаменитость – профессор хирургии Цезарь Ру, выделявший среди других способную русскую студентку, уделяя специальное внимание ее профессиональной подготовке. Здесь Гедройц также находила время для общения с революционной эмиграцией из России.
Будучи оставленной ординатором при терапевтической клинике, вскоре она перешла в клинику профессора Ру, где была сначала младшим, а потом старшим ассистентом. Через некоторое время на правах приват-доцента она уже читала спецкурс.



Цезарь Ру (1857–1934) – швейцарский хирург; один из основоположников современной хирургии. Профессор кафедры клинической хирургии (с 1890 г.); впоследствии (до 1926 г.) – оперативной хирургии в Лозанне. Блестяще владел хирургической техникой. Автор около 100 научных трудов.

Однако вскоре княжна вынуждена была возвратиться домой. В 1900 г. она получила короткое письмо: «Саша [сестра Веры] умерла от воспаления легких, мать нервнобольная, приезжай! Я никогда не звал тебя, но это необходимо. Заканчивай службу и домой. В семи верстах от нас строится новый завод, нужен хирург, я дал слово за тебя. Не могу писать – тяжело! Отец».
Профессор Ру отпустил свою лучшую ученицу с большим сожалением…
Несколько слов следует сказать и о месте будущей работы Веры Игнатьевны. Дело в том, что еще в августе 1899 г. близ деревни Боровка Жиздринского уезда Калужской губернии акционерным обществом Мальцовских заводов был заложен цементный завод, уже через год выдавший свою первую продукцию. Одновременно с производственными помещениями, жилыми домами для специалистов и бараками для рабочих была построена больница на 10 коек. Князь И.И. Гедройц, отец Веры, был близким другом известного русского промышленника С.И. Мальцова (1825–1884). Так и состоялось это назначение…
К своим обязанностям врач Гедройц приступила весной 1901 года. По существовавшим правилам предстояло еще подтвердить иностранный диплом. К тому же в то время женщины в России еще не могли получить высшего медицинского образования. Княжна с успехом выдержала весной 1902 г. экзамен медицинской испытательной комиссии при Московском университете, и была официально утверждена хирургом в больнице, штат которой состоял из фельдшера, сиделки, экономки и сторожа.
Молодой заводской врач много оперирует. Обобщая накопленный материал, пишет научные статьи, которые охотно публикуют медицинские журналы. Наконец, ее приглашают на 3-й съезд хирургов, состоявшийся в декабре 1902 года. «В. И. Гедройц, – писал о ней участник съезда В.И. Разумовский, – первая женщина-хирург, выступавшая на съезде и с таким серьезным и интересным докладом, сопровождаемым демонстрацией. Женщина поставила на ноги мужчину, который до ее операции ползал на чреве как червь. Помнится мне и шумная овация, устроенная ей русскими хирургами. В истории хирургии, мне кажется, такие моменты должны отмечаться».
Наконец, 21 февраля 1903 г. кн. В.И. Гедройц получает диплом, который давал ей право заниматься врачебной практикой в Российской Империи и удостоверял ее звание женщины-врача. Следует подчеркнуть, что согласно официальной статистике в 1904 г. женщины-врачи в России составляли всего лишь 3 или 4 процента.
Физическое напряжение и психические перегрузки, свойственные профессии хирурга, которые, безусловно, трудно было нести женщине, усугубило полученное ею письмо из Лозанны от любимого человека: «Не жди, я рвусь к тебе, но не могу оставить детей и дело. Разбивая свою, а, быть может, и твою жизнь, я исполняю долг, легший бременем на наши плечи. Вера, я так страдаю!» Гедройц стрелялась. Жизнь ее держалась буквально на волоске. Ее спасли коллеги, оказавшиеся в тот момент в больнице…
С началом русско-японской войны Вера Игнатьевна, не раздумывая, в составе сформированного Красным Крестом передового Дворянского отряда отправилась на театр боевых действий в качестве хирурга.
Это была война нового типа – с массовыми жертвами. Только из хирургов за 13 месяцев войны двое было убито, 21 ранен, трое покончили жизнь самоубийством, семеро пропали без вести, 28 попали в плен, из которого впоследствии вернулись лишь 20.



Дворянский передовой госпиталь из Москвы в Тавагоузе. На переднем плане (в короткой серой шубке) хирург княжна В.И. Гедройц. Фото Р.В. Апухтина (журнал «Нива»).

Княжна В.И. Гедройц лично доставляла раненых с передовой. Оперировали в китайской фанзе, натянув брезентовый потолок и завесив стены простынями. Между тем операции были сложные, требующие от хирурга не только знаний, но и полной самоотдачи. Только за один месяц осенью 1904 г. через руки княжны и ее коллег прошло 1255 раненых. Особенно тяжелым был январь 1905 г., когда пришлось развертывать лазарет в открытом поле на двадцатиградусном морозе. Позже она заведовала специальным вагоном, оборудованным для операций. Во время больших сражений оперировали круглосуточно.
«Среди тех, кто пошел на фронт в качестве хирурга Красного Креста, – читаем в рапорте о русско-японской войне, – была княжна Гедройц – главный хирург санитарного поезда, оборудованного с помощью дворянства 40 русских уездов. Она всегда была на переднем крае, оперируя в специально сконструированном вагоне, в то время как враги вели обстрел поезда».
За работу во время боев у реки Шахэ княжна В. И. Гедройц была награждена золотой медалью за усердие на Анненской ленте. За героические действия по спасению раненых при Мукдене главнокомандующий Маньчжурской армией генерал от инфантерии Н.П. Линевич вручил ей Георгиевскую серебряную медаль «За храбрость». Позднее, по личному указанию Императрицы Александры Феодоровны, Вере Игнатьевне вручили знаки отличия Российского общества Красного Креста – золотой, серебряный и бронзовый.
Авторитет женщины-хирурга среди своих коллег был настолько высок, что ее избрали председателем совещания врачей передовых отрядов.
«Среди пленных японцев, – писала близкая знакомая княжны по Киеву Ирина Дмитриевна Авдиева, – оказался раненый японский принц – попал в госпиталь к Гедройц, и по окончании войны Вере Игнатьевне воздавали благодарственные почести. В киевской квартире у нее висели шелковые, ручной вышивки, панно, на письменном столе стояли божки благополучия из слоновой кости. Принц японский прислал дары Русским Монархам и написал высокопарные слова о “дарительнице жизни, обладательнице рук исцеляющих, Гедройц”» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой» // «Лица». Вып. 1. СПб. 1992. С. 310).
Полученный ею уникальный опыт Вера Игнатьевна обобщила и обнародовала. По возращении с войны она выступила с отчетом о работе передового Дворянского отряда в Брянском обществе врачей 27 июля 1905 г., напечатав его впоследствии в Москве. Чем ближе к театру военных действий находился госпиталь, – утверждала она, – тем продуктивнее была его работа. Такие госпитали могли заботиться, как о тех, кто вскоре мог вернуться в строй, так и о тех, кого было невозможно эвакуировать в тыл из-за тяжелого состояния. Рассказывала она и о преимуществах ранней диагностики всех проникающих ранений в область брюшины, продемонстрированных ею в вагоне-операционной.




Научная и практическая деятельность княжны В.И. Гедройц во время боевых действий получила высокую оценку современного известного британского ларинголога Джона Беннета. «Всерьез я заинтересовался княжной Верой, – пишет он, – когда мы на Западе осознали, что она первой в истории медицины стала делать полостные операции – и не в тиши больничных операционных, а прямо на театре военных действий, во время русско-японской войны 1904 года. В ту пору в Европе мы попросту оставляли без всякой помощи людей, раненных в живот. Другим европейским странам потребовалось целое десятилетие, чтобы освоить технику полостных операций, которую княжна Вера разработала самостоятельно, без чьей-либо подсказки – и в невероятно трудных условиях. Но это еще не все. В 90-е годы нашего века в Великобритании появились женщины-хирурги, удостоившиеся профессорского звания. Об этом писали с гордостью как о достижении на пути к профессиональному равноправию женщин. А Вера Гедройц была профессором хирургии уже в 1929 году!»
По возращению домой княжна В.И. Гедройц была назначена главным хирургом заводов Мальцовского акционерного общества, а также заведующей хирургией в больнице Людинова Калужской губернии.
Уездный санитарный совет на одном из своих заседаний 1908 г. высоко оценил ее труды: «Ее влияние на развитие более серьезной хирургической деятельности в уезде огромно и несомненно. Врачи, благодаря ее любезности, могут знакомиться с операционной техникой всех серьезных операций, новыми способами хирургического лечения. Совет признает ее заслуги перед уездом. Составленный ею отчет показывает, что нет ни одной области больного человеческого тела, где бы ни коснулась талантливая рука Веры Игнатьевны, возвращая больному жизнь и здоровье».



Памятная доска, открытая в сентябре 2013 г. на здании Людиновской больницы, в которой в 1906-1909 гг. работала княжна В.И. Гедройц.

Но не только высокий профессионализм отличал молодого хирурга. Противоправительственная деятельность оставалась второй, хотя и не всем ведомой, ее натурой. Она не только симпатизировала революционно настроенным рабочим, но и прятала, например, у себя противоправительственные листовки. В секретном документе на имя начальника Орловского губернского жандармского управления, составленном после волнения мастеровых в Мальцовском округе, в списке наиболее видных руководителей «конституционно-демократической партии (партии народной свободы)» ее имя значилось под первым номером: «Вера Игнатьевна Гедройц, ст. Боровка, Мальцовской железной дороги в цементном заводе».
И тем не менее, в 1908 году княжну Гедройц пригласили на работу в …Царскосельский Дворцовый госпиталь.



Уведомление о предоставлении вакансии в придворном госпитале хирургу княжне В.И. Гедройц от 27 ноября 1908 г.

Главным в этом новом назначении, несомненно, было личное желание Императрицы Александры Феодоровны, имевшей вполне определенные представления о профессиональных качествах Веры Игнатьевны. Напомним, что во время русско-японской войны 1904-1905 гг. под непосредственным патронажем Государыни находился Центральный эвакуационный пункт, в ведении которого находились санитарные поезда с их персоналом.
Высокую профессиональную оценку княжны, несомненно, подтвердил и весьма близкий Царской Семье Лейб-медик Е.С. Боткин, в годы войны бывший главным уполномоченным Российского общества Красного Креста, отвечавший за работу лазаретов и летучих отрядов.



Продолжение следует.

СЛЕДСТВИЕ ВЕЛИ «ЗНАТОКИ»? (1)


Николай Алексеевич Соколов.


Как и прошлая серия по́стов, эта также представляет собой очерк, опубликованный в 2010 г. в качестве отдельной главы в пятой книге нашего «расследования» о Г.Е. Распутине «Ложь велика, но правда больше…». В следующем году он был включен в состав сборника «Ждать умейте!». Нынешняя его републикация дополнена новыми материалами и сопровождается редкими снимками.


Сразу же отметим: говоря о следствии, далее мы не будем касаться основной его части, ради чего оно, собственно, и было открыто – цареубийства. Нас будет интересовать исключительно только содержащаяся в его материалах характеристика Государя, Государыни, Их Друга и их взаимоотношений.
Пять параграфов седьмой главы книги следователя Н.А. Соколова (1882–1924) содержат настоящий «джентльменский набор», пусть и не самой разнузданной, но все же довольно гнусной клеветы, вынесенной на гребне послепереворотной мутной волны слухов и разного рода инсинуаций:
«Я признал преобладание воли Императрицы над волей Императора. Это существовало с самого начала Их совместной жизни […]
Чем был для Нее Распутин?
Я посвятил много труда, чтобы данными следствия разрешить этот вопрос. […]
Аномальное сознание Своего “я”, навязчивость идей, чрезмерное волевое напряжение, раздражительность, частая смена настроений, нетерпимость к чужому мнению – все это было налицо.
Ее камер-юнгфера Занотти показывает: “[…] Мне кажется, что Государыня в последнее время была больна… Государыня была больна, как мне кажется, истерией. […] Она была в последние годы нетерпимой к чужому мнению, которое было несогласно с Ее мнением. Таких мнений, которые были несогласны с Ее взглядами, Она не выносила. Ей было неприятно слушать такие мнения. […] Кто не согласны были с Ее “я”, должны были удаляться от Нее”. […]
Многие свидетели, не задумываясь над тем, что они видели, говорят, что Семья давала взаимное полное удовлетворение друг другу. Я не верю в это и думаю, что такая удовлетворенность была мнимой […]
…Мистически Она [Государыня] была настроена давно. Мало-помалу, постепенно Она вся ушла в эту область, и здесь, в одиночестве души, Она стала видеть весь смысл жизни, строя на началах религии все Свои принципы.
Этими настроениями Она заражала других. Их не избежал прежде всего Сам Государь. Свидетели [М.Ф. Занотти] подметили и говорят, что Его религиозное настроение стало гораздо более заметно в последние годы, чем раньше. […]
Сюда, конечно, к религии, обратилась Она, когда поняла, что жизнь Ее надломлена, что Сын Ее гемофилик. […] Она обратилась к Богу и стала искать в молитве то, чего не давала наука. […] Я не знаю, к чему пришел бы другой человек в Ее положении. Быть может, в гордыне души своей он пришел бы к неверию. Она не пришла к этому. Ее искренняя вера и Ее созерцательно-рассуждающий ум повели Ее по иному пути: Я недостойна милости Бога. По Моей молитве Он не хочет Мне дать Свою благодать и исцелить Моего Сына.
Она стала искать человека, который вымолил бы спасение Ее Сыну. Куда Она могла обратиться, цепляясь за эту мысль, ставшую для Нее основной? Только среда простого народа, безыскусственно живущего верой, могла создать нужного Ей человека.
Она и дала Ей его. Это был мужик из Сибири Григорий Распутин. […]
Свидетели показывают:
Теглева: “Она много молилась и была очень религиозна. Я не видела никогда столь религиозного человека. Она искренне верила, что молитвой можно достичь всего. Вот, как мне кажется, на этой почве и появился во Дворце Распутин. Она верила, что его молитвы облегчают болезнь Алексея Николаевича”.
Гиббс: “Государыня верила в его (Распутина) праведность, в его душевные силы, что его молитва помогает”.
Занотти: “Всегда Она была религиозной… Мало-помалу Она из религиозной превратилась в фанатичку. Религия для Нее в последние годы была все. Она очень любила молитву и богослужения […] На этой почве Ее религиозного фанатизма и существовал Распутин… Она твердо верила, что Распутин имеет особый дар – дар молитвы, что Распутин может молиться и молитвой своей может достигнуть таких результатов, которые желательны. Облегчения болезни Алексея Николаевича Она приписывала исключительно молитве Распутина”.
Жильяр: “Мои многолетние наблюдения и попытки объяснить причину его (Распутина) значения у Них довели меня до полного убеждения, которое мне кажется истиной или очень близкой к истине, что его присутствие во Дворце тесно было связано с болезнью Алексея Николаевича. […] Называйте это как хотите: совпадением ли, но факты общения с Распутиным и облегчение болезни Алексея Николаевича совпадали. Она поверила. […] Она была убеждена, что Распутин есть посредник между Ею и Богом, потому что одной Ее молитва не дала Ей облегчения. Они смотрели на Распутина как на полусвятого. […] Я с Ними жил четыре года. Они меня любили. И никогда, ни одного раза Они не сказали со мной ни одного слова про Распутина. Я ясно понимал: Они боялись, что я как кальвинист не пойму Их отношения к Распутину”».

Подробнее об всех этих «свидетелях» см. в предыдущей серии наших по́стов.


Обложка первого издания книги Н.А. Соколова на русском языке, вышедшей в 1925 г. в Берлине в издательстве «Слово».

Н.А. Соколов доказал, что после 1917 г. не надо уже было быть кальвинистом, чтобы не понимать православной веры.
«Ее больной, истеричной душе, – приходил к заключению следователь, – нужен был покой. Кто же мог дать Ей его? Наука? Она не могла обещать Ей жизни Сына. […] Этот Свой покой Она нашла в лице Распутина, ибо он мог обещать Ей и действительно обещал жизнь Сына, пока жив он сам. Для Государыни Императрицы Александры Феодоровны Григорий Распутин был психологической неизбежностью».
Но вот как далее тот же автор (и в той же книге!) трансформирует эти качества: «Она была религиозна. И эта черта наложила основной фон на всё Ее мышление. Здешний мiр – это лишь преддверие. Жизнь начинается там, а всё, что здесь, это лишь приготовление. Смерть – это только переход в другой мiр. Нужно подготовляться к такому переходу и открыть смерти “ворота” своей души со спокойствием христианина.
Церковь была для Нее самым большим утешением, но Она снова подходила к ней не просто с чувством, а с размышлением. Здесь в церковных догматах Она воспитывала Самое себя и отсюда черпала объем “должного”».
«Лжемонархисты распутинского толка, – продолжает между тем Н.А. Соколов, – пытаются ныне утверждать, что Распутин “благотворно” влиял на здоровье Наследника. Неправда. Его болезнь никогда не проходила, не прошла, и Он умер, будучи болен.
Можно, конечно, безсознательно для самого себя обмануть больную душу матери один-два-три раза. Но нельзя этого делать на протяжении ряда лет без лжи перед ней и перед самим собой. […] Ложь Распутина требовала помощников. […]
Так это и было.
Во Дворце был его раб – Анна Александровна Вырубова.
Три фактора определяли ее положение во Дворце: истерия Императрицы, истерия ее самой и Распутина. […]
Жильяр говорит: “…Вырубова […] была до глупости доверчива, и к ней проникнуть в душу ничего не стоило. Она любила общество людей […] Мне она казалась (я наблюдал такие явления у нее) женщиной, у которой почему-то недостаточно развито чувство женской стыдливости… С Распутиным она была очень близка”».
Иными словами, снова выволакиваются опровергнутые даже следствием временщиков (см. книжку В.М. Руднева «Правда о Царской Семье») бульварные сплетни. И где? На страницах следствия «монархиста» Соколова!
Но и воспитатель Наследника, конечно же, хорош!
Несколько лет спустя, в воспоминаниях, он писал по-другому: «Чрезвычайная следственная комиссия, назначенная Керенским, установила ложность клеветы, распространенной насчет ее отношений с Распутиным. Данные по этому вопросу установлены в докладе В.М. Руднева, одного из членов этой комиссии […] Приводимые им факты были подтверждены мне во время нашего пленения в Царском Селе полковником Коровиченко…» То есть, оказывается, еще в 1917 году!
Но если так, то Жильяр во время сибирского следствия все прекрасно знал, однако не только молчал, но еще и продолжал распространять заведомо клеветнические сведения.



Обложка книги с избранными стенограммами ЧСК Временного правительства, вышедшая в 1927 г. Париже в издательстве «Payot» на французском языке с предисловием В.М. Маклакова. Собрание музей «Наша Эпоха» (Москва).

Называет Н.А. Соколов и другого «помощника» Григория Ефимовича: «Большая близость была между Распутиным и врачом Бадмаевым. […] Юсупов утверждал, что в минуты откровенности Распутин проговаривался ему о чудесных бадмаевских “травках”, которыми можно было вызвать атрофию психической жизни, усиливать и останавливать кровотечения.
Жильяр говорит: “Я убежден, что, зная через Вырубову течение болезни (Наследника), он, по уговору с Бадмаевым, появлялся около постели Алексея Николаевича как раз перед самым наступлением кризиса, и Алексею Николаевичу становилось легче. Ее Величество, не зная ничего, была, конечно, не один раз поражена этим, и она поверила в святость Распутина. Вот где лежал источник его влияния”. […]
Потом Распутин пошел дальше лжи. Став необходимостью для больной Императрицы, он уже грозил Ей, настойчиво твердя: “Наследник жив, пока я жив”. По мере дальнейшего разрушения Ее психики он стал грозить более широко: “Моя смерть будет Вашей смертью”».
О целительной силе молитв Г.Е. Распутина для Наследника писать не будем. Ее подтверждал, как мы помним, тот же П. Жильяр в показаниях 1919 г. Кроме того, вопрос этот нами исследован с необходимой подробностью в книге «Боже! Храни Своих!»
Заметим также, что характеристика А.А. Вырубовой, сделанная Н.А. Соколовым, в корне противоречит таковой следователя ЧСК В.М. Руднева, в отличие от своего сибирского коллеги не только неоднократно допрашивавшего Анну Александровну, но имевшего возможность сопоставлять свои наблюдения с показаниями других лиц, допрашивавшихся в Комиссии, а также с имевшимися в изобилии в его распоряжении документами:
«Много наслышавшись об исключительном влиянии Вырубовой при Дворе и об отношениях ее с Распутиным, сведения о которых помещались в нашей прессе и циркулировали в обществе, я шел на допрос к Вырубовой в Петропавловскую крепость, откровенно говоря, настроенный к ней враждебно. Это недружелюбное чувство не оставляло меня и в канцелярии Петропавловской крепости, вплоть до момента появления Вырубовой под конвоем двух солдат. Когда же вошла г-жа Вырубова, то меня сразу поразило особое выражение ее глаз: выражение это было полно неземной кротости. Это первое благоприятное впечатление в дальнейших беседах моих с нею вполне подтвердилось. После первой же недолгой беседы я убедился в том, что она, в силу своих индивидуальных качеств, не могла иметь никакого влияния, и не только на внешнюю, но и на внутреннюю политику Государства, с одной стороны, вследствие чисто женского отношения ко всем тем политическим событиям, о которых мне приходилось с ней беседовать, а с другой – вследствие чрезмерной ее словоохотливости и полной неспособности удерживать в секрете даже такие эпизоды, которые вне достаточного анализа, при поверхностной их оценке, могли бы набрасывать тень на нее самое […]
…Она стала самой чистой и самой искренней поклонницей Распутина, который до последних дней своей жизни рисовался ей в виде святого человека, безсребренника и чудотворца. […]
Общительная и безхитростная натура Вырубовой вносила ту искреннюю преданность и ласку, которой не хватало в тесно замкнутой Царской Семье со стороны царедворцев, Ее окружавших. […] Отношения Императрицы к Вырубовой можно определить отношениями матери к дочери, но не больше того. […]
Мои предположения о нравственных качествах г-жи Вырубовой, вынесенные из продолжительных бесед с нею в Петропавловской крепости, в арестном помещении и наконец в Зимнем Дворце, куда она являлась по моим вызовам, вполне подтверждались проявлением ею чисто христианского всепрощения в отношении тех, от кого ей много пришлось пережить в стенах Петропавловской крепости. […].
…Все ее объяснения на допросах в дальнейшем, при проверке на основании подлежащих документов, всегда находили себе полное подтверждения и дышали правдой и искренностью…»



Второе русское издание книги Н.А. Соколова, увидевшее свет в Буэнос Айресе в 1969 г. (Издание Российского Имперского Союза-Ордена).

Что касается «деятельности» П.А. Бадмаева, о которой пишет Н.А. Соколов, то это также противоречило фактам, уже установленным в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства:
«Доктор тибетской медицины Бадмаев водил знакомство с Распутиным, но их личные отношения не выходили из рамок отдельных услуг со стороны Распутина по проведению очень немногочисленных ходатайств. […] Хотя Бадмаев и был врачом министра внутренних дел Протопопова, однако Царская Семья относилась критически к способам его врачевания; Григорий Распутин тоже не был поклонником тибетских медицинских средств Бадмаева, а допросом дворцовой прислуги Царской Семьи было несомненно установлено, что Бадмаев в покоях Царских Детей в качестве врача никогда не появлялся».
Записка В.М. Руднева – подчеркнем это – имелась в распоряжении Н.А. Соколова. Более того, она была опубликована еще в 1920 г. в Париже и Берлине, а затем в Пекине игуменом Серафимом (Кузнецовым).



Титульный лист книги В.М. Руднева на французском языке, изданной в Париже в 1920 г. Собрание музей «Наша Эпоха» (Москва).

И еще, конечно, это странное доверие следователя к убийце (князю Ф.Ф. Юсупову)… Или уж «образцовый следователь» убийство это вменял в подвиг?..
Непомерно раздутая роль Г.Е. Распутина странным образом соседствует у Н.А. Соколова с такой вот пренебрежительной его характеристикой: «Крестьянин по происхождению, он не был мужиком-хозяином. За него работали другие: его отец и его сын. Он всегда носил в себе черты мужика-лодыря, и легкая жизнь, которая ему потом выпала на долю, легко затянула его. […] Свидетели говорят о нем как о неопрятном, неотесанном невежде. Не обладал умом, но был хитрый. […] В конце концов, как бы ни относиться к Распутину, нельзя отрицать в нем одной несомненной черты: его колоссального невежества».
«Распутин лишь с величайшей осторожностью решался давать политические советы», – так писал о Друге Царей П. Жильяр. Это можно прочитать в его воспоминаниях, а на следствии он показывал иное, включенное Н.А. Соколовым в свою книгу: «Сначала влияние Распутина не выходило за пределы интересов Семьи. Но потом он приобрел страшное влияние и сохранил его до самой смерти. Он имел действительно большое влияние на управление страной […] Распутин имел влияние на дела управления через Императрицу, но он имел значение и в глазах Его Величества».
Включил следователь в свои «записки» и показания по этому поводу камер-юнгферы Государыни М.Ф. Занотти, особы, как мы помним, весьма злобной: «Для Государыни он [Г.Е. Распутин] был безусловно святой. Его влияние в последние годы было колоссально. Его слово было для Нее законом. […] Мало-помалу Императрица была совершенно обусловлена волей Распутина. […] Императрица в последнее время стала вмешиваться в дела управления. В действительности Она и в этом не имела Своей воли, а волю Распутина… Вместе с Вырубовой и Распутиным они обсуждали дела управления, сносясь с ним и непосредственно и при посредстве переписок».
Однако, памятуя авторитетное заключение следователя ЧСК В.М. Руднева («Следствием […] решительно не было добыто никаких указаний о вмешательстве Распутина в политические дела»), Н.А. Соколов вынужден был все же держать себя в известных рамках: «Конечно, не существовало внешне видимого участия Распутина в политической жизни страны. В такой форме его влияние не могло проявляться, так как благодаря своим личным свойствам, он не мог открыто выступать на политическом фоне».



Продолжение следует.