?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: медицина

МЕХАНИЗМ ВОЗГОНКИ


Карл Густав Юнг (1875–1961).


«Разумная аргументация возможна и перспективна лишь до тех пор, пока эмоции не превысили некоторой критической для данной ситуации точки. Стоит температуре аффектов превзойти этот градус, и действенность разума отказывает, па его место приходят лозунги и химерические желания, иными словами, род химерической одержимости, которая, разрастаясь, производит психическую эпидемию. В этом состоянии приобретают значимость те элементы населения, которые раньше, под властью разума, влекли асоциальное и едва терпимое существование.
Подобные индивиды вовсе не представляют собой редкого курьеза, обнаруживаемого разве что в тюрьмах и сумасшедших домах. На всякого явно душевнобольного, по моей оценке, приходится как минимум с десяток латентных случаев. При видимой нормальности их воззрения и поведение находятся под влиянием безсознательных болезнетворных и извращенных сил, хотя до прорыва последних дело чаще всего не доходит. […]
Их душевное состояние соответствует как раз коллективному возбуждению группы, которой владеют аффективные предрассудки и фантастические желания.
В такой среде они оказываются самыми приспособленными, тут они чувствуют себя как дома. Ведь им по собственному опыту знаком язык подобных состояний, они умеют с ними обходиться.
Взывающие к коллективному неразумию, исполненные фанатичной злобы, химерические идеи падают на плодородную почву: здесь говорят те мотивы, поднимается та злоба, которые дремлют у нормального человека под покровом разума и благомыслия.
Хотя число таких индивидов ничтожно в сравнении со всем населением, они опасны как источник заразы, а именно по той причине, что так называемый нормальный человек располагает лишь весьма ограниченным самопознанием. […]
…Мы явно беззащитны перед лицом возможного влияния и психического заражения. Против психической заразы, как и против любых других опасностей, мы можем защищаться лишь в том случае, если осознаем, где, когда и как на нас нападают».



К.Г. Юнг «Настоящее и будущее» (1957). Перевод А.М. Руткевича.

Княжна В.И. Гедройц.


Воспользовавшись «революционным правом», упразднившим Дворцовое медицинское ведомство, В.И. Гедройц прекратили выплату жалованья из Дворцового госпиталя, мотивируя тем, что она-де работает в другом лечебном учреждении. В результате долгой переписки жалованье за несколько месяцев всё же было выплачено, но от старшего врача М.Н. Шрейдера пришла записка: «…При этом считаю необходимым присовокупить, что касается старшего ординатора Гедройц, то всеми врачами госпиталя высказано пожелание о нежелательности ее возвращения в их среду для совместной работы».


Мемориальная доска, установленная 16 июня 2010 г. у входа в Городскую больницу № 38 г.Пушкина (бывшего Дворцового госпиталя в Царском Селе) в память работы здесь В.И. Гедройц.

Таким образом, несмотря на «революционные заслуги», хирург В.И. Гедройц в Царском Селе оставалась не удел.
В мае 1917 г. она в качестве главного врача передвижного отряда 6-й Сибирской стрелковой дивизии отправилась на фронт. Вскоре стала корпусным хирургом, членом Санитарного совета. На октябрьский переворот 1917 г. откликнулась сочувственными стихами «Искушение святого Антония» («Знамя Труда». 1918. 14 января).
После ранения, полученного 8 января 1918 г., была эвакуирована в Киев, где с тех пор и осталась жить.
Выздоровев, Вера Игнатьевна поступила на работу в детскую поликлинику. В 1921 г. перешла в факультетскую клинику медицинского института.
В 1920-е годы она переживает пик своей творческой активности. Выдающийся в то время русский хирург В.А. Оппель аттестовал ее в 1923 г. как «настоящего хирурга, хорошо владеющего ножом». Печатаются ее новые научные труды. В 1929 г. ее избрали профессором по кафедре хирургии медицинского факультета Киевского университета.



Вера Игнатьевна Гедройц.

Одновременно Вера Игнатьевна продолжает свои литературные занятия – пишет мемуарную прозу на основе своих обширных дневников. Между прочим, судьба этих дневников до сих пор так до конца и не выяснена. В 1939 г., уже после смерти их автора, поиски их вел Р.В. Иванов-Разумник. Настойчиво ими интересовался также В.Д. Бонч-Бруевич. На сегодняшний день опубликованы лишь две дневниковые записи 1914 г. (да и то не полностью) из сохранившейся в архиве близкой подруги В.И. Гедройц художницы Ирины Дмитриевны Авдиевой (1904–1984) школьной тетрадки.
«Она жила, – вспоминала о Гедройц Авдиева, – в том же доме, что и мы с мужем [Круглоуниверситетская, д. 7 а, кв. 25. – С.Ф.], и была старшим хирургом города. Большая, немного грузная, она одевалась по-мужски. Носила пиджак и галстук, мужские шляпы, шубу с бобровым воротником. Стриглась коротко. Для ее роста руки и ноги у нее были малы, но удивительно красивы. Черты лица – суховатые и слишком тонкие для грузной фигуры – при улыбке молодели. Было ей тогда лет пятьдесят пять. […]



Дом в Киеве, в котором жила В.И. Гедройц.

Жила она в большой квартире с Марией Дмитриевной Нирод и ее детьми, Федором и Мариной. Вера Игнатьевна была княжна, Марья Дмитриевна графиня. Отношения у них были супружеские. Обе очень близки были к Царской Фамилии и бежали из Царского Села в Киев, где скрывались долго в Киево-Печерской Лавре у монахов. Потом поселились в нашем доме, много раз арестовывались. […]
Грузная, с лицом – похожа на французского аббата, с маленькими руками и ногами, она одевалась по-мужски и о себе говорила в мужском роде: “Я пошел, я оперировал, я сказал”. Фактически Мария Дмитриевна Нирод была не подругой Гедройц, а женой. Дети Нирод Марина и Федор чувствовали к ней неприязнь, и не зря, ибо мать их сильно пренебрегала своими материнскими обязанностями, отдавая все свои помыслы и время Гедройц, медицинской работе (она была у Веры Игнатьевны хирургической сестрой) и делам церковным» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 308, 312).



М.Д. Нирод в молодости.
Графиня Мария Дмитриевна Нирод (1879–1965), урожденная Муханова – фрейлина при Императорском Дворе. После смерти супруга (с 1903), конногвардейца графа Федора Михайловича Нирода (1878–1913), скончавшегося после неудачной операции, с началом Великой войны хирургической сестрой милосердия в Царскосельском госпитале. После революции с детьми: Дмитрием (1903–1921), Мариной (1904–1984) и Федором (1907–1996) – бежала в Киев. Работала при В.И. Гедройц медсестрой, со смертью которой, после недолгого пребывания во Введенском монастыре, поселилась в Троще под Житомиром, где работала в аптеке. Страдая слабоумием, скончалась в Киеве и была похоронена на Байковом кладбище.


Воспоминания И.Д. Авдиевой дают некоторое представление о круге общении В.И. Гедройц в Киеве, как принято говорить, во внеслужебное время: «Приходила к нам в 1928 году Зоя Николаевна Родзянко. Давала мне, мужу и Аленушке уроки французского языка. Безплотной худобы. Тень, привидение – по-французски “визион”. Жила одна-одинешенька в коммунальной квартире возле кухни, вернее, в кладовке. Старый фокстерьер Дик понимал, что лаять нельзя, привередничать в еде нельзя.
Неподалеку от Родзянко в такой же жалкой комнатенке жила Мария Николаевна Игнатьева, графиня. Из тех Игнатьевых, состояние которых было одним из крупнейших в дореволюционной России. Писатель Игнатьев [Поступивший на службу красным граф Алексей Алексеевич Игнатьев (1877–1954), военный дипломат, автор в свое время известных мемуаров “50 лет в строю”. – С.Ф.] приходился Марии Николаевне двоюродным братом и принадлежал к ветви бедных Игнатьевых. Свое огромное состояние, поместье, ценности всех видов – единственная наследница Мария Николаевна не сохранила. Больницы, приюты, церкви, учрежденные ею, поглотили весь капитал.
Она приняла “белое монашество” – дала обет безбрачия и посвятила жизнь свою Богу и людям. Творить добро – значило для Марии Николаевны то же, что молиться. К 1917 году от состояния ничего не осталось, кроме двух драгоценностей: драгоценной белой кружевной косынки “мамы”, которую Мария Николаевна надевала на Пасху, и черной кружевной косынки, которую она носила ежедневно в зной и холод. С Марией Николаевной жила горбунья Любочка, бывшая ее горничная – существо необыкновенной кротости и молчаливости.
Никакого подобия кровати в комнате не было. Стояло деревянное кресло, в котором бывшая графиня спала сидя. Дома ее застать было трудно, т. к. она всегда находилась там, где кто-то тяжело хворал, умирал. Уход за больными был ее схимой в мiру. Если могли – платили за безсменное дежурство, и на эти деньги существовала Любочка, которая спала на полу и стегала одеяла.
Во всем облике Родзянко и Игнатьевой было что-то такое, что определялось лучше всего словом “визион”.
Они были нереальны. Неправдоподобны. Их походка, движения, манера говорить – как отзвук, как нечто потустороннее. И такой же был Шредер. Осколок. Жил в такой же щели. Один. Старый. В прошлом занимал видный пост в Сенате. Часто бывал на придворных приемах. Чудом уцелел. Бежал из Ленинграда вместе с Родзянко, княжной Гедройц, графиней Нирод и Игнатьевой, когда начали уничтожать оставшихся в России аристократов. Бежали они потому, что отцы церкви настаивали на том, чтобы “белые монахини”, графини Нирод и Игнатьева, переправлены были под покровительство Лавры и были от смерти спасены. Шредеру поручили их сопровождать из Ленинграда в Киев, а Гедройц семью Нирод считала своей и поехала с ними. Самое опасное время они пересидели у лаврских монахов, тогда еще существовавших. Когда же с аристократами было покончено, в Киеве появились просто Гедройц, Нирод, Игнатьева, Родзянко, Шредер. […]



Доктор В.И. Гедройц. С написанного посмертно (1934) портрета.

Шредер приходил обедать к Вере Игнатьевне раз в неделю. Он был настолько неимущ и безпомощен, что немногие его друзья были вынуждены по очереди кормить Шредера той скудностью, которую потребляли сами. В понедельник он обедал у Гудим-Левкович, во вторник у Гедройц, в среду у Родзянко. Дня два в неделю не у кого было обедать, и он ничего не ел. Приходил к Гедройц за час до обеда. С палочкой. Белоснежный воротничок, жестко накрахмаленные манжеты. Безукоризненные ногти. Прямой, изысканно-вежливый. Входил, склонялся к руке Марии Дмитриевны Нирод, называл ее “princesse”, Веру Игнатьевну “la comtesse Vera”. Нелепо выглядел красиво сервированный стол с хрусталем и серебром. Подавался пшенный суп с тюлькой, пшенная каша, слегка политая постным маслом, а на третье странное пойло из буряков, которое разливали в японские пиалы. Все это ели особым образом, на разных тарелках. Выглядело так, будто едят суп из черепахи, гурьевскую кашу, ананасы в вине.
Шредер вел разговор светский, легкий. О революции не говорили. Однажды только Шредер сказал, что он вечерами раздваивается. “Я прихожу в свою, свою... – и он затруднился назвать щель, в которой он жил, комнатой, – excuse moi, конуру и делаюсь Жаном – это был у меня в Петербурге лакей, и стараюсь делать все так, как делал Жан: стелю постель, приготавливаю шлафрок, мою стакан и наливаю в него чистой воды. Потом ухожу, гуляю, и когда вхожу в свою, excuse, конуру – я уже не Жан, я воображаю, что это мне приготовил для сна мой лакей”.
Вскоре Шредер умер, и Вера Игнатьевна подозревала, что ему удалось достать сильнодействующее снотворное и умертвить себя и Жана в себе» (Там же. С. 309-312).
В 1930 г. кафедру в медицинском институте закрыли и В.И. Гедройц уволилась со службы. Как выяснилось, пенсии она себе так и не выслужила. На гонорары от своих литературных публикаций она купила себе корову и домик в окрестностях Киева. В доме почти всегда толпился народ. «Церковники шли к Нирод, писатели, художники, садоводы и просто пьяницы группировались вокруг Веры Игнатьевны» (Там же. С. 313). В 1931 г. В.И. Гедройц заболела раком.



В.И. Гедройц – профессор кафедры хирургии Киевского медицинского института. 1929-1932 гг.

«Рак, с которым она боролась хирургическим ножом, – писала И.Д. Авдиева, – жестоко отомстил ей. В 19[32]-ом году она погибла от рака брюшины с метастазами в печень, через год после перенесенной операции […]
У Гедройц начался рецидив раковый, и она сказала мне: “Давай напьемся в последний раз и кстати поставим эксперимент. Замечала ли ты, что собаки, кошки едят всегда одну и ту же травку – вот эту остренькую. Нарежь этой травки, неси сулею с широким горлом – заливай траву спиртом, пусть постоит недельку”. Сидели мы с ней под грушей, пили через неделю ядовито-зеленую жидкость отвратительного вкуса, выпили много, и когда нас вывернуло наизнанку и мы поплыли в обморочное безпамятство – Вера Игнатьевна слабым голосом сказала: “Для собак годится, для людей плохо, думала – рак в себе убью, резать уже бесполезно – везде он”. Умирала долго, мучительно. Писала стихи. Соборовали ее. За день до смерти, ночью, вынула из-под подушки сафьяновую папку, достала письмо. “Леня, – зашептала, обращаясь к мужу, – возьми, сохрани. Это Ру мне пишет, что кафедру женевскую хирургическую мне завещает. Это для русской хирургии честь, понимаешь? Надо, чтобы это в истории осталось. Время придет – отдашь, кому следует. Обещай. Это след мой, в этом жива буду. И еще знайте, когда оперируют рак, надо избегать иглы, нельзя прокалывать больную клетку, не понимают. У моих потому и метастазов не было, что я это знала”.
В 1937-м, когда арестовывали мужа, при обыске нашли это письмо Ру на французском языке. При допросах размахивали письмом, как доказательством шпионской деятельности. Переводом не интересовались. “Шифром написано, признавайся, сволочь, мы и Верку найдем. Вы заговорите, гады...”» (Там же).
Точная дата смерти Веры Игнатьевны до сих пор неизвестна. Да и сам год кончины стал известен лишь недавно. Удалось разыскать и могилу: «На ухоженном и чистом кладбище близ лежащей в развалинах Спасо-Преображенской церкви (сейчас оно называется Корчеватским) покоится прах Веры Игнатьевны Гедройц. В одной ограде с ним – могилы архиепископа Ермогена (Голубева, 1896–1978) и его родственницы. Смотрительница рассказала нам историю этих могил: молодой священник Спасо-Преображенской церкви, человек необыкновенной доброты и духовной стойкости, был спасен ее руками от тяжкого недуга и, в благодарность, после ее смерти ухаживал за ее могилой, завещал и себя похоронить рядом» (А.Г. Мец «Новое о Сергее Гедройц». С. 291).



Могила В.И. Гедройц на Корчеватском кладбище в Киеве.


Остается рассказать о судьбе тех, кто окружал Веру Игнатьевну в последние годы ее жизни.
«Дом, – вспоминала И.Д. Авдиева, – продали. Нирод поселилась у монахинь Введенского монастыря. В войну пропал сундучок с дневниками и архивом интереснейшим Веры Игнатьевны. [...] Родзянко во время войны перебралась за границу. Любочка и фокстерьер Дик во время немецкой оккупации скончались. Мария Николаевна Игнатьева до последнего вздоха несла свою схиму – когда кончилась война, она сидела в своем кресле, безтелесная, все та же черная кружевная косынка на голубовато-серебряной голове. От слабости не могла встать. Голодала. Молчала.
Я написала ее двоюродному брату писателю Игнатьеву, что Мария Николаевна умирает от дистрофии – он прислал 25 рублей – по теперешним деньгам 2 р. 50 коп. Хватило на два стакана пшена и литр молока. Так, сидя в кресле, и умерла. Похоронили ее в белой кружевной косынке мамы» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 314).

Княжна В.И. Гедройц.


Назначение на столь высокое и почетное место врача из провинции, к тому же женщины, не всем пришлось по вкусу. Возмутился, прежде всего, старший врач Царскосельского Дворцового госпиталя М.Н. Шрейдер. В официальном письме в Придворную канцелярию, ссылаясь на существовавшие инструкции и положения, он писал, что должность эта предназначалась для другого лица, что женщина-врач, будучи заместителем старшего врача, во время его отсутствия будет начальником над всем персоналом госпиталя, а это прежде не имело прецедентов в Министерстве Императорского Двора; наконец, что должность старшего ординатора приравнивается к VII классу Табели о рангах, а потому требует разрешения министра. Чтобы получить его нужно прослужить в госпитале несколько лет.
Однако воля Императрицы оставалась непреклонной. 31 июля 1909 г. инспектор Придворной части получил официальное письмо: «Министр Императорского Двора, согласно преподанным Ее Величеством Государынею Императрицею Александрой Феодоровной указаниям, приказал назначить княжну Гедройц старшим ординатором при Царскосельском госпитале Дворцового ведомства».
К тому же результаты проверки, которую полагалось пройти всем, так или иначе входившим в непосредственное соприкосновение с Царской Семьей, оказались для княжны благоприятными. Сохранившийся документ гласил: «Секретно. В управление Придворной медицинской части. Вследствие отношения от 7-го августа сего года за № 1548 при сем имею честь возвратить фотографическую карточку с наложенным на ней штемпелем за № 18363 княжны Веры Игнатьевны Гедройц, о которой неблагоприятных сведений не имеется. За начальника Дворцовой полиции [подпись]. 1 сентября 1909 года».
Приходится, разумеется, удивляться степени информированности политического сыска в России, тем более тех его представителей, которым вверена была безопасность Монарха и Его Семьи, но как бы то ни было, а в первых числах августа Вера Игнатьевна приступила к исполнению новых своих обязанностей. В год ей было назначено 900 рублей жалования, 900 рублей столовых и 300 рублей разъездных. Всего выходило 2100 рублей годовых при казенной квартире.



Княжна В.И. Гедройц среди персонала госпиталя.

Работу в оснащенном современным медицинским оборудованием госпитале княжна В.И. Гедройц сочетала с дальнейшими научными изысканиями. С сообщениями она выступает на X и XII Всероссийских съездах хирургов, состоявшихся в Москве и С.-Петербурге. Обобщив свой многолетний опыт, она готовит диссертацию на звание доктора медицины «Отдаленные результаты операций паховых грыж по способу Ру на основании 268 операций». 11 мая 1912 г. она успешно защитила ее при Императорском Московском университете.
Профессор И.К. Снижарный приветствовал Веру Игнатьевну как первую женщину-врача, получившую степень доктора медицины. Пришло поздравление и из Лозанны. «Позвольте, – писал профессор Цезарь Ру, – выразить чрезвычайное удовольствие за возможность пожелать хорошего приема у наших русских коллег труда нашей выдающейся ученицы и давнего ассистента. Мы желаем нашей ученице умножить свой личный опыт, оценить свой труд и отдаленные сроки и испытать удовольствие от исполненного долга и множества спасенных больных». В 1913 г. диссертация была издана во Франции.
Жизнь в Царском Селе, недаром называвшемся «городом Муз», пробудила в Вере Игнатьевне давнее юношеское увлечение литературным творчеством. Она знакомится с Н.С. Гумилевым, Р.В. Ивановым-Разумником, А.М. Ремизовым, В.В. Розановым. Пишет стихи, публикуя их под псевдонимом рано погибшего брата «Сергей Гедройц». Среди журналов, в которых она печаталась, был «Вестник теософии». Рецензируя ее вторую книгу стихов «Вег» (СПб. 1913), поэт С. Городецкий отмечал, что Гедройц пленяет в народной душе «ведовское, темное и страшное» («Речь». СПб. 1913. 25 ноября).



Издательская обложка сборника «Вег» (СПб. «Цех поэтов». 1913) и первого номера журнала Н.С. Гумилева «Гиперборей», начавшего выходить в 1912 г. при финансовой поддержке княжны В.И. Гедройц, в котором она также публиковала свои стихи (№№ 1, 6, 9-10).
Экземпляр сборника «Вег» со штампом библиотеки Александровского дворца хранится ныне в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Он был подарен автором Великой Княжне Татьяне Николаевне. Сохранилось также письмо княжны В.И. Гедройц Великой Княгине Ольге Николаевне от 18 марта1915 г. (ГАРФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 243).


Начавшаяся первая мiровая война прерывает литературные занятия Веры Игнатьевны. Опыт фронтового хирурга пришелся как нельзя кстати. Но не только о работе у операционного стола идет речь. Будучи помощником уполномоченного Российского общества Красного Креста, она способствует организации сети лечебных учреждений.
Государыне Александре Феодоровне она помогает создать специальный эвакуационный пункт, в состав которого входило 85 лазаретов, обслуживавшихся 20 санитарными поездами, названными именами Царственных Особ. По приглашению Императрицы княжна В.И. Гедройц занимает должность старшего врача в Ее лазарете.



Императрица Александра Феодоровна со старшими Дочерьми, Великими Княжнами Ольгой и Татьяной Николаевнами, А.А. Вырубовой, княжной В.И. Гедройц и персоналом госпиталя. Этот и другие снимки в этом по́сте взяты нами из альбома А.А. Вырубовой.

Отделению для нижних чинов был отдан верхний этаж Дворцового госпиталя; помещение для офицеров требовало переделок, завершенных в кратчайшие сроки. По словам В.И. Гедройц, «организаторская работа персонала лазарета была весьма облегчена отношением Августейших Сестер, как личным трудом, так и щедрыми пожертвованиями, а равно неутомимой энергией начальника лазарета полковника С.Н. Вильчковского».
Первые раненые поступили 10 августа. До октября 1914 г. находилось на излечении 30 офицеров и 150 нижних чинов, а с 19 октября, при том же числе офицерских мест, госпиталь вмещал 200 нижних чинов. Летом 1916 г. было прибавлено еще пять офицерских и 20 солдатских мест.



Княжна В.И. Гедройц делает перевязку получившему осколочное ранение.

Первоначально медицинский персонал состоял из старшего врача доктора медицины княжны В.И. Гедройц, двух младших врачей докторов Г.И. Вельского и Е.К. Реймерс, ординаторов зауряд-врачей Н.П. Исаева, С.И. Петрикина, П.Н. Митюка, студента А.И. Аудера, фельдшера, 8 сестер милосердия и слушательниц курсов сестер милосердия военного времени. С 1 января 1915 г. зауряд-врачи были отозваны в академию и замещены врачами Е.П. Карповым и Н.В. Неделиным и студентом А.А. Рыбаковым. Каждый врач, кроме определенных палат, ведал какой-либо лабораторией, рентгеновским кабинетом или музеем.
Курсы сестер милосердия были воплощением убежденности княжны В.И. Гедройц в том, что многое в выхаживании раненых зависит от степени квалификации среднего медицинского персонала. Специально для фельдшеров и медицинских сестер она готовит и выпускает в свет специальное учебное пособие «Хирургические беседы. Доктора медицины В. Гедройц. Для сестер милосердия и фельдшеров» (Пг. Типография Штаба Отдельного корпуса пограничной стражи. 1914). Именно под ее руководством пожелала изучать основы медицинского дела Сама Государыня с двумя старшими Дочерьми.



Рапорт княжны В.И.Гедройц о чтении лекций по хирургии, десмургии и уходу за ранеными Императрице и Великим Княжнам. 30 августа 1914 г.

Одна из ближайших подруг Государыни Ю.А. Ден свидетельствовала: «После начала боевых действий Императрица тотчас принялась создавать Собственные лазареты и вместе с Дочерьми записалась на курсы сестер милосердия военного времени. Преподавала им княжна Гедройц, профессор хирург и большую часть Своего времени Императорская Семья посвящала лекциям и практическим занятиям. После того как Они сдали необходимые экзамены, Государыня и “четыре сестры Романовы” стали работать в качестве хирургических сестер, часами оставаясь в обществе раненых и почти всегда присутствуя на операциях» (Ю. Ден «Подлинная Царица. Воспоминания близкой подруги Императрицы Александры Феодоровны». СПб. 1999. С. 115).


В.И. Гедройц в операционной с Августейшими сестрами милосердия.

Нам известны отзывы многих очевидцев о высокой квалификации Императрицы, как операционной сестры. Характерно, что и сама Вера Игнатьевна, даже после революции, отзывалась о Государыне, как о женщине большого ума и образования. По ее словам, Императрица была «хорошей, исполнительной медицинской сестрой», «могла бы быть хорошей хирургической сестрой – хладнокровной и точной» («Из воспоминаний И. Д. Авдиевой». С. 309, 310).
Высокое мнение Императрицы о профессиональных способностях Веры Игнатьевны было несколько поколеблено лишь после «странного» лечения А.А. Вырубовой после железнодорожной катастрофы 2 января 1915 года. (О «каком-то конфликте» врача и пострадавшей помнили даже пореволюционные киевские знакомые Гедройц. Подробнее мы разберем этот эпизод в отдельном очерке, который предполагаем опубликовать некоторое время спустя.)



Императрица Александра Феодоровна с княжной В.И. Гедройц около раненого.

Судя по свидетельству очевидцев, не изменила В. И. Гедройц и своим прежним политическим убеждениям. В 1915 г. на сетования Государыни («Дума такая левая») она заявила: «Ваше Величество, Вы верите в мои верноподданнические чувства? А я левее Думы!» (В. Чеботарева В. «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник» // «Новый Журнал». № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 196). По словам знакомых княжны, «она считала революцию неизбежной и необходимой» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 311). Впоследствии выяснилось, что во время войны она «сделала в царскосельском госпитале сложнейшую операцию» будущему видному «чекисту-ленинградцу», который впоследствии, уже после революции, оказывал ей услуги (Там же. С. 308).


Великая Княжна Ольга Николаевна с княжной В.И. Гедройц осматривают пациента.

Тем не менее, самоотверженное исполнение долга в годы Великой войны старшим врачом Дворцового госпиталя, позднее переименованного в Собственный Ее Величества лазарет № 3, было отмечено серебряной медалью «За усердие» на Владимiрской ленте, специальным знаком отличия Российского общества Красного Креста первой степени, пожалованными Самим Государем Императором золотыми часами с Государственным Гербом.


Великие Княжны Ольга и Татьяна Николаевна с княжной В.И. Гедройц в палате раненых.

Февральский переворот 1917 года выявил подлинную сущность многих «верноподданных». Не составила исключение и княжна Гедройц.
Находившийся на излечении в одном из лазаретов Царского Села корнет Крымского Императрицы Александры Феодоровны конного полка С.В. Марков (1898–1944), до конца сохранивший верность своему Августейшему Шефу, вспоминал о своем посещении 5 марта 1917 г. Собственного Ее Величества лазарета № 3:
«Я расплатился с извозчиком и пошел через сад к давно знакомому мне зданию. В гостиной я остановился, пораженный представившейся моим глазам картиной: комната была полна офицерами, частью одетыми в форму, частью в халатах. Стоял невообразимый шум и крики. Слышались возмущенные голоса:
– Зачем убирать портреты! Никому нет дела, что висит в наших комнатах... Это ч… знает, что такое! Мы не позволим снимать портреты и группы, незачем трогать!



Княжна В.И. Гедройц среди раненых.

Я протискался ближе к середине и увидел странную фигуру с коротко остриженными волосами, в юбке почти до колен и в замшевом френче с открытым воротником. Фигура размахивала руками и громким голосом говорила:
– Нет, их необходимо снять! Ведь я от Совета получила категорическое приказание. Я не желаю за вас отвечать и не могу разрешить оставить группы.
Я понял, в чем дело. Вопрос шел о снятии Царских портретов. Офицеры были против, а фигура все же настаивала на своем. Противно было смотреть на эту мужеподобную женщину. Один из офицеров взволновано обратился ко мне:
– Нет, вы подумайте... Ведь это же безобразие... С каких это пор она так полевела?
Я осведомился, не депутатка ли это из гарнизонного комитета […]
Офицер с изумлением посмотрел на меня:
– Что вы? Это наш хирург, княжна Гедройц!
Я до того опешил, что не нашелся, что ответить на это, и, совершенно уничтоженный, вышел из комнаты.



Княжна В.И. Гедройц (в пальто и шляпе) с ранеными во дворе госпиталя.

В коридоре я встретился с Маргаритой Сергеевной Хитрово.
– Маргарита Сергеевна! Разве это возможно допустить? – вырвалось у меня, и я показал рукой в гостиную.
– Это позор! Это ужас!
На глазах Маргариты Сергеевны стояли слезы. Бедная, до чего она осунулась и похудела за эти немногие дни.
– Идемте отсюда скорее, я еду в Петроград. Тут так тяжело и больно!» (С.В. Марков «Покинутая Царская Семья». М. 2002. С. 127-128).



Императрица Александра Феодоровна с Дочерьми, А.А. Вырубовой и В.И. Гедройц (справа в шапке и шубе) с выздоравливающими.

«Слыхали во что превратилась Вера Игнатьевна, – писала Великая Княжна Татьяна Николаевна старшей сестре лазарета В.И. Чеботаревой 8 января 1918 г. из Тобольска, – и в чем ходит. Как скоро люди меняются – даже смешно! Видались ли с ней или она не показывалась?» Вскоре о княжне Гедройц Великой Княжне сообщил находившийся на излечении в лазарете раненый офицер барон Д.Ф. Таубе, женившийся на сестре милосердия О.П. Грековой.
«Он мне тоже написал и сказал, – сообщала Великая Княжна Татьяна Николаевна в письме от 23 января 1918 г. М.С. Хитрово, – что видел Веру Иг[натьевну] в лазарете. Она в погонах, больших сапогах со шпорами, даже не спросила Бар[она], как его здоровье. Такой стыд. Не ожидала я, что она так скоро изменится. Хотя последнее время она была какая-то странная».



Императрица Александра Феодоровна, Великие Княжны Ольга и Татьяна Николаевны, А.А. Вырубова и княжна В.И. Гедройц (в черной тужурке) в одной из госпитальных палат.

Некоторые «странности» замечались за Верой Игнатьевной и ранее. Однако вплоть до этого времени она вынуждена была держать себя в рамках принятого приличия. Но когда, по-Достоевскому, всё стало можно, сдерживаемое до сих пор, подобно грязи и мусору после таяния ослепительно-белого снега, выползло наружу.
Вот как описывала наружность княжны Гедройц еще в 1915 г. дочь Лейб-медика Е.С. Боткина Татьяна: «Мадемуазель Гедройц, с ее большим весом напоминавшая мужчину, была внушительной женщиной» (T. Botkine «Au temps des Тsars». Paris. Bernard Grasset. 1980. Р. 132).
Юноше, пострадавшему в той же железнодорожной катастрофе, что и А.А. Вырубова, запомнилось, что в палату княжна вошла «одетая в мужскую одежду, дымя сигаретой, говорила низким голосом». Он прибавляет: недаром ее называли «Жорж Санд Царского Села» (B.Z. Kawecki «Wedrowek Wilenskiego Procuratora». London. Polska Fundacja Kulturalna. 1977).



Княжна В.И. Гедройц. Фрагмент предыдущего снимка.

Из сказанного ясно, почему ее распирало при одном виде Г.Е. Распутина. (Тут была духовная, пусть даже и неосознаваемая ею, причина.)
И еще один эпизод, по всей вероятности, также имеющий отношение к этому времени. Сохранилось письмо В.И. Гедройц 1930 г. С.Д. Мстиславскому, написанное с целью, чтобы, по ее словам, «восстановить наше с Вами прерванное знакомство» (А.Г. Мец «Новое о Сергее Гедройц» // «Лица». Вып. 1. СПб. 1992. С. 294).
Адресат письма – Сергей Дмитриевич Масловский (псевдоним Мстиславский) (1878–1943) был человеком не простым. Член ЦК партии левых эсеров, член Военной масонской ложи (с 1907 г.) и «Великого Востока народов России» (автор устава). Участвовал в революции 1905-1907 гг. При этом он был полковником Русской армии. Заведовал библиотекой Военной Академии Генерального Штаба. В феврале 1917 г. был чрезвычайным комиссаром Петросовета. Позже участвовал в октябрьском перевороте 1917 г., был членом ВЦИК, комиссаром большевицких партизанских формирований (1918), членом советских правительств Украины (1918). К 1930 г. он – один из советских писателей.
Однако самым значимым для нас является его участие в так называемой Царскосельской акции (не в связи ли с этой последней и состоялось само их первое знакомство?). Речь идет о возглавлявшейся С.Д. Мстиславским специальной военной экспедиции в Царское Село 9 марта 1917 г. В этот первый день прибытия из Ставки в Царское Село арестованного Государя, в седьмом часу вечера, отрядом Мстиславского была предпринята попытка захвата и увоза Императора в Петропавловскую крепость или убийства Его на месте.

Подробнее о нем см.: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/202343.html
Заметим, что о Государе Вера Игнатьевна вплоть до своей кончины продолжала отзываться пристрастно, несправедливо, предвзято («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 309, 310).

Окончание следует.

Княжна В.И. Гедройц.


Очерк о княжне Вере Игнатьевне Гедройц (1870–1932), старшем враче Царскосельского лазарета Императрицы Александры Феодоровны был специально написан нами для книги «“Скорбный Ангел”. Царица-Мученица Александра Новая в письмах, дневниках и воспоминаниях» (СПб. 2005).



Герб князей Гедройц.


Вера Игнатьевна Гедройц происходила из обедневшего, но знатного древнего литовского княжеского рода. Ее отец, статский советник князь Игнатий Игнатьевич Гедройц, будучи подростком, принимал участие в польском восстании 1863-1864 гг., после разгрома которого выехал в Россию, где, при помощи друзей, устроился и прожил всю оставшуюся жизнь.
Ко времени рождения дочери он был мировым судьей. Имение его находилось в селе Слободище Брянского уезда Орловской губернии неподалеку от села Дятьково – столицы промышленного заводского округа. В этом имении и жила с братом и двумя сестрами Вера Игнатьевна, появившаяся на свет 7 апреля 1870 г. в Киеве.
По обычаю того времени первоначальное образование она получила дома. Затем училась в Брянской женской прогимназии (среди преподавателей которой был В.В. Розанов) и в Орловской женской гимназии. В 15 лет, проявив интерес к медицине, поступила на Петербургские курсы известного врача и педагога П.Ф. Лесгафта.
Здесь она сошлась с революционно настроенной молодежью. Вошла в нелегальный кружок В.А. Вайнштока. Арестованный в 1892 г. по делу о «О гектографировании в Петербурге преступных воззваний к рабочим», тот показал, что познакомился с В. Гедройц в Орле летом 1891 года. Будучи выслана домой под надзор полиции, В. Гедройц бежала в Швейцарию – Мекку революционеров всех мастей.
Некоторые считают, что бежала княжна по подложным документам, под чужим именем. Под другим именем точно, но вот по подложным ли?.. За этим незначительным, на первый взгляд, эпизодом скрывается неведомая часть ее биографии не столько романтического, сколько революционного свойства.
Речь идет о ее браке с капитаном Николаем Афанасьевичем Белозеровым, длившемся почти 12 лет. В послужном списке Веры Игнатьевны значится «копия о бракосочетании за № 225 от 5 сентября 1894 года». Примечательно, что место бракосочетания не указано.
Родился Николай Афанасьевич в Акмолинской области 28 октября 1866 года; окончил Сибирский кадетский корпус и 2-е Константиновское училище; в 1886 г. выпущен подпоручиком во 2-й Западно-Сибирский батальон. В послужном списке офицера значатся все его передвижения по службе: 1887 г. – делопроизводитель дисциплинарного суда, 1888 г. – батальонный адъютант, 1889 г. – библиотекарь, 1890 г. – поручик Восточно-Сибирского линейного батальона, 1892 г. – командир 4-й роты, член батальонного дисциплинарного суда, 1893 г. – заведующий конвойной командой при ссыльнокаторжных командах, прикомандировывается к Иркутскому юнкерскому училищу.
Именно в этот период, безусловно, рискуя своей весьма скромной карьерой, он вступает в брак с отданной под надзор полиции княжной. Лишь анализ автобиографических повестей В.И. Гедройц, изданных в 1931 г. в Ленинграде («Кафтанчик», «Лях» и особенно «Отрыв»), позволяет понять причину заключения этого странного брака: принадлежность Н.А. Белозерова к социалистам.



Сергей Гедройц «Кафтанчик». Ленинград. «Издательство писателей в Ленинграде». 1930.

Получив новый паспорт, Вера Игнатьевна и смогла безпрепятственно выехать из России. Пока она училась Н.А. Белозерова переводят во Владивосток (1897 г.), а затем вновь возвращают в Иркутск. В 1901 г. ему, «как отличнейшему работнику» (определение аттестации), «в виде исключения за ревностную службу, постоянное усердие, энергию и преданность делу», было присвоено звание младшего офицера. В следующем году он становится адъютантом училища. Во время русско-японской войны Николай Афанасьевич был назначен временно исполняющим должность заведующего хозяйством в Иркутском военном училище.


Титульные листы еще двух повестей Сергея Гедройца: «Отрыв» и «Лях», вышедших также в «Издательстве писателей в Ленинграде» в 1931 г.

Предполагается, что впоследствии Н.А. Белозеров посещал Слободищи, а Вера Игнатьевна, в свою очередь, навещала семью супруга в Омске. Известно также, что они переписывались. А 22 декабря 1905 г. брак с капитаном Н.А. Белозеровым был расторгнут по инициативе Веры Игнатьевны. 1 февраля 1907 г. ей было разрешено именоваться фамилией, принадлежавшей ей до замужества с присовокуплением прежнего титула – княжна Гедройц.
Однако вернемся к швейцарскому периоду жизни Веры Игнатьевны. Оказавшись там, она решила продолжить медицинское образование, поступив в Лозанне на медицинский факультет университета, который и закончила в 1898 г. со степенью доктора медицины.



Швейцарский университет Лозанны, где княжна Гедройц изучала медицину и хирургию.

Учителем ее была местная знаменитость – профессор хирургии Цезарь Ру, выделявший среди других способную русскую студентку, уделяя специальное внимание ее профессиональной подготовке. Здесь Гедройц также находила время для общения с революционной эмиграцией из России.
Будучи оставленной ординатором при терапевтической клинике, вскоре она перешла в клинику профессора Ру, где была сначала младшим, а потом старшим ассистентом. Через некоторое время на правах приват-доцента она уже читала спецкурс.



Цезарь Ру (1857–1934) – швейцарский хирург; один из основоположников современной хирургии. Профессор кафедры клинической хирургии (с 1890 г.); впоследствии (до 1926 г.) – оперативной хирургии в Лозанне. Блестяще владел хирургической техникой. Автор около 100 научных трудов.

Однако вскоре княжна вынуждена была возвратиться домой. В 1900 г. она получила короткое письмо: «Саша [сестра Веры] умерла от воспаления легких, мать нервнобольная, приезжай! Я никогда не звал тебя, но это необходимо. Заканчивай службу и домой. В семи верстах от нас строится новый завод, нужен хирург, я дал слово за тебя. Не могу писать – тяжело! Отец».
Профессор Ру отпустил свою лучшую ученицу с большим сожалением…
Несколько слов следует сказать и о месте будущей работы Веры Игнатьевны. Дело в том, что еще в августе 1899 г. близ деревни Боровка Жиздринского уезда Калужской губернии акционерным обществом Мальцовских заводов был заложен цементный завод, уже через год выдавший свою первую продукцию. Одновременно с производственными помещениями, жилыми домами для специалистов и бараками для рабочих была построена больница на 10 коек. Князь И.И. Гедройц, отец Веры, был близким другом известного русского промышленника С.И. Мальцова (1825–1884). Так и состоялось это назначение…
К своим обязанностям врач Гедройц приступила весной 1901 года. По существовавшим правилам предстояло еще подтвердить иностранный диплом. К тому же в то время женщины в России еще не могли получить высшего медицинского образования. Княжна с успехом выдержала весной 1902 г. экзамен медицинской испытательной комиссии при Московском университете, и была официально утверждена хирургом в больнице, штат которой состоял из фельдшера, сиделки, экономки и сторожа.
Молодой заводской врач много оперирует. Обобщая накопленный материал, пишет научные статьи, которые охотно публикуют медицинские журналы. Наконец, ее приглашают на 3-й съезд хирургов, состоявшийся в декабре 1902 года. «В. И. Гедройц, – писал о ней участник съезда В.И. Разумовский, – первая женщина-хирург, выступавшая на съезде и с таким серьезным и интересным докладом, сопровождаемым демонстрацией. Женщина поставила на ноги мужчину, который до ее операции ползал на чреве как червь. Помнится мне и шумная овация, устроенная ей русскими хирургами. В истории хирургии, мне кажется, такие моменты должны отмечаться».
Наконец, 21 февраля 1903 г. кн. В.И. Гедройц получает диплом, который давал ей право заниматься врачебной практикой в Российской Империи и удостоверял ее звание женщины-врача. Следует подчеркнуть, что согласно официальной статистике в 1904 г. женщины-врачи в России составляли всего лишь 3 или 4 процента.
Физическое напряжение и психические перегрузки, свойственные профессии хирурга, которые, безусловно, трудно было нести женщине, усугубило полученное ею письмо из Лозанны от любимого человека: «Не жди, я рвусь к тебе, но не могу оставить детей и дело. Разбивая свою, а, быть может, и твою жизнь, я исполняю долг, легший бременем на наши плечи. Вера, я так страдаю!» Гедройц стрелялась. Жизнь ее держалась буквально на волоске. Ее спасли коллеги, оказавшиеся в тот момент в больнице…
С началом русско-японской войны Вера Игнатьевна, не раздумывая, в составе сформированного Красным Крестом передового Дворянского отряда отправилась на театр боевых действий в качестве хирурга.
Это была война нового типа – с массовыми жертвами. Только из хирургов за 13 месяцев войны двое было убито, 21 ранен, трое покончили жизнь самоубийством, семеро пропали без вести, 28 попали в плен, из которого впоследствии вернулись лишь 20.



Дворянский передовой госпиталь из Москвы в Тавагоузе. На переднем плане (в короткой серой шубке) хирург княжна В.И. Гедройц. Фото Р.В. Апухтина (журнал «Нива»).

Княжна В.И. Гедройц лично доставляла раненых с передовой. Оперировали в китайской фанзе, натянув брезентовый потолок и завесив стены простынями. Между тем операции были сложные, требующие от хирурга не только знаний, но и полной самоотдачи. Только за один месяц осенью 1904 г. через руки княжны и ее коллег прошло 1255 раненых. Особенно тяжелым был январь 1905 г., когда пришлось развертывать лазарет в открытом поле на двадцатиградусном морозе. Позже она заведовала специальным вагоном, оборудованным для операций. Во время больших сражений оперировали круглосуточно.
«Среди тех, кто пошел на фронт в качестве хирурга Красного Креста, – читаем в рапорте о русско-японской войне, – была княжна Гедройц – главный хирург санитарного поезда, оборудованного с помощью дворянства 40 русских уездов. Она всегда была на переднем крае, оперируя в специально сконструированном вагоне, в то время как враги вели обстрел поезда».
За работу во время боев у реки Шахэ княжна В. И. Гедройц была награждена золотой медалью за усердие на Анненской ленте. За героические действия по спасению раненых при Мукдене главнокомандующий Маньчжурской армией генерал от инфантерии Н.П. Линевич вручил ей Георгиевскую серебряную медаль «За храбрость». Позднее, по личному указанию Императрицы Александры Феодоровны, Вере Игнатьевне вручили знаки отличия Российского общества Красного Креста – золотой, серебряный и бронзовый.
Авторитет женщины-хирурга среди своих коллег был настолько высок, что ее избрали председателем совещания врачей передовых отрядов.
«Среди пленных японцев, – писала близкая знакомая княжны по Киеву Ирина Дмитриевна Авдиева, – оказался раненый японский принц – попал в госпиталь к Гедройц, и по окончании войны Вере Игнатьевне воздавали благодарственные почести. В киевской квартире у нее висели шелковые, ручной вышивки, панно, на письменном столе стояли божки благополучия из слоновой кости. Принц японский прислал дары Русским Монархам и написал высокопарные слова о “дарительнице жизни, обладательнице рук исцеляющих, Гедройц”» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой» // «Лица». Вып. 1. СПб. 1992. С. 310).
Полученный ею уникальный опыт Вера Игнатьевна обобщила и обнародовала. По возращении с войны она выступила с отчетом о работе передового Дворянского отряда в Брянском обществе врачей 27 июля 1905 г., напечатав его впоследствии в Москве. Чем ближе к театру военных действий находился госпиталь, – утверждала она, – тем продуктивнее была его работа. Такие госпитали могли заботиться, как о тех, кто вскоре мог вернуться в строй, так и о тех, кого было невозможно эвакуировать в тыл из-за тяжелого состояния. Рассказывала она и о преимуществах ранней диагностики всех проникающих ранений в область брюшины, продемонстрированных ею в вагоне-операционной.




Научная и практическая деятельность княжны В.И. Гедройц во время боевых действий получила высокую оценку современного известного британского ларинголога Джона Беннета. «Всерьез я заинтересовался княжной Верой, – пишет он, – когда мы на Западе осознали, что она первой в истории медицины стала делать полостные операции – и не в тиши больничных операционных, а прямо на театре военных действий, во время русско-японской войны 1904 года. В ту пору в Европе мы попросту оставляли без всякой помощи людей, раненных в живот. Другим европейским странам потребовалось целое десятилетие, чтобы освоить технику полостных операций, которую княжна Вера разработала самостоятельно, без чьей-либо подсказки – и в невероятно трудных условиях. Но это еще не все. В 90-е годы нашего века в Великобритании появились женщины-хирурги, удостоившиеся профессорского звания. Об этом писали с гордостью как о достижении на пути к профессиональному равноправию женщин. А Вера Гедройц была профессором хирургии уже в 1929 году!»
По возращению домой княжна В.И. Гедройц была назначена главным хирургом заводов Мальцовского акционерного общества, а также заведующей хирургией в больнице Людинова Калужской губернии.
Уездный санитарный совет на одном из своих заседаний 1908 г. высоко оценил ее труды: «Ее влияние на развитие более серьезной хирургической деятельности в уезде огромно и несомненно. Врачи, благодаря ее любезности, могут знакомиться с операционной техникой всех серьезных операций, новыми способами хирургического лечения. Совет признает ее заслуги перед уездом. Составленный ею отчет показывает, что нет ни одной области больного человеческого тела, где бы ни коснулась талантливая рука Веры Игнатьевны, возвращая больному жизнь и здоровье».



Памятная доска, открытая в сентябре 2013 г. на здании Людиновской больницы, в которой в 1906-1909 гг. работала княжна В.И. Гедройц.

Но не только высокий профессионализм отличал молодого хирурга. Противоправительственная деятельность оставалась второй, хотя и не всем ведомой, ее натурой. Она не только симпатизировала революционно настроенным рабочим, но и прятала, например, у себя противоправительственные листовки. В секретном документе на имя начальника Орловского губернского жандармского управления, составленном после волнения мастеровых в Мальцовском округе, в списке наиболее видных руководителей «конституционно-демократической партии (партии народной свободы)» ее имя значилось под первым номером: «Вера Игнатьевна Гедройц, ст. Боровка, Мальцовской железной дороги в цементном заводе».
И тем не менее, в 1908 году княжну Гедройц пригласили на работу в …Царскосельский Дворцовый госпиталь.



Уведомление о предоставлении вакансии в придворном госпитале хирургу княжне В.И. Гедройц от 27 ноября 1908 г.

Главным в этом новом назначении, несомненно, было личное желание Императрицы Александры Феодоровны, имевшей вполне определенные представления о профессиональных качествах Веры Игнатьевны. Напомним, что во время русско-японской войны 1904-1905 гг. под непосредственным патронажем Государыни находился Центральный эвакуационный пункт, в ведении которого находились санитарные поезда с их персоналом.
Высокую профессиональную оценку княжны, несомненно, подтвердил и весьма близкий Царской Семье Лейб-медик Е.С. Боткин, в годы войны бывший главным уполномоченным Российского общества Красного Креста, отвечавший за работу лазаретов и летучих отрядов.



Продолжение следует.
116.
Недостроенное главное здание Серафимовского лазарета-убежища, включавшее церковь Преподобного Серафима Саровского. «Петроградский листок». 1917. № 108.

Место погребения (начало)

В тот же день 21 декабря в 9 утра состоялось предание земле тела Г.Е. Распутина. Но прежде, чем рассказать об этом событии, несколько слов следует посвятить самому избранному для погребения месту.
В память об избавления от смерти после железнодорожной катастрофы 2 января 1915 г. А.А. Вырубова решила учредить Серафимовское убежище-лазарет, носивший № 79 и состоявший под покровительством Императрицы Александры Феодоровны. Открылся он 7 января 1916 г. в частном домовладении – деревянном одноэтажном здании на улице Малой, д. 3 (ныне № 8). Дом этот, построенный в 1850-е гг., принадлежал генералу Э.А. фон Пистолькорсу, а в описываемое время его сыну Александру Эриковичу, женатому на сестре А.А. Вырубовой Александре.


117.
Эрик Августович Пистолькорс (1853–1935).

117 а.
Александр Эрикович Пистолькорс (1885†1944)

Первыми насельниками убежища стали 50 инвалидов из нижних чинов. Здесь, по словам основательницы, они должны были обучиться «всякому ремеслу». «Испытав на опыте, как тяжко быть калекой, я хотела хоть несколько облегчить их жизнь в будущем. Ведь по приезде домой на них в семьях стали бы смотреть как на лишний рот! Через год мы выпустили 200 человек мастеровых, сапожников, переплетчиков».

118.
Во дворе Серафимовского лазарета-убежища. 1916 г.

Начальницей лазарета-убежища была А.А. Вырубова, главным врачом-хирургом –В.Н. Деревенко (лечивший Наследника, а в 1917 г. добровольно выехавший вслед за Царской Семьей сначала в Тобольск, а затем в Екатеринбург). Там же работали фельдшер Феодосия Степановна Войно и санитар Аким Иванович Жук, выхаживавшие Анну Александровну после катастрофы. Богослужения совершал священник 131-го сводного эвакуационного госпиталя иеромонах Досифей (Разумов), настоятель храма Божией Матери «Утоли моя печали» на Царскосельском Братском кладбище героев Великой войны. Для обслуживания раненых еще в 1915 г. на средства Императрицы была изготовлена походная церковь, в которой и служил этот иеромонах. Впоследствии, уже из Тобольска, Государыня в письмах А.А. Вырубовой не раз передавала ему поклоны и справлялась о нем. И фельдшерица, и санитар, и священник близко знали Г.Е. Распутина и участвовали в его погребении.

119.
А.А. Вырубова среди раненых на террасе Серафимовского убежища. Справа от нее сидит протоиерей Александр Васильев, духовник Их Величеств. Слева стоит иеромонах Досифей (Разумов). На снимке наверняка также присутствуют старшая сестра милосердия, заведующая хозяйством Н.И. Воскобойникова, фельдшерица Ф.С. Войно и санитар А.И. Жук. Царское Село. Лето 1916 г.

В Серафимовском убежище санитаром служил также сын старца – Дмитрий Григорьевич Распутин, призванный, как ратник 2-го разряда, в сентябре 1915 г. на действительную военную службу. Будучи стрелком 35-го Сибирского запасного батальона, он был причислен к Санитарному поезду № 143 Императрицы, а затем направлен в убежище-лазарет.

120.

121.
Обложка Псалтири с печатью Книжного отдела склада Ея Величества Государыни Александры Феодоровны, которую получали раненые в лазаретах Царского Села. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).


Однако пребывание в городе лазарета существенно стесняло его развитие. На деньги, полученные за увечье от железной дороги, А.А. Вырубова решила купить землю поблизости от Царского Села. Осмотрев подлежащие продаже участки, она выбрала один, не зная еще, что его уже наметила Государыня под строительство Института экспериментальной хирургии. Узнав об этом, Императрица решила отказаться от него в пользу своей подруги, решив устроить институт в самом Царском Селе.

122.
Неосуществленный предварительный проект размещения построек Института экспериментальной хирургии и Серафимовского лазарета-убежища. Архитектор С.А. Данини. Весна 1916 г. План этот так и не получил Высочайшего одобрения.

Строительство лазарета едва успели начать. По словам А.А. Вырубовой, «купили клочок земли и стали сооружать деревянные бараки, выписанные из Финляндии. Я часами проводила у этих новых построек». Интерес к этим пригородным постройкам возник в дальнейшем в связи с захоронением Г.Е. Распутина. Долгое время писали о часовне (свидетельство тому – надпись на поклонном кресте), пока мы в 2002 г. не выяснили, что речь нужно вести о храме (Фомин С.В. Правда о Григории Ефимовиче Распутине. Как они ЕГО жгли // Русский вестник. 2002. № 21-23. Специальный выпуск).
На всех снимках, сделанных после февральского переворота 1917 г., не могут не поражать несоразмерные со скромными задачами убежища огромные размеры этой церкви. Не так давно научный сотрудник одного из царскосельских музеев Г.В. Семенова, обследовав хранящийся в фонде Феодоровского городка архив Серафимовского убежища (РГИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 55), выдвинула предположение, что храм был не отдельно стоящим, а домовым, находившимся в составе главного здания этого учреждения. Исследовательница привела аналогию с проектами строившихся одновременно поблизости от убежища деревянных казарм для воздушной охраны (http://tzar.ru/science/research/sickbay).
Но есть и более основательные доказательства. Великие Княжны Ольга и Мария Николаевны, будучи, несомненно, обе глубоко церковными, в дневниковых записях о похоронах Г.Е. Распутина писали об «Аниной постройке», не церкви или храме: «поехали к месту Аниной постройки»; «на постройках у Ани».
После знакомства с отрывком из показаний в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссии санитара А.И. Жука можно считать выясненным также и автора проекта построек. Им был выпускник архитектурного отделения Академии Художеств Всеволод Иванович Яковлев (1884†1950), архитектор Царскосельского управления квартирного довольствия войск, уже до этого занимавшийся проектированием казарм. Присутствовал он и на погребении Г.Е. Распутина, с которым был знаком лично. После революции вышли его книги, среди которых были две, в которых, пусть и в несколько искаженном свете (по условиям времени), был упомянут Г.Е. Распутин: «Охрана Царской резиденции» (1926) и «Александровский дворец-музей в Детском Селе» (1928). К осени 1916 г. успели вывести фундаменты главного здания, имевшего весьма значительные размеры. С наступлением холодов работы были прекращены.


123.
Архитектор В.И. Яковлев.

Не менее важной проблемой является местоположение самой этой постройки. Путаница вызвана несколькими обстоятельствами. В условиях недоступности информации, хранящейся в музеях Царского Села (автор этих строк не раз пытался получить доступ к ней, но всякий раз безуспешно), приходилось опираться, с одной стороны, на первоначальный неосуществленный проект архитектора С.А. Данини (что и делал М.Ю. Мещанинов), а с другой кропотливо исследовать мартовские газетно-журнальные статьи 1917 г. (как ваш покорный слуга), писавшиеся в условиях поспешности и секретности (ведь речь шла о находившихся рядом объектах противовоздушной обороны). Прибавьте к этому то, что одной из целей их авторов было затемнение сути дела.

124.
Аэрофотосъемка 1937 г. с очертаниями фундаментов главного здания Серафимовского лазарета-убежища и обозначением развалин построек располагавшейся по соседству Воздушной батареи.

Все исследования, основанные на перечисленных выше данных, закономерно приводили к выводам о связи Серафимовского убежища с территорией Александровского парка. Однако, на самом деле, располагалось оно далеко за его пределами.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

October 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner