Category: лытдыбр

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (13)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1945 ГОД


«Опять новый год. Что он нам сулит? Полегчает или не полегчает?
Хочется европейской жизни, как воды жаждет человек в пустыне. Свободной, достойной человеческой жизни, понятие о которой у нас утрачено».

1 января 1945 г.

«У нас должны избрать Патриарха. Наша Церковь, как центр Православия, начинает играть большую международную политическую роль, нужен хороший Патриарх. Синод предложил нашего Алексия – Сталин отвел эту кандидатуру (у нас Церковь не зависит от государства?). Тогда предложили Вениамина Алеутского, который в продолжение всей войны посылал огромные средства от американских православных в фонд обороны!
Вениамин согласился приехать в Москву, но не меняя свое американское подданство (умный, по-видимому, мужик, понимающий, с кем имеет дело). Отвели.
И предложили отца Луку.
Отец Лука – Ясенецкий-Воинов, крупный хирург, окончивший Медицинскую академию. После смерти жены постригся в монахи, но продолжал быть хирургом. За проповеди был отправлен в Ташкент и затем сослан в Сибирь.
Когда началась война, его вернули и дали какой-то крупный пост в Красной армии. У него есть труды по медицине, по философии. “Человек большой души”, – сказал мне вчера о нем Бондарчук.
Вот он – то, чего я жду. Вера, религия спасет страну. Не компромиссы с правительством, а вот такие люди “большой души”. Народ, несмотря ни на что, отстоял свою веру. Тихо и просто».

12 января 1945 г.



«Рассказывала Антонина Яковлевна [супруга театрального художника А.Я. Головина] последние дни своего пребывания в Детском – она бежала оттуда 17 сентября 41-го года. Жила она с женой племянника и пятью их ребятишками, мал мала меньше. Немцы уже заняли часть парка, Пулково, в городе еще были наши. Дома не было воды, дети просили пить, Антонина Яковлевна решила пойти за водой на большое озеро. Приходит, хочет зачерпнуть – немец-часовой говорит: “Мадам, нельзя – кровь (показывая на воду). Идите к кувшинчику” (Дева с урной – Девы-то самой уже не было, ее закопали). “Прихожу к кувшинчику, там немцы сидят, закусывают. Один подает мне плитку шоколаду. Я качаю головой, дескать, не возьму. ‘Возьмите, у нас есть, у вас нет’. Я и взяла. Дали мне три толстые плитки шоколада, банку консервов, банку сливочного масла, три батона. Отнесла детям. По-русски говорили плохо. Потом приехала наша машина, грузовик, забрали детей. Я Настю туда же пихнула, уехали. А сама пошла в Ленинград пешком. Захватила только один отрез на костюм. В деревне потом на 8 пудов муки променяла”. […]
Сегодня взяли Краков, вчера Варшаву, какое наступление! Я узнаю тебя, начало высоких и мятежных дней!
Хороша речь Черчилля о Греции и греческих коммунистах, “которые были хорошо вооружены, за два года с немцами не сражались, а притаились и ждали момента, чтобы захватить власть”. Не тут-то было! Наступили англичане на хвост! И придавили».

19 января 1945 г.



«Был у меня [писатель и историк В.М.] Глинка […] Он по-прежнему пессимист: “Никогда в истории не было случая, чтобы у победоносного народа менялся строй”. А я считаю, что наша революция была прямым последствием военных неудач японской и германской войн.
Военная интеллигенция, ведущая так блестяще войну, должна сказать свое слово, народ, проливающий свою кровь, должен выйти из рабства. И кроме того, западному мiру нужен наш рынок.
Может быть, я вообще ничего не понимаю и мечты заменяют мне реальную действительность? Но без этой веры в судьбу России я просто не могла бы жить.
И послушав Глинку, мне стало тоскливо».

2 февраля 1945 г.

«Заходил Кочуров, рассказал, что с Богданова-Березовского снята уплата сотен тысяч, вообще снято все! Очевидно, по словам Ю.В., – “за большие услуги, оказанные… НКВД”. Попов давно подозревал Богданова-Березовского в этой collaboration, а также и Шостаковича! Последнему я не верю. Хотя Д.Д. трус.
Кочуров меланхолично констатировал новую волну “бдительности”, на это я ему сообщила об аресте Гнедич, Асты Галлы (Ермолаевой), Булгаковой и Екатерины Макаровой, он пришел в ужас. Насколько мне известно, все эти три писательницы – божьи коровки.
Говорят, что всех наших военнопленных, возвращающихся из немецкой неволи, препровождают в свои концлагеря или на шахты, не разрешая побывать дома! (Сослуживец Ольги Андреевны.)».

8 марта 1945 г.



«Учебник по истории западного искусства под редакцией Пунина: на каждой странице тексты Маркса и Энгельса, совершенно как в Евангелии приводятся пророки. Эти тексты на все случаи жизни. Причем подлинная история часто противоречит марксистским истинам».
11 марта 1945 г.

«Как хорошо Федин написал о Шишкове: “Это был человек любви, сердца, человек нежной души. Вряд ли у другого нашего современника писателя найдется столько преданных друзей, сколько оставил сейчас на земле Вячеслав Яковлевич. Поистине он дал нам много счастья. Это был Человек”.
Про Толстого этого не скажешь. Это был не крупный человек, и друзей он не оставил. Он людей не ценил, не любил, они были ему не нужны. От скольких людей, друзей он отрекся на моих глазах: Замятин, Старчаков; такова же и Наталья Васильевна.
Последний раз я встретила В.Я. на улице осенью 41-го года. “Что сделали они со страной! За двадцать пять лет разорили, сделали нищей”, – говорил это В.Я. возмущенно, озлобленно. Он был со мной часто очень откровенен».

14 марта 1945 г.

«Юрия [Алексанлдровича Шапорина, композитора] вызывали в ЦК “по русскому делу” (так сказал Кочуров) и расспрашивали его мнение о евреях, о их засилье. “Я им все объяснил”, – сказал он. “Но ведь были же и прежде исполнители-евреи”. – “Да, но лучше всех были, конечно, Рахманинов и Скрябин”.
Вызывали в ЦК также и Мурадели по этому же вопросу. Это все очень курьезно.
Смотрела сегодня уже второй раз “Крымскую конференцию” в нашем “Спартаке”, куда пришла, несмотря на дождь, и Анна Петровна. Она была потрясена. Остается грандиозное впечатление. Как уменьшился земной шар! До Америки уже рукой подать! Следующая война будет уже в межпланетном масштабе. Тяжелое впечатление остается от образа Сталина. Насколько Рузвельт со своим апостольским лицом, Черчилль со своим юмором и силой воли ясны для зрителя, настолько лицо Сталина ничего не выражает. Какой-то Будда без движений, без разговоров, без содержания. Сидят все втроем перед аппаратом, Рузвельт и Черчилль сняли шляпы, чтобы открыть свои лица, Сталин остался в фуражке, козырек от которой и тень от нее закрывают лицо до усов. Глаз не видно. Миф. […]
Берут сейчас Берлин. Сколько жертв, сколько наших погибнет. И неужели они вернутся, те, кто уцелеет, к прежней нищете и рабству? Нет, не сейчас, так позже этот народ выйдет на широкий и глубокий фарватер, я убеждена в этом».

24 апреля 1945 г.



«Галилеянин, конечно, победил. Вернулась от заутрени. В церковь войти было невозможно, все пространство в ограде, улица и площадь вокруг церкви были полны народа. Многие стояли со свечами. Я вошла за ограду и стояла так, что могла видеть хоругви крестного хода. Это впервые после перерыва лет в 20. Запели “Христос воскресе”, толпа запела вполголоса, подпевая хору, отвечала священнику “Воистину воскресе”, отвечала радостно. Армия взяла Берлин, а мы добились того, что Церковь выходит из подполья или из застенка, не знаю, какое определение верней.
Когда крестный ход вернулся в церковь, толпа стала расходиться, я отошла к дереву и говорю вслух: “Слава Богу, хоть ‘Христос воскресе’ услышала”. Рядом стоящая женщина (интеллигентная) как-то особенно задушевно воскликнула: “Господи, какое счастье!”
Рассказывают, что на партийных собраниях политруки заверяют всех, что такое попустительство Церкви только временное, но мне кажется, что их надежды напрасны.
У Елисеева продают пасхи по 250 рублей за кило и крашеные яйца.
Собор был весь освещен свечами, освещено было также все кружево ветвей желтоватым светом на фоне темного неба. Блестели яркие звезды, и кругом море черных силуэтов с кое-где мелькающими свечами. […]
Сейчас готовлюсь к уроку, пишу конспект по истории Испании – будем проходить Веласкеса. Читаю в книжке фразу: “Во время борьбы с маврами шло образование испанской народности”, русская народность тоже не является чем-то стабильным, недаром в ней «неограниченные возможности”. Мне кажется, что эта гигантская война, завоевание Европы должны дать огромные сдвиги, неожиданные для наших властителей, 27 лет державших народ за китайской стеной. Становление русского народа чудится мне.
А у нас опять избивают в НКВД и даже убивают. Когда мать Асты Галлы (Ермолаевой) узнала, что ее дочь арестована, то через несколько дней умерла».

6 мая 1945 г.

«Вчера произошла капитуляция Германии – в день Св. Жанны д’Арк. Жуков хозяин Берлина. Все это сейчас умом не охватить. Это чересчур грандиозно. Более осязательно подействовал прорыв блокады в 44-м году, прекращение обстрелов, внезапно наступившая тишина после трех лет грохота. Какое ликование должно быть сейчас на фронте, и сколько горя и слез у тех, к которым не вернутся сыновья. А мои братья – что с ними, где они, как переживают эту минуту, цел ли младший, Вася? Конечно, они принимали участие в этой войне, я уверена в этом. Васе уже 62 года, и как-то сердце сжимается при этой мысли. Красивый, так блестяще начавший свою карьеру. Боже мой, неужели еще долго будет длиться чудовищная тирания?
Не может этого быть».

9 мая 1945 г.



«Была в Детском, была на кладбище. Я подсознательно откладывала эту поездку от страха: что я там найду? И существует ли само кладбище? У меня перед глазами была развороченная могила Асенковой, казалось, что все Казанское кладбище – одни воронки, ведь аэродром рядом.
Я шла по знакомой дороге, пересеченной трапециевидными надолбами, и чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось сердце. Был чудный солнечный день. Подхожу, контора и все строения разрушены, сожжены. Какой-то завал перед воротами. Вхожу – тихо, кладбище невредимо, памятники, кресты. Издали мелькает крест – неужели мой? Поворачиваю на дорожку перед церковью, иду, и Аленушкин крест, белый, чистый, даже непокачнувшийся, и образок на нем цел. Я прижалась к могиле и заплакала от радости, что она цела, что никто ее не тронул, чего я так мучительно боялась.
На маминой могиле креста нет, но ограда почти вся цела. Все место завалено ветками с клена, видимо, сбитыми осколками, вся стена церкви в щербинах. Я убрала ветки, листья, принесла с запущенной могилы полуразбитую скамейку, обломки нашей валяются в груде веток.
Я пошла по кладбищу. По-видимому, сюда не было доступу из города, от сторожки на лютеранском кладбище стоят одни трубы. Перед входом на это кладбище – разбитый остов дальнобойного орудия (мне объяснили встречные) и рядом груда обломков серой мраморной часовни. Нелепый памятник Барятинских без головы, крылья валяются рядом. А чудесный белый tempietto [храмик (ит.)] Орловых-Давыдовых невредим. Отсутствует бронзовая дверь, и внутри сложена кирпичная печурка! Кто-то там жил.
Вернулась опять к Аленушке. Подумать только: ее кресту 13-й год, а он как новый. 13 лет уже моему горю.
Сидела у могилки, в воздухе звенели жаворонки. Пошла обратно парком; здесь меньше всего заметно разрушений, павильоны, мостики – все цело. А бедный Екатерининский дворец ужасен, остался один скелет, одни стены.
От города сохранилась, может быть, одна треть. На месте нашего дома и всех соседних одни фундаменты. Подошла к развалинам нашего жилища, не увижу ли где-нибудь осколка от моей Афины-Паллады, вделанной в печку? Ничего, конечно, нет. Иду, смотрю по сторонам на все разрушения, пустые места, навстречу немолодой солдат. “Ну что, мать, плохо?” – “Плохо, – отвечаю, – и подумать, что такое разрушение по всей Европе. Ну, зато мы их теперь здорово бьем”, – говорю. А он: “Мы их бьем, а нас здесь бьют”. Где, кто бьет? Он из бывшей Костромской губернии, ему 50 лет. С начала войны на фронте (в летной части). Дочь 22 лет вернулась домой инвалидкой, а с жены потребовали 2½ тысячи налогу и тачку со двора угнали – разве не бьют? “Рузвельт сказал: свободный труд, без этого ничего не выйдет”.
От деревянных домов против бывшей тюрьмы в Софии ничего не осталось, одни трубы кое-где торчат, а скворечня на дереве уцелела. Эти места еще не разминировали.
Спросила солдата, веруют ли в Бога на фронте. “Еще как, летчик, как в машину садится, и Бога, и Спасителя, и Царицу Небесную – всех помянет”».

12 мая 1945 г.

«Приезжал Юрий [муж Л.В. Шапориной] […] и рассказывал о встрече в ВОКСе, где был Джонсон и Mme Черчилль танцевала фокстрот, и о том, что союзникам очень не хочется, чтобы мы воевали с Японией. Они будто бы нам обещают и Сахалин, и порт Артур, и Восточно-Китайскую железную дорогу, – лишь бы мы не воевали, боясь, что из Китая мы сделаем вторую Польшу».
26 мая 1945 г.

«Тишина и угнетенность данного момента как будто перед бурей. Но у нас бури невозможны.
Руководитель польских диверсантов и убийц получил 10 лет тюрьмы [18-21 июня в Москве прошел суд “по делу об организаторах, руководителях и участниках польского подполья в тылу Красной Армии на территории Польши, Литвы и западных районов Белоруссии и Украины”.]. Десять лет получили и божьи коровки из Союза писателей: Гнедич, Макарова, Булгакова, верой и правдой проработавшие все 27 лет.
Да здравствует русский народ, с ним можно не стесняться».

23 июня 1945 г.

«На днях в Союзе писателей был доклад Эренбурга. Я его не люблю и пошла посмотреть на него воочию. В нем нет ничего специфически еврейского, ни в говоре, ни во внешности. Он умен. Говорил он о том, что наша победа обязывает нас иметь гегемонию мысли, а литература наша не на высоте того, чего от нее требует государство, народ, международное положение. Надо расти. Писатели “ездят в творческие командировки, собирать материал”. Можно ли себе представить Чехова, собирающего материал! Или Л. Толстого. Надо сопереживать. Через год, через 4 года появится писатель никому не известный, как Лев Толстой, написавший “Севастопольские рассказы”.
Оправдываются слова А.О. Старчакова о том, что советскую литературу надо поставить на 10 лет под зябь.
Уже скоро, через год, будет 10 лет со дня его исчезновения».

7 июля 1945 г.

«За отсутствием других демократических свобод у нас есть свобода смерти, пассивная и активная: расстрел и самоубийство.
Мы с Татьяной Владимiровной шли по Невскому и беседовали. “Ничто в строе нашей жизни не может измениться. Никаких сдвигов в победившей стране не может быть”. На это я ответила: “Страна не может вечно ходить в туфлях, которые носили китаянки. Пальцы, прошагавшие от Волги до Дрездена, прорвут свои туфли каким бы то ни было путем. Не может страна продолжать нищать, – это было бы равносильно смерти”».

29 июля 1945 г.

«…Пришла В.Д. Семенова-Тян-Шанская: Союз художников ее командировал под Выборг в военную часть, пришедшую с фронта, из Курляндии. Полковник рассказывал ей о солдатах: “У них душа безпредельно растянута, они способны на все, и их не накажешь”. Перед проходом через Ленинград они прошли пешком 1000 верст. […]
Ожидание было очень долгим, появились первые части около часу […], народу была тьма-тьмущая, и никаких милиционеров. Солдаты шли в своих железных шапках, пот с них лил градом, загорелые, красивые, молодые. […] …Солдатам хотелось пить, отдохнуть. Они окружили какой-то пивной ларек, милиционер попробовал протестовать. Солдат выхватил наган и убил бы того, если бы девицы, бывшие тут же, не увели милиционера».

30 июля 1945 г.



«Девочки вчера стояли в очереди за овощами на Литейной. Неподалеку остановился грузовик с немцами. Какой-то пьяный инвалид с палкой подошел, что-то кричал и палкой ударил пленного. Те стали жаться к другому краю машины, он еще раз ударил. К нему подошел, по-видимому, начальствующий над ними военный со звездочками на погонах и останавливал. Хулиган замахнулся на него и, кажется, ударил кулаком. И это осталось безнаказанным.
Женщины в очереди возмущались, как смеет он обижать пленных: “Правительство уж знает, что с ними делать, а мы не должны их обижать”. А некоторые бабы говорили: “Чего их жалеть, так и надо”. Но большинство, в том числе и Мара, их очень жалели. Проходил мимо мужчина, дал немцу хлеба, другой дал закурить.
Были на днях Белкины. Оказывается, Доброклонский вернулся из Дрездена. Мы берем себе много картин и “Сикстинскую мадонну”. Мне стало невероятно стыдно.
Распродали лучшие вещи Эрмитажа, а теперь забираем у немцев их культурные ценности. Я говорила об этом с А.П., она другого мнения: “Вы возмущаетесь, что мы получаем 600 картин, а когда немцы взрывали наши фрески в Пскове, вывозили все ценности из дворцов, уничтожили музеи в Харькове, Киеве и т.д., вы не возмущались?”»

8 августа 1945 г.

«Возвращающихся из Германии, куда были угнаны немцами, не прописывают вовсе, отправляйтесь за сто первый километр. […]
В воскресенье я шла из церкви, меня догнала Ол.Т. Кричевская (работающая в ЖАКТе) и рассказала под секретом, конечно, такую вещь. Уже целый год приходили в ЖАКТ из НКВД и расспрашивали об Алексее Матвеевиче Крылове, наблюдали за ним. Когда им сказали, что он умер, один из них сказал с досадой: ускользнул, мерзавец!
Мы все мыши, кошка только и ждет, как бы нас прихлопнуть. Весело. Народ-победитель, народ-раб. Ужасно, когда это сознаешь.
А кто знает, может быть, НКВД затравило Алексея Матвеевича? Могли требовать доносов, предательств, он все скрывал от жены, может, и не выдержал. Он был из богатой ярославской купеческой семьи. Затем был партийным, потом его исключили из партии, он сидел какое-то время, кажется, в “парильне”, за золото. Выпустили, работал все время. Раз уж ко мне приходили, чего же можно ждать?»

28 августа 1945 г.

«Против нас на Фурштатской немцы чинят дом, разрушенный ими 8 сентября 41-го года. Это постоянный объект для наблюдений девочек. Сейчас стоит высокий немец около бульвара, осматривает верх дома. Там красят. Его обступила целая стая мальчишек лет 8-10. Они все плотнее к нему подходят, осторожно трогают пуговицы, дружелюбно гладят по рукаву. Другой фриц тащит веревку, которая на блоке подымает ведро с известью в третий этаж. Он тянет веревку одной рукой и отходит до середины бульвара, мальчишки бросаются ему помогать, что-то говорят ему, ласково улыбаются. Незлобивый народ».
30 августа 1945 г.



«Мы распространились до Дальнего. Теперь, по слухам, огромные массы войск стягиваются к границам Турции и Ирана. […] Идем по стопам Царей, не сами идем, а ведет История, наперекор всякой марксистской чепухе. Это все для будущего поколения. Сейчас страна только искусственно нищает, искусственно голодает, а правительство без толку пользуется рабским безплатным трудом миллионов ссыльных. […]
Говоровы, прожившие в Асине Новосибирской, а теперь Томской области три года эвакуации, рассказывают чудовищные вещи. Там концентрационные лагеря, вольнопоселенцы, уже выпущенные из лагерей, просто ссыльные, как политические, так и уголовные – воры и убийцы, и эвакуированные.
Тем, кто в лагерях, лучше всего. Их как-то питают, одевают, у них есть крыша. Остальные живут в землянках, пухнут от голода, ходят полуголые и мрут. Рабочим, не ссыльным, платят по 10, 20 рублей в получку, и так по всей Сибири, т.к. денег нет. Живут тем, что продают свои 400 гр. хлеба (единственно, что получают от государства) и покупают на это картошку. Воруют, грабят, убивают. […]
Было много поляков, но этим помогали американцы и наконец увезли оттуда. В Мурашах, рассказывают девочки, было тоже много ссыльных поляков, американцы им устроили детский дом и тоже вывезли под конец.
Говоровы говорят, как на их глазах погибали люди; приходили туда здоровые красивые женщины с детьми, высланные простые бабы, голодали, пухли, уже ходить не могли. Когда они уезжали, их провожало много народа, дети, с которыми много возилась Таня, и все плакали в голос. Оставались чуть что не на верную смерть».

2 сентября 1945 г.

«Ольга Андреевна рассказывала, что кто-то из знакомых где-то похвалил, как у немцев жить было хорошо, – арест и 10 лет. Ее приятельница добавила, что ее соседка была выслана немцами в Латвию, кажется; вернулась, поступила сторожихой на завод. По поводу какой-то волокиты с карточками она возьми да и скажи, что у немцев-де полный порядок: сдашь бумаги – на другой же день все готово. Рабу Божию арестовали – и 10 лет. И эти преступники идут под рубрикой: болтуны.
Неужели есть какое-нибудь соответствие между виной и наказанием? Очевидно, за то же пострадали и Гнедич, Аста Галла и другие. Как это обидно. Сейчас, когда Россия так величественно и гениально разбила врагов, так бы хотелось честного и великодушного правления, по-настоящему счастливой жизни измученному народу; а тут за глупость – 10 лет каторги. И безпросветная нищета.
Но интереснее всего будет будущему историку наблюдать за тем, как жизнь и история вносят свои поправки в утопический бред ленинских начинаний. Без аннексий и контрибуций – завершилось умыканием Дрезденской галереи, не говоря уж о Западной Украине и прочем. Миф об уничтожении денег, безплатных квартирах и трамваях… – а доигрались до коммерческих магазинов, на позорище всему мiру. Расстрелы офицеров за погоны – и генералиссимус Сталин. Очень все это любопытно и смешно – “когда бы не было так грустно”».

7 сентября 1945 г.

«Кого это мы называли рабовладельцами? Кажется, немцев. У нас рабовладельчество крепкое, установившееся, государственное, против которого никто не возмущается.
Каждый день я молюсь, не могу не молиться за Россию. Такая страна, такой народ – и такая судьба».

15 сентября 1945 г.

«Занималась сегодня в Публичной библиотеке […] Взяла “Британский союзник” [журнал, издававшийся английским посольством в Москве]. Приятно почитать журнал, пишущий в спокойном тоне, без вранья. Статья Пристли о новом мiре. Он пишет: “Всякий человек, который скажет вам: ‘Война кончена. Давайте же вернемся к доброй прежней жизни’, – должен быть немедленно отправлен в дом умалишенных. Он значительно опаснее, чем умалишенный, возомнивший себя Юлием Цезарем”.
И затем читаю в “Ленинградской правде” извещение отдела торговли о выдаче на декаду – это нормы, существующие уже три года и не изменившиеся ни после уничтожения блокады, ни после окончания войны. Привожу нормы иждивенцев (и детей старше двенадцатилетнего возраста!). Овсяной крупы 200 гр. Рыбы свежей 100 грамм или 200 грамм корюшки. Комбижиров не полагается совсем. Детям до 12 лет масла животного 100 грамм. Чем это объяснить: нищетой страны или презрением к обывателю?
Читая советские книги по искусству, я умиляюсь их наивной запуганности. Все эти авторы боятся высказывать свои взгляды. После каждого ответственного абзаца следует: “как сказано у пророка – т.е. у Маркса или Энгельса”. Например, сегодня читаю о греческом искусстве, и пророк вещает: “Без рабства не было бы греческого государства, греческого искусства и науки” (Энгельс. Анти-Дюринг). Вообще положение наших искусствоведов печальное: как только положение плебса становится, по их словам, отчаянным, так в стране золотой век науки и искусства! Прямо беда. И в эпоху итальянского Возрождения, и во времена Рембрандта».

21 сентября 1945 г.

«Анекдот: в Ленинграде открылись четыре театра: имени Сталина, им. Молотова, им. Калинина и Народный театр. В театре Сталина идет “Горе от ума” (по другому варианту “Великий государь”), в театре Молотова “Слуга двух господ”, в театре Калинина “Безпокойная старость”, а в Народном “Без вины виноватые”!»
24 сентября 1945 г.

«Я получила письмо из Sussex’а от Ржевской. Когда я увидала конверт с надписью URSS и заграничными марками, я остолбенела, растерялась: столько уже лет я в нашей тюрьме не получала писем из-за границы, с того берега. Она пишет: “Лида и Тата с семьями совершенно благополучно и не очень тяжко пережили это тяжелое время. Марина очень красивая и милая девушка, служила в английской авиации, а сейчас выходит замуж за офицера-моряка, тоже англичанина. Все мы по силе возможности принимали участие в борьбе с немцами”.
Когда я прочла это письмо, я расплакалась, плакала от счастья и не могла успокоиться. Какое счастье – они все живы, их семьи не разрушились, дети живы и счастливы. Дорогой мой Сашок – дочь в авиации, неужели Марина была летчиком и, может быть, громила немцев? Каково это перенести родителям, но ведь Саша-то сам – это воплощенная храбрость. Господи, Боже мой, как я должна благодарить Тебя. И безудержно захотелось их видеть, уехать из тюрьмы, из этого царства произвола и беззакония, туда, к ним, повидать их перед смертью. […]
…Благодарю Бога за это. Они живы, их семьи целы. Пусть будут счастливы до конца.
А у меня –
Дочь, чудесная, любимая Алена, взята. Муж бросил, сын бросил, семьи нет, даже театр, который я так любила, и тот съели. И я сейчас, когда жизнь кончается, ни о чем не жалею. Счастье за них слишком всё перевешивает. Хорошо, что у меня хватило сил все перенести […]
Хочется их всех увидеть, как этого хочется. И еще хоть проблеск счастья для России. Хоть минуту перед смертью пожить в человеческих условиях».

25 сентября 1945 г.



«Приезжала на несколько дней Катя Пашникова, привезла соленых грибов, клюквы. Она с подругами живет под Выборгом […] Мимо них проезжали поезда русских военнопленных, возвращающихся на родину. Все они были прекрасно одеты, все курчавые, радостно махали им руками и выбрасывали множество вещей в окна. […] …Но недолго пользовалась Катя этим добром. Неподалеку стала гвардейская часть и обворовала всю округу. Пока девушки были на работе, вынули окно и унесли всё, что было. Одного такого гвардейца поймали на рынке продающим корову.
Мне интересно, почему эти возвращающиеся на родину люди выбрасывали такие ценные вещи? Вряд ли здесь играло роль великодушие. Вероятно, они знали, что у них всё отберут, и кроме того, странно было бы, что они, будучи в плену, смогли накопить такие богатства […]
На именины я получила наконец поздравительную телеграмму, подписанную: Вася Наташа Соня Петя Сафонова. Галя воскликнула: “Блокада прорвана”. А на днях пришли две телеграммы от Евгении Павловны. Она меня поздравляет и пишет: “Посоветуйтесь ехать или остаться Магадане зиму ответьте немедленно вашем согласии мой приезд добейтесь разрешения Ленсовета въезд прописку Ленинграде вашей жилплощади жду телеграммы”.
Восемь лет прошло, как ни за что ни про что оторвали бедную женщину от детей и бросили в каторжные работы. Восемь лет. Мы, отупевшие в рабстве, не отдаем себе отчета (как Стендаль пишет: “L’habitude de la servilité”, а у нас l’habitude des travaux forcés [“привычка к рабству”, …привычка к каторжным работам (фр.)]) во всем ужасе того, что творится среди нас, вокруг нас. Восемь лет без всякой личной вины, за вину мужа, который тоже был виноват только в том, что был умен и талантлив.
Во что превращена наша «пресса»! А сейчас, по слухам, опять высылают десятки тысяч эстонцев, литовцев, латвийцев. И хотим Триполитанию коллективизировать!!! Excusez du peu! Faut avoir du toupet tout de même [Не взыщите! Какую наглость надо иметь (фр.)]».

7 октября 1945 г.

«Нищета кругом подавляющая, стон стоит. Грабежи по городу. Подростки объединяются в банды, девушки проституируются. А как же иначе, коммерческие-то магазины на что?
Если литература ниже подвига народа, то правительство также недооценивает свой народ, и я думаю, даром это не пройдет».

9 октября 1945 г.

«Послала письмо в Англию Ржевской. Барышня на почте сделала мне строжайший выговор за домодельный конверт. “Я имею полное право не принять письмо, не так часто пишете за границу, могли бы в ДЛТ (коммерческий магазин) конверт купить”. Конвертов и бумаги в продаже нет. Письмо все-таки приняла, а я теперь боюсь, как бы цензура не задержала, чтобы fare una grande e bella figura [произвести большое и красивое впечатление (ит.)] перед Западом».
14 октября 1945 г.

«Вчера вечером неожиданно пришел Юрий [Шапорин], прямо из-за границы. Он в повышенном настроении, очень доволен поездкой и в восторге от тех стран, где побывал. А был он в Копенгагене (Берлин видел только с самолета), Норвегии, Стокгольме, Гельсингфорсе. Записывал все впечатления. Для поездки их одели!! Сделали ему черное пальто, два костюма. Шебалину сшили сине-фиолетовое пальто, и в одном из наших посольств при виде этого пальто им рассказали, что туда заезжали двенадцать человек, командированных в Америку, и на всей дюжине были одинаковые синие пальто! Какой это срам! Постыдный срам, как многое: коммерческие магазины, торгсины… и т.д. и т.д. Даже не варвары, а мелкие мещане.
Поразила Юрия налаженная комфортабельная жизнь даже в пострадавшей Норвегии, богатство, освещение в Швеции, великолепное исполнение “Царской невесты” в Стокгольме, причем на премьере был 80-летний Король. Поразила тишина на улицах: шоферы автомобилей ездят, почти не давая гудков».

30 октября 1945 г.



«Вчера, 6-го, в училище был ужин. Ужин запоздал, мы сидели в комнате директора и слушали речь Молотова. Говорил о победе, о напряжении всей страны, о том, что уничтожена опасность с Запада и Востока, что такую победу могла одержать только такая демократическая страна, как СССР. Говорил о наших приобретениях Кенигсберга, Украине, Порт-Артуре, Дальнем. Великодержавная внешняя политика меня радует, но когда он начал говорить о демократичности строя, дружбе народов, лучше уж бы молчал. Я верю, что История все поставит на свое место.
Вчера у меня была Маргарита Константиновна Грюнвальд, наконец вернувшаяся из своих десятилетних мытарств. Мало кого я так уважаю, как ее. Вопиющие несправедливости ее никак и нисколько не озлобили, все такая же мягкость к людям, любовь к молодежи, светлый взгляд на жизнь. Она преподает английский в университете и пишет диссертацию по истории. Вот подлинный аристократизм духа. Во время первой германской войны она была все время сестрой милосердия на фронте и получила две Георгиевские медали».

7 ноября 1945 г.

«Молотов говорил еще и повторил это несколько раз, что СССР – единственная страна, где нет эксплуатации человека человеком. На это я могу лишь сказать: если человек человеку волк, то “партия и правительство” человеку – крематорий. Звери слушали Орфея, лев лизал ноги Св. Иерониму, – крематорий не останавливается ни перед чем, количество жертв его не пугает, качество тем менее».
10 ноября 1945 г.

«Нюша рассказала. Получила письмо от тетки из Тверской губернии. Живет одна с больным сыном 15 лет. Другой сын кончил в Ленинграде техникум, умер с голода. Сын во флоте, куда-то уехал. Муж был председателем сельсовета. Когда пришли немцы, его сразу же взяли и угнали с собой. Когда немцы стали отступать, ему удалось бежать и вернуться к своим. “Свои” его арестовали за пребывание у немцев, отправили в концлагерь, где он и умер.
Тетка получила в колхозе по 250 граммов ржи на трудодень! […]
Саянов пишет в “Правде” возмущенную статью о концлагерях. Нельзя говорить о веревке в доме повешенного».

13 декабря 1945 г.

«Что нет продуктов – это вполне понятно, вся страна голодает. Но вот почему нету мыла, соли? Мы получаем полкуска мыла на два месяца».
23 декабря 1945 г.

«…Устала, было около 10 вечера. Галя мне отворяет: “Мамуленька приехала”. – “Что?” – “Мамуленька приехала”. Я не верила своим глазам: да, Евгения Павловна. Восемь лет прошло, а казалось, что их ей не пережить, что конца не дождаться. И все-таки дождалась. Девочки плакали весь день от счастья. Как посмотрят на мать, так и плачут. А сегодня рано утром она уже уехала в Лугу, пробыв с детьми два дня.
Кто, когда отомстит за надругательство над человеком?»

26 декабря 1945 г.

Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017.


Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (9)




Крушение (продолжение)


Более или менее определенные сведения о пострадавших стали поступать лишь спустя полтора часа после момента катастрофы («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1). По первоначальному приблизительному подсчету, количество их определялось в 60 человек («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2).
Убиты были четверо: машинист пассажирского поезда Иван Кузнецов; контролер, студент Электротехнического института Аркадий Надворный и двое пассажиров: мещанин г. Вытегры И.И. Максимихин и личный почетный гражданин Стальберг.
Личности двух последних были установлены не сразу. «Стальберг был представителем Московско-Казанской дороги, а Максимихин состоял на службе в Красном Кресте шофером и сопровождал в Петроград перевозившийся автомобиль. Автомобиль при катастрофе совершенно разбит» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
«Трупы убитых были отправлены в покойницкую городской Обуховской больницы» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
Согласно официальному документу железнодорожного начальства, были «тяжело ранены: А.А. Вырубова, сотник Конвоя Его Величества Белый, подпоручик 1-го Железнодорожного полка Марков, крестьянка Зайцева, художник И.Б. Стреблов и крестьянка А.А. Сперанская; 19 человек, из сего числа 9 человек из состава поездных бригад, получили легкие ушибы и поранения» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
Екатерина Зайцева, у которой оказались сломаны обе ноги, а на теле были следы многочисленных тяжелых ушибов, была отправлена в Александровскую больницу. У Аполлинарии Антоновны Сперанской были ранены голова и руки. У подпоручика Маркова был перелом правой ноги. «Другая нога у него была вывихнута. Офицер, несмотря на тяжелые страдания, всё же мог говорить и даже пробовал шутить в автомобиле, в то время, когда его с вокзала перевозили в Благовещенский госпиталь» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
Гораздо более серьезное положение было у сотника Конвоя ЕИВ В. Белого, у него были зафиксированы переломы обеих ног и ушибы всего лица. В последующие дни столичная пресса не раз возвращалась к состоянию здоровья казака. «Положение пострадавшего сотника Конвоя Его Величества В. Белого со вчерашнего дня не изменилось. Предполагают, что ему придется ампутировать ноги» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2). «…Полученные им повреждения ног настолько серьезны и значительны, что вопрос об ампутации обеих ног уже решенный» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 5 января. С. 3).
Однако было немало тех, кто получил тяжкие увечья и не был назван в официальном документе. Среди них был, например, уже помянутый нами князь М.В. Кочубей, у которого были сломаны обе ноги. Повреждения печени почек, а также переломы двух ребер были обнаружены врачами у В.С. Гиржев-Бельчик
[1]. Весьма тяжелым было признано положение Е.К. Коссович [2] («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1; «Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 5 января. С. 3).
[1.] Вера Сергеевна Гиржев-Бельчик – супруга полковника Георгия Дмитриевича Гиржев-Бельчика, начальника полицейского резерва.
[2.] Евгения Карловна Коссович – жена действительного статского советника, товарища председателя 15 отд. Петроградского окружного суда Николая Николаевича Коссовича.


Тяжелые ранения были у членов поездных бригад. 19-летний помощник машиниста пассажирского поезда В. Третьяков, получивший тяжелые ожоги тела, утром 6 января скончался («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1; «Вести и слухи. К крушению поезда М.-В.-Рыбинской ж.д.» // «Биржевые Ведомости». № 14596. Утр. вып. Пг. 1915. 7 января. С. 5).
Такая же судьба накануне вечером постигла его коллегу из товарного поезда, 18-летнего Александра Иванова. Тяжелые ранения получила бригада всего товарного состава. В больницу были отправлены машинист Владимiр Шпакович (38 л.), получивший переломы ног; кочегар Григорий Иванов (23 л.) и кондуктор багажного вагона Полковников («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1)
Сравнительно более легкое ранение получил ехавший в одном вагоне с А.А. Вырубовой князь П.И. Шаховской. В газетах сообщали, что после катастрофы он три четверти часа пролежал под обломками вагона. «Когда его извлекли, наконец, из-под тяжелой железной рессоры, то оказалось, что у пострадавшего на правой ноге произошло растяжение связок, отчего вся нога распухла. После оказания первой помощи князь П.И. Шаховской был доставлен на свою квартиру, на Знаменскую, 43» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).



Князь Петр Иванович Шаховской (1848–1919) – после окончания Морского кадетского корпуса (1867) служил в Гвардейском экипаже командовал яхтой «Стрельна». Вышел в отставку в звании капитана I ранга (1890). Действительный статский советник. Поселился в своем имении в Тульской губернии, посвятив себя общественной деятельности. Избирался гласным Ефремовского уездного и Тульского губернского земств, почетным мировым судьей по Ефремовскому уезду. Состоял членом правления Санкт-Петербургского общества портовых зерноподъемников и складов. Выборщик в Думы I и II созывов. Избран депутатом в III Думу (1907). Входил сначала во фракцию умеренно-правых, а затем в русскую национальную фракцию. Товарищ председателя, а затем председатель Комиссии по государственной обороне. Скончался 22 декабря 1919 г. в Одессе.
Супруга его сына Ивана (1881–1926), княгиня Татьяна Федоровна (1889 – после 1916) , урожденная баронесса Крузе, была почитательницей Г.Е. Распутина. С началом Великой войны в качестве сестры милосердия ездила на фронт с 1-м санитарным отрядом Красного Креста (на нижнем снимке).



Кроме подпоручика Маркова и сотника Белого ранения получили и другие офицеры. Среди них были поручик Б.П. Рафтопуло [3], уже упоминавшийся нами ранее штабс-ротмистр А.Б. Кусов [4], корнет Гординский [5] и прапорщик Михайлов (по др. данным Михалевский). «Оба они, – сообщалось в прессе, – несколько недель назад были ранены на театре военных действий и привезены с позиций в Царскосельский придворный госпиталь, где и находились на излечении. Офицеры только что выздоровели и, выписавшись из госпиталя, отправились в Петроград, но на пути их настигла катастрофа» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
[3.] Имя поручика Бориса Петровича Рафтопуло упоминается в письмах Государя (12.1.1916): «Молодой Равтопуло тоже с нами завтракал. Он прислан сюда из полка для получения обуви и всяких теплых вещей. Я был очень рад видеть его и поговорить с ним. – Он поздравил Меня с именинами Татьяны и просил засвидетельствовать Тебе и Девочкам свое почтение!» В годы гражданской войны Б.П. Равтопуло служил в Вооруженных Силах Юга России. Старший офицер в эскадроне 12-го Драгунского полка. Взят в плен большевиками и расстрелян в д. Ново-Софиевке. Его брат Петр Петрович (ок. 1883–1955), также участник Великой войны и Белого движения, эмигрировал в США, где работал землемером и чертежником.
[4.] «…Барон Кусов отправлен вчера в 2 часа дня в Царское Село в Дворцовый лазарет. Во время крушения у ротмистра барона Кусова открылась только было затянувшаяся рана в бедре, которую он получил на войне» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
[5.] Константин Николаевич Гординский (1892–1938) – из дворян Херсонской губернии. После окончания Елисаветградского кавалерийского училища (1914) поступил на службу в 15-й Гусарский Украинский Великой Княгини Ксении Александровны полк. Впоследствии штабс-ротмистр. Будучи мобилизованным большевиками, с 1918 г. находился на службе в Красной армии. Арестован по делу «Весна» в Виннице (16.2.1931). Осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей (22.6.1931). После освобождения работал диспетчером в Рузском отделении Мосавтотранса. Арестован 8 февраля 1938 г. Тройкой при УНКВД по Московской области 27 февраля приговорен к ВМН за «контрреволюционную агитацию». Расстрелян 7 марта на Бутовском полигоне. Реабилитирован в 1957 г.
Императрица не раз упоминала его в Своих письмах Государю. (30.8.1915): «Боткин рассказал мне, как Гординский (Анин друг), возвращаясь с юга, куда он ездил повидаться с своей матерью, в поезде услыхал разговор двух господ, говоривших обо Мне мерзости. Он дал обоим пощечины и сказал им, что они вольны жаловаться, если им угодно, но что он исполнил свой долг и что он точно так же поступит со всяким, кто осмелится так говорить». (2.2.1916): «Гординский из Ксениина полка сказал, что Ты делал смотр полку, благодарил их и что они были ужасно счастливы». (13.6.1916): «Гординский заезжал на два дня – он постоянно ощущает последствия крушения поезда». (14.6.1916): «После перевязок я занималась вышиваньем (все для нашей выставки-базара). Эти работы прекрасно раскупаются, а Гординский и Седов помогали Мне шить».
Последний – небезызвестный штабс-ротмистр Крымского Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полка Н.Я. Седов (1896–1984), принимавший участие в помощи Царской Семье во время Ее пребывания в Тобольске; в эмиграции – архимандрит Серафим:

http://www.nashaepoha.ru/?page=obj47150&lang=1&id=6026
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/219180.html



Николай Седов с сестрами.
https://vera-eskom.ru/2017/03/kniga-bez-oblozhek-2/


Н.Я. Седов в день выпуска из II Николаевского кадетского корпуса.


В первом ряду (слева направо): генерал-майор Михаил Георгиевич Хрипунов, архимандрит Серафим (Седов), Нина Георгиевна Хрипунова (супруга генерала). Во втором ряду: Ольга Амфовна Уахбе, Светлейший князь Владимiр Дмитриевич Голицын (Париж, член «Братства Русской Правды» и Православного Палестинского Общества), Тимофей Степанович Денке, игумен Герасим (Романов). Иерусалим. У входа на Александровское подворье (Порог Судных Врат).
https://archiv.livejournal.com/224104.html

2 января «до 11 ч. 37 м. ночи не было абсолютно никакого движения между Царским Селом и Петроградом, кроме вспомогательных поездов, которые в ту и другую сторону перевозили убитых и раненых. Часть жертв удалось пристроить в расположенном неподалеку от железнодорожного полотна лазарете железнодорожного батальона». «Много раненых оставили при лазарете Воздухоплавательного парка». Однако большая часть пострадавших была перевезена в Петроград и в Царское Село. («Катастрофа под Петроградом // Петроградский курьер. 1915. 3 января. С. 1).
Царская Семья проявила деятельное участие в заботе о пострадавших в железнодорожной катастрофе Своих подданных
«После оказания первой медицинской помощи началось перевезение пострадавших в Петроград. В 7 час. 30 мин. вечера к Императорскому павильону Царскосельского вокзала прибыл первый поезд с тяжело ранеными и убитыми. Раненых сопровождали медицинский персонал и сестры милосердия.
По прибытии поезда в Императорский павильон раненые были перенесены в Императорские покои, где им снова была оказана медицинская помощь; затем в каретах пострадавшие были отправлены в различные лечебные заведения столицы, а наиболее тяжелые – в ортопедический институт Вредена. […] Менее тяжело пострадавшие отправлялись частью поездами, частью на подводах и экипажах («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).



Ортопедический клинический институт в Петербурге, где находились на излечении многие жертвы железнодорожной катастрофы.

Еще в начале 1901 г. Императрица Александра Феодоровна поручила начать создание в Петербурге образцового ортопедического лечебного учреждения, отвечающего всем требованиям современной науки. Место было выбрано в центре города близ Петропавловской крепости в Александровском парке. Официальная закладка состоялась 21 сентября 1902 г. Строительство и последующая деятельность этого учреждения осуществлялись под покровительством и при финансовой поддержке Государыни. Первоначально во всех документах это учреждение называлось «лечебницей», однако 20 марта 1903 г. Августейшая Покровительница объявила, что с этих пор это учреждение будет называться «Ортопедическим институтом». Торжественное открытие Ортопедического института состоялось 8 августа 1906 г. в присутствии Председателя Совета Министров П.А. Столыпина и Петербургского градоначальника генерал-майор В.Ф. фон дер Лауница. Вскоре (21.12.1906) Владимiр Федорович был убит террористом на пороге храма Св. Мученицы Царицы Александры во время торжественного освящения новой клиники Института Экспериментальной медицины:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/345901.html


Иконостас церкви Христа Целителя в Ортопедическом институте.

Что касается Ортопедического института, то свою деятельность он начал сразу же после своего открытия. Уже 12 августа, как известно, террористами был проведен взрыв дачи П.А. Столыпина на Аптекарском острове, в результате которого погибли 30 человек, а 60 получили ранения. Последние и стали первыми пациентами института, еще не развернувшего свою деятельность. В конце 1912 г. Институт, по желанию Государыни, был передан в ведение Министерства народного просвещения. Он служил учебной базой для слушателей Еленинского Клинического института усовершенствования врачей и студенток Женского медицинского института.
На время войны 50 коек в Ортопедическом институте были отданы под офицерский госпиталь. В 1924 г. его объединили с Физиохирургическим институтом, созданным в 1918 г. профессором А.Л. Поленовым для лечения осложненных огнестрельных ран. Начиная с 1939 г. институт стал головным в СССР по проблемам травматологии и ортопедии. Во время Великой Отечественной войны в здании разместился военный госпиталь. С 1952 г. институт стал называться Ленинградским научно-исследовательским институтом травматологии и ортопедии. В 1967 г. ему было присвоено имя профессора Р.Р. Вредена.



Роман Романович (Эдмунд-Роберт) Вреден (1867–1934).

Доктор медицины, профессор, почетный Лейб-хирург Роман Романович Вреден был одним из основоположников отечественной ортопедии и травматологии. Имел чин действительного статского советника. Родился в семье почетного Лейб-отиатра. После окончания Военно-медицинской академии (1890) оставлен для усовершенствования в клинике госпитальной хирургии. Результатом этого была защита диссертации на степень доктора медицины. Младший ординатор Киевского военного госпиталя (1893-1896); заведовал там хирургическим и ушным отделением. Старший ассистент в госпитальной хирургической клинике Военно-медицинской академии в Петербурге (1896). Приват-доцент (1898). Жертвователь и попечитель «Общества при первом ночлежно-работном доме для безприютных детей и подростков мужского пола» (1901). Ведущий хирург и директор Французской больницы в Петербурге и консультант-хирург Николаевского военного госпиталя (1902-1904). Чиновник по особым поручениям при Главном Военно-медицинском управлении (1903). С началом войны с Японией корпусной хирург III Сибирского армейского корпуса, а затем главный хирург Маньчжурской армии и Главный полевой хирург. С 1905 г. Вреден заведовал факультетской хирургической клиникой Женского медицинского института. 9 июля 1906 г. его назначили директором Ортопедического института.


Здание Ортопедического института в Александровском парке.

В 1911 г. Романа Романовича избрали профессором ортопедии Психоневрологического института. В июле 1914 г. он выезжал в Тюмень для осмотра и консультации по лечению Г.Е. Распутина. Во время Великой войны был назначен главным хирургом Юго-Западного фронта.
Директором Ортопедического института Р.Р. Вреден был в течение 18 лет, а последующие 9 лет заведовал ортопедическим отделением. Скончался он в Ленинграде 7 февраля 1934 г. Погребен был на Смоленском лютеранском кладбище.



Могила Р.Р. Вредена.

В 7 час. вечера к Императорскому павильону подошел первый вспомогательный поезд с лицами, пострадавшими от катастрофы. Большинство из них, правда, могли идти без посторонней помощи, но на лицах у всех был виден ужас пережитого момента, все они были бледны и едва переступали» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).


Царский павильон Императорской железнодорожной ветки в Царском Селе.

«Узнал, от Воейкова, – записал Государь в дневнике, – что в 6 час. по М[осковско-]В[индавско-]Р[ижской] жел[езной] дор[оге] между Царским Селом и городом случилось столкновение поездов. Бедная Аня, в числе других, была ранена…»


Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (7)




Размолвка (окончание)


С дальнейшими (после отъезда из Крыма в конце мая) перемещениями Анны Александровны тоже не всё вполне ясно. Упоминая об этом в последнем изводе своих мемуаров, с одной стороны, она пыталась затушевать ряд обстоятельств своей размолвки с Государыней, а, с другой, роль в уврачевании этой тяжелой душевной травмы Григория Ефимовича.
При этом, поскольку в этой редакции воспоминаний (по условиям издателей или, возможно, даже после соответствующей редактуры) присутствие Г.Е. Распутина было вообще сведено к минимуму, А.А. Вырубова вообще не упоминала свой заезд в Покровское. «Из Крыма, – утверждала она, – я поехала в Орел навестить моего брата, а дальше – в Верхотурский монастырь в Уральских горах. Мне нужны были спокойствие и отдых» («Дорогой наш Отец». С. 222-223).
Между тем, маршрут этой поездки вытекает из письма Анны Александровны, отправленного ею управляющему Пермской казенной палатой Н.А. Ордовскому-Танаевскому, сохранившегося в мемуарах этого будущего Тобольского губернатора: «Я и несколько близких к Ее Величеству дам и девиц едем через Пермь в село Покровское, потом в Верхотурье на поклонение Св. Чудотворцу Симеону Праведному, над ракой и мощами которого сооружена сень на личные средства Ее Величества. От Петербурга до Перми дан особый вагон 1-го класса. Надо, чтобы его пропустили от Перми по новой короткой дороге через Екатеринбург до Тюмени, а там, чтобы он ожидал нас. Затем, чтобы обратно пропустили по горнозаводской линии и по ветке до Верхотурья, с ожиданием там, чтобы в нем и прожить 2-3 дня говенья, а затем до Перми, и обратно в Царское Село» (Н.А. Ордовский-Танаевский «Воспоминания. Жизнеописание мое». Каракас-М.-СПб. 1994. С. 319).
Выехали: А.А. Вырубова с горничной, Л.В. Головина с дочерью М.Е. Головиной, мать покойного генерала А.А. Орлова, баронесса В.И. Икскюль фон Гильденбандт и трое мужчин, два из которых, по мнению одних, были генералами, а по представлениям других, «сыщиками крупного полета».



И.Е. Репин «Дама в красном платье» (портрет баронессы В.И. Икскуль фон Гильденбандт). 1889 г. Фрагмент.
Баронесса Варвара Ивановна Икскуль фон Гильденбандт (Гилленбанд) (1850–1928) – дочь генерала от артиллерии Ивана Сергеевича Лутковского и Марии Алексеевны Штерич, происходившей из знатного сербского рода. В первом браке за камергером, действительным статским советником Н.Д. Глинкой-Мавриным (1838–1884), бывшим генеральным консулом России во Франкфурте-на-Майне; во втором браке (с 1874) – за бароном К.П. Икскуль фон Гильденбандтом(1818–1894), в 1876-1891 гг. российского посла в Риме.
Активная феминистка, она основала в Петербурге Высшие женские (Бестужевские) курсы и Женский медицинский институт, участвовала в работе Российского общества Красного Креста и борьбе с голодом. Была членом масонской ложи. В ее петербургском салоне, сначала на набережной Екатерининского канала, а затем на Кирочной, наряду с сановниками, бывали Л.Н. Толстой, В.Г. Короленко, А.П. Чехов, В.С. Соловьев, Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, А.М. Горький. «Принимала она у себя, – вспоминал о баронессе В.И. Икскуль митрополит Евлогий (Георгиевский), – самых разнообразных лиц. У неё бывали и Великие Князья, и министры, и партийные социалисты, Распутин и толстовцы, декаденты и сотрудники “Русского богатства”…» Современные исследователи особо подчеркивают связи баронессы с революционным подпольем. При Дворе (вероятно не без влияния репинского портрета) ее называли «Красной баронессой».
В 1905 г. ее квартира использовалась для заседаний подпольной организации «Офицерский союз». Бывал у баронессы и Г.Е. Распутин. Изучение Распутина вблизи необходимо было «каменщикам» для того, чтобы принять решение: как с ним поступить. Гучков же, судя по его воспоминаниям, распоряжался в салоне баронессы Икскуль, как у себя дома Именно через посредство баронессы Икскуль познакомился с Распутиным и В.Д. Бонч-Бруевич, Известны также мемуары Варвары Ивановны о Г.Е. Распутине, написанные для т.н. коллекции Л.М. Клячко (1873–1934) и хранящейся в настоящее время в Российском Государственном архиве литературы и искусства.
После прихода к власти большевиков баронессу Икскуль, выселенную из своего дома, приютил в Доме искусств на Невском Горький, откуда в 1921-1922 гг. она уехала сначала в Финляндию, а затем в Париж, где она скончалась 20 февраля 1928 г. и была похоронена на кладбище Батиньоль.


Карандашный портрет баронессы (этюд), сделанный И.Е. Репиным в 1889 г. Хранится ныне в Оксфорде в музее Эшмолиан.

Есть дата прибытия А.А. Вырубовой со своими спутниками в Тюмень (8 июня), однако, если учесть ошибочность подкупающего своей обстоятельностью сделанного по горячим следам поездки графика дальнейших передвижений, то вероятность ошибки и с датой приезда в Тюмень, разумеется, также не исключена.
Тут кстати вспомнить, что один из давних знакомых Г.Е. Распутина, москвич Н.Г. Соловей, утверждал: «…Отправились в с. Покровское, где гостили у Распутина шесть дней. 14 июня все, оставив с. Покровское, выехали в Верхотурский монастырь (в Пермской губернии), на поклонение мощам св. Симеона Верхотурского. Из монастыря все затем направились в Петербург» («В гостях у Гр. Распутина. (Из беседы с другом Гр. Распутина, свидетелем покушения)» // «Раннее Утро». 1914. № 154. 5 июля. С. 2).
Всё бы ничего, да только известна точная неоспоримая дата прибытия Г.Е. Распутина в столицу: 15 июня.
С обстоятельствами приезда в Покровское также есть разночтения. В своих воспоминаниях А.А. Вырубова, в памяти которой, видимо, смешались разные ее поездки на родину Григория Ефимовича, пишет, что до Покровского «ехали 80 верст в тарантасе. Григорий Ефимович встретил нас и сам правил сильными лошадками, которые катили нас по пыльной дороге через необъятную ширь сибирских полей» («Дорогой наш Отец». С. 196).



М.Е. Головина с А.А. Пистолькорс, урожденной Танеевой.

Лишь после недавней публикации мемуаров М.Е. Головиной стало ясно, что до родины Г.Е. Распутина из Тюмени в тот раз плыли на пароходе. Мария Евгеньевна единственный раз была у Григория Ефимовича и это навсегда врезалось в ее память.
…Вот и Покровское. Распутину, пишет М.Е. Головина, «не сиделось на месте, так он торопился оказаться дома – вот он бежит по пароходу, и когда показывается село, чуть не плачет от радости, видя церковь и колокольню, причал и группу мужчин и женщин, протягивающих нам руки, чтобы помочь сойти, и тут же с жаром нас целующих!
– Слава Богу, – сказала жена Григория Ефимовича, – приехали, мои дорогие. Я так рада, так рада» (Там же. С. 258-259).
Не догадывавшаяся о душевном состоянии А.А. Вырубовой, М.Е. Головина оставила об этом ценное свидетельство: «Анна слишком устала, чтобы есть, и хотела сразу лечь, несмотря на уговоры Прасковьи Федоровны и ее дочерей, желавших позаботиться о ней» (Там же. С. 259).
Григорий Ефимович, наверняка к тому времени уже знавший о произошедшем, по словам той же М.Е. Головиной, старался ободрить свою духовную дочь.
«Вот подруга нашей дорогой Государыни, – говорил он, представляя Анну родственникам или старым друзьям. – Она Ей расскажет, как мы тут живем, в чем нам самая большая нужда и что нам потребно... Думаю устроить завтра рыбалку, она тоже пойдет, правда, Аннушка? Пойдешь с нами, расскажешь “Маме”, как всё было, Она сибирской рыбалки никогда не видала, доброй ухи не едала, там, на бережку, как мы завтра!» (Там же. С. 260).
И действительно, Анна Александровна на рыбалку пошла, зафиксировав всё на пластинках своего фотоаппарата. Недавно нам удалось собрать все известные на сегодняшний день снимки этой необычной фотосессии А.А. Вырубовой и опубликовать в сборнике воспоминаний «Дорогой наш Отец» (М. 2012).

См. ее здесь: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/106851.html
«И на небесах нельзя быть счастливей, – сказал Григорий Ефимович, обращаясь к Анне Александровне после рыбалки, – повтори это “Маме”, и тебе самой пусть так будет, как Муне: смотри на нее, она сияет радостью счастья и простоты, которую ей Бог дал здесь ощутить, и она всех нас любит, как братьев и сестер» (Там же).


В первом ряду у костра сидят: супруга Г.Е. Распутина Параскева Федоровна и М.Е. Головина. Фото А.А. Вырубовой. Покровское. Июнь 1914 г.

В этой реконструированной нами серии снимков А.А. Вырубовой есть один, на котором запечатлены три односельчанина Г.Е. Распутина. После нашей публикации занимающийся исследованием истории Свято Николаевского Верхотурского монастыря архимандрит Тихон (Затекин), сопоставив эту фотографию с другой, запечатлевшей вскрытие мощей Святого Симеона в 1920 г., опознал на снимке Анны Александровны 1914 г. братьев Печеркиных – родственников Царского Друга.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/108976.html
Один из них Дмитрий Иванович Печеркин, вместе с которым Григорий Ефимович начал свой путь странника, а потом, после того, как тот был пострижен на Афоне с именем Даниил в монахи, приезжал к нему на Святую Гору.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/110621.html
Пребывание в Покровском оказалось недолгим. Вскоре Григорий Ефимович и его гости отправились в Верхотурье. По дороге к ним присоединился Н.А. Ордовский-Танаевский с А.И. Берггрюн.


Николай Александрович Ордовский-Танаевский.

В позднейших своих воспоминаниях А.А. Вырубова не только не упоминает о своем пребывании в Покровском, она сохраняет полное молчание и о своих спутниках по паломничеству, в том числе и о Григории Ефимовиче:
«Прелесть Урала описать трудно. Железнодорожное полотно проходит по чудесным местам, то здесь, то там видны из окон вагона кедровые рощи.
Приехав в монастырь, я пошла к игумену Ксенофонту, бывшему монаху Валаамского монастыря в Финляндии. Он определил для моего пребывания маленький домик, выстроенный для Царской Семьи в надежде, что когда-нибудь Они почтят монастырь Своим приездом. Дом, окруженный кедрами, находился на склоне холма. С балкона открывался прекрасный вид на монастырь и Уральские горы. Дом был очень комфортабельный и хорошо обставлен» (Там же. С. 223).
Память о той поездке запечатлена в еще одной фотосессии А.А. Вырубовой, которая была опубликована нами в упоминавшемся нами сборнике «Дорогой наш Отец».



У Крестовоздвиженского собора в Верхотурье.


Сень над ракой св. праведного Симеона Верхотурского в Крестовоздвиженском соборе.


А.А. Вырубова со спутницами на балконе «Дома для почетных гостей» или, как говорили в народе, «Дома Распутина», построенного в 1913 г. специально для ожидавшегося приезда Наследника Цесаревича в Верхотурье. В нем во время приездов в монастырь всегда останавливался Г.Е. Распутин.


Вид на Верхотурье с балкона гостевого дома.



Далее поехали в Октайский скит к старцу Макарию. «Я чувствовала себя крайне несчастной и просила старца молиться за меня. К дверям келлии я приблизилась одновременно с другими паломниками. Я помню, как я бежала впереди других, заливаясь слезами, как он положил руку на мою голову, посмотрел на меня и мягко сказал: “Ничего, ничего, всё пройдет, всё будет хорошо”. За время моего пребывания в монастыре я не раз приезжала к отшельнику. […] Помню, как старец Макарий стоял в лесу и крестным знамением благословлял меня, когда поезд дребезжал по узкой колее Уральской железной дороги, унося меня к непредвиденной судьбе» (Там же. С. 223-224).


Скит «Октай». Старец Макарий.


Отец Макарий выходит из своей келлии.


Старец в скитском лесу.


Отец Макарий спешит.


Скитской лес.


Монашеские келлии. Вдали виден храм иконы Божией Матери «Живоносный Источник».


Старец Макарий в окружении паломников.

О старце Макарии Анна Александровна никогда не забывала. В архиве сохранилась телеграмма, поданная уже после убийства ее духовного отца 19 января 1917 г., в день памяти преподобного Макария Великого: «Верхотурье. Скит, отцу Макарию. Приветствую днем Ангела. Просим святых молитв. Анна» («Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна (Вырубова) – монахиня Мария». Автор-составитель Ю. Рассулин. СПб. 2005. С. 531).
«Из монастыря, – пишет А.А. Вырубова в мемуарах, – я направилась в Тобольск, где остановилась у губернатора. Позднее здесь содержалась под арестом Царская Семья» («Дорогой наш Отец». С. 223).
В альбоме А.А. Вырубовой вклеены и фотографии, сделанные ею на обратном пути из Верхотурья:
















О том, как началось примирение с Государыней, мемуары Анны Александровны содержат противоречивые сведения, причем иногда даже в пределах одного и того же извода, правда, позднейшего.
В первом отрывке читаем: «На одной из первых остановок поезда мне вручили телеграмму от Императрицы. Ее Величество желала моего возвращения в ближайшее время» (Там же). Речь идет о времени следования поезда в Тюмень.
Во втором имеется в виду уже время пребывания в Верхотурье (т.е. уже после Покровского): «Мне не довелось долго пробыть на Урале. Императрица узнала, как меня оклеветали, и в дружеском письме просила меня вернуться. Мои горести улеглись, и я поспешила домой» (Там же. С. 223-224).
Нетрудно заметить, что в первом случае речь идет о телеграмме, во втором – о письме. Но, главное: эти утверждения вступают в явное противоречие с описанными в тех же воспоминаниях переживаниями А.А. Вырубовой во время посещения ею старца Макария. О каких переживаниях могла идти речь, если бы Анна Александровна получила телеграмму от Царицы еще на пути в Покровское?
Участие в примирении Государыни с Вырубовой Григория Ефимовича несомненно. Единственный неясный пока для нас вопрос – когда. Такое деликатное дело требовало, безусловно, личной встречи. И не одной.
Выехав из Крыма после посещения румынской Констанцы и бессарабского Кишинева, Царская Семья прибыла в Царское Село поездом утром 5 июня.
Григорий Ефимович приехал в Петербург 15 июня, в самый день Сараевского убийства. На второй день, 17 июня, его принимали в Александровском Дворце. «Вечером у Нас посидел Григорий», – занес Царь в Свой дневник. О последствиях убийства сербом Наследника Австро-Венгерского Престола не могли не говорить. Но и о размолвке Григорий Ефимович вряд ли молчал в тот вечер. По словам Матрены Распутиной, ее отец «не раз защищал» Анну Александровну «перед Императрицей» (Там же. С. 76).
Результатом этого разговора, как нам кажется, является приглашение Государыней А.А. Вырубовой совершить совместное с Царской Семьей плавание на Императорской яхте «Штандарт».
«В начале 1914 года, – пишет А.А. Вырубова, – мы еще не предвидели войны. Как всегда, весну Царская Семья проводила в Крыму, а на лето Они вернулись в Петергоф, где я опять встретилась с Государыней. Мы, плача, обнялись, и прошлое было прощено и забыто. Первым знаком надвигающейся грозы был приезд Пуанкаре. Это был своего рода поворотный момент; невозможно стало не замечать собиравшихся на горизонте туч. Но я была еще убеждена, что гроза минует, и это убеждение укрепилось, когда Их Величества решили отправиться на Финляндский архипелаг. Мне сообщили об этом вечером накануне отъезда, и перспектива поездки радостно взволновала меня – в памяти так свежи были воспоминания о замечательных днях, проведенных в Финляндии в прошлые годы» (Там же. С. 224).
Отплытие состоялось 1 июля. «Накануне» – значит, 30 июня. А 29 июня Г.Е. Распутин, явно в расчете на взгляд Государыни, послал Анне Александровне в Новый Петергоф телеграмму: «Радуйтесь покою величайте тишину крепко обнимаю и приветствую всех, скажите, когда выезжаете» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 545. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 623. Оп. 1. Е.х. 41. Л. 4).Телеграмма эта была отправлена Григорием Ефимовичем за считанные минуты до покушения.



Г.Е. Распутин с А.А. Вырубовой. Покровское. Июнь 1914 г.

Страдая от последствий ранения, Г.Е. Распутин помнил не только дату отплытия яхты, но и хрупкость возобновляющихся отношений. 1 июля, находясь после операции еще в Покровском, он отправил, адресованную на «рейд Штандарта», телеграмму, в которой в следующих словах выражал свои упования: «Благословляю и умножаю вам благо отъезда. Я поправляюсь, чувствуйте» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие. (Избранные статьи, беседы, мысли и изречения)». Б.м. 1994. С. 74).
«…Ваша радость мой покой», – телеграфировал Г.Е. Распутин 3 июля из Тюмени, куда его перевезли накануне в местную больницу (Там же).
Наслышанные о размолвке между Государыней и А.А. Вырубовой, офицеры «Штандарта» были удивлены появлением последней на борту Императорской яхты: «С нами в плавании была еще А.А. Вырубова, которая сильно изменилась в своем моральном облике; я даже скажу, что многие стали ее побаиваться и сторониться, в частности, мой адмирал [К.Д. Нилов] не мог уже о ней слышать, но, как джентльмен, перестал о ней говорить вообще, чтобы не говорить плохо. Всё это было крайне тяжело. Не стоит и вспоминать, что думала и как относилась Свита в это время к Вырубовой. А среди офицеров яхты, наверное, один только инженер-механик С.Р. Невяровский сохранил с ней неизменно слегка насмешливые, но добродушные и благожелательные отношения. […] Ему удавалось всё же держать линию прежней дружбы и приятельских отношений с бедной Анной Александровной, которая, в конце концов, оставалась хорошим человеком с добрым сердцем…» ( Саблин Н.В. «Десять лет на Императорской яхте “Штандарт”». С. 348-349).



Станислав Романович Невяровский (1879–1934) – капитан II ранга (1913). Происходил из католической семьи. Окончил механическое отделение Морского инженерного Императора Николая I училища со званием младшего инженера-механика (1901). В мае 1905 г. на борту крейсера «Светлана» принимал участие в Цусимском сражении; попал в плен. Служил на Императорской яхте «Штандарт» (1907-1914). В годы Великой войны находился в командировке в Англии. В Россию не вернулся. Жил во Франции. Скончался в Париже.

«Императрица, – вспоминала об этом последнем совместном плавании с Царской Семьей А.А. Вырубова, – говорила, что буря приближается, что будущее грозит опасностями и потому Они с Государем решили сейчас же выехать в Финляндию – отдохнуть и набраться сил для предстоящей борьбы. Никогда еще залив и острова не казались такими чудесными, как в эту последнюю нашу поездку. Мы жадно вбирали в себя это последнее финляндское лето, но оно не было долгим: Государя просили вернуться. Все мы знали, что это значит, и со слезами на глазах смотрели, как “Штандарт” взял курс на Кронштадт. Государыня буквально заливалась слезами. Тогда Она произнесла вещие слова, которые сохранятся в моей памяти так долго, как я проживу: “Я знаю, что наши чудесные дни на Финляндских островах отходят в прошлое, и мы больше никогда не вернемся сюда все вместе на нашей яхте”» («Дорогой наш Отец». С. 224-226).
Конец плавания зафиксирован в Царском дневнике (6 июля): «В 3 ½ часа съехали со “Штандарта”».




«…Слава Богу, – писала А.А. Вырубова, – наша дружба, моя безграничная любовь и преданность Их Величествам победоносно выдержали пробу и, как всякий может усмотреть из позднейших писем Императрицы […], “недоразумение” продолжалось и потом безследно исчезло и в дальнейшем глубоко дружественные отношения между мною и Государыней возросли до степени полной несокрушимости, так что уже никакие последующие испытания, ни даже самая смерть – не в силах разлучить нас друг от друга» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 72).
В целом это верно, но произошло это далеко не сразу.
«Хотя личная доброта Государыни и восторжествовала над влиянием людей, добивавшихся удаления Анны Александровны от Двора, – замечал генерал В.Н. Воейков, – всё же последнее пребывание Царицы в Крыму весною 1914 года надолго оставило горький осадок в душе Императрицы» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 60).
Свидетельство тому дошедшие до нас письма Царицы.
(17.11.1914): «Я теперь переношу всё с гораздо большим хладнокровием и не так терзаюсь по поводу ее грубых выходок и капризов, как бывало раньше, произошел перелом, вследствие ее поведения и после сказанного ею в Крыму – мы друзья, Я ее очень люблю, всегда буду Ее другом, но что-то ушло, какое-то звено выпало, благодаря ее поведению относительно Нас обоих, – она уж больше никогда не будет Мне так близка, как раньше».
Уврачевание этого разлома произошло по молитвам Царского Друга, но далось ему это не так-то легко.
Вечер 25 декабря 1914 г. в Александровском Дворце. «…На Рождество, – вспоминала А.А. Вырубова, – приехал из Сибири Распутин, – Их Величества решили позвать его пока еще елка стояла в гостиной (ее убирали в начале января). “Зажгем елку, – говорила Ее Величество, – и под елкой Григорий Нам расскажет что-нибудь хорошее”. Вошел он, как всегда, скорой походкой, поцеловал каждого по 3 раза. Поговорил, но когда Дети ушли, он стал довольно резко упрекать Их Величества насчет меня, сказав, что “ей предстоит тяжелое переживание” (через два дня была железнодорожная катастрофа). Я очень испугалась, что он упрекает Их Величества (т.к. никто об моих страданьях не знал). Государь же стал, с ним простился, обратив всё в шутку. Императрица же покраснела от гнева» («Дорогой наш Отец». С. 215).
В написанной на следующий день записке, адресованной Государыне, Григорий Ефимович писал: «Милая, глубокая в духе истины Мама! Мудрость Божья не тогда когда ожидаешь – Бог не дает. Мы были в рассуждении. Похвала вам в разуме – пережить нужно. Бог послал любовь, мы соединимся, теперь особенно надо, а то плохо там. Надо видеться почаще. Для чего Проскомидия? О здоровье и мы совершаем поминовение ко Господу. И подумайте, их там Бог умудряет. Ведь крики ура, честь Богу» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 93).



Продолжение следует.

«БЕЗСМЫСЛЕННЫЙ И БЕЗПОЩАДНЫЙ»




Из русских литературных споров


«…Презрение к человеческой жизни – характерная черта варваров».
Н.И. ТУРГЕНЕВ.


Мы спать хотим, и никуда не деться нам
От жажды спать и жажды всех судить.
Ах, декабристы, не будите Герцена,
Нельзя в России никого будить.

Наум КОРЖАВИН.



Н.А. Добролюбов.

Он грабил нашу Русь, немецкое отродье,
И немцам передал на жертву наш народ,
Без нужды он привлек к нам ратное невзгодье,
Других хотел губить, но сам погиб вперед.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Не правь же, новый царь, как твой отец ужасный,
Поверь, назло царям, к свободе Русь придет.
Тогда не пощадят тирана род несчастный
И будет без царей блаженствовать народ.

«18 февраля 1855 года» (1855).


И день придет! — и не один певец,
Но голос всей народной Немезиды
Средь века прогремит вдруг из конца в конец:
«Да будешь проклят ты и все Николаиды!»

«18 февраля 1856 года» (1856).


Иллюстрация к роману «Бесы» Ф.М. Достоевского.


Я топор наточу, я себя приучу
Управляться с тяжелым оружьем,
В сердце жалость убью, чтобы руку свою
Сделать страшной безчувственным судьям.
Не прощать никого! Не щадить ничего!
Смерть за смерть! Кровь за кровь! Месть за казни!
И чего ж ждать теперь? Если царь – дикий зверь,
Затравим мы его без боязни!..

Революционные стихи неизвестного автора (1880).


Идешь ты робко на венчанье,
Дрожа всем телом, сам не свой,
Как агнец глупый на закланье,
Как бык, влекомый на убой!
Но ждешь, что дух, тебе священной
Помазав кисточкою лоб,
Не даст крамоле дерзновенной
Свалить тебя до срока в гроб.
Папаша твой был мазан тоже
И потому был храбр и смел,
А умер он в канаве лежа,
Без ног в мiр лучший улетел!
Его от пуль хранили боги,
Пока крамола била в лоб,
Но чуть задели бомбой ноги,
Он пал, раздавленный, как клоп.

Стихи неизвестного на Коронацию Императора Александра III (1882).


М.А. Булгаков.

«Алеша, разве это народ! Ведь это бандиты. Профессиональный союз цареубийц. Петр Третий... Ну что он им сделал? Что? Орут: "Войны не надо!" Отлично... Он же прекратил войну. И кто? Собственный дворянин царя по морде бутылкой!.. Павла Петровича князь портсигаром по уху... А этот... забыл, как его... с бакенбардами, симпатичный, дай, думает, мужикам приятное сделаю, освобожу их, чертей полосатых. Так его бомбой за это?»
«Дни Турбиных».


П.Л. Лавров.

Отречемся от старого мiра!
Отряхнем его прах с наших ног!
Нам враждебны златые кумиры;
Ненавистен нам царский чертог!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
И взойдет за кровавой зарею
Солнце правды и братства людей.
Купим мир мы последней борьбою:
Купим кровью мы счастье детей.

«Новая песня» (1875).


К.Д. Бальмонт.

Ты грязный негодяй с кровавыми руками,
Ты зажиматель ртов, ты пробиватель лбов,
Палач…
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Ты осквернил себя, свою страну, все страны,
Что стонут под твоей уродливой пятой,
Ты карлик, ты Кощей, ты грязью, кровью пьяный,
Ты должен быть убит, ты стал для всех бедой.

«Николай Последний» (1907).


В.В. Розанов.

«Именно молодые-то люди, которые не могли “разобраться” во всех этих “авторитетах”, от Герцена до Пешехонова, и взяли в руки бомбы... “Надо раздавить гадов”. Ну а что Россия – гадость, об этом кто же у нас не “пел”. Только становясь постарше и начав постигать, что, кроме России печатной, есть Россия живущая и что эта-то Россия, предположительно состоящая Из “гадов”; дала, однако, несомненно весь оригинальный материал для такого творчества, как Пушкина, Лермонтова, Толстого, что, не будь фактической Тамани, – Лермонтову не о чем было бы написать рассказа “Тамань”, Гончарову не о чем было бы написать “Обрыв”, Толстому – “Детство и отрочество”, “Казаков”, “Войну и мир”, “Каренину”… […]
… Если я поверю всему этому омуту, вот что, кроме меня и “любимого автора”, ничего порядочного на Руси нет и никогда не было и что папаши-то наши были свиньи, а дедушки были прохвосты и вся Россия только и занималась, что прохвостными делами: то, хотя, по уверенью “любимого писателя”, я и есть золотой человек, вместе с этим писателем нас только двое, и еще вот несколько тоже влюбленных в этого писателя читателей, – то я с ума сойду и, конечно, повешусь! Или кого-нибудь убью. И вот, чтобы спастись от этой убийственной мысли, я и предпочитаю думать, что я просто дурачок, да и писатель мой не очень умен или, правильнее, что мы оба “так себе люди”, не совсем худые, но и далекие от хорошего, “как все”, и что точь-в-точь были такие же наши папаши и дедушки. Так-то ровнее и утешительнее.
А то вся Россия разделилась на два лагеря: 1) гадов, которых надо “раздавить”, и 2) золотую молодежь, святых героев, которые вправе раздавить. Если чуть-чуть поумней и поскромней человек, то от такой мысли с ума сойдешь, и именно если ему говорят, что он в разряде “праведников”. Ибо если “гад” – то еще ничего: общее болото, и все – лягушки. Но если праведник, т.е. если все-то остальные – хуже меня? Внутри себя, молча, каждый не может не сознавать, что он “так себе”: и вот если прочие люди объявлены, признаны, запечатаны как несравненно худшие этого субъективного “так себе”, “серединочки”, то из этого убеждения не может не вырасти такая великая грусть, которая приведет фатально к истреблению или своего “величия”, как обманного (у умных, у искренних), или другого кого-нибудь “гада” (у фальшивых и деревянного типа людей). […]
Пройдут десятки лет. Все “наше” пройдет. Тогда будут искать корни терроризма подробно, научно, наконец философски и метафизически. В политике лежит только физический корень терроризма. Но когда станут искать его метафизический корень, его найдут поблизости к тому “святому” корню, который когда-то вызвал инквизицию, – это негодование “святых людей” на грех человеческий, и оба эти корня найдут как разветвления того древнего и вечного корня, который именуется “жертвою”, началом “жертвенным” в истории, в силу которого всегда и у всех народов тоскливо отыскивалась жертва под нож. Авраам нашел барана, запутавшегося рогами в терновнике, католики – еретиков, террористы – жандарма и полицейского. “Давай его сюда, заколем – и оживем”; “если этот не умрет, я не могу жить”.
Это чувство странное и страшное. Но именно оно-то и есть метафизический корень террора. И, конечно, здесь есть мясники, но по мистическому основанию всего дела тут в некоторых случаях, в некоторой пропорции замешаны и люди чистой и именно нежной души. Но нужно очень опасаться литературного сантиментализма, и по поводу нескольких гуманно-обобщенных фраз, сказанных в предсмертном экстазе и вовсе не выражающих коренной и постоянной натуры человека,нельзя развивать ту мысль, будто люди эти подняли руку на человека по причине ангельской своей доброты и невероятной любви к народу, к человечеству. Нет, кто убил – именно убил; кто хотел убить – именно хотел убить. Он ненавидел, он чувствовал гадливость к убиваемому – и этого нельзя ни переделать, ни затенить. Убил злой – вот вся моя мысль».

«О психологии терроризма» (1909).



– Похоже на нынешнее? – Да. НО – есть принципиальная (и непреодолимая!) разница: РФ – не Российская Империя, Президент – не Царь, а мы – не подданные Императора Всероссийского, и как бы, может быть, кто ни хотел, большинство – даже не потомки честных подданных, а всего лишь тех, кто в 1917-м свергал Помазанника Божия, одобрял и смирился с этим злом. (Разве что покаялись...) А потому не нужно фантазировать и воображать то, чего не было и нет.
Тем, кому действительно дорога обезпечивающая личную безопасность и будущее страны государственная стабильность, важно – пока еще есть время – понять: альтернативы переговорам нет. Необходим диалог власти с разными стратами современного российского постсоветского общества, памятуя, что решающее влияние на исторические процессы часто оказывает отнюдь не большинство, как правило, аморфное и недостаточно активное.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (12)




Между Февралем и Октябрем (окончание)


Ни красоты в том фарсе не найдешь,
Ни правды – только выдумка да ложь.
Там что-то нагорожено без меры,
И всё темно, и ничему нет веры.

Джордж КРАББ.


Комментарий Роберта Вильтона к одной из его первых послепереворотных телеграмм свидетельствует о том, что, осознавая в событиях конец Самодержавия, опасности установления «коммуны» он пока еще не видел, надеясь, что Россия «продолжит войну с безпрецедентной силой».
Редакция газеты, поддержав это мнение, выказала всё же опасения в том, что демократическая республика в России «в современных условиях неизбежно приведёт к распаду […], всеобщему кровопролитию и, в итоге, к реакции» (Phillip Knightley «The First Casualy». N.Y. 1975. Р. 142).
Вскоре, однако, под влиянием происходящего корреспонденту пришлось поменять свои первые радужные впечатления на гораздо более реалистические.
В опубликованной 29 марта телеграмме (написанной им 27 марта), передавая впечатления от деятельности Совета рабочих и солдатских депутатов, ведшего пропаганду за выход России из войны, он обращал внимание на «несомненное и хорошо узнаваемое присутствии агентов-провокаторов в рядах революционеров», подчеркивая при этом сильные прогерманские тенденции в русском социал-демократическом движении, но не сбрасывая со счетов и широко распространенное презрение, с каким еще в то время воспринимали всё это в армии («The History of “The Times”». Vol. IV. Part 1. N.Y. 1952. Р. 247).




Снимок из книги Роберта Вильтона «Russia`s Аgony».

Такое развитие событий не могло не волновать и лондонских коллег Вильтона. «Политика “The Times”, – пишут авторы истории этой газеты (с. 241), – по отношению к русской революции 1917 г. зависела от факта войны». Однако в своих рассуждениях журналист шел гораздо дальше, часто пересекая запретные линии.
Наблюдая за процессами вблизи, Вильтон сразу обратил внимание на то, что одним из первостепенных результатов февральской революции стала полная свобода пропаганды, полученная большевицкой партией, которая широко использовала ее прежде всего для антивоенной агитации. В связи с этим Вильтон выдвигал претензии к Временному комитету Государственной думы.
О том, какие эта критика принимала формы, глухо упоминают авторы весьма политкорректной «Истории “Таймса”». Одно из сообщений корреспондента, пишут они, помеченное «28 марта, Рига», было с большим неудовольствием воспринято с «сионистских кругах», да так, что даже в Foreign Office стали поговаривать об «антисемитизме» журналиста. К этому присовокупили еще одно страшное прегрешение журналиста: «показ в слишком благоприятном свете старого режима».
Примечательно, что среди англичан в Петрограде Вильтон был не одинок: его взгляды разделяли некоторые его коллеги журналисты, и даже сам Бьюкенен. По словам современного американского историка еврейского происхождения Вальтера Зеева Лакера (1921–2018), «было хорошо известно, что посол Великобритании в России и некоторые ведущие британские журналисты, аккредитованные в Петрограде, вовсе не были дружественно настроены к русским евреям» (В. Лакер «История сионизма» М. 2000. С. 272).



«Евреи» – седьмая глава книги Р. Вильтона «Russia`s Аgony», вышедшей в Лондоне в 1918 г.

Глава Департамента пропаганды Foreign Office Джон Бьюкен в самом начале мая послал редактору газеты меморандум с критикой взглядов Вильтона, ссылаясь в нем на резкую реакцию петроградской газеты «Дело Народа»: «поскольку это орган Керенского, его критика имеет большое значение». (Пикантно, что по отношению к некоторым произведениям самого Бьюкена, шотландского писателя, до сих пор выдвигают обвинения в антисемитизме.)
Препровождая меморандум владельцу газеты лорду Нортклиффу, заведующий международным отделом Уикхэм Стид замечал (4.5.1917): «Вильтон был очень хорош в самые первые дни революции и его телеграммы оказали революционному движению большую услугу. И остальные его телеграммы были совершенно верны, хотя они возможно были менее сдержанно сформулированы, чем он мог бы сделать; но если бы мы поддавались любому окрику, позиция любого будущего корреспондента “Таймса” в Петрограде была бы жалкой» («The History of “The Times”». Р. 248).



Джон Бьюкен (1875–1940) – в начале 1900-х личный секретарь Альфреда Милнера, британского колониального администратора в Южной Африке. Сторонник тори, выступал против либеральных реформ 1905-1915 гг. и «классовой ненависти», воспитанной, как он считал, такими либералами, как Ллойд Джордж. Во время Великой войны был сначала корреспондентом «Таймса» во Франции, в 1916 г. стал офицером разведывательного корпуса Британской армии, возглавлял Департамент пропаганды Foreign Office. В 1935 г. назначен генерал-губернатором Канады, скончавшись на этом посту.

Тем временем Роберт Вильтон продолжал гнуть свою линию, о чем свидетельствовала его заметка, датированная 8 апреля и напечатанная в «Таймсе» три дня спустя:
«Совет рабочих депутатов в их официальном органе опубликовал серию постановлений, которые не оставляет сомнений в их желании разойтись с Временным Правительством, вызвать поражение Русской Армии и заключить безчестный мир. Они объявили о создании “комитета иностранных отношений”, который откроет прямые переговоры с врагом. Для этой цели депутация направляется в Стокгольм, а между Россией и Швецией будет организована специальная курьерская служба. Кроме того, они требуют, чтобы их представители имели право голоса в оперативном руководстве на фронте» («The History of “The Times”». Р. 248).
Эта телеграмма немедленно сделала газету и ее корреспондента непопулярными в радикальной прессе союзников и в самой России.
Впоследствии в письме к Стиду, отправленном 18 марта 1919 г. из Сибири, Вильтон обвинит редактора международного отдела в том, что тот «замял» многое из посланного им в газету (Там же. С. 249).
С середины марта и вплоть до половины апреля Вильтон разрывался между Петроградом и Северным фронтом, в результате чего заболел, пролежав около месяца в госпитале. В период отсутствия его заменял корреспондент газеты «The Daily Mail» (принадлежавшей ее основателю и владельцу «The Times» лорду Нортклиффу) Л.Б. Голден, подписывавший свои заметки «наш корреспондент» (Там же. С. 247).



Ленин с группой русских политэмигрантов в Стокгольме в день проезда из Швейцарии в Россию. 31 марта / 13 апреля 1917 г. Фотография В. Мальмстрёма.

В апреле состоялась исторический проезд через Германию в Россию Ленина. В прессе появилось несколько публикаций, авторы которых выражали обезпокоенность этим событием. Вильтон в это время находился в поездке по Северному фронту и потому «Таймсу» пришлось давать новость о прибытии Ленина (приехавшему в Петроград 3/16 апреля) только 7/20 апреля, опираясь на телеграммы агентства Reuters. Десять дней спустя, снова основываясь на информации этого новостного агентства, газета рассказывала о демонстрациях петроградских рабочих с плакатами, требовавшими «вернуть Ленина Вильгельму» (Phillip Knightley «The First Casualy». Р. 144).
Поправившись, Вильтон вновь отправляется на фронт, на этот раз на Юго-Западный. Он был вне Петрограда, когда там, при подстрекательстве большевиков, 3/16 – 5/18 июля происходили антиправительственные выступления.
На фронте Вильтон был поражен разлагающим влиянием солдатских комитетов, подрывавших боевой дух армии.




Фотография, сделанная Р. Вильтоном в Галиции 23 июля 1917 г., из его книги «Russia`s Аgony».

В такой обстановке вполне объяснимой была горячая поддержка английским журналистом выступления генерала Л.Г. Корнилова, проходившего с 25 августа / 7 сентября по 30 августа / 12 сентября. Вильтон называл генерала «сильным человеком».
Бьюкенен также симпатизировал генералу. Зная о заговоре, он не поставил об этом в известность Временное правительство (Phillip Knightley «The First Casualy». Р. 145). А после того, как выступление стало свершившимся фактом, пытался добиться примирения между Керенским и Корниловым, но безуспешно.
Вообще антибольшевицкая линия посла была неизменной и последовательной. С конца апреля были зафиксированы его контакты с лидерами меньшевиков и эсеров, при помощи которых он рассчитывал сначала нейтрализовать влияние Ленина. Приветствовал Бьюкенен и репрессивные действия Временного правительства после известных июльских событий. Во время встречи с Керенским 29 июля / 11 августа сэр Джордж настаивал на введении в Петрограде военного положения и других строгих мер, угрожая в противном случае прекращением английских военных поставок. Вновь встретившись с Керенским буквально накануне октябрьского переворота (23 октября / 6 ноября), Бьюкенен требовал немедленного ареста Троцкого.



Фотография генерала Л.Г. Корнилова из книги Р. Вильтона «Russia`s Аgony».

В то время как «Таймс» выразила сожаление о провале Корниловского выступления, Петроградское Общество Журналистов обратилось к Союзу Английских Журналистов с открытым письмом, в котором жаловалось на предвзятость вильтоновских отчётов.
Одновременно «Таймс» подверглась из-за ее отношения к событиям в России нападкам со стороны «Манчестер Гардиан». В последней утверждалось, что, хотя «Таймс» и может восприниматься за границей, как полуофициальный орган Foreign Office, она все же не имеет права критиковать те британские газеты, которые не желают свержения нового правительства России (Phillip Knightley «The First Casualy». Р. 145-146).
Газету «Manchester Guardian» редактировал ее владелец Чарльз Прествич Скотт (1846–1932), член Парламента и либерал. Именно он убедил Моргана Филипса Прайса (1885–1973), будущего парламентария и лейбориста, а тогда еще либерала и противника войны, стать военным корреспондентом газеты в России.
«Оказалось, – вспоминал Прайс, – что Скотт думал так же, как и я. […] Он хотел, чтобы кто-то поехал в Россию […] и держал его в курсе того, что там происходит. Возможно, он не сможет опубликовать все, что будет отправлено по причинам, связанным с войной, но, по крайней мере, он желал быть проинформированным».



Морган Филипс Прайс во время его пребывания в России.

Будучи свидетелем февральского переворота, корреспондент «Манчестер Гардиан» писал:
«Очень интересное время. Я знал, что поздно или рано оно наступит, но не знал, что это случится так быстро. Всю страну охватило радостное безумие, люди машут красными флагами и поют “Марсельезу”. Это превосходит мои самые безумные мечты, я с трудом верю, что все происходит на самом деле. После двух с половиной лет нравственных страданий и темноты я наконец увидел свет. Да здравствует Русская Революция, показавшая мiру путь к свободе. Пусть Германия и Англия пойдут по ее пятам.
Со своей позиции человека, живущего на грани между Востоком и Западом, я могу смотреть безстрастно на крушение европейской цивилизации и лишь поражаться тому, с какой невероятно быстрой скоростью она разваливается. В конце концов, Рим и его цивилизация приходили в упадок большую часть из их 500 лет, и даже Османской империи в Европе потребовалось четыре столетия, чтобы потерять свое значение. Но сейчас менее чем за три года была сорвана крышка с гроба Европы, и что мы видим внутри – !»
Прайс знакомится с деятелями новой России, но лишь Ленин, да еще, пожалуй, Троцкий вызывают его восторг: «Ленин поразил меня как человека […] Нет сомнений в том, что Ленин был движущей силой большевицкой партии [...] Он был мозгом и планировщиком…»



Судя по всему, Вильтон никогда лично не встречался ни с Лениным, ни с Троцким. Вот как они выглядят на фотографии, помещенной в его книге «Russia`s Аgony».

Не одобряя закрытия большевиками Учредительного собрания и запрещения ими политических партий, Прайс, тем не менее, симпатизировал им: «Я был так предан русской революции, которую я защищал от интервенции западных союзников….»
Эти взгляды Прайса входили в явное противоречие с корреспонденциями Роберта Вильтона, которые, видя в них опасность для мiровой революции, он всячески старался дезавуировать. Вот, например, что он писал в июле 1917-го:
«Я был потрясен отвратительным поведением прессы Нортклиффа в Англии, особенно ее корреспондента Вильтона в Петрограде, которого, кстати, я знаю довольно хорошо, за распространение провокационных сообщений о Совете рабочих и солдатских депутатов и попытку дискредитировать их в Западной Европе. Я лишь надеюсь, что российский народ выдворит корреспондента “Таймс” из Петрограда».
Прайс был далеко не единственным английским журналистом в России такого направления. Еще одним был Артур Рэнсом – приехавший в ноябре 1915 г. в Россию корреспондент радикальной газеты «The Daily News», выходившей под редакцией Альфреда Джорджа Гардинера.
Ни Прайс, ни Рэнсом не происходили из низов (первый после смерти отца в 1896 г. унаследовал внушительное имение площадью около двух тысяч акров, второй был сыном профессора истории в Лидсе). Оба учились в престижных учебных заведениях: Рэнсом в известной частной школе Регби, Прайс получил образование в Харроу, Тринити-Колледже и Кембридже.
Об Артуре Рэнсоме нам уже приходилось писать (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/241437.html); прибавим и еще несколько важных, учитывая нашу тему, подробностей.
Большевизм, по мнению Рэнсома, был моральным движением, боровшимся за освобождение человечества, что, как он считал, заслуживало всяческой поддержки
О Ленине отзывался, как об «одном из величайших людей нашего времени». О Дзержинском писал: «…Странный аскет […] Его личная прямота происходит от его необычайной храбрости…»




Со второй своей супругой Евгенией Петровной Шелепиной (на первой, англичанке, он женился в 1909 г.) Рэнсом познакомился в 1917 г. во время своего интервью с Троцким, у которого та работала личной секретаршей.
«Думаю, что Евгения, – рассказывает английский биограф журналиста Роланд Чемберс, – неизбежно должна была пересказывать в ЧК все, что говорил Рэнсом. Уверен, что ЧК в свою очередь советовала, что она должна говорить Рэнсому. Мне кажется, что даже не Евгения, а Карл Радек, который был ближайшим другом Рэнсома, занимался его обработкой. Радек тогда был главой большевицкого агитпропа. Это он рекомендовал Евгению и ее сестру Ираиду на работу в большевицкое правительство».
В 1919 году Рэнсом покидает Россию вместе c Шелепиной.
«Он очень удивляется, – продолжает, имея в виду Рэнсома, Чемберс, – что большевики позволили ей уехать. Занимаясь этим, я выяснил, что Евгения вывезла тогда драгоценностей на несколько миллионов рублей. Эти ценности предназначались для финансирования ячеек Коминтерна за границей и были ей переданы большевиками. Поначалу она предполагала вывезти их в Англию, однако довезла их только до Эстонии, которая в то время была центром, где большевики сбывали конфискованные в России ценности для финансирования Гражданской войны и откуда переправляли свои пропагандистские материалы на Запад. Возможно, что эта контрабанда была той ценой, которую Евгения заплатила за свою свободу».
Свои отношения Рэнсому и Шелепиной удалось оформить лишь в 1924 г., когда первая жена согласилась дать, наконец, ему развод.



Артур Рэнсом (1884–1967) и Евгения Шелепина (1894–1975).

Не менее любопытны ответы, которые дал биограф Рэнсома на весьма запутанные вопросы.
Один из них: каким образом симпатизировавший большевизму английский журналист был завербован британской МИ-6?
«Его завербовали, – утверждает Роланд Чемберс, – в Стокгольме в начале сентября 18-го года – вскоре после покушения на Ленина и начала красного террора. Мне не известно, когда он перестал работать на МИ-6. Когда он приехал в Англию в марте 19-го года, то есть, через несколько месяцев после того, как был завербован, то был арестован Скотланд-Ярдом и его допрашивал глава особого отдела Скотланд-Ярда Бэзил Томсон. Так что не подлежит сомнению, что Рэнсом был завербован для шпионажа в пользу Британии, и что многие в британской разведке были уверены, что он работает на большевиков».
На вопрос, был ли Артур Рэнсом двойным агентом, Чемберс отвечает: «Рэнсом за деньги работал на англичан, а друзей-чекистов, скорее всего, консультировал безплатно… На самом деле мы знаем об этом очень мало. В архиве Коминтерна в Москве, где я работал, я не обнаружил никаких упоминаний о Рэнсоме. Возможно, эта информация содержится в архиве ФСБ, но она наверняка засекречена. Все разговоры о том, что Рэнсом был двойным агентом, восходят к утверждению бывшего резидента КГБ в Британии Олега Гордиевского и бежавшего на Запад архивиста КГБ Василия Митрохина. Митрохин переправил на Запад большое количество документов, которые опубликовал в двух книгах, написанных совместно с профессором Кристофером Эндрю из Кембриджского университета. В одной из книг Митрохин утверждает, что Рэнсом был для Ленина первым источником информации о политике британского министерства иностранных дел и что он очень часто беседовал с сотрудниками ЧК, в частности, с сотрудниками иностранного отдела ЧК, работавшего с иностранной агентурой. Из дневника Рэнсома явствует, что он встречался в Лондоне с чекистом Николаем Клышко, включенным в состав советской торговой делегации. Это те сведения, на которые я ссылаюсь, когда говорю, что Рэнсом работал на большевиков».
И, наконец, еще одно недоумение: как не скрывавшему свои симпатии к большевизму и его вождям, удалось избежать гонений на родине?
«…Пресса, – говорим Чемберс, – угрожала вывести Рэнсома на чистую воду. Например, член парламента и владелец газеты “Джон Булль” Хорейшо Боттомли угрожал разоблачить его как большевицкого шпиона. В ответ Рэнсом угрожал подать на него в суд за клевету и привлечь на свою сторону таких свидетелей, как британский посол в Петрограде Джордж Бьюкенен и глава британской миссии Брюс Локхарт, а также человека из МИ-6, который его завербовал. (Но если звучат эти имена, значит сотрудничество Рэнсома с английскими спецслужбами началось гораздо раньше его официальной вербовки в сентябре 1918 г. – С.Ф.) “Эти люди способны доказать, какую работу я проделал на благо Британии и отвергнуть ложные обвинения в мой адрес”, – писал Рэнсом Локхарту. У Боттомли не было прямых доказательств для разоблачения Рэнсома, и к тому же на него оказывалось давление с целью не делать этого. Почему Рэнсома не осудили за предательство? Ответ очень прост: у прокуратуры против него не было неопровержимых доказательств. В то время очень немногие в Англии представляли себе, что происходит в России. Рэнсом был одним из этих немногих и был полезен британской разведке. К тому же было бы очень трудно возбудить дело против человека с безупречным прошлым по закону о предательстве, да и британский суд не мог осудить его лишь на основе подозрений».

https://www.svoboda.org/a/1808739.html
Комментарий английского исследователя разъясняет малопонятную (по нашей жизни) обстановку. На фоне этой обычной практики там, в СССР происходили вещи еще более удивительные. «Мы с родителями – рассказывает двоюродный внук Е.П. Шелепиной-Рэнсом, – до сих пор удивляемся, как вся семья Шелепиных выжила с “таким” прошлым».
Вот тут действительно есть над чем задуматься!



Евгения Петровна Шелепина (слева) с братом и сестрой, Дореволюционная фотография.

Вернемся, однако, к Вильтону. После подавления Корниловского выступления, вслед за укреплением личной власти Керенского, ощущая давление ценуры, он решил вернуться в Лондон, тем более, что и здоровье его было весьма расстроено.
Сразу же по приезде он опубликовал в «Таймсе» серию из восьми статей, печатавшихся с 20 сентября по 16 октября под рубрикой «От нашего петроградского корреспондента». Они рисовали обстановку в безрадостных тонах.
«Вильтон – сообщал 20 сентября Уикхэм Стид находившемуся в то время в США лорду Нортклиффу, – только что приехал. Его вердикт: если кто-либо сильный и авторитетный не утвердиться в России в течение двух месяцев, там будет полный хаос и коллапс. Он, конечно, темпераментный пессимист, но я признаю, что перспективы выглядят не блестяще» («The History of “The Times”». Р. 254).
Отсутствие в Петрограде у «Таймса» собственного корреспондента во время большевицкого переворота (еще в сентябре предсказанного Вильтоном) оставило читателей газеты без подробностей произошедшего.
Первые известия о случившемся в российской столице появились на страницах газеты 9 ноября и только 17-го в Петрограде появился «специальный корреспондент» Джеймс Баучер.



Джеймс Дэвид Баучер (1850–1920).

Баучер был ирландским журналистом, работал в «Таймсе» балканским корреспондентом. В 1892-1915 гг. жил в Софии, был доверенным советником Царя Фердинанда, во время Балканский войн 1912-1913 гг. посредничал между государствами-участниками при заключении мира.
Во время революции Баучер находился в Одессе, а затем, получив приказ из редакции, выехал в Петроград. После октябрьского переворота он брал интервью у Троцкого. Вскоре, однако, он вернулся в Софию, где впоследствии и скончался.




Телеграмма Баучера, отправленная 22 ноября 1917 г. из Петрограда в Лондон через посла Бьюкенена.

«Тридцать пять лет спустя, – пишет Филип Найтли, – оглядываясь на то, как русская революция освещалась на её страницах, “Таймс” признавала свои недостатки: “Сама идея кампании ad maiorem proletariatis gloriam (“к вящей славе пролетарской” – лат.) была настолько чужда Вильтону, что он её так никогда и не понял... Что еще прискорбнее, эта идея была одинакова чужда также и Стиду [редактору международного отдела], Доусону [редактору], Нортклиффу [владельцу газеты], Ллойд-Джорджу [премьер-министру] и Милнеру [будущему военному министру]. Никто не слышал о силах левых в иных выражениях, кроме, как описывающих их, как безумцев» (Phillip Knightley «The First Casualy». Р. 146).



Роберт Вильтон. Лондон. Конец 1917 г. Фотография с фронтисписа книги Роберта Вильтона «Russia`s Аgony».

…Вот так после убийства Царского Друга, «неожиданно» – как это только и бывает в России – всё пошло вопреки составленным заранее планам, «не по правилам»: чаемая «конституционная монархия» кончилась, так и не начинаясь, исчезновением Царской власти вообще.
Образовавшийся вакуум не смогли заполнить ни «министры-капиталисты», ни «народные любимцы» из прежних думских витий. «Русского Питта сменил балаганный петрушка Керенский. А там пришла и вовсе банда преступников, публично – при стыдливо отводившихся взглядах западного гуманного мiра – насиловавшая Россию, утопив всё еще остававшееся живым и годным в крови, переформатировав «цветущую сложность» Православной Империи в безсмысленную мозаику федеративных стекляшек, трансформировав подданных Русского Белого Царя в «граждан СССР», изменив их сознание.
Между тем болезнь стала разрастаться, превратившись вскоре в угрозу всему мiру:
Мы на горе всем буржуям
Мiровой пожар раздуем,
Мiровой пожар в крови –
Господи благослови!

Как видим, Александр Блок не только умел слушать революцию, он ее – слышал! Последняя строка – свидетельство слуха абсолютного. Так далеко предвидеть! Заглянуть из того времени под нынешний внешне благопристойный покров обманувшего многих «возвращения прежнего», когда наследники Третьего Интернационала драпирует себя одеждами III Рима…
Запущенный некогда процесс – под разными названиями и флагами – продолжается и до сих пор: агломерация территорий с непонятными ее населению смыслами и целями существования; пространство, выпавшее из времени, цивилизации и истории.
Всё это вовсе не «имитация СССР», о которой – применительно к сегодняшнему дню – пишут некоторые, а всё та же спущенная с цепи в феврале 1917 года стихия, которую по лесковскому выражению «ни крестом, ни пестом» не взять, обретающая – в зависимости от времени и ситуации – самые причудливые формы, а потому столь жестко не детерминированная той или иной идеей или фигурой, находящейся у власти. Подобно сигнальным флагам (ни к чему не обязывающим, апеллирующим лишь к родовой и исторической памяти населения) они могут меняться, никак не влияя на общий смысл происходящего, который – применительно к традиционной системе координат – не существует.
Система постоянно воспроизводит себя, уничтожая то, что не укладывается в ее прокрустово ложе: культурное, образованное, пассионарное, верующее – то есть всё подлинное, а не господствующе-правящее, имитирующее здоровое, вводящее в заблуждение тех, кто всё еще проявляет признаки жизни. То, что могло бы стать подлинной элитой (в отличие от существующей ныне псевдоэлиты, состоящей из антигероев) неминуемо спускается в отвал. В системе таких «ценностей» схема «кто был ничем, тот станет всем» обречена на перманентное воспроизводство.
Новая Россия с «новыми русскими» во главе (из-за состава последних в том числе) не захотела возвратиться в Историческую Россию. Однако, по разным причинам, не смогла (хотя и пыталась) встроиться и в Западную цивилизацию. В результате – снова образовалась воронка, вихри которой в очередной раз испытает на себе весь мiр.

Ну, а нам, продолжая наше повествование о Роберте Вильтоне, предстоит пока что оставаться во власти «вихрей враждебных» той первой еще воронки…



Переводы текстов Роберта Вильтона сделаны Николя Д., которому мы приносим нашу искреннюю благодарность.


Продолжение следует.

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (83, окончание)




Эталонная копия в Дирборне?


Об истории взаимоотношений известного американского промышленника Генри Форда с Н.А. Соколовым, о поездке последнего, по приглашению автомагната, в Америку незадолго до смерти следователя читатели уже знают:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225854.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/226275.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/226442.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/226776.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/226898.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/266429.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/268641.html



Генри Форд (1863–1947).

В самой истории этих связей Форда с Соколовым, конечно, осталось много недосказанного и вовсе неизвестного. Даже дата самой поездки известна пока что приблизительно, хотя узнать ее в принципе возможно, запросив службу эмиграции США; однако частным лицам такие справки не дают.
Именно во время этой поездки Генри Форд получил копию дела, с которой был сделан перевод документов на английский язык.
Эта копия давно бы уже могла положить конец недоразумению с общим количеством томов следственного дела.
Сам Н.А. Соколов, напомним, писал генералу М.К. Дитерихсу (22.4.1922): «Теперь у меня всех томов не 7, как было в Сибири, а 14».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224058.html
Л.А. Лыкова, являющаяся ныне одним из официальных экспертов, пишет об одиннадцати томах по основному «двадцатому» делопроизводству.
В настоящее время в российских архивах отсутствует десятый том.
Но, как выяснилось недавно, в коллекции Форда, похоже, имеется и еще один, «неучтенный» – двенадцатый.
И это значит, что к причастным к расследованию следовало бы прислушиваться повнимательней. В своей время капитан П.П. Булыгин вполне определенно писал о «12 томах предварительного следствия по делу об убийстве в Екатеринбурге» («Сегодня». Рига. 1928. № 211).



Нынешнее место хранения копии дела о цареубийстве – Исследовательский Центр Генри Форда – Бенсона в Дирборне (штат Мичиган). В этом по́сте мы приводим фотографии с интернет-ресурса этого Центра.

Кроме принадлежавших Генри Форду копий, еще одна была снята для его адвоката.
«Другая версия, сделанная для адвоката Форда, была передана на продажу в “Сотбис”», – так писал уже известный нам эксперт этого аукционного дома Джон Стюарт.
То есть торги проводила та же самая фирма и примерно в то же время (точные данные остаются пока что неизвестными), когда родственниками князя Н.В. Орлова там был выставлен «Архив Соколова».
В связи с этой вольной или невольной путаницей до сих пор непонятно, кто же купил копию адвоката Форда и каков был состав этих документов.
Весьма скудную информацию можно почерпнуть в публикациях Л.А. Лыковой.
«В документах Правительственной комиссии по идентификации и изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков российского императора Николая II и членов его семьи сохранились отчеты о заграничных поездках В.Н. Соловьева и С.В. Мироненко, из которых стало известно, что тома следствия Н.А. Соколова приобрел М.Л. Ростропович» (Лыкова-2017. С. 49).



Следователь Владимiр Николаевич Соловьев.

Во время этой командировки, продолжавшейся с 25 октября по 12 ноября 1995 г., стало известно, что музыкант «приобрел пять томов подлинного следствия Н.А. Соколова по делу об убийстве Царской Семьи. У М. Ростроповича оказались подлинные письма Императрицы Александры Феодоровны к графине А. Гендриковой, расстрелянной в Перми в 1918 г. Ознакомиться с документами авторы отчета не имели возможности: они находятся на хранении в одном из банков Швейцарии. Ксерокопии с указанных пяти томов, по словам М. Ростроповича, были переданы члену комиссии Э.С. Радзинскому. Какую из копий приобрел М. Ростропович на аукционе “Сотбис” – неизвестно. На аукционе выставлялись документы Н.А. Соколова, ранее находившиеся у наследника князя Н. Орлова, а также копия, принадлежащая адвокату Г. Форда» (Лыкова-2015, с. 45-46).


Писатель Эдвард Станиславович Радзинский, член «Правительственной комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков Российского Императора и членов его семьи». Кадр из фильма Сергея Мирошниченко «Гибель Императора. Версии» (1995).

Приобретение ценных экспонатов на аукционах – дело весьма деликатное. Владельцы, как правило, предпочитают отмалчиваться.
Кое-какие данные в связи с этим последним случаем мы уже приводили:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/275539.html


Мстислав Леопольдович Ростропович (1927–2007).

Напишем и еще. Вот отрывок из личного письма ко мне старого знакомого, также занимающегося исследованием Царской темы:
«…Выяснилось что Ростропович приобрел совместно с Константином Эрнстом тома следственного дела Соколова. У К. Эрнста тома хранились в Москве, но об этом никто не знал. Возможно, они купили их напополам.



Константин Львович Эрнст (род. 1961) – российский медиаменеджер, продюсер, сценарист и телеведущий. С октября 1999 г генеральный директор «Первого канала» ТВ.

У Ростроповича они хранились в швейцарском банке поэтому
В.С. Соловьев не получил ответа какие это тома. Где они сейчас неизвестно, возможно также в Швейцарии лежат. Это все скрыто т.к. Ольга и Елена [дочери М.Л. Ростроповича. – С.Ф.] делят имущество родителей. Вопрос тяжелый.
Дневник Цесаревича […] находится у Ольги и всеми документами занимается ее муж [гражданин РФ, имя и род деятельности которого неизвестны. – С.Ф.]. […] Из-за раздела имущества. […]
…Часть томов приобрел К. Эрнст, но когда к нему обратились, то он отказал, сославшись на то, что он уже продал эти тома некому Вольфсону. А он кому-то тоже перепродал. Вот это всё, что известно».
Проверить всё это, по вполне понятным причинам, возможным не представляется, однако полностью игнорировать эту информацию мы также не считаем правильным.



Вадим Владимiрович Вольфсон (род. 1962). Окончил Московский институт инженеров транспорта (1985), член Московского союза художников (2007) и Российского книжного союза. Директор частного Музея книги.

Что касается принадлежавших Генри Форду копий дела Н.А. Соколова, находившихся в Америке, то о них знали уже давно. Еще в 1976 г. о них писали в книге «The File of Tsar» английские журналисты Энтони Саммерс и Тома Мангольд.
Осведомлен был об этом и готовивший к продаже на Сотбис «Архив Соколова» Джон Стюарт: «В 1924 году Соколов совместно с князем Орловым посетил Соединенные Штаты, где автомобильный король Генри Форд приобрел копию дела, перемежающуюся с подробным английским параллельным переводом с подписью Соколова и фотографиями».
На дирборнское собрание указывают и американские исследователи Грег Кинг и Пенни Уилсон. В оригинальном издании их книги «The Fate of the Romanovs» (2003, с. 557) читаем: «Копия, принадлежавшая Форду, осталась в архивах автомобильного магната в Мичигане. Копия досье Форда во многих отношениях была наиболее полной; она содержала несколько дополнительных томов с материалами свидетельских показаний, которые отсутствовали в копиях, принадлежавших Дитерихсу и Вильтону, поскольку в них были отражены материалы, собранные только до 1920 года. Досье Форда содержит, например, копии свидетельских показаний, собранных Соколовым уже в эмиграции, в Европе, – информацию исключительной важности, отсутствующую в экземпляре Вильтона в библиотеке Гарвардского университета».




Исследовательский Центр Генри Форда – Бенсона (The Henry Ford – Benson Ford Research Center), в котором ныне хранятся копии, был создан вскоре после смерти Генри Форда (1947) в пятидесятилетний юбилей Ford Motor Company в 1951 году. Бенсон Форд, имя которого присутствует в названии Центра, был внуком Генри Форда.
Архив включает в себя документы, фотографии, публикации, литературу аудио- и видеозаписи.
Здание Исследовательского Центра находится восточнее Музея Генри Форда, на въезде в Greenfield Village.

Почтовый адрес: 20900 Oakwood Boulevard, Dearborn, Michigan, United States, Postal code 48124-5029.
Телефон: +1 313 982 6020
Электронная почта: research.center@thehenryford.org.
URL: http://www.thehenryford.org/research/index.aspx




Читальный зал расположен на первом этаже, справа от входа через парадную дверь. Центр открыт для свободного посещения. Пользоваться им можно безплатно.
Работает он с понедельник по пятницу с 9.30 утра до пяти вечера.
Решивший проверить информацию о находящейся там копии дела мой знакомый направил запрос и вскоре получил ответ:
«В 1920 г. Соколов покинул Россию с шестью копиями своего отчета (report), каждый из которых подразделялся на семь томов. В записи № 848 описи поступления говорится, что материал этот был приобретен у следователя Соколова через посредство Бориса Бразоля в Нью-Йорке, представлявшего газету Генри Форда “Dearborn Independent”.
Всё, что сохранилось от копий Форда, – это оригинальная копия первого тома на русском языке с английским переводом и фотокопии 8-10 томов на русском.
Первая и вторая коробки: фотокопии 8, 9, 10 и 11 томов и отдельное свидетельское показание князя Георгия Орлова, данное в Париже 30 июля 1920 г. Весь этот материал на русском языке без перевода.
Третья коробка: оригинальная копия тома № 1 на русском языке, включающая снимки, относящиеся к Царской Семье и перевод первого тома. Перевод части неопознанного тома, озаглавленный “Список вещей взятых в доме Феодосии Ивановой Балмашевой”. Одна папка с заметками о переводах».




В ответе этом много неточностей. Сначала говорится о наличии фотокопий 8-10 томов, а потом, оказывается, есть еще и 11-й.
Князь Георгий Орлов – в действительности это князь Георгий Евгеньевич Львов, который давал показания Н.А. Соколову в Париже с 6 по 30 июля 1920 г. Что же касается «Списка вещей», то речь, скорее всего, идет о допросах (11 августа и 4 сентября 1918 г.) Федосьи Илларионовны Балмышевой по делу о краже ее гражданским мужем Петром Илларионовичем Лыловым вещей, принадлежащих Царской Семье.
Приславший копию этого ответа знакомый прибавляет: «У них свои правила. Это частный архив. Копировать не дают. Пожалуйста, приезжайте и работайте. Можно всё переписать, но это большой труд».
И действительно в правилах на сайте Центра говорится: «Видеокамеры и сканеры не допускаются».




Месяца два назад у меня состоялся разговор с известным православным предпринимателем и общественным деятелем В.В. Бойко-Великим. Как оказалось, знакомая Василия Вадимовича, находившаяся как раз в США, согласилась съездить в Дирборн и поработать в архиве. Буквально навскидку я сказал, что бы следовало поискать там, помимо копий самого соколовского дела; к примеру, неплохо было бы узнать, существует ли фонд того же Бориса Львовича Бразоля.
Действительно он нашелся. Даже беглый просмотр принес кое-какие результаты. Выяснилось, например, что князь Н.В. Орлов в конце 1930-х пытался через него связаться с Генри Фордом, но Борис Львович отзывался о Николае Владимiровиче отрицательно, не доверял ему, подозревая в неподобающих связях.
Эта же краткая экспедиция принесла и еще один результат: известие о двенадцатом томе. Так ли это, мы, надеюсь, вскоре узнаем.




Странным было бы, если архив в Дирборне не привлек в конце концов внимания и официальных структур, с самого убийства – под разными вывесками – держащих руку на пульсе Царского дела.
Среди вопросов, поставленных 3 июля 2017 г. «следствию и экспертным группам Следственным комитетом РФ, экспертами и представителями православной общественности по делу № 252/404516-15 об убийстве членов Российского Императорского дома в 1918-1919 годах» была обозначена группа проблем, которые было «необходимо решить с зарубежными архивами и фондами».
Седьмым пунктом в этом перечне значится: «Запросить архив Форда касательно документов, относящихся к гибели Царской семьи».

http://www.pravoslavie.ru/104829.html
Вынужденные подлаживаться, они, в конце концов, убрали раздражавшие православных (но, конечно же, неслучайные!) три шестерки в номере этого дела и, «почистив перышки», принялись имитировать «объективность» расследования.
Учитывая традиционное для России недоверие ко всему, исходящему от официального верха, следовало подключить и «подтанцовку»: прикормленные православно-патриотические общественные организации и СМИ, а также входящие в тот же сегмент раскрученные фигуры.
Избегая, по возможности, выдвигать предположения и версии, выделим вещи совершено очевидные: обращение к проблеме конкретно фордовского архива в информационном поле.
На сегодняшний день в связи с этим речь может идти о единственном человеке – вице-президенте Российского Фонда Культуры Елене Николаевне Чавчавадзе, с 1998 года возглавляющей Президентскую программу РФК.



Елена Николаевна Чавчавадзе, урожденная Приписцова (род 1947) – журналист, режиссер, сценарист и общественный деятель.

В подобной работе у нее уже накоплен большой опыт. О ее деятельности по возвращению в современную Российскую Федерацию русского дореволюционного наследия, требующей отдельного разбора, мы уже писали.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/276751.html
Помимо этого Елена Николаевна соединяет в себе редкие и весьма ценимые ныне «связи с прошлым». С одной стороны, еще в советское время, будучи еще весьма молодой, она пользовалась большим доверием: работала старшим редактором Главной редакции пропаганды Центрального телевидения и была, как полагалось, членом КПСС. С другой, она замужем за князем Зурабом Михайловичем Чавчавадзе, пусть и легитимистом (приверженцем «кириллистов»), однако все же монархистом, у которого к тому же есть по нынешним меркам и гораздо более ценные качества:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/251294.html


Архимандрит Сретенского монастыря (ныне митрополит) Тихон (Шевкунов), президент Российского Фонда Культуры Н.С. Михалков и вице-президент РФК Е.Н. Чавчавадзе на праздновании 100-летия со дня рождения маршала Г.К. Жукова, проходившего в Москве в Фонде культуры в 1996 г.

«Мы с мужем уже двадцать с лишним лет в этой теме… К нам даже домой Гелий Рябов приходил в свое время… Сейчас я просто потрясена уровнем экспертов, уровнем докладов… Следствие ведется людьми, которые заинтересованы только в открытии истины», – такое заявление сделала Е.Н. Чавчавадзе в студии телеканала «Спас» во время трансляции конференции «Дело об убийстве Царской Семьи: новые экспертизы и архивные материалы», проходившей 27 ноября 2017 г. в московском Сретенском монастыре.
https://youtu.be/WaA35-K6EwY
Тогда же в студии телеканала «Спас» Елена Николаевна сказала и еще нечто, на сей раз о Н.А. Соколове и копии его дела, попавшей в фордовский архив: «…Он уже чувствовал, что его ищут… Несколько копий он сам – под видом рабочего завода Форда – привез в Америку и сейчас два тома, недостающие до тех, которые находятся в распоряжении нынешних исследователей, они хранятся в Музее Форда в Детройте, где у него были заводы.
И мы сделали попытку через нашего эксперта, американского историка, выйти на возможность поработать с этими томами.
И что вы думаете? – Сказали, да, вы можете приехать (они имели в виду американского историка), потому что нам на письмо они вообще не ответили, но снимать и фотографировать невозможно.
Вот я считаю, что надо найти возможности и послать туда кого-то из наших исследователей, кто в теме, например, Людмилу Анатольевну Лыкову, с тем, чтобы она изучила эти два тома».



Зураб Михайлович и Елена Николаевна Чавчавадзе.

Это «под видом рабочего завода Форда» само по себе, конечно, замечательно; так и просится в сценарий художественного фильма. Жаль, правда, что так не было. Но ведь хорошему боевику вроде «Семнадцати мгновений весны» или «Операции “Трест”» это никак не помеха. Главное тут, однако, в другом: как этот отказ, сделанный даже не ей самой и ее киногруппе, сумела она развернуть. Чисто по-журналистски и даже по-пропагандистски. Как учили.
О том, какие эмоции – вполне предсказуемо – породили эти публичные «жалобы» Е.Н. Чавчавадзе, видно, например, вот из этого фрагмента обсуждения этого заявления в твиттере Елены Петрович (@12366Elena).
Елена Петрович (3.12.2017): «Следователь Н.А. Соколов, зная, что за ним охотятся, под видом работника Форда вывез копии дела в США. Два тома хранятся в музее Форда в Детройте. Нашим доступ запрещён. Обратились к историку США за помощью – разрешили только посмотреть! Снимать, копировать нельзя».
Юрий Назиров (4.12.2017): «Разрешили посмотреть? Ну и как посмотрели?»
Елена Петрович (3.12.2017): «Не знаю. Об этом рассказала Елена Чавчавадзе. Они снимают фильм “Убийство Царской Семьи. Следствие длиною в век”. Фильм снимают параллельно с нынешним следствием. Хотят как-то отправить туда историков-экспертов, которые работают со следствием [sic!]».




Приведу в связи со сказанным и два личных письма. Одно из них от моего парижского друга, издателя оригинальной, написанной Робертом Вильтоном по-русски, книги о соколовском расследовании – Шоты Чиковани: «Я тут слушал комментарии Елены Чавчавадзе по докладам Архиерейского Собора, где она рассказывала о якобы никому неизвестных доселе хранящихся в г. Детройте в музее Форда двух следственных томах Соколова, и предлагала откомандировать туда Лыкову для ознакомления с ними, поскольку американцы не хотят давать копии. Надо сказать, что кандидатуру для этого мадам Чавчавадзе выбрала не совсем удачно. С умилением слушал окончание доклада Лыковой, когда она жалобно обратилась к аудитории с призывом почтить память Рябова, рисковавшего, по ее словам, тюремным заключением ради общего дела».
(На память невольно приходят слова Е.Н. Чавчавадзе: «К нам даже домой Гелий Рябов приходил в свое время…» Да, тесен мiр!)
Другое письмо от моего московского знакомого К.: «Елена Чавчавадзе пыталась получить разрешение на съемки 10 тома в архиве Генри Форда в Дирборне, но им тоже было отказано по неизвестной причине. Тогда она попыталась сделать это через знакомого американского профессора. Ему объяснили более детально, что правила архива запрещают снимать документы в этом фонде. Но, вы можете приехать, взять эти бумаги и изучать на месте. Их можно переписать от руки. Но это ее уже не интересовало т.к. надо снимать для фильма. В Штаты она уже не поехала».
Что ж, как говорилось в старой русской поговорке, в чужой монастырь со своим уставом не ходи.



Архивохранилище Исследовательского Центра Генри Форда – Бенсона в Дирборне.

Мы, конечно, не знаем, какие именно цели преследует Е.Н. Чавчавадзе и те, кто стоит за ней и оказывает ей поддержку. Можем лишь предполагать, а потому и оставим это при себе.
Наверняка знаем только то, что находящаяся ныне в США копия расследования Н.А. Соколова является одной из надежных на сегодняшний день преград для разного рода фальсификаций Царского дела, неложной опорой возможного будущего, свободного от текущей политической конъюнктуры, расследования цареубийства.
Проблема ведь не в одних лишь «недостающих» отдельных томах, но и во всем деле в целом. Находящиеся ныне в России подлинники, побывавшие во враждебных и преследующих свои узкоэгоистические цели руках, распотрошенные и просто, по определению, не могшие не подвергнуться фальсификации, в значительной степени утратили статус надежного источника.

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (76)




Князь Орлов: снятие покровов (окончание)


«После безуспешных попыток проникнуть в журналистский мiр, – так описывает в автобиографии свой опыт первоначального пребывания в США Н.В. Орлов, – я начал как фоторепортер, специализировавшийся на цветной съемке и завел (не очень удачно) небольшую работу для печатания снимков. В течение нескольких месяцев я также работал личным секретарем у богатой югославской леди madame de Lipovatz».
За этим надуманным именем скрывалась «Тамара де Лемпицка» (1898–1980) – популярная среди богемы художница и фотограф. Но и это не было подлинное ее имя. На самом деле ее звали Марией Гурвич. Эта польская еврейка была широко известна своими громкими скандалами, по большей части сексуального свойства (она была известной лесбиянкой).
О Лемпицкой, как авторе живописных и фотографических портретов участников убийства Г.Е. Распутина, мы уже писали:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/53341.html


Сальвадор Дали и Тамара Лемпицкая. Фотография Н.В. Орлова. 1941 г.

Не легче обстояли дела и у жены князя: Мэри Орлова пыталась поступить в театр или на радио, однако в конце концов ее взяли сначала продавцом косметики, а потом одежды. Какое-то время она была общественным секретарем в отеле «Sherry». В апреле 1944 г. работала моделью отдела искусств универмага Мэйси.


Мэри Орлова.

Что касается Николая Владимiровича, то он решил попробовать свои силы в иной сфере. Более года он был менеджером по продажам в нью-йоркской антикварной галерее «A la Vieille Russie» («В старой России» (фр.), сокращенно ALVR), «ювелирном концерне очень высокого класса», располагавшемся по адресу: Пятая Авеню, 785.
Фирма была основана еще в 1851 г. в Киеве. В 1920 г. внук основателя Яков Золотницкий, ставший называться Жаком, возобновил семейное дело в Париже, где к нему сразу же присоединились его племянник – Лев Гринберг, немедленно преобразовавшийся в Леона, и Александр Шеффер, основавший в 1933 г. филиал ALVR в Нью-Йорке.
Бизнес процветал. Среди клиентов были Королева Румынии Мария, Великие Княгини Ксения и Ольга Александровны, Герцог и Герцогиня Виндзорские. Одни продавали, другие покупали. Со временем фирма получила статус поставщика Шведского и Египетского Королевских дворов.
Одним из ее коньков была скупка и перепродажа Царских подарков, произведенных фирмой Карла Фаберже. О тесных отношениях «A la Vieille Russie» с Армандом Хаммером толковать излишне.
Человек, через которого советские главари осуществляли продажу Царских ценностей на Западе, мог, разумеется, легко пристроить туда своего человека.
Сведения о многом, прошедшем через руки Хаммера и разные антикварные фирмы, жиревшие на перепродаже русских национальных ценностей и исторических реликвий, до сих пор скрыты.
Вот всего лишь один маленький пример, касающийся непосредственно нью-йоркской галереи «A la Vieille Russie».
Как раз именно в годы работы там князя Н.В. Орлова через салон прошли вот эти две пастели Царских Дочерей, созданные немецким художником Фридрихом Августом фон Каульбахом (1850–1920) и находившиеся в Кленовой гостиной Императрицы Александры Феодоровны. Утверждают, что Царственные Мученики захватили их с Собой, отправляясь в заточение, сначала в Тобольск, а потом в Екатеринбург.
Поступившие в Америку по тайным каналам из СССР, они были проданы неизвестному лицу. С тех пор их след затерялся.



Ф.А. Каульбах. Портрет Великой Княжны Ольги Николаевны.


Ф.А. Каульбах. Портрет Великой Княжны Татьяны Николаевны.

Проявляли в галерее интерес не только к драгоценностям, иконам, редким книгам и ювелирным изделиям, но и к документам, имевшим историческую ценность.
В 1966-1972 гг. во время приездов в Москву совладельца и администратора ALVR Льва (Леона) Адольфовича Гринберга (1900–1981) только Государственный Исторический музей приобрел у него более 100 автографов Членов Императорского Дома и государственных деятелей Российской Империи XVIII – начала XX вв.
«Вскоре по приезде Орлова в Нью-Йорк, – пишет эксперт фирмы “Сотбис” Джон Стюарт, – г-н Золотницкий, торговец антиквариатом, представляющий нью-йоркское отделение фирмы “A la Vieille Russie”, дал работу русскому князю-эмигранту и предоставил ему сумму в триста долларов под залог двадцати писем, написанных Екатериной Великой, и шестидесяти четырех писем – Императрицей Александрой Феодоровной, Супругой Александра I.
Племянник Золотницкого, Леон Гринберг, возглавлявший парижское представительство той же фирмы, был человеком весьма обаятельным и необыкновенно знающим. Его смерть несколько лет назад лишила нас возможности выяснит многие вопросы относительно судьбы русского искусства между двумя войнами и после них. Когда, в один из последних моих приездов, я видел Гринберга в Париже, он читал мне прекрасно написанное и остроумное письмо князя Николая Орлова».



Магазин ALVR в Нью-Йорке на Пятой Авеню. Конец 1930-х годов.

Еще во время работы в антикварном салоне Н.В. Орлов свел знакомство с Элизабет Арден (1884–1966), амбициозной предпринимательницей родом из Канады, основательницей косметической империи. Более сотни ее салонов находились в Европе, Австралии, Южной Америке. Работа здесь Орлова совпала с ее русским замужеством: в 1942-1944 гг. она состояла в браке c князем Михаилом Евлановым, на 17 лет младшим ее.
Арден предложила Орлову место исполнительного секретаря в «Elizabeth Arden Sales Corporation», офис которой располагался по соседству от «A la Vieille Russie»: на Пятой Авеню, 681.
Зарабатывал Николай Владимiрович хорошо, однако сотрудничать с хозяйкой было чрезвычайно сложно. Летом 1944 г. Орлову пришлось оставить это место, хотя с мисс Арден они расстались дружески, о чем говорит тот факт, что ее имя, наряду с предыдущим работодателем Леоном Гринбергом фигурирует в списке из десяти имен, которые могли бы подтвердить его деловые качества.



Элизабет Арден. Обложка журнала «Time». 1946 г.

В те же первые годы пребывания князя в Соединенных Штатах мы сталкиваемся с одной любопытной особенностью его поведения.
Николай Владимiрович был, как известно, выпускником Царскосельского Лицея. И вот, по словам В.М. Файбисовича, «19 октября 1940 года на празднование 129-й лицейской годовщины в Нью-Йорке собралось более двадцати выпускников Александровского лицея; об их числе нетрудно судить по памятной фотографии. Мы не найдем среди них нашего героя: фотокамера находилась в его руках».

http://nasledie-rus.ru/podshivka/9501.php
Сама помянутая фотография была опубликована в книге С.М. Некрасова «Лицейская лира. Лицей в творчестве его воспитанников» (СПб. 2007. С. 283), однако сам Н.В. Орлов на ней отсутствовал.
Эта нелюбовь его к фотографиям, как полагают, далеко не случайна. Ее связывают с родом тайных занятий князя.



Одна из последних известных на сегодняшний день фотографий князя Н.В. Орлова. Снимок из номера парижской газеты «Petit Journal» от 11 января 1931 г.

«В этот день 19 октября 1940 года, – комментирует вышеприведенную информацию автор одного из немногих интернет-по́стов, в котором он пытается разобраться в том, кто же такой, наконец, этот князь Орлов, – в Нью-Йорке состоялось празднование 129-й годовщины Александровского лицея. Собралось более двадцати выпускников лицея, однако князь Николай Владимiрович отсутствует на этом памятном снимке. Оказывается, он стоял за фотоаппаратом (NB!). Казалось бы, что здесь необычного. Встретились старые друзья-лицеисты и Орлов выступил в качестве фотографа, не оставив тем самым своего лица на снимке.
В нескольких источниках мне попадалась информация, что Орлов был ярым антикоммунистом, что, однако, не мешало ему работать на советскую разведку. По всей видимости, это [“ярый антикоммунизм”. – С.Ф.] деза, запущенная самим Орловым. Впоследствии, он поклянется своей жене, что никогда не будет больше принимать участия в шпионских играх».

http://t1mekiller.livejournal.com/27583.html
Однако наряду с информацией, которую можно проверить, существует масса спекулятивной, источником которой является фантасмагорическая книга французского историка-любителя Эли Дюреля «L’autre fin des Romanof et le prince de l’ombre» (Paris. 2008).
Первопричиной его фантазий была ошибка Л.А. Лыковой, заявившей о тождестве князя Николая Владимiровича Орлова с офицером Владимiром Григорьевичем Орловым (1882–1941). Однако простого объединения двух совершенно разных людей Дюрелю, видимо, показалось мало, и он превращает русского офицера и профессионального контрразведчика, внедрившегося к большевикам по приказу генерала М.В. Алексеева, в «одного из пяти организаторов ЧК», «большого друга Сталина».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/231760.html
Весь этот бред, к сожалению, составляет ныне большую часть биографической статьи о князе Н.В. Орлове во французской версии Википедии:
https://fr.wikipedia.org/wiki/Nicolas_Wladimirovitch_Orloff
Причастность Орлова к НКГБ-НКВД-МГБ СССР была установлена в ходе осуществления т.н. «Проекта Венона» (The Venona project) – операции, проводившейся в 1943-1980 гг. (в течение 37 лет!) сначала Службой разведки сигналов армии США, а с 1952 г. Агентством национальной безопасности.
https://en.wikipedia.org/wiki/Venona_Cables
Всплеск красного шпионажа был зафиксирован в Америке уже в 1942-м. К 1945 г. было перехвачено около 200 тысяч зашифрованных сообщений советских агентов, что свидетельствовало о большом размахе разведывательной деятельности союзнического государства на территории США непосредственно во время войны.
Сам этот факт показывает: победа над Германией для советского руководства была целью, пусть и важной, но тактической; гораздо более важным было создание всемiрного социалистического государства, являвшегося задачей Коминтерна, распущенного в 1943-м исключительно для маскировки. Именно это было стратегической задачей, которую, несмотря на новый курс, не смог скрыть не отличавшийся ни дипломатическом тактом, ни особым умом, Хрущев, заявивший в ноябре 1956 г. на приеме в Кремле американским дипломатам: «Мы вас похороним».
Три года спустя, во время визита в США, он был еще более откровенен, поделившись с одним из министров: «Вас, американцев, так легко одурачить. Вы не принимаете коммунизм сразу, а мы будем кормить вас маленькими дозами социализма, пока в один прекрасный день вы не проснётесь и не поймёте, что у вас уже коммунизм. Нам и воевать с вами не надо будет. Мы так ослабим вашу экономику, что вы упадёте нам в руки, как перезрелый плод».

https://l.facebook.com/l.php?u=http%3A%2F%2Finosmi.ru%2Fworld%2F20101019%2F163705657.html&h=ATP8Yo6SinlfHiA4m2cGIiN5-tl5UjZCsQkg_z5cZQATTssEpxtOtkWEHsIX4_c0YghFBIbvJEnT9y_G5lrUI6f5fIfMHLJCigkWIVSxwzmj2adKbWCoULxk1_f4ZGnQE4pms_41E-dFK1anjkMYVSB8_hzrDEBNScwwD3nm-k0MkXCFRBlNG6P8m_hs2NLw0aaqa4QvDdTFqTTNtm8NoFfWaDY0YiNyqNFAIEIujWEsEieEoIojst8qHtUYl2ENxB8vEG657LyjTGbPg8z37eqW_3sXW4TQac0d8pCU9g0


Персонал службы разведки Вооруженных сил США в Арлингтон-холле. 1943 г.

Возвращаясь к шифровкам советских разведчиков военного времени, заметим: далеко не все они были декодированы; некоторые же из расшифрованных не публиковались вплоть до 1995 года.
В конце концов был составлен список 349 граждан США, имевших тайные связи с советской разведкой. Сама же сеть была много больше – за счет сотрудничавших непосредственно с этими завербованными агентами.
Идентифицированы были имена менее половины из 349 этих людей; остальные известны лишь под агентурными кличками.
Среди раскрытых фигурирует «Николай В. Орлов», в шифровках известный как «Осипов». Его активность задокументирована в нескольких перехваченных шифровках, датированных июнем 1943-го – июлем 1945-го.
По данным американской контрразведки, его работа на советскую госбезопасность регулярно оплачивалась. В задачу его входило освещение различных групп русской эмиграции, а также наводка на тех, кто мог быть завербован в качестве источника для получения ценной информации.

https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_Americans_in_the_Venona_papers
https://www.conservapedia.com/Nicholas_W._Orloff
https://en.wikipedia.org/wiki/Nicholas_W._Orloff

Наиболее полно документированной работой на эту тему является выпущенная в 1999 г. Йельским университетом книга историков Джона Эрла Хейнса (Библиотека Конгресса) и Харви Клера (Университет Эмори в Атланте) «Венона: Расшифровка советского шпионажа в Америке».


Обложка второго издания книги: John Earl Haynes and Harvey Klehr «Venona: Decoding Soviet Espionage in America». Yale University Press. New Haven. 2008.

Долговременные хлопоты Н.В. Орлова, наконец, увенчались успехом: 9 марта 1944 г. он получил американское гражданство.
Почти сразу же он подал заявку на получение должности в один из филиалов Управления стратегических служб (Office of Strategic Services) – образованное в годы войны американское разведывательное учреждение, одно из предшественников современного ЦРУ.
11 августа 1944 г. он написал «Меморандум» – документ, который мы называем «Автобиографией». В нем, подробно изложив обстоятельства своей жизни, он предлагал принять его услуги, излагая причины, по которым он мог бы оказаться «полезным».
Кроме природного русского, а также английского и французского, которым его учили еще в детстве, он знал немецкий, испанский, сербский, итальянский языки, баварский диалект. Немаловажным было также «знание европейских условий жизни».
«Я, конечно, близко интересуюсь Россией и русско-американскими отношениями», – отмечал он далее, подчеркивая при этом их «важность» и понимание того, что они «будут играть лидирующую роль в послевоенный период».
«Мое отношение к Советам, начиная с Русско-Германской войны, резко изменилось, я испытываю глубокие симпатии в связи с героическими усилиями Русской армии и народа. Я полный противник прогерманского (скорее антисоветского) направления мысли многих белых русских эмигрантов, которые в их ненависти к большевизму предпочитают победу Германии над Россией, по-детски закрывая глаза на фатальные результаты, которые это принесет Объединенным Нациям. […]
Как американский гражданин, буду счастлив работать в каком-нибудь государственном учреждении, где я мог бы помочь в отношениях между нашей Страной и СССР, с американской точки зрения. В таком учреждении я не отказался бы от контакта с представителями Советского правительства или от поездки в Россию с необходимой миссией. В действительности это глубоко интересует меня».
Чтобы уравновесить смелость этих заявлений, далее он на всякий случай прибавляет: «У меня не было никаких контактов с советскими официальными лицами где-либо, ни в этой стране, ни за ее пределами».

https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/DOC_0005605479.pdf
Это последнее заявление было не случайным.
Сразу же по приезде в США Н.В. Орловым заинтересовалось ФБР. Он был хорошо известен благодаря своей работе на Германском радио. Против него выдвинули обвинение, что это он скрывался под именем «Lord Haw Haw», чьи передачи были направлены на деморализацию англичан и вообще всех англоговорящих слушателей. В связи с этим Орлов был вынужден подробно объясняться. Затем появился и советский след…
В своем расследовании ФБР пыталось сделать ставку на его жену, считавшуюся патриотически настроенной американкой. Полагали, что во время совместной беседы с супругами, при определенном давлении с предъявлением доказательств (которых набралось немало), подозреваемый признается или как-то себя выдаст. Однако Орлов категорически всё отрицал; его жена также отрицала, что ее муж шпион. Однако расследование о шпионской деятельности Н.В. Орлова было закрыто только в связи с его смертью

http://thenewfoundphotography.blogspot.com/2009/12/who-was-marina-marshal.html
От услуг Н.В. Орлова Управление стратегических служб отказалось, как впоследствии и Государственный Департамент США и редакция газеты «The New York Times», куда он также направлял свои резюме.
Только в 1946 г. ему удалось, наконец, получить хорошую работу: Николай Владимiрович был принят на службу переводчиком в Организацию Объединенных Наций. Работал с русским, английским, французским, немецким и испанским языками.
Вообще говоря, удивительное дело: люди, так или иначе имевшие касательство к расследованию цареубийства или ближайшие их родственники сосредоточатся в послевоенное время, пусть и с некоторым временным разрывом, под крышей ООН: и князь Н.В. Орлов, и вдова капитана П.Н. Булыгина Агата Титовна и дочь владевшего документами расследования министра Омского правительства Г.Г. Тельберга. (Обе женщины работали там синхронными переводчицами.)

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/276751.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224882.html



Обложка современного переиздания самоучителя русского языка, написанного Н.В. Орловым в соавторстве: Francisco Ibarra, Nicholas Orloff «Modern Russian, self taught». Random House. New York. 1947.

На этом, в общем-то приносившим стабильный хороший заработок месте, у Николая Владимiровича не всегда всё шло гладко. Причина, полагаем, заключалась в тайной службе, которая тоже ведь давала существенный приварок.
Он был уличен (точное время неизвестно) в изготовлении поддельного документа с целью поставить под удар одного американского сенатора, скомпрометировав его в связях с СССР.

https://fr.wikipedia.org/wiki/Nicolas_Wladimirovitch_Orloff
Как бы то ни было, но по карьерной лестнице Н.В. Орлов продвинулся до должности главного переводчика ООН, выйдя в 1955 г. на пенсию. Труд его, однако, продолжал оставаться востребованным: время от времени его вызывали на международные конференции.
Звездный час его пришел в 1959 году.
«Самое ответственное свое поручение, – пишет Джон Стюарт, – он получил в 1959 году, когда выступил в роли главного переводчика Никиты Хрущева во время сенсационного визита последнего в Америку.
Между прочим, Хрущев приехал со своим официальным визитом в Европу и Америку на борту линкора “Свердлов”, названного в честь большевицкого комиссара, отвечавшего за убийство Императорской Семьи».



Крейсер «Свердлов» входит в Портсмут. Апрель 1956 г.

Джон Стюарт имеет в виду официальный визит Н.С. Хрущева в Англию весной 1956 г. Нас же интересует известная поездка советского лидера в Соединенные Штаты в 1959-м.
Поездка Н.С. Хрущева в США продолжалась 13 дней, с 15 по 27 сентября. Это был первый в истории визит высшего руководителя СССР в Америку, вызвавший колоссальный интерес в мiре: событие освещало не менее пяти тысяч журналистов.
Личным переводчиком советского лидера был В.М. Суходрев (1932–2014), перешедший потом по наследству Брежневу, Косыгину и Горбачеву.
«Хрущев, – вспоминал Виктор Михайлович, – взял с собой жену, двух дочерей, мужа одной из них, Аджубея, и сына Сергея. Переводчиками были Трояновский и я».
Переводить непредсказуемого, весьма импульсивного Хрущева было весьма непросто. По словам В.М. Суходрева, у него «была манера сравнивать всё, что он видел, с тем, что есть у нас. Лейтмотивом всех его выступлений были преимущества социализма перед капитализмом. […] В Москве были написаны речи по каждому пункту его программы, но всякий раз Хрущев, вынимая текст речи, зачитывал разве что первый абзац, а потом складывал бумажку и говорил: “Ну что я вам буду читать, что мне тут написали! Я лучше расскажу о впечатлениях от увиденного мной сегодня”».



Н.С. Хрущев с супругой Ниной Петровной и американским президентом Дуайтом Эйзенхауэром. Справа – переводчик Виктор Суходрев.

Однако помогали и другие переводчики, о чем в последних своих интервью рассказал и сам В.М. Суходрев. Характерно, что ему запомнился казус, связанный именно с князем Н.В. Орловым.
«…Был комичный случай, связанный с Хрущёвым. Он полемизировал с американцами, которые расхваливали свой строй, свою демократию, порядки, существующие в США. А Хрущёв, естественно, хвалил преимущества коммунистического строя. Ну, а подытожил он это всё известной русской поговоркой: “Всяк кулик своё болото хвалит”. Очень уместная была фраза. А я просто не знал, как будет “кулик” по-английски. Я это перевёл, как “всякая утка своё болото хвалит”. Эту речь синхронно переводил для одного из каналов американского телевидения американский переводчик русского происхождения, бывший князь Орлов, который сказал фразу правильно. Я потом у него поинтересовался, откуда он знает это слово, на что он ответил: “Ну, как я могу его не знать? Я ещё мальчишкой в нашем имении охотился на этих птиц”. Мы разошлись по-дружески. Но на следующий день в одной из газет вдруг вместо утки и кулика откуда-то появилась змея. Дело в том, что по-английски “кулик” – это “snype”, а “змея” же – “snake”, довольно близкие по звучанию слова. В итоге американские журналисты перепутали и решили, что их переводчик вместо утки подставил змею, пикируя со мной. После этого в одной из центральных газет появилась заметка с заглавием: “Холодная война переводчиков”».

http://www.aif.ru/society/people/1170634
Вскоре в новом интервью Суходрев вновь обратился к этому случаю:
«…Многие госдеятели любят охотиться и рыбачить. А так как я ни тем ни другим не увлекаюсь, то не знаю, как название той или иной рыбы звучит по-английски. То же самое с птицами. Хрущев как-то сказал в Америке: “Всяк кулик свое болото хвалит”. Ну не знаю я, как кулик называется по-английски! Поэтому я перевел так: “Всякая утка свое болото хвалит”. Это выступление Хрущева транслировал один американский канал, он нанял переводчиком графа [на самом деле князя. – С.Ф.] Орлова, который делал синхронный перевод. Американский зритель слышал два перевода — сначала орловский синхронный, а потом мой. Так вот, граф Орлов правильно перевел кулика – snipe. А какому-то газетчику вместо snipe послышалось snake – “змея”. На следующий день в газете вышла заметочка – “Холодная война между переводчиками”. Мол, Хрущев вчера сказал то, что телевидение перевело как “кулик”, официальный переводчик – как “утка”, а газетчик – как “змея”. Потом Орлов сказал: “У нас в имении были кулики, и я еще с детства знал, что кулик – это snipe”».

http://www.kommersant.ru/doc/23135
История эта, пусть и в усеченном виде, была запечатлена и в его книге («Язык мой – друг мой: от Хрущева до Горбачёва». М. 1999):
«В итоге американские журналисты перепутали и решили, что их переводчик вместо утки подставил змею, пикируя со мной. После этого в одной из центральных газет появилась заметка с заглавием: “Холодная война переводчиков”. Статья заканчивалась вопрошающими словами: “Итак, утка, кулик или змея? Озеро, болото или трясина?”»



Н.С. Хрущев отвечает на вопросы американцев. Переводит В. Суходрев.

В связи с этим визитом нью-йоркская эмигрантская газета сообщала еще один любопытный эпизод: «В 1959 г. князь Н.В. Орлов, по убеждениям ярый антикоммунист, возможно, спас жизнь Никите Хрущеву. Он сопровождал его в качестве переводчика в поездке по Соединенным Штатам. В Сэйнт Луисе Хрущев и Орлов стояли на открытой платформе поезда; Хрущев склонился вниз и начал пожимать руки американцам, стоявшим на платформе. Поезд в этот момент тронулся. Хрущев потерял равновесие и едва не упал под колеса поезда. Раздался крик: “Держите его!”. Князь Орлов подхватил Хрущева под мышки и не без труда втянул его обратно на платформу» («Новое русское слово». Нью-Йорк. 1.6.1961).
http://t1mekiller.livejournal.com/27583.html
Что касается политических взглядов князя, как «ярого антикоммуниста», то это, как мы уже успели убедиться, не более, чем дымовая завеса, напускавшаяся им самим в целях собственной безопасности.



После этого события Николай Владимiрович прожил недолго.
Вопреки тому, что утверждает Л.А. Лыкова («Дело об убийстве Императора Николая II, Его Семьи и лиц Их окружения». Т. II. М. 2015. С. 316), князь Н.В. Орлов умер вовсе не в Париже, а в США, в Ойстер-Бэй на Лонг-Айленде (штат Нью-Йорк). Случилось это 30 мая 1961 года.
Вышедшая на следующий день «The New York Times», та самая газета, в которую он безуспешно пытался устроиться в 1944-м, сообщала: «Nicholas W. Orloff. Dead at 66; Former Chief Interpreter at U.N.» / «Николай В. Орлов умер в 66 лет; Бывший главный переводчик в ООН».
«Умер он, – сообщало “Новое русское слово” (1.6.1961), – от сердечного припадка за день до того, как должен был вылететь в Вену в качестве переводчика для радио-телевизионной компании Н.Б.С. [...] После покойного остались вдова кн. Марина Орлова и две дочери маркиза де Монтеньяк и княжна Ирина Орлова».



Продолжение следует.

АВТОРЫ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ (3)




«…На десятилетия вперед за сотрудниками органов прочно закрепилось название чекисты. Иными словами, история, опыт и традиции, которые отражаются в этом наименовании, не ограничиваются только периодом существования ВЧК или […] “карающего меча революции”. Она гораздо шире. И открещиваться от слова “чекист” – это все равно что предавать забвению поколения наших предшественников».
Генерал А.В. БОРТНИКОВ,
директор ФСБ РФ.



Фильм Фридриха Эрмлера «Перед судом истории» был не единственным проектом использования старого эмигранта и многолетнего узника ГУЛАГа. Практически одновременно с ним те же структуры предприняли еще одну попытку.
В 1967 г. вышел другой фильм, на этот раз художественный, снятый, однако, в документальной манере – «Операция “Трест”». Картина была основана на романе, автор которого Лев Никулин встречался и консультировался с В.В. Шульгиным.
Участие и в этом проекте владимiрских чекистов видно хотя бы из того, что свое развернутое письмо автору романа Льву Никулину от 22 апреля 1963 г. Василий Витальевич диктовал стенографистке, предоставленной ему заместителем начальника УКГБ по Владимiрской области полковником В.И. Шевченко, о котором мы писали в первом нашем по́сте.
При этом следует учитывать, что операция «Трест» была весьма болезненной для В.В. Шульгина. По существу она обернулась для него уходом из политической жизни. Допрашивавшим его в 1945 г. следователям госбезопасности он заявил: «“Трест” был разъяснен как политическая провокация. Значит, меня обманули, как ребенка. Дети не должны заниматься политикой».
Что касается автора романа, то он был человеком всё из той же когорты, что и описанные нами ранее сотрудники поневоле Василия Витальевича.
Родился он в черте оседлости, в Житомире, в семье актера Вениамина Олькеницкого, иудея, перешедшего в лютеранство, и Сабины Розенталь.
Сын их Лев, закончив сначала коммерческое училище в Одессе, а затем Московский коммерческий институт, не избрал торговую или актерскую стезю, сообразив, что, держа нос по ветру и заведя нужные связи, гораздо выгоднее продавать слово.
Государственные перевороты в России в 1917 г., сначала февральский, а затем и октябрьский, предоставили таким, как он, большие возможности.
Названия первых его книжек, вышедших в это время, говорят сами за себя.



Издательская обложка первой книжки Льва Никулина (укрывшегося под псевдонимом «Анжелика Сафьянова») «О старце Григории и русской истории. Сказка наших дней». Москва. Книгоиздательство «Свобода». 1917.


Издательская обложка книги «О русской разрухе и Гессенской мухе. Политическая сказка Льва Никулина». Москва. Типография товарищества «Кооперативный мiр». 1917.

Мелькавшие, словно в калейдоскопе, события манили таких людей, как Лев Никулин, всё дальше и дальше, закручивая в воронку событий. Менялись псевдонимы, возникали новые темы. Жизнь же, становясь всё строже, тянула за собой.
Чтобы удержаться на плаву требовалось быть чутким к переменам, ни на йоту не уклоняться от магистральной линии. Лишь только тогда достаток, положение да и сама жизнь могли считаться более или менее обезпеченными.



Лев Вениаминович Никулин.

Чтобы пробиться, пришлось работать без перчаток, что понятно из краткого послужного листа: 1919 г. – бюро печати Украины и агитпросветуправление Кавказского военного округа; 1919-1921 гг. – начальник политпросветчасти Политуправления Балтфлота, участие в подавлении Кронштадтского мятежа; 1921-1922 гг. – секретарь советского генконсульства в Кабуле…
В 1927 г. в Москве в издательстве «Молодая гвардия» тремя изданиями подряд вышел считавшийся тогда сенсационным, а ныне прочно забытый, роман-хроника «Адъютанты Господа Бога».
О страшных и совсем не художественных последствиях этой публикации написал в своем романе «Вишера» Варлам Шаламов. С одним из выведенных в нем героев – Иваном Зиновьевичем Осипенко, секретарем митрополита Петроградского Питирима (Окнова) и знакомым Г.Е. Распутина – Варлам Тихонович в 1929-1931 гг. сидел в лагере.
Арестован же тот был после знакомства в ОГПУ с романом-хроникой Льва Никулина – по словам Варлама Шаламова, «старым сотрудником ЧК, допущенным и всегда допускавшимся к секретным архивам чекистов».
История эта была уже нами отчасти описана:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/34908.html


Издательская обложка книги Льва Никулина «Адъютанты Господа Бога. Роман-хроника». М., «Молодая гвардия». 1927.

Но, как оказалось, В.Т. Шаламов, еще до своей «Вишеры», созданной им в 1970-1971 гг., рассказал об этом и в написанном в самом начале 1960-х эссе, до недавних пор остававшимся неопубликованным.
Само его название – «Вторжение писателя в жизнь» – представляется нам (особенно в связи с нашей темой) весьма точным.
«…Пример книги-доносчицы, – пишет Шаламов, – не мемуар, не “Записки жандарма”, а русский “исторический” роман небезызвестного писателя Льва Никулина “Адъютанты Господа Бога”. Этот, вышедший в 1925 году сенсационный толстый роман на тему последних дней Романовых, изданный в ЗИФе, посвящен был в значительной своей части изображению жизни тогдашних хозяев России – митрополита Питирима, Распутина, Варнавы. Роман написан был по материалам, в нем было огромное количество действующих лиц. Несколько строк было отдано описанию секретаря митрополита Питирима, розового молодого человека Ивана Осипенко. Через этого Осипенко и был связан Питирим с Распутиным.
Книга вышла в 1925 году. Тотчас она поступила в “разработку”, в “проверку”. […] …Прошло более 10 лет – часть действующих лиц романа бежала заграницу, часть отдала душу Богу.
Но не все бежали заграницу и не все умерли.
Нашелся, в частности, секретарь митрополита Питирима – Иван Зиновьевич Осипенко. Он и не думал уезжать ни из Петрограда, ни из Ленинграда. Но будучи человеком и остроумным, и опытным, Осипенко решил, что прятаться надо в большом городе, в бывшей столице – там, где его меньше всего будут искать. Осипенко не менял имени, не менял документов – он, по его словам, не чувствовал себя “столпом самодержавия”. После революции он все время работал и без большой беды перенес гражданскую войну, “разруху”. Он работал и выбрал роль, заботясь о личной безопасности, старшего делопроизводителя Управления милиции города Ленинграда – ни много, ни мало.
Все следствия по делу царских чиновников, министров и монахов давно закончились, закончились и дела сотрудников Временного правительства. Осипенко все работал аккуратно и исполнительно в Ленинградской милиции.
Он уже задумывал обзаводиться новой семьей и присматривал себе невесту […] Таковые на примете были, должность у Ивана Зиновьевича была хорошая, надежная – и вдруг этот роман. […] “Адъютанты Господа Бога” читались если не нарасхват, то охотно.



Ю.П. Анненков. Портрет Льва Никулина. 1929 г.

Вскоре после выхода книги арестовали Ивана Зиновьевича, который давно уже не был розовым молодым человеком, а был поседевшим, серебряноволосым, только голос – высокий тенор, которым так славно когда-то выводил он на клиросе “Исайия, ликуй”, Иван Зиновьевич сохранил в полной мере. Запевая теперь с не меньшим воодушевлением “Мы, кузнецы, и труд наш молот” – Иван Зиновьевич смело “ковал грядущего ключи”.[…]
Верная служба митрополиту Питириму была приравнена к службе в царской охранке, и Иван Зиновьевич Осипенко получил срок. Пять лет концентрационных лагерей. Срок большой по тем временам – детству русских лагерей. […]
Иван Зиновьевич редко удостаивал соседей рассказами о Распутине и Питириме. Он застенчиво улыбался, шутил, переводил разговор на что-либо другое – следствие Иван Зиновьевич запомнил хорошо. Но на прямой вопрос: – А как тебя, Иван Зиновьевич, поймали? – поднял белесые брови – Иван Зиновьевич был “альбинос” – и высоким тенором ответил:
– Да всё этот подлец Никулин. “Адъютанты Господа Бога”. С этого романа все и началось…
Иван Зиновьевич Осипенко – действующее лицо исторического романа – действительное лицо. Страницы беллетристического произведения привели к возобновлению интереса к делам и людям давно минувших дней.
Для Осипенко роман “Адъютанты Господа Бога” оказался книгой-доносчицей. Право писателя на использование фактов жизни решительно оспаривалось Иваном Зиновьевичем Осипенко».

https://shalamov.ru/library/21/68.html
Лев же Вениаминович не унимался, не останавливался на достигнутом, продолжая творить в соответствии с линией партии, твердо, не уклоняясь и не глядя по сторонам.
Он был одним из авторов знаменитой книги о Канале имени Сталина, воспевавшей рабский труд заключенных.



Издательский коленкоровый переплет книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства», вышедшей под редакцией М. Горького, Л.Л. Авербаха, С.Г. Фирина в московском Государственном издательстве «История фабрик и заводов» в 1934 г.

Вместе с братом Юрием Никулиным они написали сценарий вышедшего в 1938 г. художественного фильма «Честь» – о вредителях-троцкистах на железной дороге.



Живущие ныне потомки и родственники Льва Никулина всеми силами пытаются отрицать все эти позорные деяния писателя. Их, конечно, можно понять.
Только, что бы ни говорили, а людская память многое сохранила…
Среди собратьев-литераторов ходили эпиграммы:

Каин, где твой Авель?
Лёва, где твой Бабель?

Или:
Никулин Лев – стукач-надомник
Опять свой выпустил двухтомник
И это все читать должны
России верные сыны.

(«России верные сыны» – так назвал, почувствовав новый «патриотический» разворот власти, свой новый, вышедший в 1950-м, роман Лев Никулин, за который получил Сталинскую премию.)


А вот такое название носил роман Льва Никулина, изданный в 1928 году.

«Своим положением в советской литературе, – совершенно определенно пишет современный немецкий славист Вольфганг Казак, – Никулин обязан лишь своей административной деятельности в Союзе писателей и близости к органам НКВД».
Именно этот человек в начале 1960-х годов, используя свои никогда не прерывавшиеся связи с органами, и обратился к В.В. Шульгину за помощью.
По словам артиста Николая Коншина, Лев Никулин с Василием Витальевичем «долго беседовал – его интересовала история загадочного “Треста”. Затем он написал свою знаменитую “Мёртвую зыбь”, по которой сняли фильм “Операция Трест”. Но когда я Василию Витальевичу прочел книгу, он страшно возмутился и сказал: “Здесь же нет ни слова правды”. Потом он даже написал гневное письмо Никулину».

http://smolnarod.ru/politroom/nikolaj-konshin-shulgin-byl-dlya-menya-kak-rodnoj-dedushka/


Лев Никулин в последние годы жизни.

Подробнее о том же вспоминал писатель Д.А. Жуков. По его словам, Шульгин отправил сначала автору романа «большое письмо с описанием лиц, связанных с “Трестом”», а 23 апреля 1963 г. Лев Никулин навестил Василия Витальевича в доме творчества в Голицыно, где тот тогда находился.
Однако, получив нужные сведения, пишет далее Дмитрий Анатольевич, писатель, «по мнению Шульгина, воспользовался ими скверно. “Мертвая зыбь” – название хорошее. “Это волна, – писал он, – что еще волнуется и качает корабли, но это качка по инерции… Ложь, обман, провокация. Эти приемы когда-то принесли плоды, но они оказались ядовитыми ягодами. Они отравили прежде всего тех, кто их выращивал. Они разлагали государственный аппарат, превращая правительственных агентов в преступников”».
«По выходе “Мертвой зыби”, – читаем далее у Д.А. Жукова, – Шульгин написал Никулину “заметку” […]
Шульгин писал, что Никулин воспевает провокаторов.
“Главный из них – Феликс Дзержинский – ‘Золотое Сердце’. […]
Он создал, если верить автору ‘Мертвой зыби’, организацию ‘Трест’ путем провокации и, использовав ее, ликвидировал свое создание, подобно богу Хроносу, который пожирал своих детей, исполнивших поставленные им задания.
‘Les agents provocateurs’ хорошо известны французской юридической доктрине. Последняя считает их деятельность преступной, поскольку провокаторы заставляют своих жертв совершать преступления, которых они не совершили бы, предоставленные самим себе. […]
Вот что такое провокация. Она заводит самих провокаторов гораздо дальше, чем они сами того хотят.
Я сделал этот вывод для себя. Но Л.В. Никулин, через сорок лет после краха этой системы, возвеличивает ее в книге ‘Мертвая зыбь’. Нам явно не по дороге, и поэтому оказывать содействие этой акции в форме книги, пьесы или экранного воспроизведения мне невозможно”».




В это время у В.В. Шульгина, по свидетельству Д.А. Жукова, была возможность писать письма Л.Ф. Ильичеву, секретарю ЦК, председателю Идеологической комиссии.
В связи с готовившимся к съемкам фильмом по книге Льва Никулина в одном из писем Василий Витальевич ставил вопрос ребром: «Допустима ли правительственная провокация, как метод политической борьбы в государстве правовом, иначе сказать закономерном? Если провокация допустима, то это следовало бы как-нибудь выразить в Конституции. Если нет, то отрицательное отношение к провокации должно быть провозглашено в основных законах или в нарочитом декрете».
Партийный бонза не снизошел до ответа, но всё же дал устное указание: «Принять во внимание возражения Шульгина».
Роман «Мёртвая зыбь» вышел в 1965 году, премьера его экранизации – четырехсерийный «художественный исторический телефильм» «Операция “Трест”» – прошла 22 мая 1968 г. Романиста уже не было в живых: Лев Никулин скончался в Москве 9 марта 1967 г.




В состав фильма – вероятно, для большей убедительности – включены подлинные документальные кадры, в том числе и рассказ В.В. Шульгина, снятый для фильма «Перед судом истории». Однако само имя его в титрах не было упомянуто, видимо потому, что Василий Витальевич наотрез отказался иметь дело с фальсификаторами и пропагандистами.


В.В. Шульгин. Эпизод из фильма «Операция “Трест”».

Фильм был снят режиссером Сергеем Николаевичем Колосовым (1921–2012) по сценарию Александра Яковлевича Юровского (1921–2003) – кинодраматурга, профессора журналистики МГУ, автора первого в СССР учебника по телевизионной журналистике.
Его жена утверждает: «…В родстве с цареубийцей Яковом Юровским не состоял, хотя был полным тезкой сына мрачного чекиста – адмирала Александра Яковлевича Юровского».

http://berkovich-zametki.com/2005/Starina/Nomer6/Shergova1.htm


Александр Яковлевич Юровский. 1961 г.

Впрочем, это не является, строго говоря, доказательством отсутствия родства: семья Юровских была, как известно, весьма разветвленной.

Окончание следует.

АВТОРЫ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ (1)




«Тут есть нечто непонятное, что, впрочем, как всё тайное, когда-нибудь разъяснится».
В.В. ШУЛЬГИН.


Говоря об обстоятельствах, при которых тома оригинального соколовского дела, конфискованного в Париже германскими оккупационными властями, попали в конце войны в руки советских спецорганов, автор одной из публикаций пишет о «писателе-чекисте Марке Касвинове […], возможно участвовавшем в захвате или транспортировке Дела на территории оккупированного Рейха».
https://jan-pirx.livejournal.com/39959.html
Биография Марка Константиновича Касвинова (1910–1977) не противоречит этому.
Кстати, об авторе нашумевшей в свое время книги «Двадцать три ступени вниз» нам уже приходилось писать (прежде всего, как о фальсификаторе образа Царственных Мучеников и Их Друга – Г.Е. Распутина):

http://www.nashaepoha.ru/?page=obj26977&lang=1&id=712
http://www.rv.ru/content.php3?id=1402

Напомним основную канву его биографии, ставшую известной благодаря выходу в свет в 1995 г. второго тома «Российской еврейской энциклопедии».
Родился он в городе Елисаветграде Херсонской губернии – одном из городов еврейской оседлости. Ни о семье, ни о родственниках ничего не известно. Строго говоря, мы даже не можем поручиться, так ли в действительности звали этого человека.
В биографической справке написано, что он окончил исторический факультет Зиновьевского педагогического института. В действительности это был историко-экономический факультет в Институте, как он тогда назывался, социального воспитания с трехлетним курсом обучения. (Зиновьеском же в 1924-1934 гг. именовался Елисаветград.)
Далее скороговоркой: с 1933 г. – корреспондент, заведующий внешнеполитическим отделом «Учительской газеты»; печатался в центральных газетах, готовил материалы для радио. В 1941-45 гг. – на фронте, в 1945-47 гг. служил в Германии и Австрии. В Вене редактировал газету советских оккупационных войск «Остеррайхише цайтунг». С 1947 г. работал на радио, в отделе вещания на немецкоязычные страны.
Таким образом, причастность к структурам спецпропаганды Марка Касвинова очевидна.
Дальнейшая его биография указывает нам на основную специализацию Марка Константиновича, также не противоречащую его предполагаемому участию в акции 1945 г. в Бернау.
Известно, например, что 1965 г. Касвинов был выпущен на международную арену. В том году, под прикрытием псевдонима «М. Константинов», в западногерманской прессе вышла его статья «Die Erschiessung der Zarenfamilie» («Расстрел Царской Семьи») – первая из целой вереницы, печатавшихся затем в журналах ФРГ.
В результате этой контрпропагандистской акции советского коммунистического агитпропа и спецслужб в ленинградском журнале «Звезда» в 1972-1973 гг. появилась публикация никому неведомого историка Марка Касвинова, вызвавшая в условиях, когда говорить открыто о цареубийстве никому не дозволялось, определенный интерес.



Издательская обложка первого издания книги: М. «Мысль». 1978 г.

Судя по ссылкам, автору оказались доступны многие архивы (польские, чехословацкие, австрийские и швейцарские; закрытые партийные и личные), а также книги, отсутствовавшие порой даже в спецхранах наших библиотек.
«Любитель символики, Касвинов, – отмечали мы в одной из наших публикаций, – даже назвал свое произведение “Двадцать три ступени вниз”, посчитав количество ступеней, ведших в подвал Ипатьевского дома и сопоставив их с таким же количеством лет Царствования Царя-Мученика».
Словом, как это понимал чуткий советский читатель, автор был человеком допущенным и посвященным.
Поразительно, но и до сих пор об этом человеке мы знаем немногим больше, чем после выхода в 1995 г. краткой справки о нем в «Российской еврейской энциклопедии».
Все эти уже отмеченные нами биографические провалы, крайняя скупость и размытость информации о Марке Касвинове, а также отсутствие фотографий (ни одной ни разу не промелькнуло!) – всё это заставляет людей думающих мыслить в совершенно определенном направлении.
Отмалчивается – связанная то ли словом, то ли служебным положением – и историк-архивист Л.А. Лыкова. Почему именно о ней мы ведем речь? – Дело в том, что через друга семьи Касвинова – В.Б. Малкова, к которому перешел личный архив автора книги, Людмила Анатольевна не только получила доступ к документам, скопировав многие из них, но также и личную информацию о Марке Константиновиче, которой, однако, делится она весьма дозировано.
По ее словам, Марк Константинович владел английским, французским, немецким и датским языками.
«В 1968 г. по поручению Идеологического отдела ЦК КПСС, в структуре которого был сформирован комплекс документов, М.К. Касвинов начал готовить книгу […] Был по служебным делам в Венгрии, Бельгии. В Бельгии он встречался с послом Мельниковым, который помогал ему работать над книгой в архивах» (Лыкова-2007, с. 35).
Будучи, как видим, выездным и хорошо проверенным человеком, М.К. Касвинов имел высокую степень допуска к секретным документам.
По словам Л.А. Лыковой, он лично «располагал неопубликованными рукописями Я.М. Юровского: “Воспоминания” (январь 1934 г.); “Запиской коменданта Дома особого назначения в Екатеринбурге” историку М.Н. Покровскому о казни Романовых (1920 г.), а также рукописью его сына Александра Юровского “Люди, встречи, годы (записки старого комсомольца)” и автобиографическими заметками М.А. Медведева, бывшего члена коллегии Уральского ЧК (декабрь 1962 г.) и др.» (Лыкова-2007, с. 37).
К Л.А. Лыковой из личного архива М.К. Касвинова попали фотографии Я. Юровского, письмо его Сталину, опись документов, переданных его сыном Александром в Музей революции и многие другие материалы (Лыкова-2007, с. 35, 97). В простом ли человеческом доверии тут дело или в том, что бумаги эти поручены были ей кем-то опекать – не беремся судить.
Критикуя д.и.н. Ю.А. Буранова, писавшего об особом порядке хранения т.н. «Записки» Янкеля Юровского, Л.А. Лыкова пытается – как она, видимо, полагает – уличить историка: «Непростительная поспешность в выводах автора подвели его…» (Лыкова-2007, с. 52, 92). Однако тут же сама попадает впросак: говоря о том, что в советское время документ этот находился не только в государственных учреждениях (Центральном партархиве, Музее революции и партийном архиве Свердловской области), но и в частных руках, одновременно, она называет местом его хранения также личные архивы М.К. Касвинова и Г.Т. Рябова, чьи связи с соответствующими органами и работа по их заказу (в первую очередь творческая) ни для кого сегодня не являются секретом. Потому называть архивы этих людей просто «личными» или «частными», без всяких пояснений, не совсем корректно.
Получив соответствующие наводки и разрешение на общение, без которого оно было бы в ту пору просто невозможным, М.К. Касвинов в период работы над книгой встречался со многими участниками событий, среди которых были чекист Исай Иделевич Родзинский, а также хорошо информированные дети Янкеля Юровского – Римма, Александр и Евгений, не только многое рассказавшие, но и передавшие «историку» ряд документов.
Так Римма Юровская подарила Марку Касвинову свою фотографию с многозначительной надписью: «от дочери героя главы “Казнь”» (Лыкова-2007, с. 36).



Римма Яковлевна (Ребекка Янкелевна) Юровская (1898–1980). Конец 1950-х годов.

Главы «Казнь» в книге, как известно, нет, однако, судя по этой надписи, в рукописи всё же была (Римма Юровская ее читала), но кураторы, видимо, посчитали ее неуместной.
И это не единственное такого рода изъятие, произведенное цензорами. В биографической справке о М.К. Касвинове, помещенной в «Российской еврейской энциклопедии», читаем: «цензурой изъята глава “Вечера в трактире на Таганке”, посвященная истории черносотенного движения».
Тянувшаяся почти три года в журнале публикация увенчалась выходом отдельного издания лишь в 1978 году, уже после смерти автора. Готовила ее публикацию уже вдова М.К. Касвинова – А.К. Резанова. При этом следует подчеркнуть, что журнальный вариант по содержанию был много шире книжного.
«Двадцать три ступени вниз» вышли массовым тиражом в Москве в 1978, 1979 и 1982 годах в издательстве «Мысль», а в 1981 г. еще и в болгарском «Партиздате» в Софии.
Следующие издания появились уже в период перестройки. Сначала это были простые переиздания и переводы: в 1985 г. в Литве (Вильнюс. «Минтис»), в 1986 г. в Эстонии (Таллин. «Eesti Raamat»), в 1987 и 1988 гг. в Москве (в «Мысли» и «Прогрессе»).



Эстонское издание 1986 г.

Второе издание увидело свет в 1988-м в издательстве «Мысль», а на следующий год там же его повторили.
Далее произошел «залповый выброс» (по известному образцу книги «ЦРУ против СССР» Н.Н. Яковлева): Кишинев-1988, Кемерово-1989, Алма-Ата-1989, Фрунзе-1989, Ташкент-1990. Наконец, в 1990-м в Москве вышло 3-е исправленное и дополненное издание.
Общий тираж книги составил почти что миллион экземпляров. Несомненно, налицо продукт отнюдь не рядовой идеологической операции.



Киргизское переиздание: Фрунзе, 1989.

Числящаяся среди официальных экспертов по Царскому делу, д.и.н. Л.А. Лыкова не раз поминает в своих публикациях книгу М.К. Касвинова, давая этой пропагандистской поделке, содержащей к тому же намеренно искаженную информацию, незаслуженно высокую оценку.
По словам Людмилы Анатольевны, «Двадцать три ступени вниз», являясь «ответом на западные [sic!] “фальсификации”», для отечественного читателя «явилась открытием темы», «всколыхнула общественное мнение и пробудила интерес к судьбе Романовых» (Лыкова-2007, с. 26, 36, 38).
Критикуя Э.С. Радзинского за недооценку им, по ее мнению, книги Марка Константиновича, Л.А. Лыкова пишет: «…После многолетнего замалчивания истории гибели царской семьи выход книги М.К. Касвинова, ее информативная насыщенность и привлечение новых архивных источников, а также мемуарной литературы в 1970-е годы стали открытием темы цареубийства для общественности страны» (Лыкова-2007, с. 49).
Посмотрите-ка – пытается внушить нам историк – а кобель-то не чисто черный; встречаются на его шерстке и грязно-серые пятна. Но в народе-то ведь не зря говорят: черного кобеля не отмоешь добела.
Впрочем, взгляды и ориентация Людмилы Анатольевны также ныне не являются секретом:

https://rosh-mosoh.livejournal.com/431333.html


Людмила Анатольевна Лыкова.

«С позиции новых реалий 1990-х годов и начала XXI века, – подводит итог Л.А. Лыкова, – книга М.К. Касвинова заслуживает критики, но не отрицания или порицания» (Лыкова-2007, с. 38).
Однако вот как оценивают эту книгу современные ее читатели: «…Некоторые нынешние критики Российской Империи идут даже дальше советского официоза. Например, придерживаются откровенно абсурдного утверждения о постоянном голоде с многими миллионами жертв даже при последнем Императоре Николае Александровиче. Никакие рациональные аргументы на них не действуют. Сами же “познания” черпаются во многом из специально созданных ресурсов с набором “просоветской” информации по разным вопросам. […] Ряд пропагандистских “блоков”, которыми оперируют советофилы, взят из пресловутой книги “Двадцать три ступени вниз” Марка Касвинова. Касвинов (1910-1977) – советский пропагандист, участник идеологической операции в 1970-х по борьбе с “русским монархизмом”. По содержанию это были перепевы революционной пропаганды. Методы тоже похожие, хотя, конечно, 1917 г. в 1970-х уже было не переплюнуть».

http://mikhailove.livejournal.com/167514.html


Обложка казахского издания: Алма-Ата, 1989.

Одним из тех, к кому в период работы над своей книгой особенно часто обращался Марк Касвинов, был небезызвестный Василий Витальевич Шульгин (1878–1976) – фигура в свое время легендарная.
«Касвинов, – свидетельствовала его вдова, – высоко ценил Шульгина как одного из самых значительных, духовно богатых людей, с которыми ему приходилось когда-либо встречаться» («Источник». М. 1998. № 4. С. 54).
Обращение к Шульгину, однако, было обусловлено не столько тем, что тот обладал какой-то неизвестной еще ценной информацией, а масштабом его фигуры. Нечто вроде «Дайте нам от елея вашего».



Василий Витальевич и Мария Дмитриевна Шульгины с неизвестным. Сухуми 1961 г. На обороте снимка дарственная надпись: «Марку Константиновичу Касвинову. В Шульгин. 1974». Архив Л.А. Лыковой.

Обращение к некоторым жизненным обстоятельствам этого человека в последние 15 лет его жизни поможет нам точнее понять книгу Марка Касвинова, причем не как единичное явление, а как одно из звеньев идеологической дезинформации, обращенной не только внутрь страны, но и вовне.
Попавший в середине 1920-х годов в разработку ОГПУ в связи с проводившейся операцией «Трест», активно манипулируемый чекистами, а затем – после ее завершения – ловко дискредитированный перед лицом Русской эмиграции, В.В. Шульгин 24 декабря 1944 г. (в самый Рождественский сочельник) был арестован смершевцами в югославских Сремских Карловцах и вывезен в СССР, где получил стандартный 25-летний срок за «антисоветскую деятельность».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/250484.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/250780.html



В.В. Шульгин во время заключения во Владимiрской тюрьме в 1946-1956 гг.

На волю Василий Витальевич вышел в 1956-м по амнистии, находясь с той поры до самой смерти под постоянным наблюдением КГБ.
Близкий ему актер Николай Коншин, вспоминая об этой постоянной непрошенной опеке, рассказывает:
«..Они иногда ему помогали, особенно во время его поездок по стране. С другой – во время этих же поездок проводили обыски у него дома. За ним был установлен тотальный контроль. Он находился под надзором сотрудника владимiрского КГБ – Шевченко. Кстати, теперь Шевченко выступает на шульгинских чтениях во Владимiре. Ирония судьбы…



Владимiр Иванович Шевченко (1914–1998) в 1940 г. и в 1977 г. во время одного из выступлений.
Родился в Верхотурском уезде Пермской губернии, в органах госбезопасности с 1940 г.; во время войны служил в контрразведке СМЕРШ. С конца 1950-х до 1965 г. заместитель начальника УКГБ по Владимiрской области. Полковник. Подавлял массовые безпорядки в Муроме, где 30 июня 1961 г. произошли столкновения местных жителей с милицией. В феврале 1962 г. сопровождал из Владимiрской тюрьмы американского летчика Пауэрса для обмена на пойманного в США советского разведчика Абеля. Выйдя в отставку, написал ряд книг, одна из которых называлась «Рассказы о чекистах». Ездил по СССР с лекциями и выступлениями от обществ «Знание» и книголюбов.



Если Шульгин хотел куда-нибудь ненадолго поехать, то ему необходимо было поставить в известность органы: когда едет, на какой срок, цель поездки и адрес по которому его можно будет найти. […] Василий Витальевич был зол на КГБ».
http://smolnarod.ru/politroom/nikolaj-konshin-shulgin-byl-dlya-menya-kak-rodnoj-dedushka/


В.В. Шульгин в последние годы жизни.

Кроме того, эта весьма знаковая историческая фигура была использована органами в качестве своего рода «медовой приманки».
«Шульгин, – вспоминал впоследствии эмигрировавший из СССР его крестник Евгений Соколов, – со своими посетителями был всегда откровенен. А люди к нему приходили разные. Если он видел, что человек просто любопытствует, то рассказывал одну-две дежурные истории и выпроваживал. Он напрочь отказывался пересказывать момент отречения Императора Николая Второго и отправлял интересующихся к своей книге “Дни”. Приходившие к Шульгину евреи часто спрашивали его, антисемит ли он. Им Шульгин рекомендовал прочитать его статьи о деле Бейлиса. При этом политических взглядов своих Шульгин, в общем-то, не скрывал. Однажды, когда к нему пришла какая-то общественница с просьбой выступить перед фильмом о Дзержинском, он выгнал ее, сказав, что “не желает иметь ничего общего с фильмом, славящим этого убийцу”» («Посев». 1981. № 6. С. 29).
Но были и такие, которым Василий Витальевич уделял больше времени. Среди такого рода посетителей были А.И. Солженицын, Д.А. Жуков, О.Н. Михайлов, Н.Н. Лисовой, С.С. Хоружий, В.И. Скурлатов, М.Л. Ростропович, И.С. Глазунов, Г.М. Шиманов, В.А. Десятников, В.Н. Осипов, В.Н. Емельянов, В.С. Бушин. Люди все знаковые. Жившие тогда сознательной жизнью поймут, о чем речь.



Н.А. Виноградова-Бенуа, В.В. Шульгин и И.С. Глазунов в квартире художника. Москва. 1971 г.

Но приходили к нему, случалось, и люди совершенно иного толка...
В состав этого особого разряда людей, обращавшихся к В.В. Шульгину за консультациями в последние годы жизни, кроме М.К. Касвинова, входили другие схожие с ним фигуры: режиссер Фридрих Эрмлер, сценарист Владимiр Владимiров (Вайншток), писатель Лев Никулин, историк Н.Н. Яковлев.
Самого Шульгина из разряда находящихся под постоянным наблюдением к началу 1960-х решено было перевести в число активно использующихся в интересах советской власти.
С этой целью были организованы поездки с демонстрацией В.В. Шульгину социалистических достижений. В одном из таких вояжей, состоявшемся осенью 1960 г., его сопровождал уполномоченный КГБ по Ярославской области Э.П. Шарапов, написавший впоследствии об этом воспоминания.
Итогом этой обработки стал выход в 1961 г. в московском Издательстве социально-экономической литературы стотысячным тиражом книги В.В. Шульгина «Письма к русским эмигрантам».
Сам Василий Витальевич, по воспоминаниям людей, его знавших, очень не любил эту книгу, говоря в связи с ней: «Меня обманули».




А в октябре того же 1961 года старого думца пригласили в качестве гостя на XXII съезд КПСС.
«Я ушел со съезда, – рассказывал В.В. Шульгин писателю Д.А. Жукову, – в мрачном настроении. Под красивой и волнующей формулой “Да не будет человек человеку волк, а друг, брат и товарищ” я увидел нижеследующее: чрезмерную любовь к Востоку и незаслуженную, неразделяемую мной ненависть к Западу».
Съезд был прямым мостиком к другому важному проекту, в котором Василий Витальевич должен был стать уже ключевой фигурой. Идея этой пропагандистской акции всесоюзного масштаба, обретшей уже потом, в кремлевских кабинетах, окончательную форму, первоначально родилась в головах владимiрских чекистов.
Тот же Д.А. Жуков вспоминал:
«Из разговоров с Шульгиным у меня сложилось впечатление, что мысль создать фильм возникла тотчас после нового появления старого монархиста на общественной сцене и едва ли не в недрах владимiрского КГБ, офицерам которого был вменен в обязанность присмотр за исторической личностью.
На них и распространилось обаяние Шульгина, рассказывавшего случаи из своей жизни красочно. Они навещали его часто, сиживали подолгу, слушали прирожденного рассказчика с раскрытыми ртами, возили его в черных “Волгах”, оказывали мелкие услуги.
Кому-то из них, едва ли не самому начальнику, вдруг пришла в голову мысль: “Так ведь это же история нашей революции! Почему бы не сделать фильм, пока жив еще этот исторический кладезь?”
Как бы то ни было, мысль о фильме доведена была, как говорят, до соответствующих инстанций и превратилась в замысел».



Продолжение следует.

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (18)




Трудное решение (начало)


По дороге в Харбин Н.А. Соколов со спутниками на несколько дней снова останавливался в Чите, в которой он 21 января даже допрашивал одного из свидетелей.
В тот же день он выехал в Харбин. Вопреки первоначальным сильным опасениям, ему удалось вырваться. Вскоре поезд пересек границу. Так следователь оказался за пределами Российской Империи.




Первый документ следствия, помеченный Харбином, датируется 7 февраля.
Для Николая Алексеевича это был поистине черный день.
«7 Февраля 1920 г., – читаем в справке, сохранившейся в деле, – в момент падения власти Верховного Правителя адмирала Колчака и убийства его в этот день большевиками в г. Иркутске, судебный следователь находился в пределах Маньчжурии, в г. Харбине».



Железнодорожный вокзал в Харбине.

Американцев, взявшихся в Нижне-Удинске за перевозку материалов расследования, в городе они не застали.
«В Харбине, – пишет капитан П.П. Булыгин, – мы не застали полковника Мура. Ящик с делом нашелся у английского консула Сляй. Он же сообщил мне, что Лэмпсон в Пекине, а Ходсон [Хадсон] во Владивостоке. Лэмпсон, в свою очередь, запросил Английское правительство о разрешении вывезти в Англию дело. Надо было ждать».
Имя английского консула в Харбине Sly по-русски передается в различных источниках по-разному: Сляи, Слай, Сляй. Место это он занимал с 1 октября 1912 года.



Генри Эдвард Слай (1976–1932).

Сохранилось неподписанное машинописное письмо Н.А. Соколова на его бланке, адресованное находившемуся уже в Пекине Майлсу Лэмпсону, предположительно датируемое февралем:
«Ваше Высокопревосходительство, Господу Богу было, в Его неисповедимых для нас путях, [угодно] вверить моим слабым силам охрану чести нашего покойного Монарха и Его столь мученически погибшей Августейшей Семьи – близких Родственников Его Величества Короля.
Готовый нести какую угодно ответственность перед кем угодно, я совершенно официально заявляю Вам, господин Высокий Комиссар, что Его Величество Государь Император и Его Августейшая Семья погибли потому, что не пожелали изменить Родине и пойти на соглашение с немцами. Истинными виновниками Их мученической кончины были немцы.
Повторяю, я имею полное право утверждать это и могу это доказывать данными дела.
В настоящий момент политическая обстановка и, в частности, обстановка, которая окружает самое дело, столь неблагоприятна для меня, что я вынужден доложить Вам следующее. Я, обязанный хранить нашу национальную Святыню: честь покойного Императора, ближайшего Родственника Его Величества Короля, нахожусь в большой опасности. Немецкие шпионы уже окружили здесь меня, и если я останусь еще здесь в Харбине, то погибнет всё.
Поэтому я почтительнейше прошу Ваше Высокопревосходительство сделать распоряжение, чтобы г. Сляи оказал мне и состоящим при мне господам офицерам, капитану Булыгину и есаулу Грамотину, [направленных] ко мне Ее Величеством Императрицей [Марией Феодоровной], содействие к немедленному нашему отъезду в Пекин, где я имел бы пребывание, чтобы он передал для этого нам имеющиеся у него два предмета
[1], чтобы все предметы с документами и вещами г. Сляи опечтал английскими печатями, дабы они не подверглись в пути осмотрам.

[1.] Речь идет о переданных 8 января 1920 г. в Верхне-Удинске генералом М.К. Дитерихсом Майлсу Лэмпсону «основных уликах и останках Их Императорских Величеств». – С.Ф.


Майлс Лэмпсон, временный поверенный в Пекине, в 1926-1933 гг. был посланником Великобритании в Китае, а с 1934 г. – верховным комиссаром. В 1933-1946 гг. Лэмпсон занимал пост посла в Египте, а в 1946-1948 гг. особого комиссара в Южной Азии. Скончался от 18 сентября 1964 г. в возрасте 84 лет.

Кроме того, я позволю себе покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство приказать кому следует, чтобы при всех этих вещах с нами следовал бы капитан Воккер [2], сейчас находящейся в Харбине. Мне очень трудно без помощи английского офицера выходить из затруднений, и я особенно прошу о прикомандировании к делу капитана Воккера, знающего многое по делу.
Я знаю всю опасность, которая сейчас грозит делу и нам здесь, и я покорнейше прошу сделать всё возможное в срочном порядке.
Просит принять уверение в совершеннейшей почтительности имеющий честь быть Вашего Высокопревосходительства покорнейшим слугою».


[2.] Капитан Уокер (H.S. Walker) был офицером для связи при атамане Г.М. Семенове от английского командования в Сибири. Состоял в дружеских отношениях с Н.А. Соколовым, капитаном П.П. Булыгиным и есаулом А.А. Грамотиным. Это он вывез следователя из Читы в Верхне-Удинск. – С.Ф.



Это письмо Н.А. Соколова, также как и послание генерала М.К. Дитерихса от 7 января 1920 г., адресованное тому же Лэмпсону и приведенное нами в прошлом по́сте, – оба эти документа раскрывают нам внутренний мiр и мотивацию поступков истекшего года и всей последующей жизни этих людей.
Приведем, кстати уж, и позднейшие слова генерала.
Вот заключительные строчки из июньского 1930 г. письма Михаила Константиновича генерал-лейтенанту А.П. Архангельскому (1872–1959):
«Да, дорогой Алексей Петрович, только стоя перед остатками этого ужасного костра-пепелища в глухом углу Коптяковского леса, почувствовал я в полной мере весь тот страшный, кошмарный, непрощаемый грех нас всех, который мы совершили в 1917 году. И не только перед этими безвинными АВГУСТЕЙШИМИ МУЧЕНИКАМИ, но перед всей Великой прошлой историей России».
Отвечая в следующем году на вопросы журналиста из парижской эмигрантской газеты «Возрождение (20.1.1931), М.К. Дитерихс заявил: «…Следствие в районе Верхне-Исетского завода, на местах громадных костров, на которых под руководством Исаака Голощекина были сожжены тела Членов Царской Семьи – собрало целый ряд мелких предметов, подтверждающих гибель расстрелянных в Ипатьевском доме». И среди них – «несколько уже совершенно не оставляющих места какому бы то ни было сомнению. Укажем, прежде всего, на 30 обгорелых осколков от крупных костей. Некоторые осколки от крупных костей имеют совершенно ясные следы отделения рубящим оружием».



Выпуск почтовых марок русской почты в Харбине 1920 г., представляющий собой надпечатки новых цен на марках Российской Империи.

Возвращаясь к харбинским дням февраля 1920 г., следует понимать: получить находившиеся в английском генеральном консульстве в Харбине Царские реликвии и вещественные доказательства по делу Н.А. Соколов не мог по той простой причине, что они были лично вручены М.К. Дитерихсом М. Лэмпсону, находившемуся в описываемое время в Пекине, а потому могли быть возвращены только генералу, всё еще не приехавшему из Верхне-Удинска.
«Чемоданы с материалами следствия, – вспоминал П.П. Булыгин, – были обнаружены у британского консула господина Слайя, но его предупредили, что в чемоданах личное имущество генерала Дитерихса, и не дали никаких инструкций на передачу их кому-либо еще».
Но время было такое, что Михаил Константинович вполне мог вообще не добраться до Харбина, погибнуть. И Соколов об этом, конечно, не мог не задумываться.



Суррогаты денег, имевшие хождение в 1919 г. в Харбине.


По словам Джона Тревина, биографа наставника Цесаревича Ч.С. Гиббса, тот вместе с Майлсом Лэмпсоном, чьим секретарем он был, находился в то время в Пекине, откуда как раз в это время послал в Foreign Office на имя министра иностранных дел лорда Керзона «служебную записку, в которой описывал события у рудника под Екатеринбургом и сильные неприятности Соколова».


Чарльз Сидней Гиббс.

Вскоре Гиббс получил письмо от следователя, написанное в Харбине 19 февраля 1920 г.:
«Многоуважаемый Сидней Иванович, считая Вас одним из тех немногих людей, которые не на словах, а на деле были преданы Августейшей Семье, я обращаюсь к Вам с самой настоятельной просьбой.
Я нахожу, что долее оставаться нам в Харбине абсолютно невозможно: погибнет всё. Политическая обстановка складывается крайне неблагоприятно. В Чите безпорядки, и из города бежали все те, кто занимал ответственные посты. Нужно ждать со дня на день полного изменения настроений и здесь. Тогда никто мне не только не будет помогать, но и станет всячески противодействовать. Кроме того, в городе очень много опасных для меня людей. Здесь только что был, а может быть, всё еще здесь Соловьев в компании одного крупного немецкого шпиона
[3].

[3.] О пребывании Б.Н. Соловьева, зятя Г.Е. Распутина, с супругой в Харбине и подробный разбор фальсификации в связи с ними следствия см. в нашей книге «Дорогой наш Отец. Г.Е. Распутин-Новый глазами его дочери и духовных чад» (М. 2012). – С.Ф.

Также я должен Вам прямо и открыто рассказать о нынешнем положении дел. Г. Слай не может нам помогать. Он столь непозволительно обошелся с капитаном Булыгиным, что Булыгин счел невозможным более у него бывать. Я иногда бываю, но мне тоже невыносимо тяжело, и я вынужден прекратить всякую работу по делу.
Кроме того, я просто боюсь за судьбу дела. Я совершенно определенно заявляю Вам следующее. Г. Слай находится в большой дружбе с харбинским миллионером евреем Скидельским
[4]. Скидельский – родственник, и близкий родственник Лейбы Бронштейна: Бронштейн женат на сестре Скидельского [5].
Мадам Скидельская
[6] не так давно была в Москве у Троцкого и привезла оттуда подарок… кольцо с голубым бриллиантом, принадлежавшее [Великой Княжне] Татьяне Николаевне. Она даже не скрывает всего этого.

[4.] Соломон Леонтьевич Скидельский (1878–1952) – с 1895 г. находился в Англии, где учился в общеобразовательной школе в Лондоне, а затем в университете в Глазго. С 1900 г. помогал отцу, владельцу крупных промышленных предприятий на Дальнем Востоке (угольные копи, цементный, фанерный и маслобойный заводы, мельницы), на которых работало около 10 тысяч рабочих, а также лесных концессий и угледобывающей компании в Маньчжурии. После смерти отца в 1916 г. вместе с братьями вступил в наследство. С 1920 г. в течение 20 лет был португальским консулом в Харбине. В сентябре 1945 г. задержан опергруппой Управления контрразведки «Смерш». В 1950 г. военным трибуналом осужден на 25 лет лишения свободы. Умер в заключении. – С.Ф.
[5.] Наталья Ивановна Седова-Троцкая (1882–1962) – происходила из купеческой семьи; по некоторым сведениям была дочерью купца 1-й гильдии Леонтия Семеновича (Хаима Лейбы Шимановича) Скидельского и польки из шляхетского рода. Революционерка. Вторая жена Л.Д. Троцкого. В 1918-1928 гг. была завотделом по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Наркомпроса (т.н. музейного отдела). – С.Ф.
[6.] Супруга С.Л. Скидельского – Клара Тимофеевна, урожденная Животовская, 1888 г.р. – также была родственницей Л.Д. Троцкого. Ее отец, согласно показаниям Соломона Скидельского, был то ли двоюродным, то ли троюродным братом Троцкого. После развода в 1928 г. Клара Скидельская уехала в Париж, где вышла замуж за португальского посла в Вашингтоне Бианки. Там она жила с дочерью Сибиллой Соломоновной, окончившей Сорбонский университет, а в США работавшей редактором отдела искусств газеты «Вашингтон Пост». – С.Ф.



Троцкий с женой в Лондоне в 1902 г. и в Мексике в последние годы жизни.


Г. Слай настолько близок со Скидельскими, что эта самая мадам Скидельская выполняет в его доме обязанности хозяйки. Таким образом, получилась чудовищная вещь: дело находится в руках человека, от которого я не могу ждать ничего хорошего и который ничего хорошего и не делает.
В силу вышеизложенного, я покорнейше прошу Вас доложить г. Лэмпсону мою покорнейшую просьбу, заключающуюся в следующем.
Я нахожу настоятельно необходимым выехать в Пекин со всеми материалами, где я и буду ожидать ответа от Английского правительства. (Я просил г. Слая связаться с г. Лэмпсоном, изложив в телеграмме мою просьбу о помощи и предоставлении мне разрешения на въезд в Англию. Г. Слай сказал мне, что отправил телеграмму, и г. Лэмпсон уведомил его о том, что он запросил Лондон, и просил меня оставаться в Харбине до получения разрешения на отъезд.)
Поэтому я прошу, чтобы г. Лэмпсон телеграфировал г. Слаю и последний выдал мне сундучок Императрицы и коробку, а затем оказал бы содействие нашему отъезду в Пекин.
Всего у меня должно быть не менее пяти больших ящиков с документами и вещественными доказательствами по делу (исключительно по делу). Чтобы все ящики благополучно доехали до Пекина, я бы очень просил опечатать их английскими печатями и дать мне на руки документ, освобождающий от пограничного досмотра. Это первая моя просьба.



Английское Генеральное консульство в Харбине.

Вторая моя просьба заключается в следующем. Сейчас приехал в Харбин капитан Уокер. Он находится в курсе дела и об убийстве Царской Семьи, и самой обстановки. Для того чтобы выполнить мою трудную задачу, мне необходима помощь английского офицера. Я очень прошу Вас доложить г. Лэмпсону мою покорнейшую просьбу о том, чтобы капитан Уокер находился при мне. В этом случае я вместе с ним мог бы перевезти материалы следствия сначала в Пекин, а затем и дальше, если будет получено разрешение. Для меня это чрезвычайно важно.
Многоуважаемый Сидней Иванович, поймите: у меня вполне достаточно данных, чтобы я мог представить Вам доказательства того, что настоящими виновниками убийства Царской Семьи являются наши общие враги – немцы. Я обращаюсь к Вам в критический момент и умоляю Вас незамедлительно сделать всё, о чем я Вас прошу. У меня собран обширный материал по делу, и я могу всем это доказать. Теперь я окружен врагами: свободно не могу ступить и шагу. Я не могу больше медлить ни единой минуты и умоляю Вас разъяснить всё г. Лэмпсону и помочь мне в указанных просьбах. Мне нужно, чтобы г. Лэмпсон отдал г. Слаю распоряжения касательно нашего отъезда, о необходимости опечатать багаж и о Уокере. Каждая минута промедления крайне для меня опасна.
Буду ждать с большим нетерпением ответа, уважающий Вас Н. СОКОЛОВ».



Бывшее Императорское Русское Генеральное консульство в Харбине.

Вся эта антинемецкая риторика обоих приведенных нами писем Н.А. Соколова (как и М.К. Дитерихса из предыдущего по́ста) сразу же бросается в глаза, кажется чрезмерной и даже нарочитой. Разумеется, мы далеки от того, чтобы подозревать авторов в неискренности (ведь о том же самом свидетельствует и тон их книг). Несомненно, однако, и то, что они хорошо понимали, что могло импонировать их адресатам.
Что же касается другой важной темы, затронутой в последнем письме Н.А. Соколова, – семейства Скидельских, то, судя даже по самым поверхностным биографическим сведениям, связи многочисленных их представителей с Англией были весьма тесными и устойчивыми, заставляющими задуматься о многом.
Племянники Соломона Скидельского Аркадий, Семен, Михаил и Борис Яковлевичи закончили Кембриджский университет. Выпускником Кембриджа был и еще один его племянник – Григорий Моисеевич, а сестра последнего Гильда Моисеевна училась в Оксфорде. Большинство из них получили английское подданство, служили офицерами британской армии.
В июле нынешнего 2017 г. Владивосток посетил один из внучатых племянников Соломона Скидельского – родившийся в 1939 г. в Харбине «англичанин» Роберт Джейкоб Александр Скидельски, барон Тилтон – известный британский экономист, профессор политической экономии университета «Уорик», член Палаты лордов и Британской академии.

http://vladivostok.bezformata.ru/listnews/skidelskogo-baron-robert-skidelski/59488014/


Городской совет Харбина.

Февральско-мартовские события в Харбине были настолько важны для Н.А. Соколова, что он нашел нужным упомянуть о них в своей книге.
В подстраничном примечании к берлинскому изданию 1925 г. читаем:
«Положение было тяжелое, не было денежных средств. Я обратился в феврале с письмом к послу Великобритании в Пекине г. Лямсону и просил его дать мне возможность вывезти в Европу акты следствия и вещественные доказательства. Я указывал, что в числе вещественных доказательств имеются останки Царской Семьи. 23 февраля ко мне прибыл секретарь посла г. Кейф и сообщил мне, что посол запросил свое правительство в Лондоне. Лямсон, видимо, не сомневался в утвердительном ответе. Мой вагон был взят в состав поезда Кейфа и охранялся. 19 марта английский консул в Харбине г. Сляи передал мне ответ Английского правительства. Он был лаконичен: “Не можем”».
В первом французском издании 1924 г. этот текст выглядит несколько иначе (очень важны нюансы!):
«…В момент гибели адмирала Колчака, я находился в Харбине в самой сложной ситуации. Пытаясь любой ценой сохранить папки с расследованием, в феврале 1920 года я передал письмо английскому послу в Пекине, господину Лэмпсону с просьбой дать мне возможность вывезти документы в Европу. Я указывал, что там были останки тел Жертв, отметив роль в этом немцев. 23 февраля секретарь посла, господин Кеф [Keef], придя ко мне, передал, что посол телеграфировал в Лондон, прося инструкций. 19 марта господин Слай, консул в Харбине, сообщил мне ответ от Английского правительства. Он был отрицательным».
Попытки определить личность секретаря консула Слая – господина Кефа – не привели пока к однозначным результатам.

https://ru-history.livejournal.com/3846015.html
Наиболее подходящим кандидатом является Артур Джеймс Кейв / Arthur James Cave (ум. 1936) – с 12 июля 1918 г. вице-консул в Сибири, а затем (с 28 марта по 22 апреля 1919 г.) консул во Владивостоке. С 1 июля 1924 г. он входил в состав Британской миссии в Ленинграде, а в 1926 г. исполнял обязанности консула в Ленинграде, что заставляет нас вспомнить о служившем там в то время бывшем Екатеринбургском консуле Томасе Престоне, под наблюдением которого происходило цареубийство:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/234149.html
В 1924 г. в своем известном очерке «На могиле Н.А. Соколова» А. Ирин, со слов самого следователя, уточнил: «Ответ был совершенно неожиданный: Ллойд Джордж приказал прекратить всякие сношения с Соколовым, предоставив самому озаботиться судьбой порученного ему дела».
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225738.html


Здание бывшего английского генерального консульства в Харбине в наши дни.

Упомянул об этом эпизоде в своих мемуарах и капитан П.П. Булыгин: «Пришел ответ из Англии на запрос г. Лэмпсона: Английское правительство не разрешает въезда следователю с делом и приказывает консулу Сляйю немедленно вернуть ящик генералу Дитерихсу».
Высказался по этому поводу впоследствии и Михаил Константинович. Корреспондент парижской газеты «Возрождение» (20.1.1931) передает слова Михаила Константиновича следующим образом: «Первоначально помощь хотел оказать английский дипломат Майлс Лэмпсон (ныне британский посланник в Китае) и вывез в своем поезде шкатулку в Харбин. Но вскоре он получил предписание от своего Министерства иностранных дел не вмешиваться в “Русское Царское дело” и потому просил генерала Дитерихса взять обратно сафьяновую шкатулку. Генерал принял шкатулку обратно».
С не меньшей осторожностью высказывались и другие, хотя при этом и не могли всё же до конца скрыть некоторое, по крайней мере, недоумение.
В интервью «New York Times» 1930 г. Великая Княгиня Мария Павловна высказала весьма аккуратное «предположение», что «Великобритания действительно могла отказаться принять останки».

https://ru-history.livejournal.com/3850629.html
Весьма своеобразной была реакция на вопрос сотрудника газеты «Petit Journal» Ксавье де Отеклок председателя Совещания бывших русских послов в Париже М.Н. Гирса, которому в январе 1921 г. при обстоятельствах, о которых мы еще расскажем, были переданы Царские реликвии и подлинники следственного дела.


Ксавье Мария Альфонсо де Отеклок (1897–1935) – французский журналист и писатель, автор ряда публикаций во французской прессе о Царских реликвиях. Среди тех, с кем он беседовал на эти темы, были, в частности, генерал Морис Жанен и князь Н.В. Орлов.

«На вопрос журналиста – почему представители Английского правительства отказались принять от генерала Дитерихса, Жильяра и Соколова предметы, которые потом взял генерал Жанен, М.Н. Гирс дал журналисту разъяснение в частном порядке с просьбой сообщенных сведений не опубликовывать.
Отеклок ограничивается сообщением, что англичане так действовали в силу причин чисто дипломатического характера» («Возрождение». 10.1.1931).
В 1938 г., уже без всякой дипломатии, И.П. Якобий в своей известной книге «Император Николай II и революция», рассказывая об усилиях Н.А. Соколова, писал: «Он особенно настаивал на том, что следственный материал содержит останки и реликвии Царя, двоюродного брата Короля Георга V. И все же, снесясь по телеграфу с Лондоном, посол Его Величества отказал Соколову в содействии Англии».



Продолжение следует.