Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

«НАСИЛИЮ НЕЧЕМ ПРИКРЫТЬСЯ, КРОМЕ ЛЖИ»





«Когда насилие врывается в мирную людскую жизнь – его лицо пылает от самоуверенности, оно так и на флаге несёт, и кричит: “Я – Насилие! Разойдись, расступись — раздавлю!” Но насилие быстро стареет, немного лет – оно уже не уверено в себе, и, чтобы держаться, чтобы выглядеть прилично, – непременно вызывает себе в союзники Ложь. Ибо: насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а ложь может держаться только насилием. И не каждый день, не на каждое плечо кладёт насилие свою тяжёлую лапу: оно требует от нас только покорности лжи, ежедневного участия во лжи – и в этом вся верноподданность. И здесь-то лежит пренебрегаемый нами, самый простой, самый доступный ключ к нашему освобождению: личное неучастие во лжи! Пусть ложь всё покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упрёмся: пусть владеет не через меня!»


Александр СОЛЖЕНИЦЫН «Жить не по лжи!»
12 февраля 1974 г.

Георгий Ива́нов: НА КРАЮ… (15, окончание)


Георгий Владимiрович Ива́нов (1894–1958) – один из крупнейших поэтов русской эмиграции.


* * *
– Когда-нибудь, когда устанешь ты,
Устанешь до последнего предела…
– Но я и так устал до тошноты,
До отвращения…
– Тогда другое дело.

Тогда – спокойно, не спеша проверь
Все мысли, все дела, все ощущенья,
И, если перевесит отвращенье –

Завидую тебе: перед тобою дверь
Распахнута в восторг развоплощенья.

Георгий Ива́нов: НА КРАЮ… (11)


Георгий Владимiрович Ива́нов (1894–1958) – один из крупнейших поэтов русской эмиграции.


* * *
Россия счастие. Россия свет.
А, может быть, России вовсе нет.

И над Невой закат не догорал,
И Пушкин на снегу не умирал,

И нет ни Петербурга, ни Кремля –
Одни снега, снега, поля, поля…

Снега, снега, снега… А ночь долга,
И не растают никогда снега.

Снега, Снега, снега… А ночь темна,
И никогда не кончится она.

Россия тишина. Россия прах.
А, может быть, Россия – только страх.

Веревка, пуля, ледяная тьма
И музыка, сводящая с ума.

Веревка, пуля, каторжный рассвет
Над тем, чему названья в мiре нет.

1931 г.

«ПО СТРАНИЦАМ ЛЮБИМЫХ КНИГ»




CARTHAGO DELENDA EST


Бумеранг


Люди старшего поколения да и многие из тех, кто помоложе, хорошо помнят эти книги и их героев. Они воспитывались на них. По ним снимались фильмы, которые молниеносно разносили эти идеи в самые глухие уголки страны…


Гаврош – один из персонажей романа Виктора Гюго «Отверженные» (1862). Фрагмент с описанием его истории издавался в СССР отдельно огромными тиражами.


Одним из наиболее популярных сюжетов студенческих волнений на русской почве стала, благодаря участию 17-летнего Ленина, состоявшаяся 4 декабря 1887 г. сходка-демонстрация студентов Императорского Казанского университета.
Бунтари требовали отменить устав 1884 г., разрешить студенческие общественные организации, возвратить исключенных товарищей. Студент первого курса юридического факультета Владимiр Ульянов находился в первых рядах бушевавшей молодежи.
В 1970 г. пользовавшийся широкой популярностью поэт Евгений Евтушенко написал поэму «Казанский университет», с которой, начиная с этого юбилейного ленинского года, разъезжал по всей стране.



Евгений Евтушенко читает поэму «Казанский университет». Казань 1970 г. Фото С. Токарева.

...Студентов кони давят,
и, сжата в пятерне,
нагайка смачно ставит
отметки на спине.

И что призыв к прогрессу,
и что наивный бунт,
когда в нагайке весу,
пожалуй, целый фунт.

Нагаечка, нагайка,
казаческая честь.
В России власть – хозяйка,
пока нагайка есть.

И против нагаек,
штыков,
государственной
страшной махинищи
студенты,
мальчишечки.
Но если боится чего-то
такая махина,
то, значит, лишь сверху тверда,
а внутри – как мякина.



Орест Верейский Волнения в Казанском университете. 1887 г.

Гораздо более шумной студенческой акцией была произошедшая некоторое время спустя известная манифестация у Казанского собора в Петербурге. Писатель Викентий Вересаев уделил этому событию особое внимание в своих написанных еще перед войной «Невыдуманных рассказах о прошлом». Описывал он всё в хорошо понятной ныне стилистике:
«4 марта 1901 года произошла знаменитая демонстрация на Казанской площади в Петербурге [….] Когда демонстрирующие студенты собрались, спрятанная в соседних дворах конная полиция выскочила на площадь, окружила демонстрантов и, не предлагая им разойтись, – что по закону обязана была сделать, – бросилась на толпу, начала топтать ее лошадьми и избивать нагайками. Отвратительная бойня эта вызвала всеобщее возмущение. Мы, петербургские писатели, подали министру юстиции как генеральному прокурору заявление; в нем мы как очевидцы доводили до его сведения о разбойном нападении полиции на безоружную толпу, об избиении ее без предупреждения и без предложения разойтись…»



А.Ф. Белый. Разгон студенческой демонстрации перед Казанским собором в Петербурге 4 марта 1901 г. Советская открытка 1930-х гг.

После прихода к власти большевиков добрались и до детей.


Повесть Валентина Катаева «Белеет парус одинокий» была написана в 1936 году.




Ю.М. Ракутин. Акварель к книге Валентина Катаева. 1978 г.

Еще раньше, в 1933 г., вышло знаменитое произведение Аркадия Гайдара – популярного детского писателя, в годы гражданской войны прославившегося своими зверствами: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/229870.html



Именно в этой парадигме ценностей в послевоенное время был сформирован особый культ пионеров-героев, к которому вполне применимы такие термины, как «канонизация и агиография»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Пионеры-герои



В дореволюционной России героизация перечисленных нами фигур и явлений на официальном уровне была бы, разумеется, немыслима; этим активно занимались тогда разве что разрушители Исторической России.
Но не на этих ли примерах «дорогие товарищи» на протяжении нескольких поколений натаскивали нас? Не к этому ли, слегка подмалевав и подмазав уже совсем безобразные изъяны, решили возвратиться в последние годы?



«Юнармия». Феодосия.

…Но если главный командир
Позовет в последний бой, дядя Вова, мы с тобой!
А что достанется тому, поколению моему?
Дать слабинку, потеряем всю страну.
А наши верные друзья, это Флот и Армия.
Память дружбы деда красная звезда.

Текст Вячеслава и Николая Антоновых. Премьера песни состоялась 15 ноября 2017 г.




Мастер-класс силовиков по разгону митингов в средней школе № 21 Златоуста. Декабрь 2019 г.

На что же нынче пенять? – Накликали…
Вовлечение детей в политические игры кем бы то ни было (образовательными ли учреждениями, общественными ли организациями) – дело весьма опасное да к тому же и не дающее никаких гарантий, что всё пойдет «строго по намеченному плану».

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (34)


Бюст А.П. Ганнибала в селе Петровском. Пушкинские Горы.



«В родню свою неукротим…» (продолжение)


Помимо отмеченных в дневнике А.Н. Вульфа «молдаванской красной шапочки» и «тетрадей в черном сафьяне… мрачной наружности» (т.н. «масонских тетрадей», оставшихся от усыпленной кишиневской ложи «Овидий № 25»), в которых Пушкин записывал первые главы романа о своем предке, существовали, как выяснилось, и другие обстоятельства, связывавшие это незавершенное произведение с Бессарабией.


Страница рукописи А.С. Пушкина романа «Арап Петра Великого».

В самом центре одной из страниц черновика второй главы романа Пушкин нарисовал человека в пестрой шалевой чалме, в пушкиноведческой литературе ошибочно трактуемой как «боярская шапка» (Р.Г. Жуйкова «портретные рисунки Пушкина. Каталог атрибуций. СПб. 1996. С. 395).


Николай Росетти-Розновану. Рисунок А.С. Пушкина в рукописи романа «Арам Петра Великого». Август 1827 г. Атрибуция Г.Ф. Богача.

В конце 1980-х пушкинист Г.Ф. Богач опознал его благодаря портрету на имевшейся в его распоряжении ксерокопии страниц из вышедшего перед второй мiровой войной в Бухаресте двухтомника члена Румынской Академии генерала Раду Р. Росетти (1877–1949), закончившего свои дни в бухарестской тюрьме Вэкэрешты, устроенной коммунистами в разогнанном ими православном монастыре. (О самой книге мы писали в самом начале этой главы.)
Сегодня, имея в распоряжении саму эту книгу, мы приводим этот портрет уже не фрагментарно, как в статье Г.Ф. Богача в кишиневском журнале «Кодры» (1990. № 12. С. 189), а в полном виде.



Николай Росетти-Розновану. Собрание портретов Румынской Академии (R. Rosetti «Familia Rosetti». Vol. I. Bucureşti. 1938. Pl. VI).

Среди других беженцев из Дунайских княжеств человек этот вместе со всем своим многочисленным семейством появился в Кишиневе в 1821 году.
Отец великий вистерник (казначей) Иордаке / Георгий (1764–1836) и его сын Николай (1794-1858), запечатленный в черновике «Арапа Петра Великого», представляли разные срезы бежавшего из-за Прута от вызванной Этерией резни молдавского боярства.
Красочные характеристики этих групп содержатся в «Замечаниях на нынешнее состояние Бессарабии», составленных в октябре 1823 г. вице-губернатором Ф.Ф. Вигелем. По его мнении, край, всего лишь несколько лет назад присоединенный к Российской Империи, представлял «зрелище, единственное теперь в мiре».
«Путешественники, – пояснял далее этот близкий знакомый Пушкина, – с удовольствием посещают просвещенные государства, другие смелейшие ездить за моря, чтобы видеть народы дикие и человеческой род еще в младенческом состоянии; но что может быть любопытнее для наблюдательного ока, как рождающееся общество, в котором видны остатки восточных обычаев и начало европейской образованности? Сие можно видеть теперь в Кишиневе и других маленьких городах Бессарабии, так точно как сие было с небольшим сто лет тому назад в нашем отечестве.
Сходство между образом жизни богатейших молдаван и наших предков, к стыду нашему, разительное; и потому Кишинев еще более заслуживает внимания русских. Название бояр, длинная их одежда, длинные бороды, высокие шапки, богатые меха, коими они покрываются, их невежество, грубость, всё напоминает древних наших царедворцев.
В домашнем быту сходство сие еще заметнее: недостаток в самонужнейших предметах для удобства и приятности жизни, низкие комнаты, коих убранство состоит в широких лавках покрытых коврами; столы отягощенные множеством невкусных блюд, многочисленная, оборванная и засаленая услуга, между стариками ревность и удаление женщин от всякого участия в общежитии, великолепные наряды сих последних, алмазы, жемчуги, и вместе с тем неопрятность, всё как было у нас в старину. Если быть в судебном месте, то легко счесть себя в приказной избе; а деловые бумаги, на молдавском языке с крючками и под титлами писанные, похожи ни дать ни взять на древние столбцы Московского Архива. Одним словом, всё мысленно переносить нас в семнадцатое столетие и дает более чувствовать всю цену просвещения.



Факсимиле росписей Иордаке Росетти-Розновану и его сына Николая на официальных бумагах.


Молодые люди обоего пола принадлежать уже к другому веку России, которого конец мы сами видели. По мнению их французский язык, которым они очень дурно говорят, танцы и несколько песенок, мазурок и вальсов на гитаре или фортепиано, составляют совершенство воспитания. В сравнении с сим за ничто почитаются ум, познания, честность, добродетель. От такого образа мыслей родилась безнравственность, которую, по крайней мере у нас, никогда и не подозревали. Распутство и жадность к интересу молодых женщин, невежество и вечная праздность молодых людей, их мерзкие интриги, их подлые ссоры и драки представляют порок в столь отвратительном виде, что он теряет всю силу примера. Весьма жаль, если сему ужасному поколению достанется управлять Бессарабией. Старики всё еще лучше!»: https://biography.wikireading.ru/hKmrdiG37a
Написавший это Ф.Ф. Вигель – человек, несомненно, наблюдательный, но при этом, как мы уже однажды отмечали, тенденциозный и язвительный.
И все же гораздо более пристрастными являются характеристики, которые дал Росетти-Рознованам другой кишиневский знакомый Пушкина – офицер И.П. Липранди. Впервые по находящейся в Центральном Государственном историческом архиве (Ф. 673. Оп. 1. Е.х. 344) рукописи: «Свойства и характер некоторых бояр Молдавии», датированной 31 января 1828 г., опубликовал их в 1990 году Г.Ф. Богач:







Г.Ф. Богач «К истории создания романа “Арап Петра Великого”» // Кодры. Кишинев. 1990. № 12. С. 188-189.


Однако для того, чтобы верно оценить этот текст, нужно помнить, что Иван Петрович в то время был военным разведчиком, из чего нетрудно вычислить прикладное значение рукописи: определение полезности или опасности того или иного лица, возможности подходов к нему для дальнейшей разработки. Характерно и время составления записки: канун очередного столкновения России с Турцией (война была объявлена уже в апреле 1828-го), большая роль в котором отводилась Дунайским княжествам.
Общение же Пушкина с Росетти-Розновану относилось к более раннему времени, да и значение этих людей, в частности, сына Николая, для поэта было совершенно иным.
Как когда-то прадед Пушкина, в 1818 г. он вернулся из Парижа, где учился (был он также в Вене и Лондоне), привезя из заграницы немало книг для своей обширной библиотеки в имении Стынка на правом берегу Прута; состоял в переписке с некоторыми европейскими учеными.
Считавшийся человеком либеральных убеждений, Николай был, несомненно, среди «конституционных друзей» Пушкина, о которых поминал в своих письмах с юга поэт.
Александр Сергеевич посещал семейства Росетти-Рознованов в Кишиневе и Одессе (отец и сын жили каждый своим домом), был знаком с маленькими дочерьми Николая, родившимися в первом браке и определенными некоторое время спустя в Смольный институт благородных девиц в Петербурге: Руксандрой (ок. 1814–1897), бывшей впоследствии замужем сначала за приятелем Лермонтова Михаилом Ивановичем Сабуровым (1812–1897), а потом за генералом Константином Андреевичем Лишиным (1833–1906), племянником дочери Великого Князя Константина Павловича; Марией (1813/1815?–1899) – супругой генерала графа Льва Львовича Соллогуба (1810–1872); Пульхерией (1818–1874) – женой гвардейского офицера Константина Оттовича фон Розена (1818–1874): https://www.academia.edu/36861530/Călătoria_lui_Nicolae_Rosetti-Roznovanu_la_Paris_în_1853_The_journey_of_Nicolae_Rosetti-Roznovanu_to_Paris_in_1853_



Екатерина Росетти-Розновану (1785–1840), урожденная Гика. Первая жена Николая Росеттти-Розновану (с декабря 1811 г.); женщина, писали современники, «тонкая и культурная». До этого была замужем за ворником Константином Стурдзой из Хелештень. Измены второго мужа привели к разводу (1819).
Миниатюрный портрет Екатерины Росетти-Розновану начала XIX века. Кость, акварель, гуашь. Перед революцией находился в собрании графов Олсуфьевых в имении Красные Буйцы (Епифанский уезд Тульской губернии). Воспроизведен в одной из книжек, издававшихся Тульским отделом Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины: «Памятники искусства Тульской губернии. Материалы». Год I. Вып. 2. М. Синодальная Типография. 1913.


Что же, однако, имел в виду А.С. Пушкин, рисуя профиль Николая Росетти-Розновану в черновике «Арапа Петра Великого»? Почему, работая над романом несколько лет спустя, он вдруг вспомнил его?
Г.Ф. Богач обращал внимание на то, что эпизод, который послужил Пушкину завязкой этого произведения (любовь Ибрагима Ганнибала и графини D. в Париже), имел место и в биографии этого кишиневско-одесского знакомого поэта.
Речь идет об описанной в первой главе романа подмены сразу же после рождения черного ребенка графини D. белым. «А вот и факт из биографии Николая Росетти, – пишет Г.Ф. Богач. – Вторая его жена якобы родила близнецов, сына и дочь. В обществе стали распространяться разные слухи. Одни утверждали, что, выполняя волеизъявление отца иметь сына, она заменила одну из родившихся девочек мальчиком. Наконец, еще одна версия: жена родила только одного ребенка, девочку, а мальчика ей уступила другая женщина» (Г.Ф. Богач «Как Пушкин Арапа “водил” по Парижу» // «Восточно-Сибирская Правда». Иркутск. 1986. 13 апреля).
Правда, в более подробной статье 1990 г., насыщенной богатой фактурой из упомянутого двухтомника Раду Росетти, Георгий Феодосьевич пишет, что эпизод с подменой новорожденного случился уже …после гибели Пушкина.
Однако и предыдущая бурная личная жизнь Николая Росетти-Розновану, многочисленные связанные с ним скандальные истории (одна из них уже была упомянута в 14-м посте нашей публикации) и помимо того разительно схожего случая, о котором писал Богач, несомненно, предоставляли поэту богатый материал и пищу для размышлений, когда он взялся за свой роман. Да и сама атмосфера, царившая в Бессарабии, сильно напоминавшая русскую старину, которую отмечал в процитированной нами записке Ф.Ф. Вигель, безусловно давала Пушкину дополнительный импульс для описания России начала XVIII столетия…



Мария / Маргьолица (1805–1887), урожденная Гика-Комэнешть – вторая супруга (с 14 ноября 1842 г.) Николая Росетти-Розновану. Эта женщина, считавшаяся одной из самых красивых в Молдавии, в первом браке была за Николаем Стурдзой, сыном Господаря Иоанна Санду Стурдзы; во втором – за великим логофетом Константином Стурдзой. Брак ее с Росетти-Розновану вызвал в свое время большой скандал в Княжестве из-за недопустимо близкой их родственной связи: Маргьолица была женой дяди брата родной матери Николая. У них родилось трое детей: Мария (1840-1890), Николае (1842-1891) и Смаранда / Эмма (1842-1899).

Остается пояснить, почему на рисунке А.С. Пушкина Николай Росетти-Розновану изображен явно без бороды. Ведь на приведенном нами портрете она у него была.
Красочное описание существовавшей в то время в Дунайских княжествах традиции находим мы в повести одного из знакомых поэта по Бессарабии, офицера и писателя Александра Фомича Вельтмана «Странник» (1831, гл. 166):
«Вообразите себе бояра валахского, сидящего на пространном диване. Вот он… Одежда его пышна, разноцветна, роскошна, как на картинке в книге описания костюма народов… Положение его неподвижно, как ваятельное изображение монгольского божества Шагэ-муни… Ноги, как вещь простонародную, он свернул и скрыл под благоденствием и здравием целого своего корпуса. Наружность его скопирована с важности последнего паши, на которого он осмелился взглянуть, приближаясь к нему со страхом и трепетом.
Он важен, важен, очень важен!
Усы в три дюйма, и седа
Его в два локтя борода,
Янтарь в аршин, чубук в пять сажен;
Он важен, важен, очень важен!
»



Молдавский боярин Рэдукану Росетти (1762—1838). Коллекция генерала Раду Росетти (R. Rosetti «Familia Rosetti». Vol. I. Bucureşti. 1938. Pl. XVI).

«… В Молдавии, – комментируя пушкинский рисунок, отмечал Г.Ф. Богач, – борода все еще была признаком благородства. И чем длиннее она была, тем, значит, выше было и место, занимаемое ее носителем в боярской иерархии. Степеней же здесь было за полтора десятка. Однако бороду имели право носить только первые шесть чинно. По этому поводу Вигель писал: “У нас в России с молдавским платьем всякий мог бы отпустить ее; но такова была сила обычая и уважения к нему, что, исключая имеющих на то право, никто не дозволял себе того”.
В Молдавском княжестве и в Бессарабии после присоединения ее к России соответствие бороды и чина по традиции соблюдалось еще некоторое время. И притом строго! А раз Пушкин нарисовал Н. Росетти безбородым, значит так и было: иммигрант поддался моде той страны, за сторонника которого он себя постоянно выдавал» (Г.Ф. Богач «К истории создания романа “Арап Петра Великого”». С. 188).
Не стоит при этом сбрасывать со счетов также и долговременное пребывание перед этим Николая Росетти-Розновану в Европе, серьезно повлиявшее на его мiровоззрение.



Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (33)


Бюст А.П. Ганнибала в селе Петровском. Пушкинские Горы.


«В родню свою неукротим…» (продолжение)


Летом и осенью 1827 года Пушкин работал в Михайловском над историческим романом, который ныне хорошо известен под названием «Арап Петра Великого». Еще в начале прошло века литературоведы связывали время рождения этого замечательного романа с двумя датами, поставленными самим автором в первой и третьей главах: 31 июля и 10 августа 1827 г.
Живший по соседству с Михайловским друг поэта Алексей Николаевич Вульф (1805–1881) оставил в своем дневнике запись (16 сентября 1827 г.) о том, как происходила эта работа:
«Вчера обедал я у Пушкина в селе его матери, недавно бывшем еще месте его ссылки, куда он недавно приехал из Петербурга с намерением отдохнуть от рассеянной жизни столиц и чтобы писать на свободе (другие уверяют, что он приехал от того, что проигрался).



Автопортрет А.С. Пушкина в записной книжке Н.Д. Киселева. 14 июня 1828 г.

По шаткому крыльцу взошел я в ветхую хижину первенствующего поэта русского. В молдаванской красной шапочке и халате увидел я его за рабочим его столом, на коем были разбросаны все принадлежности уборного столика поклонника моды; дружно также на нем лежали Montesquieu с “Bibliotheque de campagne” [“Сельской библиотекой” (фр.)] и “Журналом Петра I”, виден был также Alfieri, ежемесячники Карамзина и изъяснение снов, скрывшееся в полдюжине альманахов; наконец, две тетради в черном сафьяне остановили мое внимание на себе: мрачная их наружность заставила меня ожидать что-нибудь таинственного, заключенного в них, особливо когда на большей из них я заметил полустертый масонский треугольник.
Естественно, что я думал видеть летописи какой-нибудь ложи; но Пушкин, заметив внимание мое к этой книге, окончил все мои предположения, сказав мне, что она была счетною книгой такого общества, а теперь пишет он в ней стихи; в другой же книге показал он мне только что написанные первые две главы романа в прозе, где главное лицо представляет его прадед Ганнибал, сын абиссинского эмира, похищенный турками, а из Константинополя русским посланником присланный в подарок Петру I, который его сам воспитывал и очень любил. Главная завязка этого романа будет – как Пушкин говорит – неверность жены сего арапа, которая родила ему белого ребенка и за то была посажена в монастырь. Вот историческая основа этого сочинения» («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 1. М. 1985. С. 449-450).



Тригорское – имение Вульфов. Рисунок А.С. Пушкина.

«Арап Петра Великого» (название публикаторов, не авторское) – произведение многослойное, содержащее, с одной стороны, черты прадеда и реальные исторические события его жизни, с другой – собственные переживания и, наконец, схожие коллизии из жизни других людей: родственников, знакомых...
Спрямив и уплотнив в романе ход некоторых событий, Пушкин все же сохранил в нем общую историческую картину, хотя в некоторых подробностях, можно сказать, и погрешил против истины. Так, Абрам Петрович на самом деле женился через шесть лет после кончины Императора Петра, а его супруга не принадлежала к боярскому роду, о чем прекрасно был осведомлен и сам автор романа.
Впоследствии стали известны новые подробности, в том числе те, о которых не знал и сам Пушкин. Приведем их далее в соответствии со временем публикации.
По словам академика Д.Н. Анучина, «Ибрагим Ганнибал был женат два раза. Первый брак его не был счастливым. “В семейственной жизни прадед мой Ганнибал, – писал Пушкин [осенью 1834 г. в “начале автобиографии”. – С.Ф.], – так же был несчастлив, как и прадед Пушкин. Первая жена его красавица, родом гречанка, родила ему белую дочь. Он с нею развелся и принудил ее постричься в Тихвинском [в действительности в Староладожском. – С.Ф.] монастыре, а дочь ее Поликсену оставил при себе, дал ей тщательное воспитание, богатое приданое, но никогда не пускал ее к себе на глаза”.
В немецкой биографии Ганнибала об этом браке говорится несколько иначе. “Его первая супруга была родом гречанка и называлась Авдотья Алексеевна: она родила ему дочь Авдотью и вскоре после того постриглась в монахини, в г. Тихвине, где и скончалась. Дочь эта умерла невестой в лучшую пору ее жизни”. Более подробные сведения были сообщены С.И. Опатовичем (в “Русской Старине” в январе 1877 г.), нашедшем в архиве С.-Петербургской духовной консистории бракоразводное дело Ганнибала.
Из этого “дела” можно было усмотреть, что первой женой Абрама Петровича была Евдокия Андреевна, дочь капитана галерного флота, по происхождению грека, Андрея Диопера. Эта девица была влюблена в флотского поручика Кайсарова и думала выдти за него замуж; но в это время, в конце 1780 года, приехал в Петербург из Сибири Ганнибал, познакомился с Диопером и его дочерью и попросил у отца ее руки. Дочь не соглашалась выходить замуж за Ганнибала, “понеже, – говорила она, – арап, и не нашей породы”. Но отцу партия показалась выгодной и он принудил дочь повенчаться с “арапом”.
Евдокия вынуждена была покориться, но до свадьбы отдалась Кайсарову. Спустя месяц после свадьбы Ганнибал отправился с молодою женою в Пернов. Здесь Евдокия скоро познакомилась с кондуктором Шишковым и у них “любление пошло”, кончившееся тем, что об этом было донесено Ганнибалу с прибавлением, что Шишков “хвалился его, капитана, окормить”. В феврале 1732 г. Ганнибал подал о том донесение в перновскую канцелярию, а к жене “приставил караул” и стал подвергать ее пыткам, “бил и мучил смертельными побоями необычно”, принуждая ее показать на допросе, что она “с кондуктором Шишковым хотела его, Ганнибала, отравить”, и угрожая смертью, в случае, если она покажет не по его желанию» (Д.H. Анучин «А.С. Пушкин. (Антропологический эскиз)». М. 1899. С. 28).



Здесь и далее – книжные иллюстрации к роману А.С. Пушкина «Арап Петра Великого».

«В 1731 г., – читаем у Владимiра Набокова, – Ганнибал женился на Евдокии (Eudoxia) Диопер, дочери капитана флота Андрея Диопера, видимо, греческого происхождения. Она была ему неверна, он отвечал тем же. Из документов, описанных Степаном Опатовичем (“Русская Старина”, 1877), видно, что в 1732 г. Ганнибал соорудил у себя дома собственную камеру пыток с дыбой, железными зажимами, тисками для больших пальцев рук, бичами и т.п. Упрямый и педантичный, он добился для своей жертвы тюремного заключения за супружескую измену. Пять лет она провела в тюрьме, а затем – пока тянулось бракоразводное разбирательство – жила более или менее на свободе до 1753 г., когда вопрос о разводе был решен окончательно, после чего бедняжку сослали в глухой монастырь, где она умерла.
Тем временем в 1736 г. Ганнибал женился (незаконно) на своей любовнице с четырехлетним стажем, дочери еще одного капитана, на сей раз армейского, по имени Маттиас Шеберг, лютеранина из шведско-немецкого рода. От второй жены (которую, согласно “Немецкой биографии”, звали Христина Регина) у Ганнибала было одиннадцать детей, из них третий сын, Осип, стал дедом Пушкина с материнской стороны» (В.В. Набоков «Пушкин и Ганнибал. Версия комментатора» // «Легенды и мифы о Пушкине». СПб. 1994. С. 37-38).
«Этот грек, – прокомментировала набоковский текст Н.К. Телетова, – капитан, нанят был в Венеции Г.Г. Островским, посланным Ф.А. Головиным, вместе с другим капитаном по имени Стамати Камер. В Венеции Диопер (тогда именовавшийся Депиор) жил близ греческой церкви, имел жену и детей, по-видимому навсегда оставленных. 16 ноября 1697 г. оба нанятых капитана с Островским тайно выехали в Амстердам (Венеция не хотела отпускать нужных людей), где встречены были Головиным и Лефортом. Плата капитанам положена была “в московской службе сколько они похотят и сколько их будут держать […] по 15-ти золотых червонных в месяц” […] Брак Евдокии Андреевны Диопер и Абрама Петрова состоялся 17 января 1731 г. в Петербурге, в церкви Симеона Богоприимца в Морской слободе» («Легенды и мифы о Пушкине». СПб. 1994. С. 51-52).
«Многое в характере Ганнибала, – приходит к выводу один из исследователей, – определялось […] его “чернотой” и вызываемым ею враждебным отношением к нему окружающих, особенно после смерти его покровителя, Петра Великого. Причину этой враждебности Арап сознавал и сам писал о ней. Уже первая жена его не хотела идти за него замуж и враждебно отнеслась к нему, “понеже арап и не нашей породы”» (И.Л. Фейнберг «Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина». М. 1983. С. 22-23).




Ну, а теперь о ядре этой истории – свидетельстве измены: белом ребенке черного отца.
«Первая печатная биография Абрама Ганнибала, – по словам А.Д. Анучина, – […] была составлена Г.Ф. Гельбигом и помещена в его книге “Russische Günslinge” (“Русские фавориты” или, как перевел В.Б. (Бильбасов) в “Русской Старине”, 1886 г., апрель, “Русские избранники и случайные люди”), изданной в 1809 г. в Тюбингене и оставшейся, по-видимому, неизвестной Пушкину. Данные о Ганнибале занимают здесь всего одну страницу; в них говорится, что […] “он был женат два раза. Говорят, будто от первой жены он имел всё белых, от второй – всё черных детей”». (Д.H. Анучин «А.С. Пушкин». С. 6).
Известный своими занятиями генеалогией пушкинский знакомый князь Петр Владимiрович Долгоруков (1816–1868) описывал эту коллизию следующим образом: «Он женился на дочери греческого купца, весьма красивой особе. Она родила ему дочь блондинку без единого признака негритянской расы. Ганнибал, страдающий неукротимой ревностью, вынудил свою жену принять постриг…» («Записки князя Петра Долгорукова». СПб. 2007. С. 302).
Н.К. Телетова, сравнивая подлинник «Немецкой биографии А.П. Ганнибала с копией, которой располагал его сын Петр Абрамович (1742–1826), от которого она потом попала в распоряжение А.С. Пушкина, пишет: «Как в том, так и в другом документе есть рассказ о первой жене Ганнибала, урожденной Диопер. В копии она названа Awdotia, а в подлиннике – Awdokia, т.е. церковное написание имени, Ewdokia (с подменой первой буквы), превращено в копии в просторечное. В обоих текстах есть рассказ о дочери этой Евдокии, названной также Евдокией. Замечательна помета, сделанная в подлиннике по-русски рукою Владимiра Ивановича [Роткихрха (1809–1889), внука составителя “Немецкой биографии”. – С.Ф.] против записи о самом неясном в биографии Ганнибала – существовании девочки от первого брака. В.И. Роткирх пишет об участи ее матери: “Пострижена монахиней по требованию мужа, не признававшего Евдокию своей законною дочерью за то только, что она родилась белою телом”. (Е.А. Ганнибал осуждена была на неотлучное пребывание во Введенском Тихвинском монастыре, но оставалась “белицей”, т.е. вне пострига. Жила там еще в 1764 г. См.: И.П. Мордвинов “Тихвинская старина”. Новгород. 1911. С. 102.)
Так биография несчастной Евдокии Андреевны оказывается еще более трагичной, чем это казалось прежде. Разлученная с младенцем дочерью, она отправлена была в Петербург для суда над нею, неверной женой, якобы изменявшей мужу в 1732 г. в Пернове. Между тем это была скорее всего месть за ее добрачную связь с флотским поручиком Александром Кайсаровым, женихом ее до насильственного брака с Ганнибалом.
Сомнения в существовании этой девочки от первого брака устраняются с обнаружением подлинника Роткирха, писавшего, конечно, правду о старшей сестре своей жены. Это подтверждает и внук Роткирха своей припиской, объясняя причину развода прадеда и ее подоплеку. […]
Пушкин знал об этой девочке, но, следуя “Воспоминаниям” Петра Абрамовича, назвал ее не Евдокией, а Поликсеной. Думается, что это греческое имя употреблено было Петром Абрамовичем не по простой забывчивости: очевидно, так хотела назвать свою дочь ее мать, Ганнибал же отказывал девочке в праве на иное имя, подчеркивая, что это ребенок матери, а не его, Абрама.
Следует обратить внимание на то, что детей по обычаю старались назвать именем того святого (или той святой), день которого следовал сразу после появления на свет ребенка. День преподобной Поликсении – 23 сентября. Если учесть, что свадьба Ганнибала и Диопер состоялась 17 января 1731 г., а девочка родилась 15-20 сентября тою же года, то станет ясно, к каким выводам, неблагоприятным для Евдокии Андреевны, приводили Ганнибала его расчеты» (Н.К. Телетова «К “Немецкой биографии” А.П. Ганнибала» // «Пушкин Исследования и материалы». T. X. Л. 1982. С. 278-279).




Вторично А.П. Ганнибал женился в 1736 г. на дочери капитана Перновского полка Христине Регине фон Шёберг (ум. 1781). Венчание было незаконным, при живой первой супруге, брак с которой был расторгнут лишь 9 сентября 1753 г. «Вторая жена его, Христина-Регина фон Шеберх, – сообщал Пушкин в “начале автобиографии”, – вышла за него в бытность его в Ревеле обер-комендантом и родила ему множество черных [sic!] детей обоего пола».
По словам одного из биографов Ганнибала, «Абрам отважился на этот брак лишь уверившись, что сын Иван смугл и рожден от него» (Н.К. Телетова «К “Немецкой биографии” А.П. Ганнибала». С. 279).
Всё, вероятно, это и породило существовавшую среди членов этой семьи своеобразную традицию («ганнибальщину» – по определению племянника А.С. Пушкина Льва Павлищева): интересоваться цветом кожи новорожденных у ближайших своих родственников.
Одно из свидетельств тому – письмо жившего в Петровском внука «Арапа Петра Великого» Вениамина Петровича Ганнибал (1780–1839), адресованное племяннице Ольге Сергеевне Павлищевой (сестре поэта) по случаю рождения у нее 8 октября 1834 г. сына Льва: «Радости моей описывать нет нужды. Расцелуй от сердца и души, по-африкански, по-ганнибальски, отпрыск новый Ганнибалов, твоего Льва, а теперь львенка. И я прошу: дай ему это великолепное имя, чтобы он здоровьем был крепок, как великолепный, доблестный твой брат Лев Сергеевич или как настоящий лев – царь зверей, что и того лучше. Никогда мы до этого радостного дня не переписывались, но будь уверена – даю слово Ганнибала, – что родственные мои чувства всегда останутся такими же, как и были. Посылаю завтра крестик для твоего ребенка. Напиши и мне, а писать твоему дяде, ей-Богу, следует. Стыдно, стыдно не писать, честное ганнибальское слово… пожалуйста, напиши, да поскорее: похож ли он на Ганнибалов, т.е. черномазый ли Львенок-арапчонок, или белобрысый?»: http://pushkin-lit.ru/pushkin/vospominaniya/pavlischev-moj-dyadya-pushkin/dyadya-pushkin-xxxv.htm




Примечательно также, что именно рождение у белой женщины «неподобающего», свидетельствующего об адюльтере, ребенке (в браке с белым от связи с черным – черного, а в экзотическом в то время замужестве за черным – белого) – одна из сквозных тем, занимавших Пушкина всю его жизнь.
Следы ее не ограничиваются одним незавершенным романом.
В 1833 г. им был написан вот этот опубликованный лишь в 1922 г. отрывок: «Часто думал я об этом ужасном семейственном романе: воображал беременность молодой жены, ее ужасное положение и спокойное, доверчивое ожидание мужа.
Наконец час родов наступает. Муж присутствует при муках милой преступницы. Он слышит первые крики новорожденного; в упоении восторга бросается к своему младенцу... и остается неподвижен...»
Болдинской осенью 1834 г. из-под пера поэта вышли вот эти строки, входящие состав текста, названного позже его издателями «Началом автобиографии»: «В семейственной жизни прадед мой Ганнибал так же был несчастлив, как и прадед мой Пушкин. Первая жена его, красавица, родом гречанка, родила ему белую [sic!] дочь».
Наконец вот еще одна запись, обнаруженная после кончины поэта на одном из листков, объединенных им (также в 1830-х) под общей обложкой с названием «Table-talk» («Застольные разговоры»): «Об арапе графа С**. У графа С** был арап, молодой и статный мужчина. Дочь его от него родила. В городе о том узнали вот по какому случаю. У графа С** по субботам раздавали милостыню. В назначенный день нищие пришли по своему обыкновению; но швейцар прогнал их, говоря сердито: «Ступайте прочь, не до вас. У нас графинюшка родила арапченка, а вы лезете за милостыней».
Эта мысль о рождении «неподобающего» ребенка была не просто собственной idea fix Пушкина, а дававшая о себе знать та самая «ганнибальщина», порожденная случавшимися, вероятно, время от времени в его роду такими вот историями.
И с этой точки зрения «Арап Петра Великого» – произведение глубоко личное. Именно это последнее обстоятельство, считают некоторые исследователи (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/471169.html), не позволило Пушкину завершить роман.



Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (32)


Бюст А.П. Ганнибала в селе Петровском. Пушкинские Горы.


«В родню свою неукротим…» (продолжение)


«…При Дяде Вашего Императорского Величества Высокоблаженныя и Вечнодостойныя памяти Государе Императоре Петре Великом, – докладывал Императрице Анне Иоанновне об А.П. Ганнибале в 1733 г. фельдмаршал граф Б.К. Миних, – был при всех тех баталиях, при которых Его Величество Своею Особою присутствовать соизволил, а именно: под Добриным, под Лесным, под Полтавою, при Ангуте, под Прутом и во многих зело трудных походах всегда при Его Величестве» (Н. Малеванов «Прадед поэта» // «Звезда». Л. 1974. № 6. С. 157).


Немецкая карта XVIII в. сражения на реке Прут 11-12 июля 1711 г.

Особый интерес в связи с нашей темой привлекает участие 15-летнего Абрама Петрова в Прутском походе 1711 г., сведения о котором, как мы уже отмечали, содержатся в двух работах его правнука: незавершенной «Истории Петра I» и переводе из книги участника этой кампании бригадира Моро де Бразе: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/449091.html


Царь Петр Алексеевич и Екатерина в русском лагере на Пруте.

Во время этого похода состоявший при Царе 15-летний Абрам Петров вновь встретился с теми, кто в той или иной мере участвовал в его переправе из Константинополя в Россию или мог способствовать этому.
Тут, на Пруте, собрались все наши старые знакомые: Молдавский Господарь Димитрий Кантемир, Савва Лукич Владиславич-Рагузинский, валашский боярин Фома (Тома) Кантакузин. Все они упомянуты ганнибаловым правнуком в его «Истории Петра I»:
«…Явился к Петру некто Савва Владиславлевич, родом рагузинец; он был в Константинополе агентом Толстого; Петр принял его милостиво; Рагузинский (так он стал называться) советовал сослаться с черногорцами и прочими славянскими племенами; Петр и отправил им грамоту, приглашая их на оттоманов. […]
17 июня Петр переправился через Днестр близ Сороки на границах польской и молдавской […]
Петр отправился в Яссы, где находился и Шереметев. Кантемир встретил Петра за городом […]
Кантемир звал Петра к Дунаю, представляя, что за рекою Сыретью находятся магазины и провиант, собранный турками около Браилова (сие показывали Кастриот, Фома Кантакузин, вступивший в нашу службу генерал-майором, и духовная особа).
Петр повелел всему войску идти по правую сторону Прута (дабы река отделяла нас от турок) до урочища Фальцы и оттоле через леса командовать. Для забрания показанного провианта отряжен Рен с Фомой Кантакузиным. Петр последовал за армией».



Димитрий Кантемир. Гравюра И.Ф. Зубова и Г.П. Тепчегорского. 1712 г. (?). (С.В. Фомин «Кантемиры в изобразительных материалах». Кишинев. 1988. С. 14-15).

Интересно, что в Прутском походе 1711 г. участвовал поручик Ростовского пехотного полка Федор Петрович Пушкин (1690–1727) – несмотря на фамилию, прапрадед поэта со стороны матери Надежды Осиповны. Из-за тяжелого ранения, полученного им в этом походе, в 1712-м он вынужден был оставить службу и выйти в отставку (А.А. Черкашин, Л.А. Черкашина «Тысячелетнее древо А.С. Пушкина. Корни крона». М. 2005. С. 115).
Что касается Ганнибала, то, будучи в продолжение всей Прутской кампании непосредственно при Петре I, он вместе с Царем проделал весь путь от Сорок на Днестре до столицы княжества Ясс. И если раньше (когда речь шла о пребывании Ганнибала в Константинополе) мы не могли с уверенностью утверждать, знал ли он Дмитрия Кантемира, то теперь для этого есть все основания. Более того, их связь на этом не закончилась.



«Житие Петра Великого», в 1755 г. переведенное с греческого на румынский язык по благословению митрополита Молдавского Иакова I (1700–1778), основавшего в сотрудничестве с архимандритом Варфоломеем Мэзэряну (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/462254.html) в монастыре Путна духовную школу по образцу Киево-Могилянской академии. Собрание Российской Национальной библиотеки.

Среди книг Библиотеки Петра Великого в Петербурге сохранилась изданная в 1708 г. на голландском языке в Амстердаме «Арифметика» Виллема Бартьенса, с 1711 г., судя по владельческой на ней надписи, принадлежавшая А.П. Ганнибалу. Заманчивым было бы считать эту книгу имеющей какое-то отношение к Господарю Димитрию Кантемиру, известному не только своими занятиями наукой, но и тесными связями с европейскими учеными кругами. Однако сама надпись «Москва 1711» при сопоставлении ее с точной датой прибытия Кантемира в Москву: 26 февраля 1712 г. (С.В. Фомин «Пером и мечом сотруждаяся…» Кишинев. 1990. С. 136) делает такое предположение маловероятным.



Разумеется, с самим Светлейшим Князем Димитрием Кантемиром продолжавший состоять при Царе Абрам Петров мог неоднократно видеться вплоть до отъезда в 1716 г. вместе с Государем за границу, где, по воле своего Августейшего крестного, он оставался в течение нескольких лет.
«…Его Величество […], – писал А.П. Ганнибал в 1726 г. Императрице Екатерине I, – в 1717-м году изволил Своим несравняемым в свете милосердием меня оставить во Франции для обучения военных дел» (И.Л. Фейнберг «Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина». М. 1983. С. 104).
Во Франции, согласно тому же источнику, он оставался вплоть до 1723 года: «Тогда я указ Его Величества о моем возвращении получил, и себя дегажировал честным маниром из службы Короля французскаго, и поехал в Россию в таком намерени, чтоб принести мой живот на жертву для интересу моего Государя, Который мне дал свет и учение; я имел честь по моем возвращении в Россию обнять стопы Вашего Величества в 1723-м году, и Его Императорское Величество соизволил Своею обыкновенною милостию к сиротам меня определить в Свою роту бомбардирскую лейтенантом, а изустным указом повелел мне обучать молодых ундер-офицеров и салдат лейб-гвардии архитектуре милитарис» (Там же).



Царь Петр I в ожидании арапа. Рисунок Р. Штейна. XIX в.

Еще во время пребывания А.П. Ганнибала во Франции возникла у него любовь к чтению. О том, что он ценил и дорожил книгами, свидетельствует вывезенное им оттуда в Россию собрание изданий, которыми он дорожил.
«Ганнибал, – писал Владимiр Набоков, – вывез из Франции библиотечку (69 названий) главным образом исторических трудов, военных учебников, книг о путешествиях и горсть модной экзотики, все эти томы он продал (в 1726 г.) за 200 рублей Императорской библиотеке, но выкупил их (или сходный набор) в 1742-м. Хотя перечень совершенно шаблонный, […] чувствуется явное предпочтение, отданное книгам о разнообразных путешествиях…» (В. Набоков «Пушкин и Ганнибал. Версия комментатора». // Легенды и мифы о Пушкине. СПб. 1994. С. 35).
Тон, безусловно, совершенно невозможный.
«Набоков, конечно, очень талантлив, – отмечал один из биографов А.П. Ганнибала, – но высокомерен и очень субъективен. […] …Как он характеризует Арапа – это даже удивительно. Набоков упрекает Ганнибала даже за то, что, по его мнению, он вывез из Франции “маленькую библиотеку”. […] Библиотека Арапа, как мы знаем, насчитывала 400 томов, а если учесть страшную бедность Ганнибала во Франции (о чем свидетельствуют его письма) п дороговизну того времени, то прав был Пушкин, который считал эту библиотеку свидетельством высокого уровня культуры Арапа» (И.Л. Фейнберг «Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина». С. 24).



Рукописные книги А.П. Ганнибала: «Геометрия» (том 1) и «Фортификация» (том 2). 1725-1726 гг.

«В Париже, – писал об А.П. Ганнибале один из создателей музея-заповедника “Михайловское” С.С. Гейченко, – он познакомился с культурой и искусством не только Франции, но и всей Европы. Видимо, здесь он приобрел некоторые книги, которые составили основу его будущей библиотеки – одной из лучших частных библиотек столицы того времени.
Возвратись в 1723 году в Петербург, Абрам вновь был определен к персоне Царя, был “в смотрении Его Величества кабинета, в котором все чертежи, прожекты и библиотека имелись”, – писал он много лет спустя в своем письме к Екатерине II.
В феврале 1724 года Царь назначил Абрама Ганнибала обучать инженерному делу и математическим наукам молодых воинов и приказал ему быть главным переводчиком иностранных книг при Царском Дворе. Есть основания полагать, что Абрам специально занимался личной библиотекой Петра, и Царь подарил любимцу отдельные понравившиеся ему книги. К моменту смерти Царя у Абрама Петровича сложилась прекрасная библиотека.
В старинных каталогах библиотеки Академии наук СССР сохранились собственноручные письма Ганнибала и списки книг его личной библиотеки, из которых явствует, из чего она состояла. Большая часть ее – это книги по математике, военным наукам, философии, истории; художественная литература. Здесь было полное собрание сочинений Расина, Мольера, Корнеля, были “Илиада” и “Одиссея” Гомера, были различные справочники, были книги и по истории его родины – “Известия об Абиссинии и Эфиопии”. Имелся Коран… Любопытен интерес его к книгам по истории английской революции. Были и книги, необходимые для тогдашнего светского молодого человека – модные романы и проч. и проч.
Всего в библиотеке Ганнибала насчитывалось 347 книжных наименований…
Кончина Петра I была крушением всей судьбы его воспитанника и крушением любимого им книжного собрания. Предвидя будущую опалу, Ганнибал предложил приобрести его книги библиотеке Академии наук. Библиотека согласилась, и книги поступили в библиотечный фонд Академии.
Но вот пришел 1742 год. Фортуна вновь повернулась к нему лицом, и Абрам Петрович начал усиленно хлопотать о возвращении библиотеки. Разрешение было получено, но, к сожалению, не все книги удалось разыскать. Часть из них была утрачена. Полученные книги вскорости были отправлены в Ревель, где жил Ганнибал.
Само собой разумеется, что собрание книг библиотеки Ганнибала начало вновь расти. Но состав этой библиотеки, к сожалению, нам неизвестен. Известно лишь, что позже библиотека Ганнибала находилась частично в его имениях Суйда и Петровское…»: https://litresp.ru/chitat/ru/Г/gejchenko-semen-stepanovich/u-lukomorjya/59
Петровское – это имение в Воронецком уезде Псковской губернии, пожалованное А.П. Ганнибалу Императрицей Елизаветой Петровной в 1742 году. Находясь в 1824 г. по соседству в Михайловском, А.С. Пушкин писал:
В деревне, где Петра питомец,
Царей, цариц любимый раб,
И их забытый однодомец,
Скрывался прадед мой Арап,
Где позабыв Елисаветы
И двор и пышные обеты;
Под сенью липовых аллей
Он думал в охлажденны леты
О дальней Африке своей...



Усадебный дом в Петровском перед революцией:
http://zhais.ru/R-pskov-petrovskoe1.htm

«Реэстр книгам генерала Ганнибала, кои в 1730 вступили в Императорскую Библиотеку, а по возвращении его из ссылки в 1742 году после напечатания каталога, по его требованию, ему обратно отданы», был опубликован в посмертно изданной книге пушкиниста И.Л. Фейнберга «Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина» (С. 107-110).
Вдова пушкиниста, М.И. Фейнберг (1925–1994) в предисловии к этому посмертно вышедшему изданию писала: «Отдельную главу в будущей книге Илья Львович собирался посвятить библиотеке Ганнибала. В ней он хотел показать, какое место занимала книга в жизни Арапа Петра Великого, и попытаться раскрыть характер этого человека через круг его чтения. Выписки и заметки по этой теме составляют несколько папок.
До нас дошел, без сомнения, неполный список книг библиотеки Арапа, так как каталог его книг, проданных в библиотеку Академии наук в 1726 году, вскоре после смерти Петра I, не сохранился. И когда после возвращения из ссылки Ганнибал начал хлопотать о возврате ему его книг, то список их пришлось составлять в 1742 году по памяти.
Сохранилось несколько вариантов списка книг, возвращенных Ганнибалу.
Общее число книг, указанных в них, равняется примерно четыремстам томам. Известный исследователь книг петровского времени И.С. Луппов указывает, что книжное собрание Ганнибала по тому времени было очень значительным и среди частных библиотек первой половины XVIII века занимало видное место (С.П. Луппов “Книга в России первой четверти XVIII века”. Л. 1973. С. 271).
Такое книжное собрание для XVIII века было действительно большим не только для России, если мы вспомним, что в библиотеке Свифта, например, сохранилось 657 томов.
Среди книг Ганнибала мы находим книги, посвященные истории, путешествиям, философии. Обращают на себя внимание книги Мальбранша “Разыскание истины” (1721) и “Беседы о метафизике” (1711), а также книги по политической истории – “Государь” Маккиавелли, “Придворный” Грасиана, “Политическое Евангелие” Кольбера и Левуа. Особый интерес представляет “Путешествие в Московию” Стрюйса (1719), голландского парусного мастера и путешественника, приехавшего в 1668 году в Россию и описавшего Москву почти такой, какой позже увидел ее юный Ганнибал (книга Стрюйса была тогда же переведена на русский язык).
Если еще учесть, что Ганнибал заведовал кабинетом Петра, куда входила и библиотека Царя, которой он мог свободно пользоваться, то нет сомнений в том, что прадед поэта был одним из образованнейших людей своего времени» (Там же. С. 15-16).



Книги из библиотеки А.П. Ганнибала в шкафу-бюро в музее-усадьбе «Петровское».

Внимание, которые мы уделяем библиофильским увлечениям А.П. Ганнибала не случайно. Оно напрямую связано с нашей темой.
Дело в том, что неподалеку от Пушкинских Гор уже в наши дни была найдена одна книга из его библиотеки. Судя по всему, владелец особенно дорожил ей, выделял из многих других…
По словам С.С. Гейченко, сыгравшего большую роль в открытии в 1977 г. музея а Петровском, ему «удалось обнаружить книгу из личной библиотеки Абрама Петровича. Книга называется “Книга, система или состояние мухаммеданской религии. Печатается повелением Его Величества Петра Великого Императора и Самодержца Всероссийского в типографии царствующего Санкт-Петербурха лета 1722 декабря в 22 день”. Это очень редкое издание, оно украшено изящной гравюрой работы русского художника эпохи Петра I Алексея Зубова. Книга посвящена Петру I. Посвящение написано знаменитым современником Петра поэтом [sic!] Дмитрием Кантемиром. На одном из первых листов имеется оттиск личной печати Ганнибала.
Любопытна судьба этой книги. Как свидетельствует полистовая “вкладная надпись” на книге, сделанная после смерти Ибрагим Ганнибала, она каким-то чудом очутилась в… Опочке у местного священника Петра Погонялова. Но главное чудо не в этом, а в том, что в кожаной обложке книги теперешним, владельцем ее недавно были обнаружены вклеенные в переплет двадцать шесть писем и других подлинных документов А.П. Ганнибала! Среди них: “Экстракт (сжатое изложение. – С.Г.) о состоянии Псковской крепости в 1724 году”, письмо 1756 года, адресованное опочецкой помещице Василисе Евстигнеевне Богдановой, которую он величает своей благодетельницей, и ответное письмо Абраму Петровичу о покупке у нее для Петровского “девяти крестьян мужеска и женска полу из сельца Брюхова”. Кстати сказать, это сельцо существует на своем старом месте и в наши дни.
Любопытна реляция управляющего Красносельским имением Ганнибала “О побеге из Суйдовской мызы девки Агафьи Ивановой, выданной замуж (по-видимому, насильно!), и розыске ее в других местах”. В этом письме содержится весьма колоритное описание предметов гардероба бежавшей, – оставшиеся у ее отца.
Среди писем и “репортов” 1756–1761 годов, посланных из “Военно-походной канцелярии Генерал-аншефа и Кавалера Ганнибала”, есть бумаги, рассказывающие о ходе строительства Ладожского канала, количестве солдат, “работных людей”, лошадей и колодников (арестантов), находящихся на строительстве и заготовке леса, камня и других материалов.
Есть черновик новогоднего поздравления, посланного генералу Шиллингу, реестры писем, отправленных в разное время разным лицам и в присутственные места, и полученных писем.
Особый интерес для устроителей будущего музея в Петровском представляет распоряжение Ганнибала об изготовлении для его рабочего кабинета мебели: трех столов на точеных ножках, в их числе двух дубовых, большого бельевого шкафа, двенадцати стульев, сундучка – длиною полтора аршина, высотою в пол-аршина, шкатулки дубовой… вышиною четыре вершка и проч.»: https://litrus.net/book/read/108182?p=52



Фрагмент экспозиции в усадьбе «Петровское».

Как видим, даже известный хранитель Пушкиногорья Семен Гейченко, нашедший книгу Димитрия Кантемира, мало что знал о ее авторе, назвав его «поэтом», не говоря уже об обстоятельствах ее выхода в свет, весьма важных в том числе и для характеристики самого владельца этого экземпляра.
Как явствует из самого ее названия, книга эта была напечатана в Петербурге 22 декабря 1722 г. по «повелению» Императора Петра I. К этому времени уже завершилась первая кампания Персидского похода, в котором участвовали как автор, так и заказчик этого издания, являвшегося – помимо прочего – частью самого этого предприятия, преследовавшего цели, выходившие далеко за рамки реальных итогов этой войны.
Накануне выступления Светлейший князь Д.К. Кантемир находился сначала в Петербурге (с января 1720 г. по октябрь 1721 г.), а затем (с 14 ноября 1721 г. по 11 мая 1722 г.) в Москве (С.В. Фомин «Кантемиры в изобразительных материалах». Кишинев. 1988. С. 18).



Утраченный портрет Светлейшего князя Д.К. Кантемира кисти неизвестного художника. 1720-1723 гг. (С.В. Фомин «Кантемиры в изобразительных материалах». С. 16-25).

«Каждый из этих дней был заполнен хлопотами. По поручению Царя Д. Кантемиру предстояло создать типографию для печатания указов, листовок, прокламаций на персидском, армянском, турецком и других тюркских языках. Арабского шрифта в России не было. Не существовал он, кстати, тогда и в других странах Востока. Первые арабские литеры для типографии были изготовлены в Москве по рисункам Димитрия Кантемира. Князь внимательно следил за отправкой в Казань “на особливом струге служителей с типографскими припасами”, хлопотал о “даче конвоя к типографской науке”, сообщал “о недостатке офицеров и команды на судах”» (С.В. Фомин «Пером и мечом сотруждаяся…». С. 145).
28 мая 1722 г., сев в Нижнем Новгороде на ладьи, войско, возглавляемое Императором, начало движение на юг. 15 июля вышел Высочайший «Манифест к народам Кавказа и Персии», написанный князем Кантемиром, ведавшим Государевой походной канцелярией. 23 августа Русская армия вступила в Дербент.
В качестве переводчика князь Д.К. Кантемир принимал участие в переговорах Царя с Шамхалом Тарковским Адиль Герем – одним из предков поэта Арсения и его сына кинорежиссера Андрея Тарковских:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/118274.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/118708.html



Император Петр I во взятом в 1722 г. Дербенте.

Кампания продолжалась и в следующем 1723 году, закончившись подписанным 12 сентября в Петербурге с Персией мирного договора, по которому к России отошли Дербент, Баку, Решт, а также провинции Ширван, Гилян, Мазендеран и Астрабад.
Сам Император в этой последней кампании, однако, не участвовал, как и князь Д.К. Кантемир. В связи с обострившейся болезнью (сахарным диабетом) последний оставил армию, удалясь в свои Комарицкие имения.
В связи с обнаруженной С.С. Гейченко Кантемировой книгой, принадлежавшей когда-то А.П. Ганнибалу, были высказаны соблазнительные предположения об имевшем в 1723 г. будто бы место общении владельца с ее автором. По мнению одного из исследователей, они «встретились после издания “Систимы”; молодой Ибрагим только вернулся из Парижа, а Кантемиру оставалось жить считанные месяцы» (Р. Клейман «Пушкин. Ганнибал. Кантемир. (К проблеме единого духовного пространства) // «Пушкин и наше время». Кишинев. 1993. С. 36).
Однако, судя по биографическим данным, такая встреча была невозможна. Как мы уже писали, болезнь заставила Светлейшего князя удалиться в свои имения в Комарицкой волости Севского уезда, входившего в то время в состав Киевской губернии. Там, в основанном им после переезда в Россию имении Дмитровка (ныне город Дмитровск Орловской области) он пребывал безвыездно вплоть до самой своей кончины, последовавшей 21 августа 1723 г. (С.В. Фомин «Пером и мечом сотруждаяся…». С. 146). Что касается А.П. Ганнибала, то он вернулся в Россию в 1723 г.; в составе посольской свиты он приехал в Москву 27 января, где предстал перед Императором.
Книга же Кантемира «Систима» была дорога ее владельцу (А.П. Ганнибалу) по многим причинам: как написанная человеком, которого он знал лично, и, не исключено, сыгравшего в его жизни весьма значимую роль; так и по самой теме, которой она была посвящена, связанной с Османской Империей.
Примечательна гравюра Алексея Федоровича Зубова, помещенная на особом листе в самом начале книги. Это «аллегорическая гравюра на меди: три женские фигуры (Европа, Азия и Африка) стоят около дерева, у которого вместо ветвей и корней изображены змеи (символ Турции), а под ним – распростертый человек» (С.В. Фомин «Кантемиры в изобразительных материалах». С. 58).



Д.К. Кантемир «Книга Систима или Состояние мухаммеданския религии, напечатася повелением Его Величества Петра Великаго, Императора и Самодержца Всероссийскаго. В типографии Царствующаго Санкт-Питербурха. Лета 1722. Декабря в 22 день». Тираж 1050 экземпляров. С латыни на русский язык перевел ее Иван Иванович Ильинский (ум. 1737) – выпускник Московской духовной академии, секретарь князя Д.К. Кантемира, воспитатель и преподаватель словесности у его сына князя Антиоха (будущего поэта), с 1725 г. служивший переводчиком при Академии Наук.

Не исключено, что книгу эту держал в руках и Ганнибалов правнук. Осенью 1824 года из-под пера поэта выходят знаменитые «Подражания Корану». А ведь это время Михайловской ссылки. Пушкин жил как раз по соседству с Петровским. А там – библиотека прадеда…
Да и имя самого князя Кантемира для Пушкина (помимо родственных связей) значило немало. В свое время пушкинистами был установлен факт его близкого знакомства с «Описанием Молдавии» – другой известной книгой Димитрия Кантемира –по изданию 1789 г., напечатанному в Москве в Университетской типографии Николая Новикова (Е.М. Двойченко-Маркова «Пушкин и Дмитрий Кантемир» // «Наследие Дмитрия Кантемира и современность». Кишинев. 1976. С. 144-152).



Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (27)


Бюст А.П. Ганнибала в селе Петровском. Пушкинские Горы.


«В родню свою неукротим…» (продолжение)


«…Корень дворянства моего теряется в отдаленной древности».
А.С. ПУШКИН
«Гости съезжались на дачу».


Тут мы ненадолго прервем наше повествование об А.П. Ганнибале, чтобы показать, как мы и говорили, начиная этот наш очерк, что и по отцовской линии предки А.С. Пушкина были связаны с румынскими землями – на сей раз с Трансильванией.
Едва ли не первым обстоятельство это особо выделил (хотя об этом и знали, но внимательно не всматривались) пушкинист-любитель из Бессарабии, врач из Сорокского уезда Евстафий Семенович Неговский (1892–1942). В своем чрезвычайно редком ныне «Календаре дней Пушкина» (Кишинев. 1936-1937. С. 541) он подчеркнул, что в генеалогии одного из Радшичей (родственных Пушкиным рода) «записано, что он выехал на службу Вел. Кн. Александра Невского из Семиградья (Трансильвании)».
Что же знал об этом весьма дороживший памятью своих предков А.С. Пушкин? – «Мы ведем свой род от прусского выходца Радши или Рачи (мужа честна, говорит летописец, т.е. знатного, благородного), выехавшего в Россию во время княжества св. Александра Ярославича Невского. От него произошли Мусины, Бобрищевы, Мятлевы, Поводовы, Каменские, Бутурлины, Кологривовы, Шерефединовы и Товарковы. Имя предков моих встречается поминутно в нашей истории».
Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил.

Всё это: и «начало автобиографии», и строки из «Моей родословной» – написано Болдинской осенью 1830 г., вскоре после того, как после кончины 20 августа, во время соборования, Василия Львовича Пушкина к поэту, присутствовавшему при этом, попал дядюшкин архив и перстень-печатка с родовым гербом, принадлежавшая Ольге Васильевне Пушкиной – матери прежнего и бабушке нового владельца этой семейной реликвии.



Автопортрет 1829 г.

По мнению В.П. Старка вместе с архивом дяди Александр Сергеевич получил подлинники ряда документов, возвращенных Василию Львовичу после рассмотрения их в Герольдмейстерской конторе Правительствующего Сената (В.П. Старк «А.С. Пушкин. Родословные перекрестки с русскими писателями от А. Кантемира до В. Набокова». СПб. 2000. С. 9).
29 октября 1799 г. 33-летний отставной гвардии поручик В.Л. Пушкин подал в Московское дворянское депутатское собрание прошение:
«По силе Правительствующего Сената указа, состоявшегося прошлого 1797 года, марта 23 дня, собранию депутатскому предъявить честь имею в доказательство происхождения рода предков своих данную мне Государственной коллегии иностранных дел из Московского архива справку, в которой значится, что первоначальный предок именем Радша во дни Благоверного Великого Князя Александра Невского выехал из немец…» («Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии 1799-1929». СПб. 2007. С. 22).
К прошению была приложена справка Московского архива Коллегии иностранных дел, руководил которым друг детства просителя А.Ф. Малиновский, брат первого директора Царскосельского Лицея (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/449335.html): «…В Рукописной Родословной книге, хранящейся в библиотеке московского архива […], написано: Род Пушкиных глава 34. В дни благоверного Великого Князя Александра Невского приехал из немец муж честен именем Радша…» (Там же. 23).
Сведения эти восходят к составленной в 1687 г. «Бархатной книге», в основе которой был не дошедший до нас в подлиннике написанный в 1555-1556 гг. для Царя Иоанна Васильевича Грозного «Государев Родословец». В книге же сказано: «Из Немец пришел Ратша».
Пушкин был осведомлен об этом из имеющегося в его библиотеке издания «Бархатной книги», осуществленного Н.И. Новиковым в 1787 году.




В действительности трепетно относившийся к истории своего рода и тщательно изучавший ее А.С. Пушкин «промахнулся» почти что на целый век, когда в письме К.Ф. Рылееву летом 1825-го писал о своем «600-летнем дворянстве», преуменьшив его примерно лет на сто. Как и все многочисленные Радшичи, он связывал появление на Русской Земле их общего предка с событиями времен Великого Князя Александра Невского, в то время, как он прибыл сюда в середине XII в., т.е. задолго до рождения Святого Князя.
Появление Ратши, тиуна (управляющего) Великого Князя Киевского Всеволода Ольговича Киевского отмечено в летописи под 1146 годом. Еще одна фиксированная дата, на сей раз «выезда» (1198 г.), противоречащая, правда, летописному известию, – присутствует в дипломе графов Мусиных-Пушкиных 1716 г. (Там же. С. 40-41).
Сведения, содержащиеся в истории дворянских российских родов, определяют страну выезда Радши с некоторым разнобоем.
Согласно одной версии, речь идет о древней Славонии – «стране, занимавшей северо-западную часть Балканского полуострова между реками Дравою, Дунаем и Савою и в X-XI вв. составлявшей самостоятельное государство» (В.К. Лукомский «Архивные материалы о родоначальнике Пушкиных – Радше» // «Временник Пушкинской Комиссии». Т.6. М.-Л. 1941. С. 405).
Приведем выписки из документов, на которых базировалась эта версия.
В упомянутой нами ранее справке от 21 июля 1799 г. Московского архива Коллегии иностранных дел, находящейся в составе дела о внесении герба рода Пушкиных в «Общий гербовник дворянских родов Российской Империи», приводилось – в качестве примера – описание блазона сродной заявителям фамилии:
«Хотя по делам сего архива герба, в фамилии Пушкиных употребляемого, и не значится, но поелику род их показан в поколенной росписи, просителем предъявленной, происшедшим от Радши, выехавшего из Немец в княжение Благоверного Князя Александра Невского, то во Всемилостивейше пожалованном 1760-го года, февраля в 17-й день, генерал-фельдмаршалу и разных орденов кавалеру Александру Борисовичу Бутурлину дипломе на графское Российской Империи достоинство, между прочим, значится в описании родового герба следующее: “В верхней левой части находится в горностаевом поле алая бархатная княжеская шапка с горностаевою опушкою под золотою дугою, украшенною малою золотою державою с крестом, в память, что из отечества своего Славенской земли вышедшие в Россию предки фамилии Бутурлиных еще победоносным знаменем Великого Князя святого Александра Невского против неверных воевали; в нижней же правой части оказывается в голубом поле рука золотая в латах, держащая концем вверх обращенный меч; сей щит с самых древних времен находится и в щитах королевства Венгерского, яко герб покоренного ему королевства Славонии, а фамилия Бутурлиных из давных же времен имела оный, того ради сия часть щита и доказывает из Славонии происшествие; наконец в среднем, или внутренном, золотом щите представляется голубой орел с распростертыми до половины крылами и с малою золотою короною на главе, держащий с правой стороны в когтях меч, а с левой золотую державу, что как славенские и российские летописи свидетельствуют, изревле был обыкновенный герб фамилии”» («Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии 1799-1929». С. 28).
Ту же линию «страны выезда» подтверждало, понятно, и описание герба Пушкиных, сопровождавшее рисунок в красках в прошении дяди и отца поэта, находившееся в деле Московского депутатского собрания:
«Щит троечастный [в оригинале ошибочно: четверочастный. – С.Ф.]: в верхней половине, в горностаевом поле на пурпуровой подушке с золотыми кистьми алая бархатная княжеская шапка служит на память того, что выехавший в Россию из Словянской земли муж честный Радша, родоначальник Пушкиных и других однородцев их, еще под победоносным знаменем великого князя святого Александра Невского против неверных воевал; в нижней части щита с правой стороны в голубом поле рука в латах, держащая концом вверх обращенный меч; сей щит с самых древних времен был гербом королевства Славянского и издавна принят потомками Радши в доказательство происхождения их из Славонии; с левой же стороны, в золотом поле орел с распростертыми до половины крыльями, держащий в когтях меч и державу, по свидетельству славенских и русских летописей, был обыкновенным фамильным гербом предков Радши. Над щитом шлем с пятью прорезями и с дворянскою над оным золотою короною, намет оного щита голубой с золотым подбоем, перемешанный местами серебром» («Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии 1799-1929». С. 29-30).



Приложенный к Прошению 1799 г. подписанный братьями Василием и Сергеем Львовичами Пушкиными «рисунок герба, в фамилии Пушкиных издревле употребляемого». Под ним надпись: «дворянства Губернии предводитель Генерал-майор Князь Александр Лобанов-Ростовский».

Эта версия и была принята В.К. Лукомским, впервые опубликовавшим эти документы в указанной нами статье 1941 г. (с. 401-402). Затем она была подхвачена почти без исключения всеми остальными.
«Таким образом, – писал Лукомский (с. 404), – из приведенных текстов можно заключить: 1) что предание о выезде Радши “из Немец” следует понимать, как выезд из пределов Германской Империи, точнее – из Славонии, утратившей свою независимость в XII в. путем присоединения ее к Венгрии и вместе с нею в 1531 г. вошедшей в состав Священно-Римской или Германской Империи, 2) что предание это не только сохранилось во всех ветвях потомства Радши, но и выразилось в соответственных и однообразных по существу значения эмблемах с самого начала формирования русской геральдики, т.е. с начала XVIII века и даже до учреждения Герольдмейстерской конторы».
Что касается второго пункта, то В.К. Лукомский явно лукавит: эмблемы в родовых гербах Радшичей, как мы покажем далее, действительно были устойчивы, однако предания о «стране выезда» не были одинаковыми не только у разных их представителей, но часто в фамильной истории в пределах даже одной семьи.
Так, в родословной справке к гербу Пушкиных к печатному изданию пятой части «Гербовника», изданной в 1840 году, читаем: «Во дни княжения Святого и Благоверного Великого князя Александра Невского из Седмиградской [sic!] земли выехал знатной славянской фамилии муж Честен Радша»: https://gerbovnik.ru/og/v5/p0053.jpg
То же говорится и в хранящемся во Всероссийском Пушкинском музее описании герба представителя старшей, так называемой новгородской, ветви рода Пушкиных 1801 г.: «Во дни княжения Святого и Благоверного Великого Князя Александра Невского из Семиградской земли выехал знатной славянской фамилии муж Честен Радша». («Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии 1799-1929». СПб. 2007. С. 50).
Выезд из Седмиградья / Трансильвании подтверждался и другими справками в «Гербовнике»: у Бутурлиных, Бобрищевых-Пушкиных и Полуехтовых.
Прекрасно осведомленный об этом В.К. Лукомский, отвергал, тем не мене, эти, противоречащие его концепции, версии без какого-либо даже самого поверхностного рассмотрения (с. 408): «Указание на выезд из Седмиградской земли впервые дано под гербом гр. Бутурлиных […] и повторено еще в нескольких последующих справках при гербах других Радшичей. Указание это, как мы видим [sic!], не совсем точно и в основе своей как бы противоречит более ранним и более достоверным [sic!] данным».
Приводя далее опубликованные в «Русском Архиве» (М. 1897. Кн. 1) «Записки графа Михаила Дмитриевича Бутурлина», В.К. Лукомский ссылается на одно из подстраничных примечаний на 216-й странице публикации:


В связи этим примечанием Лукомский пишет (с. 408): «Любопытно отметить, что в фельдмаршальской ветви Бутурлиных (получившей диплом в 1760 г.) сохранилось предание о происхождении рода от “Ратши, выходца из г. Петроварадина”. Город Петроварадин (Петервардейн) расположен в Славонии на берегу Дуная, приблизительно в 100 км к северу от Белграда […] На славянское происхождение Радши указывал П.А. Лавров, основываясь на этимологии имени. См. “Пушкинские дни в Одессе”, 1900, стр. 113, примечание».
Это замечание В.К. Лукомского важно для понимания некоторых особенностей подходов этого исследователя к разработке темы. В приведенном примечании к запискам графа Бутурлина следует обратить внимание на отсылку: «как сказано выше». Мы обратились к тексту и вот что нашли (с. 215):


Не заметить слов «Трансильванский выходец» В.К. Лукомский не мог. Таким образом, неугодное Седмиградье еще раз было отправлено в отвал без какой-либо попытки рассмотрения этой версии.
Это лишнее подтверждение того, о чем мы не раз уже писали ранее: работы советских пушкинистов, впрочем, как и других гуманитариев, и в первую очередь тех, которые предназначались для публикации, были сильно политизированы и идеологизированы. Не избегли этого и те, кто в разное время писал о легендарном предке Пушкина Радше.
При всем показном интернационализме «на вынос», в действительности национальная принадлежность родоначальника такой знаковой фигуры, как Пушкин, была им небезразлична, а стало быть, какая уж там научная объективность…
«Прусский выходец» читалось ими, как «из немцев»; «из немец» же – как «из германцев». И ладно бы так рассуждали выпускники советских вузов, но преподававшиеся там уроки сравнительно быстро выучил назубок такой уже в дореволюционную пору считавшийся авторитетным генеалогом и геральдистом ученый, как В.К. Лукомский.



Владислав (Владимiр) Крескентьевич Лукомский (1882–1946) – историк-геральдист и генеалог; происходил из известного княжеского рода Гедеминовичей. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1905) и Петербургский археологический институт (1909). В 1905-1918 гг. служил в Департаменте Герольдии Сената. Автор ряда исследований по геральдике: «Справочник родов Царства Польского» (СПб. 1911), «Герб Рода Романовых» (М. 1913), «Малороссийский гербовник» (СПб. 1914) и др. С марта 1918 г. заведовал Царскосельским историческим музеем, а с января 1920 г. – историко-бытовым музеем в Фонтанном доме. В марте 1935 г. подвергался кратковременному аресту. В феврале 1942 г. был эвакуирован в Москву. В 1942-1944 г. профессор Московского историко-архивного института. Доктор исторических наук (апр. 1944). Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Вот что читаем мы, к примеру, в статье В.К. Лукомского 1941 г. о Радше (с. 408): «Советская идеология враждебна расовым предрассудкам, и для нее народный поэт, создавший национальную литературу, дорог безотносительно к тому, к какой нации принадлежали его предки. Но советская историческая наука всеми находящимися в ее распоряжении методами будет всегда стремиться к исторической правде, и, если Пушкин ошибался, считая своих предков по происхождению прусскими немцами, она разъяснит и эту, хотя бы и не столь существенную, сторону его биографии».
«На самом деле, – отмечал в 1978 г. профессор Б.В. Томашевский, комментируя VIII том полного собрания сочинений поэта (с. 376), – как теперь установлено [sic!], Пушкины славянского происхождения, так как Радша был по происхождению серб [sic!], родом из города Петроварадина [sic!], и прибыл на Русь через Трансильванию (“Седмиградье”)».
Совершенно явный германофобский и славянофильский тренд этих разновременных текстов (вне зависимости от реального происхождения самого Радши) задавался господствовавшей официальной идеологией в связке с политической конъюнктурой тех лет: в первом случае положением дел в Германии 1930-х годов; во втором – установившимся после войны в СССР демонстративным славянолюбием, замешанном на принадлежности всех без исключения населенных славянами стран к соцлагерю.
Итак, именно за «Славонскую» версию, полностью при этом игнорируя «Седмиградскую», ухватились еще в советское время, не пытаясь ее с тех пор (даже и в наши дни) хоть сколько-нибудь подкорректировать…



Генеалогическое древо поэта. Экспозиция Кишиневского музея А.С. Пушкина.

Что касается самого Пушкина, то он, по словам известного исследователя его творчества академика М.П. Алексеева, «любил заниматься генеалогией своих предков. Хорошо известно, что это увлечение, имевшее глубокие корни, нашло неоднократное отображение во всем его творчестве – поэзии и прозе, в критических статьях, письмах, деловых документах» (Предисловие к кн.: В.М. Русаков «Рассказы о потомках А.С. Пушкина». Л. 1982. С.3).
Даже свой родовой герб запечатлел он в уже приводившихся нами строках «Моей родословной». Слова «Мой предок Рача мышцей бранной (т.е. той самой рукой в доспехе с мечом на гербовом щите. – С.Ф.) Святому Невскому служил», – являются по сути описанием герба Пушкиных.
Тут следует, однако, еще раз обратить внимание на то, что стихи эти, как и «начало автобиографии», написаны были после знакомства поэта с бумагами скончавшегося 20 августа 1830 г. дядюшки Василия Львовича, от которого племяннику досталась и старинная печатка, не оставшаяся без употребления:
Под гербовой моей печатью
Я кипу грамот схоронил...

Причем, как оказалось, дело не ограничилось использованием ее только по прямому назначению…



Та самая печать увеличенная в два раза. Передана в 1989 г. в музей А.С. Пушкина в Петербурге вдовой известного собирателя С.М. Лифаря.

«Судя по стилю гербового щита, – считал В.К. Лукомский (с. 408), – печать, несомненно, середины XVIII в.»
Впоследствии исследователи отмечали и другие существенные ее отличительные черты: «У герба на печатке есть одна характерная особенность – отсутствует изображение дворянского шлема, но над щитом на некотором расстоянии как бы витает корона. Без шлема с провисающей в пространстве короной герб нарисован и Пушкиным. В соответствии с правилами геральдики гербами без рыцарского шлема, а с короной, помещенной непосредственно над щитом, пользовались женщины. Можно сделать предположение, что печатка некогда принадлежала бабке поэта Ольге Васильевне Пушкиной, урожденной Чичериной (1737–1802), матери Сергея и Василия Львовичей» (В.П. Старк «А.С. Пушкин. Родословные перекрестки с русскими писателями от А. Кантемира до В. Набокова». С.14).
Неожиданный след этой пушкинской печати обнаруживается и в поэме «Домик в Коломне», написанной той же Болдинской осенью 1830-го. Беловой ее автограф завершал загадочный рисунок автора, виртуозно расшифрованный пушкинистом Вадимом Петровичем Старком.




Первую попытку растолковать его предпринял известный пушкинист Сергей Александрович Фомичев: «…Пушкин (для себя) рисует герб: французский щит, оперенный стрелами, и под короной с перевязью слева; в верхнем поле щита обозначен крест [sic!], в нижнем – схематическое изображение руки с мечом. Рисунок не имеет никакого отношения к поэме. Если бы мы нашли его в черновой рукописи, мы могли бы расценить его в роде арабеска, графического экзерсиса, возникшего в творческой паузе. Но здесь он венчает беловую рукопись» (С.А. Фомичев «Графика Пушкина». СПб. 1993. С. 68).
Незнание родового герба поэта для одного из ведущих современных пушкинистов – это, конечно, нонсенс, но, как говорится, факт остается фактом.
Для Старка же было ясно, что этот пушкинский рисунок восходит не просто к родовому гербу, а к его изображению на печатке.



Вадим Петрович Старк (1945–2014) – представитель русской ветви выходцев из Швеции; литературовед, пушкинист, генеалог, доктор филологических наук. С. 1988 г. работал в Пушкинском доме, был ученым секретарем Пушкинской комиссии РАН, членом редколлегии и ответственным секретарем ежегодника «Временник Пушкинской Комиссии». Супруг пушкинистки Н.К. Телетовой, изучавшей биографию А.П. Ганнибала.

«В пушкинском рисунке, – пишет Вадим Петрович, – прежде всего, бросается в глаза деталь или геральдическая фигура, совершенно правильно обозначенная в приведенном описании словосочетанием – “перевязь слева”, то есть не что иное, как bend sinister. Левой она именуется потому, что идет с того угла щита, который должен в бою прикрывать левое плечо рыцаря, хотя со стороны соперника или зрителя эта полоса проходит с правого верхнего угла в нижний левый. Пушкин изобразил именно перевязь, наложенную поверх геральдических элементов герба на щите, а не линию, делящую его на две части по диагонали. В таком случае щит именовался бы рассеченным слева.
В том варианте, каким его представил Пушкин, – это герб незаконнорожденного представителя дворянского рода. Гербы с подобной левой перевязью были утверждены, к примеру, за побочными детьми Французского Короля Людовика XIV. Пушкин изобразил именно французский по своей форме щит. […]




Создан ли представленный герб отвлеченной фантазией поэта или же он может быть соотнесен с каким-то конкретным гербом, который мог послужить Пушкину оригиналом рисунка? […]
Перед нами трехчастный герб, в верхней части которого эскизно обозначена эмблема, определенная в исследовании Фомичева как “крест”, нижняя правая (от рыцаря) перекрыта перевязью, в нижней левой, несомненно, изображена рука с мечом. Та же рука, но с мечом, обращенным в противоположную сторону, является одной из трех основных составляющих герба Ратшичей…[…]
Другие элементы герба Ратшичей – княжеская шапка и корона на подушке с кистями и одноглавый орел, держащий в когтях меч и державу. В разных комбинациях они присутствуют почти во всех гербах Ратшичей. Если сравнить традиционное изображение шапки или короны с эскизным наброском в верхней части герба, рисованного Пушкиным, то становится очевидным, что именно эта эмблема представлена поэтом. Итак, перед нами герб кого-то из Ратшичей, но с повернутым в другую сторону (против всяких правил) изображением “руки с мечом”. Если перевернуть герб или увидеть его в зеркальном отражении, то перед нами окажется герб рода Пушкиных, то есть самого поэта, но с левой перевязью – знаком незаконнорожденного»: http://www.ras.ru/FStorage/download.aspx?Id=f1bdf745-9228-49b8-855b-5219eab99ee6



Автопортрет Пушкина на рукописи поэмы «Домик в Коломне».

И далее, вспоминая ту самую печатку, доставшуюся поэту в наследство от дядюшки: «Рисунок Пушкина в беловике рукописи “Домика в Коломне”, несомненно, восходит к этой печатке. Пушкин рисовал герб, держа перед собою печатку, на которой тот выполнен в перевернутом, зеркальном виде. Ситуация, когда поэт пользуется женской печаткой и помещает изображение герба с нее в рукописи поэмы, безусловно, отвечает сюжету с переодеванием мужчины в женщину».


Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (23)


Бюст А.П. Ганнибала в селе Петровском. Пушкинские Горы.


«В родню свою неукротим…» (продолжение)


Поворотным моментом в осмыслении собственных родовых корней, тут же зафиксированных в текстах поэтических и прозаических, стало время пребывания Пушкина на Юге.
Знакомый поэта по Кишиневу, офицер и литератор А.Ф. Вельтман замечал: «Происходя из арапской фамилии, в нраве Пушкина отзывалось восточное происхождение. В нем проявлялся навык отцов его к независимости, в его приемах – воинственность и безстрашие, в отношениях – справедливость, в чувствах – страсть благоразумная, без восторгов, и чувство мести всему, что отступало от природы и справедливости. Эпиграмма была его кинжалом. Он не щадил ни врагов правоты, ни врагов собственных, поражал их прямо в сердце, не щадил и всегда готов был отвечать за удары свои» («Бессарабские воспоминания А.Ф. Вельтмана и его знакомство с Пушкиным» // «Русский Вестник». 1893. № 12. С. 39).
Вспомним здесь об «африканской нашей крови» в письме А.А. Дельвигу из Кишинева от 23 марта 1821 г., а также появившиеся на полях рукописей автопортреты с преувеличенно шаржированными африканскими чертами.
«Бес Арабский» – так, увязывая происхождение с местопребыванием поэта, называл его князь П.А. Вяземский в письме А.И. Тургеневу (30.4.1823). Не исключено, считают некоторые, что сам поэт и был инициатором этого прозвища, а возможно даже и автором самого каламбура.
В 1821-м были написаны вот эти стихи «Юрьеву»:
А я, повеса вечно-праздный,
Потомок негров безобразный,
Взращенный в дикой простоте,
Любви не ведая страданий,
Я нравлюсь юной красоте
Безстыдным бешенством желаний;
С невольным пламенем ланит
Украдкой нимфа молодая,
Сама себя не понимая,
На фавна иногда глядит.



Автопортрет на черновике стихотворения «Кинжал». 22 июня 1822 г.

Именно ко времени пребывания Пушкина на юге относятся его попытки углубиться в изучение происхождения своего рода, тесно сопряженных с пробуждающимся его интересом к истории вообще.
Очень важный след видим мы в романе в стихах «Евгений Онегин», над которым он работал более семи лет вплоть до 1830 г. Ну а первую главу начал он писать в Кишиневе 9 мая 1823 г., завершив ее в Одессе 22 октября. В ней, в 50-й строфе есть такие слова:
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.

Поминая родину Ганнибалов, считают пушкинисты, поэт передавал ощущения от своего изгнанничества.
К словам «Под небом Африки моей» Пушкин пишет обширное 11-е примечание, написанное, как полагают, в середине октября 1824 г., вскоре после приезда 9 августа из Одессы в Михайловскую ссылку, в период до отъезда в начале ноября в Петербург брата, с которым он отправил точную копию этой главы для публикации.
«Первая глава “Евгения Онегина”, – обращают внимание исследователи, – вышла из печати в феврале 1825 г., а к цензуре была представлена 29 декабря 1824 г. Нет сомнения, что комментарий писался осенью 1824 г., тогда, когда поэт находился под впечатлением своих свиданий с двоюродным дедом – престарелым Петром Абрамовичем Ганнибалом, хранителем семейного архива» (Н.К. Телетова «К “Немецкой биографии” А.П. Ганнибала» // «Пушкин Исследования и материалы». T. X. Л. 1982. С. 272).
Роман в стихах, напомним, выходил поглавно. Последний восьмой выпуск был издан в 1832-м, а первый, о котором идет речь, – 16 февраля 1825 года. В нем на 58-59 страницах был напечатан интересующий нас текст примечания. В последующих изданиях автор его снял, а потому ныне его можно найти далеко не в каждом издании.
Но и там, где оно воспроизводится, печатается оно ныне неточно, согласно канону, установленному 6-м томом «большого» полного академического собрания сочинений, вышедшего в 1937 году: подстраничное примечание совершенно произвольно включается непосредственно в сам текст. Далее мы производим примечание по первой публикации 1825 г.:
«Автор, со стороны матери, происхождения африканского. Его прадед Абрам Петрович Аннибал на 8 году своего возраста был похищен с берегов Африки и привезен в Константинополь. Российский посланник, выручив его, послал в подарок Петру Великому, который крестил его в Вильне. Вслед за ним брат его приезжал сперва в Константинополь, а потом и в Петербург, предлагая за него выкуп; но Петр I не согласился возвратить своего крестника. До глубокой старости Аннибал помнил еще Африку, роскошную жизнь отца, 19 братьев, из коих он был меньшой; помнил, как их водили к отцу, с руками, связанными за спину, между тем как он один был свободен и плавал под фонтанами отеческого дома; помнил также любимую сестру свою Лагань, плывшую издали за кораблем, на котором он удалялся.
18-ти лет от роду Аннибал послан был царем во Францию, где и начал свою службу в армии регента; он возвратился в Россию с разрубленной головой и с чином французского лейтенанта. С тех пор находился он неотлучно при особе Императора. В царствование Анны Аннибал, личный враг Бирона, послан был в Сибирь под благовидным предлогом. Наскуча безлюдством и жестокостию климата, он самовольно возвратился в Петербург и явился к своему другу Миниху. Миних изумился и советовал ему скрыться немедленно. Аннибал удалился в свои поместья, где и жил во все время царствования Анны, считаясь в службе и в Сибири. Елисавета, вступив на престол, осыпала его своими милостями. А.П. Аннибал умер уже в царствование Екатерины, уволенный от важных занятий службы, с чином Генерал-Аншефа на 92 году от рождения (*). В России, где память замечательных людей скоро исчезает, по причине недостатка исторических записок, странная жизнь Аннибала известна только по семейным преданиям.
Сын его Генерал-Лейтенант И.А. Аннибал принадлежит безспорно к числу людей екатерининского века (ум. 1800 году).
___________________________
(*) Мы со временем надеемся издать полную его биографию».



Издательская обложка и оборот книжки с первой главой «Евгения Онегина» 1825 г.

В 1833 году вышло первое полное издание всего романа в одном томе. В нем от всего приведенного примечания осталась лишь первая фраза: «Автор, со стороны матери, происхождения африканского».
В январе 1837 г., незадолго до гибели поэта в типографии И.И. Глазунова вышло последнее прижизненное издание, просмотренное самим Пушкиным, содержавшее последнюю авторскую редакцию романа. В нем к словам «Под небом Африки моей» дана отсылка к первому тиснению 1825 г.: «См. первое издание Евгения Онегина».
К тому же времени, что и приведенное примечание к «Евгению Онегину», примыкает датируемые «около (не позднее) 31 октября 1824 г.» стихи «Как жениться задумал царский арап», впервые опубликованные в журнале «Русская Старина» только в июле 1884 г.:
Меж боярынь арап похаживает,
На боярышен арап поглядывает.
Что выбрал арап себе сударушку,
Черный ворон белую лебедушку.
А как он арап чернешенек,
А она-то душа белешенька.



Автопортрет в образе «арапа»: своего чернокожего предка А.П. Ганнибала. Черновики III главы повести «Арап Петра Великого». 1827 г.
Некоторые исследователи высказывают предположение, что тут «Пушкин изобразил себя не только в образе арапа, но и образе обезьяны, вспоминая своё лицейское прозвище (то есть три образа слились в одном автопортрете)».


В стихотворении автор писал не только о прадеде, но отчасти и о самом себе. Пушкин стал задумываться о женитьбе и семье…
Можно даже сказать, что стихи эти были своего рода прологом к женитьбе и сватовству, шедшему, как известно, не совсем гладко.
Свою будущую супругу Наталью Николаевну Гончарову Пушкин встретил на одном из московских балов в декабре 1828 г. Пушкин дважды просил ее руки, получив согласие на брак лишь 6 апреля 1830 г. Помолвка состоялась 6 мая, а 18 марта 1831 г. в московском храме Большое Вознесение у Никитских ворот прошло венчание.
Некоторое понимание того, что предшествовало этому, дают воспоминания племянника поэта Льва Павлищева, ссылающегося на свидетельства своей матери Ольги Сергеевны.
Придя как-то раз в начале 1829 г. к сестре, Пушкин застал там одну из ее знакомых – некую госпожу Д., француженку:
«Александр Сергеевич пришел к моей матери недовольный и сердитый, а гостья, как будто нарочно, стала забрасывать его самыми праздными вопросами.
– Кстати, г. Пушкин, у вас и у вашей сестры течет в жилах негритянская кровь?)
– Разумеется, – отвечает дядя.
– Ваш дед был негром?
– Нет, он им уже не был.
– Значит негром был ваш прадед? – не унимается допросчица.
– Да, мой прадед.
– Ax, так это он был негром… – соображает гостья, – точно так… но в таком случае кто же был его отец?
– Обезьяна, сударыня, – отрезывает ей Александр Сергеевич.
– Бог ты мой, Бог, какая петая дура! – обратился дядя к Ольге Сергеевне уже по-русски (благо любопытная по-русски не понимала), – с ней и ты и я совершенно поглупеем, а потому прощай, до свиданья.
Пушкин раскланялся и вышел.
Ольга Сергеевна всякий раз, как вспоминала об этом разговоре, не могла удерживаться от смеха, причем очень забавно передразнивала обоих собеседников» (Л. Павлищев «Мой дядя – Пушкин. Из семейной хроники». Гл. XII).



Ольга Сергеевна Павлищева (1797–1868), урожденная Пушкина. Портрет Е.А. Плюшара. Середина 1830-х гг.

А вот отрывок из разговора сестры с братом осенью того же 1829-го:
«– Без всяких “но”. Просто-напросто, тебе тридцать лет стукнуло. Человек для одиночества не создан. “II n’est pas bon que l’homme reste seul” – это и в Писании сказано: не довлеет человеку единому быти. Скажу без обиняков: жениться пора, вот что!
– Жениться? Боже сохрани и избави! Могу ли я, в состоянии ли я осчастливить женщину? Нет, нет и нет – ни материально, ни нравственно. Если за меня бы и вышли, то, спрашивается, по каким причинам? По расчету? На это скажу, что карман мой очень невелик. Из-за моей литературной известности, ну, положим даже, литературной славы? И на это опять-таки скажу, что русские барышни и вдовушки ставят не только стихи, но и прозу ни в грош, а требуют состояния или, по крайней мере, такой служебной карьеры, которая приносила бы прочные, вещественные выгоды, а не суп из незабудок. Наконец, статься может, из-за моей наружности? (Тут дядя, как говорила мне мать, засмеялся неприятным, принужденным смехом – il s’est mis a rire, mais d’un rire desagreable et force.) Но стоит мне подойти к зеркалу, – прибавил он по-русски, – сам увижу, чего стою, – извини за глупую остроту, да прочитай мое послание в честь Александры Алексеевны [Имеется в виду стихотворение “Господину Доу”, о котором далее. – С.Ф.]. Не Бог знает сколько верст от орангутанга уехал. Наконец, положим, найдется несчастная и выйдет за меня. (Enfn mettons: il se trouvera une malheureuse, qui m’epousera.) Но что же я, я-то ей принесу? А вот что: сердце состарившееся не по летам, сердце как нельзя более увядшее (un coeur suranne, un coeur on ne peut plus fane), испытавшее много, слишком много… Чувствую, Ольга, я перевалил в полном смысле за полдень жизни…» (Там же. Гл. XIV).
А вот уже после женитьбы. Запись из дневника графини Дарьи Федоровны Фикельмон (21.5.1831): «Пушкин приехал из Москвы и привез свою жену, но не хочет еще ее показывать. Я видела ее у маменьки – это очень молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая, – лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением, – глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, – взгляд не то чтобы косящий, но неопределенный, тонкие черты, красивые черные волосы. Он очень в нее влюблен, рядом с ней его уродливость еще более поразительна, но когда он говорит, забываешь о том, чего ему недостает, чтобы быть красивым, его разговор так интересен, сверкающий умом, без всякого педантства» («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 2. М. 1985. С. 151-152).
Внутренние чувства Пушкина отчасти отражают вот эти строчки из «Езерского» – второго, но на сей раз оставшегося не завершенным, романа в стихах, над которым Пушкин работал в конце 1832 – начале 1833 гг.:
Зачем Арапа своего
Младая любит Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?



Автопортрет (зачеркнутый штрихами) с женой. На обороте «Счета изданию “Северных Цветов” на 1832 год».

Ко времени еще до знакомства с будущей своей супругой относится небольшое стихотворение «To Dawe, esqr.» («Господину Доу»), о котором Пушкин поминал в разговоре с сестрой осенью 1829 года. Вот его начало, важное для понимания нашей темы:
Зачем твой дивный карандаш
Рисует мой арапский профиль?
Хоть ты векам его предашь,
Его освищет Мефистофель.

Датировано оно «9 мая 1828 года. Море», а обращено к английскому художнику Джорджу Доу (1781–1829), в 1819-1828 гг. работавшему в России, где он писал портреты русских генералов – участников Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов 1813-1814 гг. для «Военной галереи» Зимнего дворца.
Ни сам Пушкин, ни его знакомые не оставили нам свидетельств о знакомстве поэта с художником. Однако такая встреча была вполне вероятна, хотя бы во время осмотра Пушкиным «Военной галереи» в 1827 г. или вскоре состоявшейся выставки работ Доу в Академии художеств. Но в любом случае знакомство это состоялось 9 мая 1828 г. на пароходе, на котором художник шел в Кронштадт, где все отбывающие за границу пересаживались на морские суда, отплывавшие в Европу.
Судьба наброска, вероятно оставшегося в альбоме Доу, до сих пор неизвестна. Однако сорок лет спустя вроде бы обнаружился его след. В 1864-1869 гг. известный русский литограф Александр Эрнестович Мюнстер (1824–1908) выпустил двухтомную «Портретную галерею Русских деятелей», где под номером 76 опубликовал литографированный портрет А.С. Пушкина, исполненный Петром Федоровичем Борелем (1829–1898) с пометкой «с гравюры Доу».
Некоторые исследователи считают такую атрибуцию ошибочной, полагая, что Борель перепутал Джорджа Доу с Томасом Райтом (1792–1849), рисовавшего Пушкина в последний месяц его жизни, а потом, используя набросок, создал известную гравюру, сходную с литографией Бореля. Райт был учеником Доу и его родственником (был женат на дочери живописца). Но и Борель, хорошо знавший творчество Доу, вряд ли мог ошибиться.



А.С. Пушкин. Литография П.Ф. Бореля. «С гравюры Доу».

Первоначально строка «Рисует мой арапский профиль» печаталась с ошибкой: «арабский» вместо «арапский», что вызвало недоумение академика Д.Н. Анучина: «…Здесь слово “арабский” едва ли не было просто опиской (lapsus calami) поэта, если не обязано поправке издателя. Сам Пушкин по крайней мере вполне ясно понимал различие между словами “арап” и “араб” […]
Хотя арабы живут и не в одной Аравии, но также в Сирии, Азиатской Турции, Египте и других частях Африки и Азии, тем не менее их все-таки нельзя смешивать с “арапами” […] Мы говорим: “нельзя смешивать”, но в действительности подобное смешение делалось прежде неоднократно, вследствие малого знакомства с азиатским Востоком и Африкой. Слово “негр” вошло в употребление сравнительно поздно в Западной Европе, а тем более в России. Ранее в Германии все темнокожие обитатели Африки смешивались под общим названием “Mohr”, заимствованным из Испании и относившимся собственно к северно-африканским (а некогда и испанским) маврам.
У нас в России в старину для обозначения темнокожих были в употреблении названия эфиоп (заимствованное из книжной литературы, от греков) и арап (очевидно, испорченное “араб”). Последнее название применялось в широком смысле; кроме “черной Арапии” упоминается иногда и “белая Арапия”, т.е. собственно арабы и другие нечерные обитатели Востока.
Вообще же под “арапами” разумелись темнокожие черные люди, какое бы различие типа они не представляли в частности. Негр, кафр, нубиец, темнокожий араб или индус, австралиец или папуас, – все они имели общее свойство, черный цвет кожи, могли подходить, следовательно, под представление об “арапе”. Но теперь мы знаем, что темный цвет кожи составляет признак, свойственный многим расам, и одного этого признака еще недостаточно, чтобы причислить данную особь к неграм». (Д.H. Анучин «А.С. Пушкин». С. 15).
Говоря о том, что сам Пушкин вполне понимал эти различия, академик имел в виду письмо А.С. Пушкина князю П.А. Вяземскому с критикой Словаря Российской Академии и «Энциклопедического лексикона» Плюшара, датируемое второй половиной 1835 – 1836 гг.:
«Араб (женского рода не имеет) житель или уроженец Аравии, аравитянин. Караван был разграблен степными арабами.
Арап, женск. арапка, так обыкновенно называют негров и мулатов. Дворцовые арапы, негры, служащие во дворце. Он выезжает с тремя нарядными арапами.
Арапник, от польского Herapnik (de harap, cri de chasseur pour enlever aux chiens la proie. Reiff). NB: harap vient de herab [(от harap, возглас охотника, чтобы отнять у собак добычу. Рейф). NB: harap происходит от herab (Вниз. нем.)].
A право, не худо бы взяться за лексикон или хоть за критику лексиконов».



Автопортрет в образе дворцового скорохода («арапа»). Черновик «Евгения Онегина», гл. 2, строфа XXII а. Конец октября-декабрь 1823 г.
Этот рисунок несет и другие смыслы: двойничество Пушкина и Екатерины Христофоровны Крупенской – супруги Бессарабского вице-губернатора. Впервые такая атрибуция этого и некоторых других рисунков, опирающаяся на свидетельство В.П. Горчакова и И.П. Липранди, предложена в ст.: Г.Ф. Богач «Новые определения портретов в рисунках Пушкина» // «Сибирь». Иркутск. 1983. № 2.


«Внимание Пушкина к семантике слов араб и арап, – пишут пушкинисты, комментирующие это письмо поэта, – не случайно: в конце XVIII – первой трети XIX в. нередко – в литературе, в устной речи, в словарях – наблюдалось смешение этих слов. Они употреблялись синонимично в широком аспекте значений: с одной стороны, “араб”, “аравитянин”, с другой – “арап”, “негр”, “мавр”, “мулат” (шире – “человек с темной или черной кожей”)».
Пушкин «не только смыслоразличительно употреблял слова араб и арап, не только синонимически использовал слова арап (всего 52 раза) и негр (15 раз), но и усматривал их синоним в слове африканец, См. в первой же главе “Арапа Петра Великого”: “молодой африканец”, “арап Ибрагим”, “смотрели на молодого негра”. Однако контекст употребления этих слов здесь и в других местах говорит о том, что слово африканец для Пушкина (и это соответствует действительности) – синоним не языковой, а текстуальный; поэтому Пушкин не включил его в словарную статью на слово арап.
У самого Пушкина нет ни одного случая употребления слова арабка и лишь трижды употреблено слово арапка»: http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/z79/z79-110-.htm



Автопортрет среди изображений лошадиных голов. Черновик стихотворения «Андрей Шенье» 1825 г.

С этой коллизией была тесно связана незавершенность романа «Арап Петра Великого», начатого в 1827 г., который писатель и литературный критик С.А. Ауслендер (1886–1937), во время гражданской войны пресс-секретарь адмирала А.В. Колчака, автор его биографии, расстрелянный на Бутовском полигоне, – в статье, напечатанной в 1910 г., очень точно назвал «печальной, семейно-роковой повестью».
«…Пушкин, – писал Ауслендер, – как-то особенно подчеркивал свое физическое родство с далеким предком Ганнибалом.
Красной нитью проходит в “Арапе Петра Великого” главное – именно го, что герой его, “арап”, человек необычайный по самому происхождению своему, который никогда не может слиться с окружающим его обществом, у которого всегда затаенная печаль о какой-то фантастической, далекой, навсегда утраченной жизни под небом Африки. […] Судьба этого человека имеет в себе много остро привлекательного, по и глубокая трагедия таится за этой “необычайностью”. […] …Пушкин почти тоже самое, что он говорит об Ибрагиме, повторяет в послании к Юрьеву о себе […] …Печать этого “необычайного” чувствует еще и он, правнук, на себе.
Но послание к Юрьеву написано в 1818, году, а строки об Арапе в 1827 г. […] 1827 год уже является началом последнего десятилетия жизни Пушкина, в которое он, какой-то усталый, во многом разочарованный, так необъяснимо стремился (особенно после женитьбы в 1831 году) к спокойной обыкновенности светского и придворного семьянина. […] Странное безобразие Ибрагима, которое было сладко преувеличивать раньше Пушкину, как усиление той “необычайности”, что в 1818 году еще мучительно радовала его и в себе, не было кстати вспоминать в то время, когда сложная собственная история женитьбы ставила мрачный вопрос Корсакова: ему ли, потомку злосчастного мужа Евдокии Андреевны, “бросаться во все опасности женитьбы”?
Мы не решаемся наши догадки считать твердо-обоснованным ответом на вопрос Белинского: “не понимаем, почему Пушкин не продолжил этого романа”. Мы знаем, что вступаем в область таких интимных и тонких переживаний, где трудно что-нибудь утверждать, а можно только угадывать. Но то, что роман “Арап Петра Великого” связан самым тесным образом с личною жизнью Пушкина, что многое написанное о далеком прадеде как-то очень близко касалось правнука – в этом едва ли следует сомневаться»: http://pushkin-lit.ru/pushkin/articles/auslender-arap-petra-velikogo.htm
То же самое собственно подтверждал в своей посмертно опубликованной работе о неоконченном романе поэта и литературовед Дмитрий Петрович Якубович (1897–1940): «…В “Арапе” Пушкин подчеркивает “породу”: “самая странность” была принята “с одинаковой благосклонностью”, “молодой африканец”, “все дамы желали видеть у себя le Nègre du czar” (VIII, 4); “Обыкновенно смотрели на молодого негра как на чудо [...] он для них род какого-то редкого зверя, творенья особенного» (VIII, 4-5). Любопытно, что, как я устанавливаю, в черновой рукописи “Арапа” было еще одно место, не вычеркнутое Пушкиным, также, по-видимому, относящееся к его собственным переживаниям и первоначально нашедшее себе место в узаконенном литературном жанре. Это – строки из конца I главы о графине и Ибрагиме: «Мож[ет] быть она увлечена была в его объятия прелестью новизны и странности» (VIII, 521; выделено мной. – Д.Я.)»: http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/im9/im9-2612.htm?cmd=2



Фрагмент картины Н.П. Ульянова «Пушкин с женой на придворном балу». 1936 г.

Похоже, внутреннее предубеждение не было преодолено поэтом и после женитьбы. Свидетельство тому вот эти строчки из московского письма Пушкина супруге, написанного в середине мая 1836 года: «Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское мое безобразие предано будет безсмертию во всей своей мертвой неподвижности…»
За дело брался Иван Петрович Витали (1794–1855) – известный русский скульптор итальянского происхождении. Сделать задуманное ему удалось лишь после гибели Александра Сергеевича. В апреле 1837 г. он вылепил бюст по заказу близкого друга Пушкина – Павла Воиновича Нащокина.



Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (22)


Бюст А.П. Ганнибала в селе Петровском. Пушкинские Горы.


«В родню свою неукротим…» (продолжение)


Личность поэта в связи с его происхождением занимала некоторых пушкинистов еще до публикации очерка Д.Н. Анучина.
В частности, П.В. Анненков обращал на это внимание еще в 1874 г.: «Не надо быть рьяным поклонником учения о неотразимом действии физиологических и нравственных свойств родоначальников семей на все их потомство, чтобы верить в возможность фамильной передачи некоторых крупных психических особенностей со стороны отца и матери своей ближайшей отрасли. Некоторое изучение характера и натуры A.C. Пушкина неизбежно приводит к заключению, что в основе их лежат унаследованные черты и отличия двух родов – Ганнибаловых и Пушкиных, только значительно переработанные и облагороженные их знаменитым потомком» (П.В. Анненков «Пушкин в Александровскую эпоху» М. 2016. С. 9).
О том же рассуждал в своей монографии «Пушкин» (1881) Владимiр Яковлевич Стоюнин: «В гениальной артистической натуре Пушкина была одна исключительная особенность, которую он сам считал злом для себя и за которую ему приходилось дорого платиться: это – несчастное наследство, доставшееся ему от его прадеда по матери, арабская кровь, которая превратила в вулкан пылкий темперамент гениальной натуры. Она кипела, бурлила и клокотала, особенно когда ему казалось, что затрагивалась его честь. Обыкновенно благоразумный в спокойные минуты, все представлявший себе ясно в минуты творчества, он терял рассудок в приливе страсти: она переходила у него в бешеные порывы и он делал безрассудства... Арабская кровь нарушала мир его души, раздвоила его, ставила в противоречие с самим собою».
Последнее высказывание заметил, высказав с ним несогласие, Д.Н. Анучин: «Если в Пушкине была, действительно, примесь арабской крови, то почему эта кровь была “злом”, “несчастным наследством”, способным только отражаться временной потерей “рассудка”. Арабы, как известно, принадлежат к белой расе, составляют одно из семитических племен, принимавших выдающееся участие в истории культуры; специально арабы (как это, конечно, было известно г. Стоюнину) заявили себя тоже культурным народом, бывшим одно время, в Средние века, даже единственным хранителем завещанного классической эпохой знания. И теперь еще, несмотря на порабощение и гнет турок и неблагоприятное влияние исламизма, арабы являются наиболее прогрессивным элементом на мусульманском Востоке; у них замечается известное культурное движение, есть поэзия, литература, наука, журналистика; только персы еще подходят к ним в этом отношении. Почему же примесь арабской крови должна была составлять зло и несчастие для человека? Кроме того, в применении к Ганнибалу, принадлежность его к арабскому племени не подтверждается никакими сколько-нибудь убедительными данными» (Д.H. Анучин «А.С. Пушкин». С. 15).
Отзываясь на статью уже самого академика, пушкинист П.И. Бартенев писал в том же юбилейном 1899 году в своем журнале «Русский Архив»: «Пыл Африки и трезвость Великороссиянина – вот Пушкинская поэзия. Стих его горяч и в то же время соразмерен. Чувствительность управлена разумом» (П.И. Бартенев «О Пушкине». М. 1992. С.301).



А.С. Пушкин. Карандашный портрет Ж. Вивьена.
Д.Н. Анучин, ошибочно приписывая его Жюлю Верне, пишет (с. 34): «Поэт представлен на этом портрете уже вполне возмужалым (хотя ему исполнилось тогда только 21 год), c густыми, сильно курчавыми волосами и спускающимися уже до подбородка баками, открытым выпуклым лбом, слабо выраженными бровями и живыми, смотрящими прямо на зрителя и кажущимися темными – глазами. Африканские черты снова подчеркнуты в этом портрете […] и выступают, кроме волос, также в губах, сравнительно широком рте и толстоватом носе…»


Именно со времени появления «антропологического эскиза» Д.Н. Анучина возникает интерес исследователей к тем местам в Африке, откуда бы мог происходить предок поэта по материнской линии.
В одной из своих работ, написанных на основе доклада, прочитанного им еще в ноябре 1970 г. в Государственном музее Пушкина в Москве, известный исследователь творчества поэта И.Л. Фейнберг привлек дополнительно вышедшую вскоре книгу «Присяга просторам» (М. 1973) журналиста-международника Н.П. Хохлова, долгие годы работавшего собкором «Известий» в Эфиопии и во время своих командировок специально посещавшего те места, на которые указывал в очерке 1899 г. академик Д.Н. Анучин.
«Н. Хохлов, наш известный журналист-африканист, – писал Илья Львович, – предпринял поиски места рождения Ганнибала в Эфиопии и посетил те селения, где тот, по-видимому, родился. Он говорит, что архивы того времени, к сожалению, сгорели в итало-абиссинскую войну. Может быть, уцелело в монастырях что-нибудь, в провинциальных хранилищах. Но тут нужны уже новые поиски. Есть и не книжные аргументы. В тех местах, где, по-видимому, родился Абрам Петрович Ганнибал, там целые деревни ходят Пушкиных, очень похожих.
Но для этого не нужно ездить в Абиссинию, потому что через двор, в котором я живу, ходят десятки африканцев, которые учатся русскому языку в Автодорожном институте. Они так похожи на Пушкина, похожи не только внешне, но и движениями, сменой выражения лица, причем мне объяснили, не знаю, верно ли, что походка их, которая всегда описывается как индивидуальная особенность Пушкина, – не индивидуальна, поскольку у них несколько иное строение мускулатуры ног. Те черты в Пушкине, о которых всегда пишут его современники, – как он быстро переходил от одного настроения к другому, – и другие черты душевной динамики, также характерны для тех африканцев, которых видел Хохлов. Есть и другие не книжные аргументы» (И.Л. Фейнберг «Читая тетради Пушкина». М. 1985. С. 457-458).



Обложки книг И.Л. Фейнберга: «Читая тетради Пушкина» (1985) и «Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина» (1986).

Пусть исследования и не привели до сих пор к какому-либо однозначному мнению о происхождении предка Пушкина (большинство считают прародиной А.П. Ганнибала Абиссинию, но некоторые называют Камерун и другие места), тем не менее, по мнению того же Д.Н. Анучина, все доступные ученому уже ко времени написания им очерка данные «достаточно оправдывают сомнение, чтобы чистокровный негр, переселенный из Африки в Европу и предоставленный здесь влиянию воспитания, мог проявить в такой степени свои способности, в какой их проявил Ибрагим Ганнибал, чтобы из сыновей этого негра, мулатов, оказался один (Иван Абрамович), составивший себе почтенную известность не только своею храбростью, но и своим талантом, как администратор, чтобы, наконец, правнук этого негра, А.С. Пушкин, отметил собою новую эпоху в литературно-художественном развитии европейской нации и приобрел себе славу великого поэта. Число негров и негритянок, привезенных в разное время в Западную Европу, а отчасти и в Россию, составляет, вероятно, тысячи; многие из них, несомненно оставляли по себе потомство, в виде разнообразных помесей, и тем не менее ни об одном из этих темнокожих не сохранилось памяти, ни один из них ни сам, ни в своем ближайшем потомстве не заявил о себе ничем выдающимся, – по крайней мере в области литературы, науки, живописи, техники. Всё это заставляет сомневаться в негритянском происхождении Ибрагима Ганнибала и побуждает отнестись с особенным вниманием к вопросу о вероятной его родине» (Д.H. Анучин «А.С. Пушкин». С. 14-15).


Прадед и правнук. Фрагмент памятника Ганнибалу и Пушкину в Вильнюсе.

Отличительные особенности будущего поэта подмечали уже его современники, причем начиная с самого раннего его детства.
Известный русский поэт и баснописец Иван Иванович Дмитриев (1760–1837), увидев Пушкина в московской усадьбе графа Бутурлина на Яузе в 1809 г. (то есть еще до поступления его в Лицей), не мог удержаться от восклицания: «Посмотрите, ведь это настоящий арапчик!»
Двадцать лет спустя в Петербурге графиня Дарья Федоровна Фикельмон (1804–1863), дочь близкой пушкинской знакомой Е.М. Хитрово, внучка М.И. Кутузова занесла в свой дневник (10 декабря 1829): «Пушкин, писатель, ведет беседу очаровательным образом – без притязаний, с увлечением и огнем; невозможно быть более некрасивым – это смесь наружности обезьяны и тигра; он происходит от африканских предков и сохранил еще некоторую черноту в глазах и что-то дикое во взгляде» («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 2. М. 1985. С. 151).
Другая хорошая знакомая поэта, Александра Осиповна Смирнова-Россет (1809–1882) несколько по-иному описывает свои впечатления от встреч с Пушкиным, происходивших, между прочим, в то же самое время (около 1828 года): «У него голубые глаза с серым оттенком; когда зрачки расширяются, то глаза кажутся черными. Странные глаза: они меняют цвет, глаза говорящие. Его волосы вьются, но они не черные и не курчавые. Зубы – поразительной белизны, и, когда он смеется, все они видны. Губы полные, но не очень толстые. В нем ничего нет негритянского. Воображают, что он непременно должен походить на негра, потому что его предок Ганнибал негр. (Я видела его портрет в Петергофе.) Но Ганнибал не негр, а абиссинец: у него были правильные черты, лицо длинное и сухое, выражение жесткое, но интеллигентное. Софи Карамзина говорила мне, что Пушкин до двенадцати лет был блондином и потемнел уже позже. Его мать белокурая и хотя происходила от Ганнибала, но ничем не напоминала негритянку. Его брат и сестры не брюнеты и не смуглые. У Пушкина прекрасные руки с очень тонкими пальцами. Он для танцев надел перчатки. Он простой, но элегантный; отлично держит себя, танцует дурно, очень дурно и смеется, как ребенок. У него грустная и добрая улыбка; голос очень приятный: в этом голосе есть что-то откровенное. Время от времени он насмешливо улыбается» («Записки А.О. Смирновой. (Из записных книжек 1826-1845 годов)». СПб. 1895. С. 17).



Александра Смирнова, урожденная Россет. Акварельный портрет Петра Соколова. 1834-1835 гг.

В приведенном тексте современных исследователей смущает упоминание петергофского портрета А.П. Ганнибала. Как полагают, это позднейшая вставка дочери мемуаристки – Ольги Николаевны Смирновой (1834–1893): «Так описала О.Н. Смирнова свое личное впечатление от портрета на Пушкинской выставке, отнюдь не заботясь о том, что этот портрет явно никогда не бывал в Петергофе и, уж конечно, не был известен не только ее матери, но и самому Пушкину, чьи описания внешности прадеда совершенно противоречат строкам Смирновой-дочери. […] Оно невежественно и поражает своей подтасованностью» (Н.К. Телетова «О мнимом и подлинном изображении А.П. Ганнибала» // «Легенды и мифы о Пушкине». СПб. 1995. С. 92).
Степень вмешательства дочери в воспоминания А.О. Смирновой оценивается пушкинистами по-разному. Однако определенные сомнения вызывает и считающееся ныне авторитетным «очищенное» издание ее дневника и воспоминаний (М. «Наука». 1989), особенно если знать, кто́ поработал над его текстом (С.В. Житомирская): https://sergey-v-fomin.livejournal.com/328246.html



Ольга Николаевна Смирнова – крестница Императрицы Александры Феодоровны (Супруги Императора Николая I), фрейлина Двора, писательница.

Все эти споры, однако, никак не влияют на главное для нас. Свидетельство А.О. Смирновой («Ганнибал не негр, а абиссинец») Д.Н. Анучин считал весьма важным (с. 15): «Это показание, подтверждающее свидетельство биографии Ганнибала, заслуживает несомненно полного внимания; оно было основано, вероятно, на позднейших рассказах самого Пушкина…»
И действительно: абиссинское происхождение подтверждает и т.н. «немецкая биография», написанная зятем А.П. Ганнибала Адамом Карповичем Роткирхом (1746–1797): «Он был родом африканский арап из Абиссинии…» («Er war von Geburt ein Afrikanischer Mohr aus …»). Текст этот находился в архиве А.С. Пушкина, который широко им пользовался. «Это указание, – полагал Д.Н. Анучин, – [также] дает нам твердую точку опоры…»
Хорошо знавший Пушкина супруг «черноокой Росетти» Николай Михайлович Смирнов (1807–1870) также вспоминал посещение поэтом в начале 1834 г. их дома, рисуя живой облик гостя «Шутка, острое слово оживляли его электрическою искрою, – он громко захохочет и обнаружит ряд белых, блестящих зубов, которые с толстыми губами были в нем остатками полуарабского происхождения» («Друзья Пушкина. Переписка. Воспоминания. Дневники». Т. 2. М. 1986. С. 535).



Н.М. Смирнов. Портрет Ф. Крюгера. 1835 г.
Дипломат, служил в российских миссиях в Италии (1825-1828) и Берлине (1835-1837). Камер-юнкер (1829). В 1845-1851 гг. был гражданским губернатором Калужской губернии, а в 1855-1861 гг. на той же должности в Петербурге. Сенатор. Тайный советник.


Однако гораздо важнее, конечно, понять самоощущение поэта.
«Сам А.С. Пушкин, как и почти все его современники, – полагал Д.Н. Анучин, – видел в “арапе Петра Великого” негра. […] В один из моментов пессимистического настроения поэт назвал себя “потомком негров безобразным”, а когда ему случалось чертить на бумаге пером свой профиль, то он старался придать лицу выдающиеся вперед челюсти, толстые губы, покатый взад подбородок, – как у типичного негра. Семейные предания и доставшиеся ему записки только подтверждали такое представление. В записке Петра Абрамовича сказано: „отец мой... был негер”; в немецкой биографии: “er war von Geburt ein Afrikanischer Mohr” (он был родом африканский мавр), немецкое же слово “Mohr” (мавр) прилагалось тогда к обозначению негров. Что поэт представлял себе своего прадеда настоящим негром, доказывается и характеристикой Ганнибала в “Арапе Петра Великого”. Здесь Ганнибал описан не только как чернокожий и курчавый, впрочем высокий и стройный мужчина, но и с более характерными негритянскими чертами. Корсаков говорит Ибрагиму: “С твоим ли сплющенным носом, вздутыми губами, с этой ли шершавой головой бросаться во все опасности женитьбы?” Татьяна Афанасьевна замечает, что у “арапа” “страшная морда”, называет его “черным дьяволом”» (Д.H. Анучин «А.С. Пушкин». С. 12).
Дети Надежды Осиповны Пушкиной, пишет далее Дмитрий Николаевич (с. 32), «представляли собою четвертое поколение Ганнибалов в России. Известно, что Александр Сергеевич живо сознавал африканское свое происхождение, о чем свидетельствуют многие места в его произведениях. Менее известно, что он даже пользовался иногда фамилиею своего африканского прадеда: на последней Пушкинской выставке в Москве можно было видеть его лицейское стихотворение “Казакъ”, посвященное Пущину (автограф), с подписью: “А. Пушкинъ-Аннибалъ”».
Еще одним свидетельством, что это осознание пришло к нему в Лицее, является стихотворение 1814 г. «Mon portrait» / «Мой портрет» написанное Пушкиным в 15 лет на французском языке. Вот его русский перевод:
Сущий бес в проказах,
Сущая обезьяна лицом,
Много, слишком много ветрености –
Да, таков Пушкин.

В Лицее у Пушкина было несколько прозвищ: «Француз». «Обезьяна», «Смесь обезьяны и тигра». В день ежегодного собрания лицеистов 19 октября 1828 г. сам поэт запечатлел это в протоколе, занеся в список присутствовавших: «…Пушкин – француз (смесь обезианы с тигром)» («Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты». М.–Л. 1935. С. 733).



А.С. Пушкин. Гравюра Е.И. Гейтмана по рисунку К.П. Брюллова, приложенная к первому изданию «Кавказского пленника» (1822).
«Портрет, – читаем в очерке Д.Н. Анучина (с. 34), – представляет мальчика с кудрявыми волосами, большим выпуклым лбом, широко открытыми, задумчивыми, смотрящими вдаль глазами, коротким, довольно широким носом, толстоватыми губами п несколько выступающими вперед челюстями, – тип, вообще как-будто выказывающий в своих чертах некоторые следы африканского происхождения. В числе имеющихся у меня фотографических портретов абиссинцев есть портрет одного мальчика из Шире, который выказывает подобный же тин, но, конечно, гораздо более акцентированный, с сильно курчавыми волосами, более резким выступанием челюстей и более толстыми губами, но в общем представляющий нечто сродное».


«Лицейская кличка (клички?) Пушкина, – отмечал в специальной работе пушкинист Ю.М. Лотман, – неоднократно пояснялась самими лицеистами. Комовский в первой редакции своих воспоминаний пояснял, что “по страсти Пушкина к французскому языку [...] называли его в насмешку французом, а по физиономии и некоторым привычкам обезьяною или даже смесью обезьяны с тигром”. Это замечание Комовского вызвало ремарку Яковлева, который протестовал против того, чтобы дружеские клички выносились за пределы интимного круга, но подтверждал, что Пушкина “звали обезьяной, смесью обезьяны с тигром”. Те же данные сообщил Гаевский со слов Корфа в своей статье, и они прочно вошли в биографическую литературу о поэте. Кличка была, однако, видимо, широко известна за пределами лицейского круга, и она заметно повлияла на восприятие внешности Пушкина современниками и на те сравнения, которые использовали мемуаристы при ее описании»: http://pushkin-lit.ru/pushkin/articles/lotman/obezyana-s-tigrom.htm
В качестве примера широкого хождения этого лицейского прозвища среди современников поэта сошлемся на приведенную нами ранее дневниковую запись графини Дарьи Фикельмон 1829 года.



Продолжение следует.