Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (3)




Предуведомление к неизданной книге


Итак, помянутая в прошлом по́сте небольшая статья пушкиниста Г.Ф. Богача в одной из кишиневских газет (вырезки из которой, к сожалению, я так и не смог найти в своем архиве) сильно повлияла на меня, заставив, образно говоря, посмотреть себе под ноги, оглядеться…
Помню как поразила меня неожиданно возникшая мысль: и здесь – на окраине Российской Империи, в только что присоединенной области – побывал Пушкин; по этой дороге проезжал, видел окружающую природу, Днестр. Да и только ли он один. Сколько других известных людей проехали тем же путем…
С небольшой этой заметки собственно и начался путь к моей книге. Но сначала, понятно, были разрозненные выписки, складывавшиеся в статьи и очерки, от случая к случаю публиковавшиеся уже не только в Молдавии, но и в Москве. Именно они, расширенные и дополненные, составили в конце концов книгу, которую еще в середине 1980-х я предложил одному из кишиневских издательств. (Теперь, выставляя ее в моем ЖЖ, в начале каждой из глав буду давать ссылки на первую публикацию каждой из них.)
Кстати говоря, по счастливому стечению обстоятельств, тот же Г.Ф. Богач дал моей книге путевку в жизнь.



Георгий Феодосьевич Богач родился 20 апреля 1915 г. в селе Василиуцы Хотинского уезда (ныне село Васыливка Сокирянского района Черновицкой области Украины) в семье священника. Со сменой мест служения отца менялись и лицеи, в которых обучался будущий ученый: Хотин, Четатя Албэ (Белгород Днестровский), Болград. В 1938 г. Г.Ф. Богач окончил литературно-философский факультет Ясского университета, на котором был оставлен в качестве ассистента на кафедре славистики. Преподавал в Ясском лицее. Оказавшись в 1940 г. в Бессарабии, учительствовал в селе Богатое Измаильского района. В 1941 г. его призван в армию, на фронте он оставался до самого конца войны. С 1946 г. Богач научный сотрудник Института языка и литературы АН МССР; впоследствии (вплоть до 1969 г.) заведовал там сектором фольклора.

Это был удивительный человек: живой, яркий, запоминающийся, не вписывавшийся в академическую среду, буквально выламывавшийся из нее. И что еще гораздо важнее: это был именно бессарабский (не «советский» или даже «молдавский») пушкинист. Он продолжал прерванную второй мiровой войной традицию. Причина была не только в том, что первые его публикации появились еще в довоенной Румынии (одна из статей вышла еще в 1936 г.); довольно многие его сверстники «перековались».
Георгий Феодосьевич был лично знаком со многими своими коллегами того, казалось, навсегда канувшего в Лету, переписывался с некоторыми из тех, кто потихоньку доживал свой век в Румынии и в СССР. Но самое главное – продолжал в своих работах ту изначальную линию, следуя ее духу и стилю, сохраняя прежний подход к отбору и интерпретации источников.



Конверт первого дня с почтовой маркой и спецгашением, выпущенные Почтой Молдавии к столетию со дня рождения Г.Ф. Богача в 2015 г.
На конверте помещены обложки трех главных пушкиноведческих книг исследователя: «Пушкин и молдавский фольклор» (Кишинев. 1963 и 2-е изд.: 1967); «Далече северной столицы» (Иркутск. 1979) и «Алте паӂинь де историографие литерарэ» (Кишинэу. 1984). Помимо них было еще множество журнальных и газетных статей, опубликованных в Кишиневе и Иркутске, никем, к сожалению, до сих пор не собранных, а жаль. В последние годы Георгий Феодосьевич занимался – и весьма успешно – идентификацией пушкинских рисунков южной поры.


Именно поэтому я очень счастлив, что именно он напутствовал ту мою первую, пусть и невышедшую, пушкинскую книгу, теперь много лет спустя выставляемую наконец в моем ЖЖ – в формате непредставимом в том далеком 1985 году, когда Г.Ф. Богачем была написана рецензия для издательства:









В личных разговорах Георгий Феодосьевич был сдержан; к тому же во время встреч, не столь частых, нам и без того хватало тем для разговоров. Я всегда воспринимал его как живого хранителя традиций бессарабской пушкинистики, которую, узнав, всегда высоко ценил, и потому всякий раз пользовался возможностью напитаться ее духом. Тем отраднее было совершенно неожиданно, окольным путем узнать его оценку первого моего опыта.
Одно из свидетельств содержится в письме ко мне от 24 ноября 1985 г. известного молдавского литературоведа, специалиста в области русско-молдавских литературных связей XIX в., доктора наук, профессора Кишиневского университета Иона Ефимовича Осадченко (1927–1994):





В Иркутске (моем родном городе) Г.Ф. Богач волею судеб оказался еще в 1969 г.: сначала он преподавал там в Институте иностранных языков, а в 1971-1989 гг. в пединституте. В июне 1987 г., по его настоянию, я ездил туда на Всесоюзную научную конференцию «Пушкин – Сибирь – декабристы» и выступал там с докладом, вошедшим затем в мою книгу.
Это был последний мой приезд на родину и одна из последних наших встреч с Г.Ф. Богачем (были еще две короткие в Москве и одна в Кишиневе, но не столь плодотворные и длительные, как летом 1987-го в Иркутске). Георгий Феодосьевич и скончался в Москве (во время своих безконечных путешествий) 28 ноября 1991 г.; похоронили его в Кишиневе…
Незадолго до этого вроде бы что-то сдвинулось и с изданием моей книжки в Кишиневе, как я потом узнал, не без определенных усилий со стороны Георгия Феодосьевича, замолвившего за меня словечко. (Сам я тогда занимался в Москве уже совершенно иными делами…)
Вместо издательства «Литература артистикэ» договор пришел от издательства «Hyperion»:




Но и у этого нового издательства политика вскоре изменилась, да и просуществовало оно недолго. Впрочем, как и другое (вполне солидное и казалось надежное) в Москве: памятное многим издательство «Книга», в котором было запланировано издание моего с супругой перевода книги Георгия Гавриловича Безвиконного «Пушкин в изгнании», вышедшей в 1947 г. в Бухаресте.
Она сопровождалась подробным биографическим очерком о ее малоизвестном у нас авторе, обширными комментариями и приложением, включающим никогда не печатавшиеся работы этого бессарабского пушкиниста и другие сопутствующие материалы (в том числе мою работу о знаменитой библиотеке И.П. Липранди, основанную на документах кишиневских архивов).
В московской «Книге» дело дошло даже до гранок. Но перестройка разрушила все планы и не только наши…






И вот теперь, много лет спустя, я наконец-то решился собрать осколки того моего пушкинского сборника и, пополнив его новыми, обнаруженными мною за последнее время данными, выложить его, наконец, в своем журнале.
Не нужно, конечно, возлагать на текст и чрезмерных упований: это не биография А.С. Пушкина или даже сколько-нибудь связанная ее часть. Однако ведь и разыскания пушкиноведов-краеведов, сами по себе часто незначительные, помогают (бывает, что и весьма существенно) биографам поэта, литературоведам, текстологам, искусствоведам. Подобно маленьким еле заметным ручейкам и родникам они питают полноводную реку большого пушкиноведения.
Обращу в связи с этим внимание и на первоначальное (рабочее) присутствующее в договоре название моей книжки: «Алмазные искры», почерпнутое из слов друга поэта, писателя Владимiра Ивановича Даля, давшего потомкам своего рода напутствие-задание: «Много алмазных искр Пушкина рассыпались тут и там в потемках; иные уже угасли, и едва ли не навсегда; много подробностей жизни его известно на разных концах России: их надо бы снести в одно место…»



Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (2)




При дороге на Днестре (окончание)


Встреча моя с Пушкиным, как я уже писал, произошла в Криулянах. Именно там я впервые ощутил его присутствие.
Случилось это так. Однажды на глаза попалась мне газетная статья бессарабского пушкиниста Георгия Феодосьевича Богача, с которым впоследствии я тесно сошелся (именно он писал рецензию и рекомендовал к печати эту мою невышедшую книгу о Пушкине, к публикации которой я сейчас приступаю).
В ней он упомянул «Почтовый дорожник» 1824 г., позволивший ему проложить маршрут пушкинской поездки в ноябре 1820 г. из Кишинева в Киев и Каменку. По словам Г.Ф. Богача, поэт непременно должен был проезжать через Бошканы, Криуляны и Дубоссары: в этих пунктах, расположенных на почтовом тракте, меняли лошадей.



Второе издание того самого «Почтового дорожника».

Известие это тогда меня почему-то сильно поразило, оказав влияние не только на ход мыслей, но и на направление моих занятий в течение довольно продолжительного времени.
Пользуясь случаем, приведу подборку собранных мною впоследствии выписок из путевых записок и мемуаров тех, кто в разное время, до и после Пушкина, проезжал этой дорогой.
Одно из самых ранних упоминаний об этих населенных пунктах, располагавшихся на этом тракте, встречается в записях 1799 г. автора известного описания Новороссии, сенатора Павла Ивановича Сумарокова (1767–1846), племянника известного русского писателя, относящихся таким образом ко времени еще до присоединения Бессарабии к России.
В его дневнике под 3 и 4 августа читаем: «Следуя к городу Дубоссару, оставляют в виду на той стороне Днестра слободу, старые Дубоссары; а не доезжая оного версты за 4 учреждены на нашем берегу таможня и карантин, против коих имеет свое положение в Молдавии селение Криуляны, где ходит по реке паром, и где был обыкновенный переход наших войск в то Княжество.



Бессарабия. Паром через Днестр:
https://humus.livejournal.com/4256860.html

Город Дубоссары расстоянием в 15 верстах от Григориополя сидит на берегу Днестра. В нем до 300 дворов, и обыватели его молдаване, греки, булгары, жиды и несколько русских, никакого порядочного торга не имеет; однако же множество тут лавок с мелочными вещами, и разные их промыслы приводят весь город в движение.
Местоположение его есть весьма приятное; внизу крутой горы простирается под ним вдоль берега пространная площадь, покрытая садами; разделения между оными составляют тенистые к реке наподобие проспектов дороги, и величественные тополы [sic!] украшают их зеленеющимися пирамидами.
Сии сады, коих я по оставлении Крыма в пути моем более 700 верст нигде до сих мест не встречал, продолжаются отсюда вдоль Днестра во всех селениях» (П.И. Сумароков «Путешествие по всему Крыму и Бессарабии в 1799». М. 1800. С. 234-235).



Излучина Днестра вблизи Григориополя.

Проезжавший теми же местами, правда, уже в мае 1808 г., во время начавшейся русско-турецкой войны 1806-1812 гг., одним из результатов которой стало присоединение к Российской Империи Бессарабии, Д.Н. Бантыш-Каменский (везший Святое Мvро в Сербскую Православную Церковь) опубликовал в 1810 г. дневники этого своего путешествия.
«Третьего дни в полночь, – сообщал Дмитрий Николаевич, – приехал я в сей город [Дубоссары], любезный друг, и остановился на почтовом дворе. […] Каменных строений в Дубоссарах весьма мало. Дворов здесь считается до 300. Жители состоят из молдован, греков, булгар, жидов и некоторого числа русских. Картина сего города прекрасна по безчисленным фруктовым садам, в нем находящимся, и по Молдавским горам, по ту сторону Днестра возвышающимся. […] Переправившись через Днестр (Река сия весьма узка у Дубоссар, но глубока и очень быстра) на пароме, я ехал с русским ямщиком до местечка Кривульны, в семи верстах от Дубоссар находящегося. Там началась молдованская почта…» (Д.Б. Б[антыш-]Каменский «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию». М. 1810. С. 63, 67, 69).



Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский (1788–1850) – сын известного историка и потомок ближайшего родственника союзника Императора Петра I Господаря Молдавии Дмитрия Кантемира. С 1814 г. состоял на службе в Коллегии иностранных дел в Петербурге. Хорошо знавший его А.С. Пушкин пользовался его трудами: четырехтомной «Историей Малой России от присоединения её к Российскому государству до отмены гетманства» (1822) – при работе над поэмой Полтава»; неизданными материалами «Исторического словаря» – для «Истории Пугачева». В свою очередь поэт сообщил историку некоторые «словесные предания» о своем предке А.П. Ганнибале. Бантыш-Каменский включил в свой восьмитомный «Словарь достопамятных людей Русской земли» (1836, 1847) биографию Пушкина, используя свидетельства отца поэта и свои личные воспоминания. Скончавшись в Петербурге, был погребен в московском Донском монастыре, где была могила его отца.

В 1818 г., т.е. незадолго до прибытия А.С. Пушкина в Бессарабию, этими же местами (по дороге из Балты в Одессу) проезжал польский писатель и историк Юлиан Урсын-Немцевич (1757–1841). Бывший мятежник, во время восстания 1794 г. состоявший адъютантом Костюшко, с 1813 г. он стал секретарем Сената Царства Польского, совершая поездки по территории бывшей Речи Посполитой, где искал и описывал памятники истории. Рассказ о поездке в Одессу в 1818 г. он включил в свою книгу «Исторические путешествия по землям польским между 1811 и 1828 годами», вышедшую посмертно на польском языке в Париже в 1858 г.
«Первый ночлег мой, – описывает он свои впечатления от поездки, – был в Дубоссарах. Вечером шел проливной дождь, и дорога сделалась скользкая, неприятная и тяжелая. Было десять часов, когда экипаж мой остановился пред постоялым двором какого-то немца. Измученный, обмокший, я заранее утешал себя мыслью о спокойном отдыхе, как хозяин объявил, что не мог принять меня по случаю большого съезда гостей, прибывших на завтрашний базар. […] На другой день город наполнился народом; пригнали множество быков для продажи. В ужасающей грязи топтались немецкие колонисты, цыгане, молдаване, евреи. Двадцать лет назад здесь было разве несколько татарских землянок, а теперь 350 домов, которые, впрочем, весьма жалки и покрыты тростником» (А.С. Афанасьев-Чужбинский «Поездки в Южную Россию». Ч. II. Очерки Днестра. СПб. 1863. С. 365).
К тому же времени относятся и воспоминания пушкинского знакомца, офицера и писателя А.Ф. Вельтмана (1800–1870), немало поездившего по Бессарабии:
«Природа Днестра со стороны Бессарабии очаровательна. Вдоль всего берега тянется цепь садов виноградных и фруктовых; селения богаты, но вообще не похожи на наши, которые, образуя улицу, суть зародыши городов. Молдавские саты (сату – деревня, село; татары называют сату торг; тиргу по-молдавски город, торговое место) похожи более на разбросанные шатры табора; касы (сходно с италианским саза, или с готфским hus, дом) стоят дверями во все стороны; это – мазанки, построенные из плетня, обмазанного глиной, и выбеленные; совершенно похожи на малороссийские хаты, но гораздо опрятнее; снаружи и внутри выбелены, часто раскрашены узорами – вохрой и умброй. Арабески, выведенные на стенах рукой самой хозяйки и ее дочери, очень похожи на синайские письмена.



Крытая соломой бессарабская изба:
https://humus.livejournal.com/4009918.html

Смазывание глиной полов, беление и крашение стен возобновляется перед каждым праздником. В каждой половине кассы, разделенной надвое сенями, близ дверей соба, печка. Устье очень низко, не более, как на четверть от полу. За трубой на печи обыкновенно бывает обитель старух – слепых, неподвижных, ничего уже не чающих, и хортов, гончих собак, которых молдаване нежат как детей. И они сто́ят того: молдаван, отправляясь в степь, берет с собою хорта и зайцы – не попадайся на встречу! […]
…Река Днестр сохраняет везде и крутизны, и частые села, и сады, богатые виноградом, волошскими орехами (грецкими), яблоками, сливами, вишнями, черешнями, грушами, абрикосами, не уступая даже степным местам в богатстве баштанов (полей, засеянных арбузами, дынями, тыквами, турецкими огурцами и баклажанами). На Днестре аромат акаций, песни ночных соловьев, в полтора аршина стерляди, с лишком в сажень осетры, посреди плавней непереводимая дичь – дикие гуси, утки, все роды шнепов и куликов. Здесь народ деятельнее, женщины прекраснее. Но, говоря о красоте женщин простого народа, – гористые здоровые места Орхеевского цынута должны славиться ими: там цвет здоровья и роскошь форм» («Бессарабские воспоминания А.Ф. Вельтмана и его знакомство с Пушкиным» // «Русский Вестник». 1893. № 12. С. 25, 27-28).




В своей повести «Кирджали» А.С. Пушкин так описывал езду на местной почте: «Может быть, вы не знаете, что такое каруца. Это низенькая, плетеная тележка, в которую еще недавно впрягались обыкновенно шесть или восемь клячонок. Молдаван в усах и в бараньей шапке, сидя верхом на одной из них, поминутно кричал и хлопал бичом, и клячонки его бежали рысью довольно крупной. Если одна из них начинала приставать, то он отпрягал ее с ужасными проклятиями и бросал на дороге, не заботясь об ее участи. На обратном пути он уверен был найти ее на том же месте, спокойно пасущуюся на зеленой степи. Нередко случалось, что путешественник, выехавший из одной станции на осьми лошадях, приезжал на другую на паре. Так было лет пятнадцать тому назад. Ныне в обрусевшей Бессарабии переняли русскую упряжь и русскую телегу».
Сопровождавший Новороссийского губернатора графа М.С. Воронцова в его поездке по Бессарабии летом 1823 г. начальник 1-го отделения его канцелярии Н.М. Лонгинов (одесский знакомый поэта) приводит в путевых заметках дополнительные подробности: «Почты тут походят на чухонские; упряжь из снурочков, хомутов и вожжей нет, а лошадей молдаване запрягают в коляску по 13 штук и гонят их, сидя верхом, присмешными понукиваниями, как стадо собак; глядя издали, подумаешь, что бежит с поля табун дрянных лошаденок. Канавы кое-где рыты, но дороги не сравнены и не представляют следов устройства» (Н.М. Лонгинов «Путевые письма, Июнь-сентябрь 1823» // «Русский Архив». 1905. № 12. С. 569).
Эта характерная для здешних мест езда ямщиков вместо привычного облучка на переднем коне наряду с упряжью почтовой повозки (каруцы) поражала многих путешественников, как русских, так и иностранных. В опубликованной в 1830 г. в «Московском Телеграфе» повести «Цыганка» друг А.С. Пушкина В.И. Даль так вспоминал о своей поездке от русской границы до Ясс:
«Суруджу мой, ямщик, верхом на левой коренной с ужасным протяжным воем “ауй-гагой!” щелкал длинным, тяжелым бичом на коротком кнутовище выносных, так что с них порою шерсть летела. Повозки здешние – арбы и каруцы. Первые поражают неуклюжею огромностью своей и тяжелыми, дубовыми колесами на тонких боковых осях, которые никогда не смазываются, и потому ревут несносно, вторые – каруцы, собственно почтовый экипаж, перекладные бывают полтора аршина длины и едва ли более вышины от земли, почему и походят почти на ручные повозки. Вы садитесь, согнув ноги или подвернув их под себя, ямщик верхом на левой коренной, и четверка с выносом мчит вас через пень, через колоду, едва переводя дух на половине дороги […] Я имел несколько более удобства, ибо ехал в собственной бричке. Но к такому экипажу, особенно если дорога дурна, прицепляют здесь нередко до дюжины кляч, мал мала меньше, половины коих и не удостоивают ни вожжей, ни недоуздков. Таким образом, отъехал я было верст около десятка, как вдруг – шкворень брички моей пополам, и суруджу мой поскакал с полверсты под гору, покуда сумел и смог остановить строптивых кляч, которые, радостно покачивая головами, мчали легкий груз передка».
В первом своем поэтическом опыте, элегии «Căruţa poştei» («Почтовая повозка»), бессарабский баснописец и переводчик Александру Донич (1806–1865) передавал это так (русский перевод):
Мчитесь быстрей, мои кони,
Мчитесь на гору, к почтовой станции.
Там – конец дороги,
Там вас ждет отдых.



Огюст Раффе. Езда на почтовых лошадях в Бессарабии. 1837 г.

Близкий знакомый Донича, румынский писатель и литературовед Георге Сион (1822–1892) в своей речи по случаю принятия его в Академию Румынии 6 сентября 1870 г., передавая, по всей вероятности, рассказы своего приятеля и переводчика пушкинских произведений, рассказывал: «Во время пребывания в бессарабском изгнания Пушкин, чтобы рассеять скуку, искал развлечений. Самым большим для него удовольствием были поездки по Бессарабии в молдавской каруце. Стремительный бег резвых бессарабских коней, оглушительный скрип несмазанных колес и особенно своеобразные покрики на коней молдавского ямщика казались русскому поэту любопытной экзотикой, вдохновившей его на поэму “Почтовая каруца”».
Приводившая это свидетельство Е.М. Двойченко-Маркова считала: «Авторство Пушкина не исключено. Возможно, что русский поэт действительно отразил свои впечатления от поездок по Бессарабии в стихах, которые никогда не были опубликованы и распространялись, как и ряд его других стихотворений, в рукописных списках, до нас не дошедших. В ясских архивах, например, хранится несколько списков стихотворений Пушкина (A. Andronic «În legătură cu unele manuscrise rusește din Biblioteca central a Universității din Iași» // «Relații româno-ruse din trecut». București. 1957. P. 294). Более внимательные розыски могли бы привести к неожиданным для пушкинистов находкам и, быть может, оправдать в рассказе Сиона то, что сейчас в нем считается “фантастикой”» (Е.М. Двойченко-Марковой «Пушкин в Молдавии и Валахии» (М. 1979. С. 143, 145).



Огюст Раффе. Станция конной почты в Бессарабии. 19 июля 1837 г.

С течением времени в Бессарабии мало что менялось. Отправившийся в Севастополь в качестве военного корреспондента писатель, историк и журналист Николай Васильевич Берг (1823–1884) сообщал в октябре 1854 г. из Кишинева своим друзьям: «В Дубоссарах дали нам обывательских лошадей, и на козлы сел какой-то нескладный и неловкий молдаван, совсем не умевший править. В самом городе, почти на совершенно ровном месте, он чуть не опрокинул тарантаса; воин не вытерпел, сел на козлы – и лошади понеслись, почуяв другую, ловкую руку. Мы летели как птицы, ночью, между каких-то кустов, ныряя и виляя поминутно. Я таки побаивался, но мой лихач верил во свою русскую звезду, и кони выносили благополучно и на гору, и спускали с горы; молдаван сам дивился, как те же лошади стали вдруг не те же…» (Н.В. Берг «Отрывки писем из Кишинева» // «Москвитянин». 1855. № 12. С. 31-32).


Рисунок дома И.Н. Инзова в Кишиневе, сделанный Н.В. Бергом. Бумага, тушь, перо. 1854.
В экземпляре, хранящимся ныне в рукописном отделе РНБ, под рисунком надпись: «Дом бывшего наместника Бессарабии Инзова, где жил Пушкин; его окна – три, к деревьям, здесь, говорят, он написал “Цыган”. – Снято в 1854. Дек. 14. Н.Б.» («Два века с Пушкиным. Материалы об А.С. Пушкине в фондах Отдела рукописей Российской национальной библиотеки. Каталог». СПб. 2004. С. 157).


Криуляны, располагавшееся на Днестре, в 40 верстах от Кишинева, уже во времена Пушкина «по торговому значению» считались одним из замечательнейших в Бессарабии местечек (Л.С. Мацеевич «От Кишинева до Калуги в 1833 г.» // «Записки Императорского Одесского Общества истории и древностей». Т. ХХII. Одесса. 1900. С. 21).
Упоминавшийся нами офицер-топограф А.Ф. Вельтман особо отмечал это место, как «главную переправу через Днестр» («Бессарабские воспоминания А.Ф. Вельтмана и его знакомство с Пушкиным». С. 28).
«…4 марта [1826 г.], – описывал свой отъезд из Бессарабии знакомый поэта еще по “Арзамасу” вице-губернатор Ф.Ф. Вигель, – оставил я Кишинев. Всё это вместе день выезда моего сделало радостным для меня днем. Узы, которые прежде мне казались столь легки и даже приятны, давили уже меня своею тягостью, и я рвался из них. Немного времени было нужно, чтобы спасаться из Бессарабии: от Кишинева до местечка Криулян на Днестре всего сорок верст. Переправившись чрез сию реку, которая от неё, казалось, навсегда меня отделила, я стал дышать свободнее» (Ф.Ф. Вигель «Записки». Кн. II. М. 2003. С. 1190).



Бричка. Рисунок А.С. Пушкина.

А вот свидетельства более поздние, но не менее ценные для нас: в те времена изменения были не столь скоры (а значит и маршруты и бытовые подробности не претерпели с пушкинской поры больших перемен).
«Неведомо, простился ли я с Вами, или нет; в записной книжке в заглавии стоит Оницканская станция, – делился впечатлениями о своей поездке инспектор Кишиневской семинарии игумен Антоний (Жумин) в письме от 30 августа 1833 г. – Почтеннейший сопутник, сопровождавший меня до Днестра по своему усердию, […] воспрянул недалеко от Криулян и, вспомнив, что за неделю перед тем какой-то посессор, или прикащик приглашал к себе, велел остановиться вознице – и воротился в деревню, которую оставили было далеко за собою».
«Эта деревня, – замечает публикатор, – очевидно, Слободзея-душка – в шести верстах от Криулян, – и продолжает прерванное письмо: – Это было на рассвете. Как звать, не знаем; надобно было смотреть, где лучший домик. Долго стучались в одном и прислуга встревоженная, в открытое окно повестила, что боиерул (господин, барин молд.) нет дома и что он не тот, кого спрашивают подорожние. В другом доме также в окно отвечали, что в нем живет старая кукона (госпожа, барыня молд.) и почивает. Ретпрада. В Криулянах надобно было отдохнуть; а прозябнувши за ночь, проспали часу до 1-го. Паринте (отец, батюшка, священник молд.), у которого остановились, спасибо, приготовил ухи стерляжьей и мы, поукрепившись, могли торжественно въехать в Дубоссары…» (Л.С. Мацеевич «От Кишинева до Калуги в 1833 г.» // «Записки Императорского Одесского Общества истории и древностей». Т. ХХII. Одесса. 1900. С. 21).
«Заштатный город Херсонской губернии при Днестре, – пишет публикатор о помянутых Дубоссарах, – уже на левом его берегу. Принадлежал в 1832 году еще Кишиневской епархии – вместе с городами Тирасполем, Ананьевым и Одессой. Только в 1837 г. он отошел к епархии Херсонской».



Бессарабские крестьяне.

Путешествовавший в конце 1850-х гг. теми же дорогами известный в свое время беллетрист и этнограф Александр Степанович Афанасьев-Чужбинский (1817–1875) писал: «Из Резины ехал я вдоль крутого берега [Днестра] красивой дорогой до местечка Кривулян, наискось от которых, левее, стоит заштатный городок Херсонской губернии Новые Дубоссары, куда и завернул познакомиться с новой для меня местностью. […]
Когда Дубоссары возникли, для какой цели сделаны городом и потом оставлены за штатом – доискаться трудно и несомненно лишь одно, что они играли роль в то время, когда Днестр составлял пограничную линию. И теперь еще близ моста, ведущего в Криуляны, виднеется упраздненное здание, не то карантин, не то таможня – но только одно из двух, не помню. Впрочем, ту или другую роль играло упраздненное здание – для читателя все равно, потому что оно приходит в разрушение.
Дубоссары, не смотря на свою видимую порядочность, состоящую, прочем, из нескольких сносных домиков, все-таки принадлежит к тем городкам, наводящим на приезжего уныние, которых так изобильно во всех губерниях Империи. […]
…Хотя я приехал и в сухое время, однако лужи и топи заливали улицы и площадь, требуя от прохожего знания местности, чтобы не увязнуть по колени. […] Дубоссары ведут торговлю сырыми произведениями, благодаря еврейскому населению, которое, как и везде, не лежит сложа руки, и пользуется малейшею возможностью зашибить копейку.



Один из немногих уцелевших в Дубоссарах до сей поры старинных домиков.

Днестр здесь представляет уже небольшие препятствия к судоходству, состоящие в мелях, которые, конечно, могли б быть устранены, но торговля преимущественно пользуется сухопутным сообщением по случаю недальнего расстояния от Одессы, хотя иногда расстояние это требует очень много времени, по причине глубокой и можно сказать чудовищной грязи.
Левый берег Днестра, начиная с Подольской губернии и вплоть до самого Черного моря, отличается как-то невылазной грязью: во время продолжительных дождей, особенно весною и осенью – здесь решительно нет возможности ехать даже в самой легкой повозке, а города, не исключая и Одессы, – делаются буквально непроходимыми» (А.С. Афанасьев-Чужбинский «Поездки в Южную Россию». Ч. II. Очерки Днестра. СПб. 1863. С. 363-366).



Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (1)



Выкладываю начало обещанной ранее первой пушкинской серии материалов из моего архива с исправлениями и дополнениями, а также написанными специально для этой публикации предисловием и двумя вступительными главами.




«Приди, о друг, дай прежних вдохновений.
Минувшею мне жизнию повей!..
Не могу изъяснить тебе моего чувства при получении твоего письма. Твой почерк, опрятный и чопорный, кишиневские звуки, берег Быка, Еврейка, Соловкина, Калипсо. Милый мой, ты возвратил меня Бессарабии! я опять в своих развалинах – в моей темной комнате, перед решетчатым окном или у тебя, мой милый, в светлой, чистой избушке, смазанной из молдавского - - - - -. Опять рейн-вейн, опять Champan, и Пущин, и Варфоломей, и всё...»

Из письма А.С. Пушкина Н.С. Алексееву
1 декабря 1826 г.


При дороге на Днестре (начало)


Вкус к пушкиноведению возник у меня впервые во второй половине 1970-х во время недолгого, но навсегда врезавшегося в мою память, ставшего существенной частью моей жизни, пребывания в Молдавии.
Странно, конечно, что это не случилось раньше, когда каждое лето, да и вообще, когда выдавалось хоть какое-то свободное время, жил я у бабушек в Подмосковье в подмонастырской слободе Саввино-Сторожевской обители, которую не раз навещал поэт, оставив в память этого стихи:

На тихих берегах Москвы
Церквей, венчанные крестами,
Сияют ветхие главы
Над монастырскими стенами.
Кругом простерлись по холмам
Вовек не рубленные рощи,
Издавна почивают там
Угодника святые мощи.



Монах. Рисунок А.С. Пушкина к стихотворению «Отцы пустынники и жены непорочны» (1836).

Рядом – Захарово, с которым связано его детство. Чуть подальше – Большие Вяземы, следы которых сохранились в «Борисе Годунове» и Пиковой Даме».
Казалось, чего уж боле… Но именно Криуляны на Днестре, на родине моей супруги, где после прокатившегося здесь в годы второй мiровой войны огненного вала, не осталось буквально камня на камне, высекли ту искру…
Моя жена Тамара привела меня в редакцию районной газеты, где когда-то сама, будучи еще школьницей, подрабатывала летом.



На втором этаже этого здания располагалась редакция газеты.

С этого началась моя журналистская карьера, счастливо соединившаяся с моим интересом к истории.
Новые места и люди, земля с неведомым мне прошлым – со всем этим мне непременно хотелось познакомиться, узнать.



Редактор Криулянской районной газеты «Победитель» Мария Филипповна Анашкина (справа) была человеком «политически и идеологически выдержанным», но, мягко говоря, с большими пробелами в образованиями, а потому и легкоуправляемой партийным начальством. Свою карьеру она, когда-то трактористка, начинала комсомолкой-активисткой в Приднестровье. Ее левобережный молдавский шокировал даже немолдаван и лучше любых книг или статей демонстрировал суть процессов протекавших в Молдавской Автономной ССР в предвоенную пору. Нелегко приходилось порой нам с ней, а ей – с нами…

Помню как поразила меня необыкновенная красота долины реки Реут с пещерным монастырем с сохранившимися старинными надписями, сообщавшими, что здесь однажды зимовали казаки гетмана И.С. Мазепы.


У входа в пещерный монастырь в Бутученах. Лето 1979 г.

Другим запомнившимся мне местом было расположенное неподалеку село Машкауцы с одной из немногих не закрытых в то время церквей, в которой летом 1978 г. мы крестили нашу старшую дочь Руксанду (Александру)…


Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Машкауцах. Крестил нашу дочь священник Александр Ротару, в прошлом механизатор, погибший в аварии в 1990 году.

В церковном дворе, где в тот день проходило крещение, было многолюдно. Атака на Церковь коммунистического режима шла безостановочно: власть, время от времени ослабляя удавку, при первой возможности вновь прибегала к всевозможным, часто самым диким ограничениям.
Действующих храмов в районе на ту пору было крайне мало. На Пасху представители райкома партии с группами актива разъезжались по храмам, стыдя пришедших туда колхозников и рабочих совхозов. Хуже всего приходилось замеченным там учителям и служащим: их брали на карандаш. Время от времени просматривали и записи в книгах крещений и венчаний в церквах. Машкауцкий священник не всех вносил в список, а потому к нему и шли гораздо охотней, нежели к другим…
Доходило и до повторений варварства 1920-1930-х годов в России. Так в мою бытность в Криулянах, летом 1979-го (или 1978-го) взорвали давно закрытую церковь Святой Параскевы в соседнем селе Слободзея-Душка. Для успокоения населения пустили молву, что камень, мол, пустят на строительство школы. Ничего подобного, конечно, не произошло.
Пользуясь случаем, публикую сохранившиеся в моем архиве снимки, запечатлевшие этот акт коммунистического вандализма.



Храм Святой Параскевы после взрыва.


Еще до рождения дочки, бывая в Машкауцах, приметил я в Покровском храме выгравированные стихи, подписанные Ионом Сырбу (1830–1869), как оказалось местным помещиком и поэтом. Заметив интерес, указали мне и его могилу на расположенном неподалеку от церкви местном кладбище.
Вскоре, оказавшись на месячных журналистских курсах в Кишиневе, пошел я в архив, где обнаружил материалы об этом полузабытом поэте, написав сначала серию статей для районной газеты, а потом и для кишиневского русскоязычного журнала писателей Молдавии «Кодры». С этого собственно я и веду отсчет моих историко-литературных занятий.



Начало моей первой публикации («Кодры». 1980. № 1) и обложка второй моей книги «Пером и мечом сотруждаяся…» (Кишинев. «Штиинца». 1990) с расширенным очерком о поэте Ионе Сырбу.


На прошедших в январе 1980 г. юбилейных мероприятиях, посвященных 150-летия поэта, в Машкауцах и Криулянах от приглашенных на них литературоведов я впервые узнал о бессарабском историке и пушкинисте Георгии Гавриловиче Безвиконном (1910–1966), а вскоре получил бухарестский адрес его вдовы Татьяны Александровны, завязал с ней переписку, завершившуюся в январе 1984 г. поездкой по ее приглашению в Румынию и работой в личном архиве Г.Г. Безвиконного, как оказалось буквально за несколько месяцев до ее кончины:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/157273.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/216255.html



Долина реки Реут у Машкауц.

Где тот архив и библиотека сейчас – неведомо, но выписки из него и некоторые материалы с тех пор находятся у меня…
Так, отталкиваясь от того, что окружает тебя и при этом связывает с отдаленной большой историей, создается – петелька за петелькой – новая ткань с неведомым до времени единым рисунком.



Продолжение следует.

ВЕНОК АДМИРАЛУ (12, окончание)




ЭПИТАФИЯ


Николай ТИХОНОВ

БАЛЛАДА О ГВОЗДЯХ


Спокойно трубку докурил до конца,
Спокойно улыбку стёр с лица.

«Команда, во фронт! Офицеры, вперёд!»
Сухими шагами командир идёт.

И слова равняются в полный рост:
«С якоря в восемь. Курс – ост.

У кого жена, дети, брат –
Пишите, мы не придём назад.

Зато будет знатный кегельбан».
И старший в ответ: «Есть, капитан!»

А самый дерзкий и молодой
Смотрел на солнце над водой.

«Не всё ли равно, – сказал он, – где?
Ещё спокойней лежать в воде».

Адмиральским ушам простукал рассвет:
«Приказ исполнен. Спасённых нет».

Гвозди бы делать из этих людей:
Крепче б не было в мiре гвоздей.

Между 1919 и 1922 г.


Сюжет этого ставшего в советское время хрестоматийным стихотворение поэта Николая Семеновича Тихонова (1896–1979), героя соцтруда, лауреата сталинских и ленинской премий, некоторые связывали с военным эпизодом 1915 г. на Балтике, героем которого был получивший в 1916 г. звание контр-адмирала А.В. Колчак.
Однако, как выяснилось недавно, в балладе запечатлена атака английских торпедных катеров на внутренний рейд Кронштадта, проведенная в ночь с 18 на 19 августа 1919 г. ровесниками поэта, молодыми английскими лейтенантами, подобравшими команду из неженатых добровольцев:

https://strannik17.livejournal.com/11069.html
https://strannik17.livejournal.com/11333.html



Николай Тихонов.

Возглавлявший атаку 29-летний лейтенант Огастус Эгар получил задание от главы 6-й секции Управления разведки (с началом второй мiровой войны получившей название Ми-6) Джорджа Мэнсфилда Смита Камминга (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/29858.html): содействовать установлению связи с работавшим в Петрограде ценнейшим агентом британской разведки Полом Генри Дюксом (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/31283.html). Оба – и Камминг, и Дюкс – были связаны с убийством Г.Е. Распутина.

ВЕНОК АДМИРАЛУ (10)




Сергей МАРКОВ

ПОЛЯРНЫЙ АДМИРАЛ КОЛЧАК


Там, где волны дикий камень мылят,
Колыхая сумеречный свет,
Я встаю, простреленный навылет,
Поправляя сгнивший эполет.
Я встаю из ледяной купели,
Из воды седого Иртыша,
Где взлетела, не достигнув цели,
В небеса моряцкая душа.
В смертный час последнего аврала
Я взгляну в лицо нежданным снам,
Гордое величье адмирала
Подарив заплеванным волнам.
Помню стук голодных револьверов
И полночный торопливый суд.
Шпагами последних кондотьеров
Мы эпохе отдали салют.
Ведь прошли, весь мiр испепеляя,
Дерзкие и сильные враги.
И напрасно бледный Пепеляев
Целовал чужие сапоги.
Я запомнил те слова расплаты,
Одного понять никак не мог:
Почему враги, как все солдаты,
Не берут сейчас под козырек.
Что ж считать загубленные души,
Замутить прощальное вино?
Умереть на этой красной суше
Мне, пожалуй, было суждено.
Думал я, что грозная победа
Не оставит наши корабли...
Жизнь моя, как черная торпеда,
С грохотом взорвалась на мели,
Чья вина, что в злой горячке торга,
Убоявшись моего огня,
Полководцы короля Георга
Продали и предали меня.
Я бы открывал архипелаги,
Слышал в море альбатросов крик...
Но безсильны проданные шпаги
В жирных пальцах мiровых владык.
И тоскуя по морскому валу,
И с лицом скоробленным, как жесть,
Я прошу: «Отдайте адмиралу
Перед смертью боевую честь...»
И теперь в груди четыре раны.
Помню я, при имени моем
Встрепенулись синие наганы
Остроклювым жадным вороньем.
И сомкнулось Время, словно бездна,
Над моей погасшею звездой.
А душа в глуби небес исчезла,
Словно в море кортик золотой.



Сергей Николаевич Марков (1906–1979) – сын уральского казака и мелкопоместной дворянки; входил сначала в группу «Памир», а потом в «Сибирскую бригаду».


Члены в группы «Памир» и «Сибирской бригады» поэты Леонид Мартынов, Сергей Марков и Николай Феоктистов. Конец 1920-х годов.

О времени создания поэмы можно судить по показаниям, которые дал на допросе в ОГПУ 4 марта 1932 г. о Сергее Маркове его товарищ по “Сибирской бригаде” поэт Павел Васильев: «Из стихов мне известна его поэма “Адмирал Колчак”. Энтузиаст колчаковских поэтов. У него на руках есть “Альманах мертвецов”, где собраны все стихи колчаковских поэтов. Общее, что объединяет сибиряков, – отрицание политики существующего строя».
По окончании следствия, проходившего на Лубянке, С.Н. Маркова отправили на три года в ссылку в Мезень. На Севере он оставался вплоть до 1937 г.



Сергей Николаевич Марков. Фото из следственного дела 1932 г.

Работая в годы ссылки в вологодских архивах, Сергей Николаевич стал обладателем информации, благодаря которой еще долгое время оставался под пристальным наблюдением.
В своем романе-исследовании о Сергее Маркове «Искатель воды живой» поэт и литературный критик Станислав Золотцев так пишет об этом периоде биографии своего героя середины 1930-х: «Открывает и ряд документов царской охранки, проливающих малоприятный свет на деятельность некоторых революционеров (в том числе Я.М. Свердлова) – будущих руководителей Советского государства».
Далее он приводит примечательные слова С.Н. Маркова, сказанные им когда-то своему знакомому «поэту С.П.»: «…Раз, когда мы примерно в конце 50-х разговорились о репрессиях, так признался: “Сам не понимаю, почему к стенке не поставили. Ведь то, что я в Вологде раскопал, сто раз на ‘вышку’ тянуло”»:

http://сибирскиеогни.рф/content/iskatel-zhivoy-vody


Продолжение следует.

ВАСИЛИЙ ЯН И ЗВЕНИГОРОД




К сожалению, ничего из описанного мною в прошлом по́сте, не знал я, когда в 1987 г. мне довелось познакомиться с сыном писателя Михаилом Васильевичем Янчевецким (1911–2004), а потом в течение нескольких лет общаться с ним.
А поговорить, знай я о некоторых обстоятельствах биографии писателя, чью историческую трилогию я прочитал еще в детстве, нам было о чем.
Михаил Васильевич, находившийся во время сибирской эпопеи вместе со своим отцом в редакционном вагоне фронтовой газеты «Вперед», а в восемь лет в Ачинске при взрыве 29 декабря 1919 г. получивший контузию, был свидетелем многих событий да и знал немало…



Ольга Петровна Янчевецкая с сыном Мишей. После расставания в 1918 г. в Румынии они увидятся не скоро. «…Я встретился с ней, – вспоминал Михаил Васильевич, – уже после смерти отца, когда она вторично приехала в Россию. Ей бы¬ло 80 лет, мне 59. Следующая моя встреча с ней была в Белграде, если это можно на¬звать встречей, я ездил хоро¬нить жен¬щину, которая меня родила, но которую я почти не знал…»

Точек пересечения у нас с М.В. Янчевецким было немало даже помимо Иркутска и адмирала А.В. Колчака.
В начале 1920-х он вместе с отцом жил в Урянхайском крае, где отец его был директором школы в селе Уюк, а затем в Минусинске соседней Енисейской губернии работал редактором и заведующим редакцией газеты «Власть Труда», писал пьесы для городского театра. Тогда же он стал подписываться псевдонимом Ян.
Но именно на юге Енисейской губернии, в Ермаковске, по соседству с Урняхаем, и как раз в это время (вплоть до переселения в Иркутск в 1931 г.) жила вся семья моей матери: мои бабушки и дедушки и их предки. Их ближайшие родственники облюбовали Минусинск – центральный город округа, в который входила Ермаковская волость. До сих пор в семейном архиве хранится вот эта фотография, снятая перед революцией в минусинском фотоателье Ф. Станчуса:


Мой новый знакомый – человек почтенного возраста, по профессии был архитектором; воевал, был сапером, имел звание майора. Потом, по его словам, был «лесоповал в воркутинских лагерях, куда я угодил в 1949 году за неосторожно сказанное слово. Пять лет лагерей, потом еще десять лет жил в Воронеже, так как лишен был права проживать в Москве. Вообще у меня ситуация очень похожа на солженицынскую: так же как и он, я от “звонка до звонка” прошел через всю войну, а потом – лагеря…»
Освободившись 22 мая 1954 г., он успел встретиться с отцом, который как раз тогда снял на лето в Звенигороде небольшой домик с садом, где планировал поработать над рукописями «на воздухе».
«В маленькой комнате, – вспоминал эту встречу после пятилетней разлуки Михаил Васильевич, – головой к окну лежал отец на низкой кровати, выбритый, причесанный, в свежем белье. На первый взгляд он был тот же, без следов усталости, истощения, забот на лице, только коротко остриженные густые волосы и щеточка усов совсем посеребрились. Но светло-голубые глаза смотрели на меня растерянно, изучающее, словно не узнавая, и все наполнялись слезами. Я долго и о многом рассказывал отцу, спрашивал его, а он молчал. На веранде, где мы обедали, отец не глядел ни на кого за столом, а все смотрел вдаль – поверх веток яблонь и темной зубчатой линии леса, словно ловил взглядом тени летучих облаков на розовом угасавшем небе, словно сам хотел улететь вслед за облаками, далеко, туда, где он, молодой и сильный, бродил пешком или ехал верхом на восток – в голубые дали Азии, или на запад – к зеленым волнам Балтики, или на юг – к ласковым водам Адриатики…»



Последняя совместная фотография перед арестом сына. Конец 1940-х.

В соседнем Можайске работы для М.В. Янчевецкого не нашлось Пришлось ехать в Воронеж. Вскоре он получил две телеграммы от сводной сестры Жени: первая о тяжелом воспалении легких у отца и вторую – о кончине, последовавшей 5 августа в Звенигороде.
«В гробу над множеством цветов, – вспоминал М.В. Янчевецкий последнее прощание, – лицо отца, моложавое, лишь побледневшее, выглядело живым; губы слегка улыбались, и мне казалось, что он вот-вот откроет глаза, окинет всех добрым взглядом и, как обычно, шутливо скажет: “Не грустите. Эта сказка еще не кончилась! Посмотрим, что нас ждет впереди – там, среди созвездия Плеяд!”»
Первоначально писателя похоронили на Армянском кладбище, а впоследствии перенесли прах на соседнее Ваганьковское.


Литературное наследие Василия Яна не забыто во многом стараниями его сына: «Будучи ответственным секретарем комиссии по литературному наследию своего отца, он организовал десятки конференций, яновских чтений, собрал группу заинтересованных лиц в самых разных, отдаленных друг от друга на тысячи километров, уголках нашей бывшей огромной страны, сумел увлечь их творчеством Яна и работать на пропаганду его книг. Мало того, сумел сдружить всех и явить мiру новую общность людей под названием “яновцы”. Не каждый сын имеет такого отца, и не каждый отец может надеяться на такую любовь и преданность сына»:
http://www.centerasia.ru/issue/2001/18/4983-mikhail-yancheveckiy-ya-sdelal-v-zhizni.html
Именно это и лежало в основе наших взаимоотношений с Михаилом Васильевичем. Первая наша встреча произошла в Москве в Союзе Писателей. Узнав, что я работаю журналистом в одинцовской газете, а дом моих бабушек (в котором я ныне жительствую) находится под Звенигородом, он и рассказал мне о последних днях своего отца, прибавив, что дом тот в городе до сих пор цел.
Тогда-то и возникла мысль увековечить память писателя в городе. За содействием я обратился к своей хорошей знакомой – ответственному секретарю городского отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры Л.П. Разумовской.
Михаил Васильевич прислал мне фотографию того самого дома, относящуюся к началу 1950-х:



Историю эту я уже однажды упоминал в одной из записей в моем ЖЖ (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/135626.html), однако документов тогда под рукой не нашлось: они оказались в колчаковской папке моего архива. Потому привожу их сейчас:





Установки памятной доски на доме нам удалось добиться:



Произошло это 26 декабря 1989 года.


Михаил Васильевич Янчевецкий с внучкой Дарьей. На фотографии дарственная надпись: «Сергею Владимировичу Фомину на память о событии 26/12.89 с уважением и благодарностью М. Янчевеций».






Скончался Михаил Васильевич Янчевецкий на 93-м году жизни 17 августа 2004 года.

Роберт Вильтон: «ЗА КУЛИСАМИ В РОССИИ» (17)




Продолжение «Behind the Scenes in Russia» Роберта Вильтона вышло в 1919 г. на страницах январского номера журнала «The Wide World Magazine». Это была уже пятая по счету часть книги английского журналиста.




























Продолжение следует.

«ХРОНИКИ НАРНИИ» от ОЛИ ПРОТОПОПОВОЙ (1)




Клайв Стейплз Льюис

ХРОНИКИ НАРНИИ

Лев, Колдунья
и платяной шкаф
(начало)


Милая Люси.
Я написал эту историю для тебя, но, когда я принимался за нее, я еще не понимал, что девочки растут быстрее, чем пишутся книги.
И вот теперь ты уже слишком большая для сказок, а к тому времени, когда эту сказку напечатают и выпустят в свет, станешь еще старше. Но когда-нибудь ты дорастешь до такого дня, когда вновь начнешь читать сказки.

Клайв С. ЛЬЮИС


Рисунки Ольги Протопоповой (11 лет)























Продолжение следует.

АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (9)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.


РЕГИЦИД


Продолжим, однако, историю с Пушкиным. Некоторые именно с этой выходкой в театре с демонстрацией изображения Лувеля связывают саму высылку поэта из Петербурга.
Первым, кто из этого инцидента выводил дальнейший резкий поворот в жизни поэта, был П.И. Бартенев.
«…В эту пору, в первые месяцы 1820 года, – писал он еще в 1861 г., – обстоятельства изменились… Тогдашние дела Европы, убиение Августа Коцебу (23 марта 1819 г.), восстание в Испании, смерть Герцога Беррийского, не могли не укоренить в Императоре Александре того убеждения, что, блюдя за спокойствием умов за границей, по обязательствам Священного Союза, Он не может равнодушно смотреть на попытки к раздражению их в России. Почти в это время, Прусское правительство приказало арестовать известного политического писателя Герреса за его статьи в “Рейнском Меркурии”. Итак, следовало унять Пушкина» (П.И. Бартенев «Пушкин в Южной России». С. 12).
Гораздо более решительными и определенными были социально мотивированные советские литературоведы, утверждавшие, что высылка на юг А.С. Пушкина была вызвана «в значительной степени его отношением к громкому террористическому акту» (Л.П. Гроссман «Вокруг Пушкина». М. 1928. С. 3).
Современники поэта, о многом судившие не понаслышке, наоборот, были в своих выводах осторожными.
«Поводом к удалению Пушкина из Петербурга, – писал автор первой его биографии (1855) П.В Анненков, – были его собственная неосмотрительность, заносчивость в мнениях и поступках, которые вовсе не лежали в сущности его характера, но привились к нему по легкомыслию молодости и потому, что проходили тогда почти без осуждения. […] Не раз переступал он черту, у которой остановился бы всякий, более рассудительный человек, и скоро дошел до края той пропасти, в которую бы упал непременно, если бы его не удержали снисходительность и попечительность самого начальства» (П.В. Анненков «Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина». М. 2007. С. 63).
В другой своей работе, вышедшей в 1874 г., Павел Васильевич уточнял: «…Над Пушкиным обрушилась давно ожидаемая и предвиденная катастрофа. Подробности дела, кончившегося высылкой Пушкина из Петербурга, не вполне известны, так как составляют еще секрет архивов…» (П.В. Анненков «Пушкин в Александровскую эпоху». М. 2016. С. 110).



Автопортрет А.С. Пушкина 1818-1820 гг.

За прошедшие сто с лишним лет мало что изменилось. Строго говоря, у нас до сих пор «нет достаточных документальных подтверждений того, что эпизод с портретом Лувеля инкриминировался Пушкину при дознании; возможно, они просто не сохранились» (С. Поварцов «“Цареубийственный кинжал”. (Пушкин и мотивы цареубийства в русской поэзии)» // «Вопросы Литературы». М. 2001. № 1. С. 90).
Дерзкая выходка поэта в театре была скорее той каплей, которая переполнила чашу терпения, нежели причиной самой высылки.
Вина Пушкина была ясно обозначена Императором Александром I в разговоре с директором Царскосельского лицея Е.А. Энгельгардтом, состоявшемся 18 апреля 1820 г.. По словам Государя, «он наводнил Россию возмутительными стихами».
Тогда же Царь отдал приказ Петербургскому генерал-губернатору графу М.А. Милорадовичу произвести у Пушкина обыск, а самого его арестовать за противоправительственные стихи.



Император Александр I. Рисунки А.С. Пушкина на черновой рукописи. 1822-1824 гг.

Следует подчеркнуть: далеко не все знакомые и друзья поэта с одобрением относились к образу его мыслей и общественному поведению. Кроме декабристов и других «людей передовых взглядов», были и те, кто, хотя и сожалел об удалении Пушкина из Петербурга, всё же не одобряли присущих его стихам и поведению крайностям.
«Отложенным откликом» на пушкинскую демонстрацию в театре портрета убийцы Герцога Беррийского было стихотворение «Огнем свободы пламенея» (лето 1820) Ф.И. Тютчева, извещенного о театральном инциденте своими друзьями (А.Л. Осповат «Послание Тютчева автору “Вольности” и дело Лувеля» // Великая французская революция и пути русского освободительного движения». Тарту. 1989. С. 50-55):

Огнем свободы пламенея
И заглушая звук цепей,
Проснулся в лире дух Алцея –
И рабства пыль слетела с ней.

От лиры искры побежали
И вседробящею струей,
Как пламень Божий, ниспадали
На чела бедные царей.

Счастлив, кто гласом твердым, смелым,
Забыв их сан, забыв их трон,
Вещать тиранам закоснелым
Святые истины рожден!
И ты великим сим уделом,
О муз питомец, награжден!

Воспой и силой сладкогласья
Разнежь, растрогай, преврати
Друзей холодных самовластья
В друзей добра и красоты!

Но граждан не смущай покою
И блеска не мрачи венца,
Певец! Под царскою парчою
Своей волшебною струною
Смягчай, а не тревожь сердца!

В смягчении участи А.С. Пушкина (в качестве мест его пребывания рассматривались области гораздо более суровые, нежели южные пределы Российской Империи) сыграл уже известный нам граф И.А. Каподистрия – статс-секретарь Коллегии иностранным дел, в которой служил поэт.
«Нет той крайности, – писал Иоанн Антонович, – в которую бы не впадал этот несчастный молодой человек, – как нет и того совершенства, которого не мог бы он достигнуть высоким превосходством своих дарований. […]
При величайших красотах концепции и слога, это последнее произведение [ода “Вольность”] запечатлено опасными принципами, навеянными направлением времени или, лучше сказать, той анархической доктриной, которую по недобросовестности называют системою человеческих прав, свободы и независимости народов.
Тем не менее гг. Карамзин и Жуковский, узнав об опасностях, которым подвергся молодой поэт, поспешили предложить ему свои советы, привели его к признанию своих заблуждений и к тому, что он дал торжественное обещание отречься от них навсегда.
Г. Пушкин кажется исправившимся, если верить его слезам и обещаниям. Однако эти его покровители полагают, что раскаяние его искренне и что, удалив его на некоторое время из Петербурга, доставив ему занятие и окружив его добрыми примерами, можно сделать из него прекрасного слугу государству или, по крайней мере, писателя первой величины» («А.С. Пушкин. Документы к биографии 1799-1829». СПб. 2007. С. 339).
Документ этот, датируемый 4-5 мая 1820 г. и одобренный Императором (на подлиннике стоял росчерк Александра I «Быть по сему»), был адресован Главному попечителю и Председателю Комитета попечения о колонистах Южного края России генералу И.Н. Инзову.
Иными словами, абстрагируясь от чинов и званий, один масон (Каподистрия) передавал Пушкина с рук на руки другому (Инзову). Хлопотали же – продолжая ту же цепочку – еще два вольных каменщика: Карамзин и Жуковский.



Граф И.А. Каподистрия и генерал И.Н. Инзов.

Вернемся, однако, еще раз к самому случаю в театре.
«Какой портрет Лувеля, – писали авторы авторитетнейшего среди пушкинистов издания, – […] показывал Пушкин в театре […] – неизвестно. Гравюрный портрет Лувеля с печатной надписью “Черты злодея Лувеля” был приложен к № 12 “Вестника Европы” за 1820 г., но этот номер вышел 15 июля 1820 г. […], когда Пушкин уже был в ссылке. Выпущена была эта гравюра и отдельно, на листах бумаги разного формата, без текста, без аннотации и без надписи. […]
Специалисты полагают, что гравюра без надписи была, вероятно, выпущена ранее № 12 “Вестника Европы” и она-то и была, очевидно, в руках у Пушкина. Других портретов Лувеля в советских гравюрных фондах не имеется, кроме одного портрета XIX века» («Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина 1799-1826». Сост М.А. Цявловский. Изд. 2-е. Л. 1991. С. 656).
У некоторых современников публикация портрета цареубийцы вызвала возмущение. Известный церковный историк и археограф Владыка Евгений (Болховитинов) писал 23 июля 1820 г. из Пскова: «За поездками номеров 6 “Сына Отечества” и ном. 4 “Вестника Европы” я не читал. По вашему указанию прочел только о злодее Лувеле, недостойном бы никакого журнала; а тут он и изображен» («Псковские письма митрополита Евгения Болховитинова петербургскому библиографу и археологу В.Г. Анастасевичу. 1820-й год» // «Русский Архив». М. 1889. Кн. 7. С. 359).



Изображение Лувеля из «Вестника Европы» и французский его оригинал.

Что до рассуждений составителей пушкинской «Летописи» о том, какое именно изображение Лувеля было в распоряжении поэта, заметим: вряд ли построения, основанные на наличии или отсутствии гравюр на тему убийства в Париже Герцога Беррийского в советских фондах, могут выглядеть сколько-нибудь убедительными.
Не исключено, например, что речь идет об изображениях Лувеля с кинжалом под портретом, о выпуске которых во Франции писал в уже приводившихся нами воспоминаниях граф В.А. Соллогуб (подобные изображения мы также уже приводили ранее). Такие гравюры вполне могли оказаться в распоряжении Пушкина, служившего в описываемое время в Коллегии иностранных дел.
Изображений же таких во Франции было выпущено много, причем выбрать среди них пару между собой схожих – задача, прямо скажем, непростая.



Лувели на любой вкус...

...Такие и вот такие:




Продолжение следует.