?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: криминал

[sticky post] ПОСЕТИТЕЛЯМ МОЕГО ЖЖ




Ставлю в известность посетителей моего ЖЖ о том, что вплоть до начала сентября буду появляться лишь время от времени: предполагаю передохнуть, почувствовать лето – погулять, почитать, послушать музыку, пообщаться с близкими и знакомыми…
Всё это коснется лишь ответов на комменты, реагировать на которые не обещаю. Поэтому пока лучше от них воздержаться или, в крайнем случае, не обижаться, что на них не отвечают.
По́сты при этом выходить будут: все они уже выставлены в «отложенных записях». Завершится публикация серии о Роберте Вильтоне; начнется новая – о некоторых из тех, кто окружал Семью последнего Императора.
Надеюсь, что осенью в журнал придут новые темы, о чем я писал уже не раз, но все как-то не доходили руки. Но и прежние, разумеется, также будут присутствовать…



Увольнение из «Таймса»:
причины и последствия
(продолжение)


Итак, Вильтон был взят на заметку еще в 1917 году. Другое дело, что тогда эти встревоженные заявлениями журналиста силы, пока что еще обустраиваясь в России и только надеясь на получение от Английского правительства «очага» в Палестине, не обладали всё же таким влиянием, какое обрели вскоре, да и опасность от англичанина в то время не была столь критичной.
Совершенно иным делом была публикация его статей, а затем и выход книги о цареубийстве.
Авторитет долголетнего корреспондента в России, ее признанного знатока, представлявшего авторитетную английскую газету, да еще человека, непосредственно участвовавшего в расследовании преступления прямо на месте, на Урале и в Сибири, – всё это ведь чего-нибудь да стоило!
Прибавьте к этому место публикации (Лондон и Нью-Йорк) и весьма распространенный в мiре английский язык, на который книги генерала М.К. Дитерихса и даже следователя Н.А. Соколова так никогда (и до сих пор!) переведены не были. Небольшая же книжка капитана П.П. Булыгина, хотя и вышла в 1935-м на английском, но не сама по себе, а «под конвоем», под общей обложкой с писаниями на эту тему А.Ф. Керенского. Так что, как видим, со времени дерзкого вильтоновского прорыва за публикациями на опасную тему бдительно наблюдали, регулируя их появление в общественном пространстве.
Для тех, о ком посмел столь открыто написать английский журналист, его статьи в «Таймсе», а затем изданная на их основе книга «Последние дни Романовых» стали настоящим шоком.
Нужно было как-то купировать опасную информацию. Инструментом борьбы вполне предсказуемо стали представители российской эмиграции.
В собрании вырезок московского музея «Наша Эпоха» есть три, относящиеся к интересующей нас теме. К сожалению, на них не обозначено, где и в каком эмигрантском издании они были напечатаны. Однако точно известно, что все они относятся к лету 1920 г. (скорее всего к июлю-августу), после того, как, вернувшись из России, Роберт Вильтон стал печатать свои статьи в «Таймсе». Книга его, напомним, вышла в сентябре. А еще точно известно, что, по крайней мере, третья статья (а возможно и остальные тоже) вышла в парижских «Последних Новостях».
Это была одна из первых и наиболее солидных эмигрантских газет, подходящая для публикации статей именно такого рода.
Ее тогдашний редактор Моисей Леонтьевич Гольдштейн (1868–1932) был до революции популярным в специфических кругах адвокатом (участвовал в процессах Абрама Гоца, Бунда, «Сорока четырех», «56-ти», дела о Выборгском воззвании, о кишиневском и могилевском погромах). Выехав в 1918 г. в Берлин, обосновался в Париже, где с 27 апреля 1920 г. и приступил к изданию «Последних Новостей».



Моисей Леонтьевич Гольдштейн.

Менее чем через год он продал газету, начавшую выходить, начиная с 1 марта 1921 г., уже под редакцией М.М. Винавера, А.И. Коновалова и В.А. Харламова. Главным редактором был П.Н. Милюков, однако фактически руководил газетой его помощник – Александр Абрамович Поляков (1879–1971), сын владельца конфетной фабрики в Одессе. «Мастер своего дела, – вспоминал о Полякове один из сотрудников газеты Андрей Седых, – он был фактически редактором “Последних Новостей”, если уж говорить правду, потому что Милюков следил больше за политической линией газеты. Милюков был капитаном судна, но руль всегда был в твёрдых руках А.А. Полякова».
Ту же тенденцию, пусть и с другим персонажем (автором, кстати говоря, третьей статьи о Вильтоне, о которой мы поговорим позднее), подмечал позднее и Н.Е. Марков 2-й: «…Временами приходится мне читать газету “Последние Новости”. Хотя на фронтоне этого газетного сооружения и красуется броская вывеска “Павел Милюков”, – но как подставной русский наймит он мало что значит в действительном руководстве этим еврейским заведением. Знающие люди свидетельствуют, что Милюков лишь вывеска, под которой торгуют русским словом доподлинные хозяева предприятия – евреи, и что истинным редактором “Последних Новостей” является вовсе не Павел Милюков, а Самуил Поляков (Литовцев)» («Двуглавый Орел». Париж. 1928. № 18. 17 июня. С. 23).
Что касается Гольдштейна, то в 1920-1924 гг. он был одним из редакторов парижского еженедельника «Еврейская Трибуна», в котором часто печатался его преемник по редакторскому креслу в «Последних Новостях» П.Н. Милюков. 26 ноября 1932 г. Моисей Леонтьевич покончил счеты с жизнью.



Савелий Сорин. Портрет Павла Милюкова. 1922 г. Частное собрание.

Именно к периоду управления «Последними Новостями» Гольдштейна и относятся интересующие нас публикации.
Содержание первой из вырезок почти невинно. «Почти» потому, что цель у автора всё же была: скрыть подлинных участников цареубийства. Под пером анонима один из главных цареубийц Янкель Юровский превращается в «Суровского».
Надо иметь недюжинные способности и при этом быть напрочь лишенным совести, чтобы таким образом «перевести» с английского Yurovsky.
Не говорим уже о полностью противоречащем, как мнению самого Вильтона, так и выводам следствия, приписывания решения об убийстве Царской Семьи екатеринбургским большевикам, а не Центру.
При внешне безпристрастном описании подлинное отношение нет-нет да и даёт о себе знать (шильце прорывает мешок) в характерных словечках. Автор с удовлетворением как бы продолжает дегустировать случившееся. (Чтобы понять, кто́ это писал, достаточно сравнить этот текст со следующей статьей.) Некоторые из таких словечек мы отмечаем [sic!]. (Заметим, кстати, что при публикации этих текстов мы сохраняем их орфографию.)




«В газете “Times” продолжаются разоблачения подробностей убийства Николая II и царской семьи. Первоначально предполагалось переместить Николая II с семьею в Москву, но затем они были задержаны в Екатеринбурге, где и созрело решение покончить с ними. Исполнение кровавого дела было поручено некоему Суровскому, имевшему в Екатеринбурге небольшую торговлю фотографическими принадлежностями.
Ко вторнику, 16 июля, все приготовления к убийству царской семьи были закончены. Следующей ночью, вскоре после полуночи, Суровский вошел в спальню своих жертв, которые все спали глубоким сном. Суровский разбудил сперва Николая II, затем остальных и объявил им, что в виду возникших в городе серьезных безпорядков, грозящих их жизни, их решено перевезти в другое место. Все поспешили встать и одеться, после чего Суровский повел их по задней лестнице вниз. Цесаревич по слабости сам идти не мог; его понес на руках Николай II.
Таким образом царская семья с тремя близкими придворными сановниками и прислугой была приведена в подвальное помещение, окно из которого верхней частью возвышалось над уровнем двора, так что в полумраке “белой” ночи узники могли через него разглядеть стоявший на дворе автомобиль грузовик: они были уверены, что грузовик был подан для перевозки их багажа.
На дворе стояло несколько караульных, которым было всё видно, что происходило в подвальном помещении: их показания имели самое существенное значение при разборе этого кошмарного дела.
Та как в помещении не было даже на чем можно было присесть, то по требованию Николая II туда было подано несколько стульев. Затем дверь помещения была заперта; но узники всё еще не догадывались, какая участь их ждала.
Вскоре после того в дверь с шумом вломилось 12 человек – убийц, с Суровским во главе . Последний подошел к Николаю II и сказал: “Ваши родственники сделали попытку освободить вас, но попытка эта им не удалась. Поэтому мы решили всех вас расстрелять”. В тот же миг раздались выстрелы из револьверов и все узники грохнулись [sic!] наземь.
Николай II, царица, три их дочери и трое из прислуги были убиты наповал. Только цесаревич стонал и корчился еще в предсмертных судорогах, пока Суровский не прикончил [sic!] его вторичным выстрелом в упор. Младшая из дочерей тозже не сразу была убита насмерть, а довольно долго боролась еще со своим убийцей, пока смерть не поразила ее. Одна из горничных осталась невредимой; заметив это, несколько красноармейцев бросились на нее и закололи ее штыками.
Затем бездыханные трупы были навалены [sic!] на грузовик и вывезены вон [sic!]. Пули, засевшие в стенах и в полу, были тщательно повырезаны и вытащены. При аресте впоследствии участвовавших в убийстве красноармейцев у одного из них были найдены снятые с убитых драгоценности».


Приведенная анонимная статья была, вероятно, реакцией на появление первых еще газетных публикаций Роберта Вильтона. С выходом в «Таймсе» последующих, когда линия продолжилась, а тенденция выяснилась уже вполне, пришло время тяжелой артиллерии.
На сцену был выпущен Владимiр Львович Бурцев, известный еще до революции своими скандальными разоблачениями секретных сотрудников Департамента полиции, а после переворота 1917-го и большевиков во главе с Лениным, как германской агентуры, за что, по приказу Троцкого, сидел (хоть и недолго) в Крестах и Трубецком бастионе Петропавловской крепости.




«16-го июля 1918 г. в Екатеринбурге большевиками зверски был убит б. царь Николай II со своей женой Александрой Феодоровной, сыном-наследником Алексеем, четырьмя дочерьми и с несколькими близкими ему людьми.
В то же самое время, 17-го июля в Анотаевске [Алапаевске. – С.Ф.], уездном городе Пермской губ. Также были убиты зверски вел. князья Сергей Михайлович, Елизавета Феодоровна, три сына Константина Константиновича, Игорь, Константин и Иоанн и сын Павла Александровича Владимiр Палей с несколькими близкими ему людьми.
По зверству, с каким было совершено это убийство, оно не поддается никакому описанию, как не поддается описанию и десятки тысяч других зверств, совершенных большевиками за последние годы в разных местах России.
Но среди рассказов об этих преступлениях, убийство Николая II по своему огромному политическому и национальному значению и роли его убийц займет особое место в ряду других страшных рассказов о нашем страшном времени.
Пока еще не вполне выяснена обстановка событий 16 июля. В рассказах о нем много пробелов и неясностей. Но все-таки в главных чертах рассказ об убийстве царя можно считать установленным точно.
Екатеринбургское убийство, конечно, одно из самых гнусных преступлений, которые когда-нибудь , где-нибудь и кем-нибудь были совершены, – и не только история, но и представителя современной русской общественности и нынешних русских властей обязаны восстановить во всех возможных деталях рассказ об этих событиях и воздать должное преступникам.
Не так давно об убийстве царя был помещен ряд статей в “Таймс” известного английского корреспондента г. Вильтона. Статьи написаны автором на основании близкого знакомства со всем, относящимся к убийству царя. Автор сам был в Екатеринбурге и принимал участие в комиссии по расследованиям.
Но в рассказе Вильтона есть одна сторона, мимо которой мы не можем пройти без самого резкого протеста.
Г. Вильтон пожелал воспользоваться своими материалами для антиеврейской агитации и, рассказывая об одном из самых трагических событий нашего времени, он внес в него тенденциозное освещение.
Г. Вильтон и раньше не раз выступал в русской литературе с антиеврейской агитацией и по ее поводу в свое время в Петрограде ему пришлось выслушивать единодушный протест всего русского общества. Но эти воспоминания, однако, не остановили г. Вильтона от новых попыток, и он будто не знает, как дорого в России, и евреям обходилась погромная агитация его единомышленников.
В своих статьях г. Вильтон поставил задачей переложить вину за Екатеринбургское событие на еврейство.
Мы внимательно прочитали то, что пишет об убийстве б. царя г. Вильтон и то, что рассказано о том и другими лицами и во всем этом мы не нашли никаких указаний на какое-либо участие в убийстве царя представителей еврейства.
Среди многих сотен имен, упоминаемых в этих рассказах, как активных участников или как их помощников, есть и несколько имен евреев, коих имена совершенно утопают в списке чисто русских имен или имен латышей, мадьяр, поляков и т.д.
Сам г. Вильтон указывает фамилии нескольких, очень немногих отдельных евреев, как участников в убийстве царя, а именно: Юровского, Сафарова, Войкова, Сыромолотова, Голощекина, Свердлова; при этом списке г. Вильтон добавляет: “было еще три еврея”.
Никаких других имен участников в убийстве царя или каких-либо указаний на роль еврейства в этом деле г. Вильтон не дает, и очевидно, не потому, что не хочет этого дать – в этом едва ли можно сомневаться, – а потому, что он ни одного другого еврейского имени, так или иначе связанного с убийством царя, не знает и поднимет шум своими обвинениями еврейства в убийстве царя, не имея на то никаких оснований.
Сам г. Вильтон не приводит никаких оснований для того, чтобы считать перечисленных им большевиков евреями. Но мы не сомневаемся, что и в списке его не все евреи. Мы можем дать, например, точную [sic!] справку, что Сафаров называется Григорием [на самом деле Георгием. – С.Ф.] Ивановичем, Войков – Петр Григорьевич [в действительности Лазаревич. – С.Ф.], и их имена не являются псевдонимами – во всяком случае г. Вильтон этого не доказал.
Наоборот, все другие, упоминаемые г. Вильтоном, имена лиц, принимавших особое ответственное участие в убийстве царя, совершенно не еврейские. Например, из числа двенадцати человек, избивавших царскую семью, кроме Юровского, были: Медведев, Ваганов, Никулин, Ермаков – коренные русские люди, местные русские рабочие и крестьяне, а остальные 7 человек были мадьяры, палачи из Чрезвычайки.
Относительно того, что среди убийц царя евреи не играли сколько-нибудь ответственное роли, имеются категорические заявления бывшего министра юстиции Старынкевича, ген. Дитерихса и других лиц, принимавших непосредственное участие в расследовании дела. Из их заявлений мы видим, что в официальных документах, на которых основывает и свои статьи г. Вильтон, нет никаких указаний на то, что евреи играли какую-нибудь видную роль, когда было бы возможно говорить не только об их руководстве, но о сколько-нибудь бросающейся в глаза их роли в деле убийства царя, а несомненно, если бы они были, то тот же ген. Дитерихс, крайний правый по своим убеждениям, очень резко выступавший в литературе, как антисемит, несомненно, указал бы на это.
Г. Вильтон говорит, что среди большевиков, решивших в Москве судьбу Николая II, был еврей комиссар Свердлов. Очень вероятно, что среди московских комиссаров, ответственных за судьбу Николая II, и кроме Свердлова, был не один еврей. Но несомненно, что во главе всех этих комиссаров с решающим голосом был Ленин, немецкий агент и русский предатель. Он был их диктатор, и все Свердловы при нем выступают только в качестве послушных лакеев.
Это Ленин, главным образом, и был убийцей царя.
Около Ленина были Бонч-Бруевич, Ногин, Луначарский, Горбунов и др., все русские, – были представители различных других национальностей, кого евреями никто не назовет.
Поэтому говорить о руководительстве евреев из Москвы в деле убийства царя потому только, что среди московских комиссаров был еврей Свердлов, нельзя.
В.Л. БУРЦЕВ».



Владимiр Львович Бурцев (1862–1942).

Примечательно, что как раз после выхода этой статьи В.Л. Бурцева его дважды (11 августа и 2 октября 1920 г.) допрашивал в Париже следователь Н.А. Соколов, для которого показания Владимiра Львовича в определенной их части звучали весьма убедительно: «Совершенно определённо заявляю Вам, что самый переворот 25 октября 1917 года, свергнувший власть Временного правительства и установивший власть Советов, был совершен немцами через их агентов, на их деньги и по их указаниям».
В соответствии с этими настроениями В.Л. Бурцева нужно рассматривать и основной пафос приведенной статьи: виноват «Ленин и его товарищи» вместе со стоявшими за ними (неназванными в самой публикации) немцами.
Присутствуют в статье и другие, впоследствии взятые на вооружение фальсификаторами Царского дела приёмчики: прикрывать массой причастных к преступлению русских («многих сотен имен») основное ядро тех, кто замысливал и руководил Ипатьевской бойней; отрицать еврейскую принадлежности лиц, не называя при этом их прямо и русскими (Сафаров, Войков и тот же Ленин); приписывать причастным к расследованию дела взгляды, которые они на самом деле никогда не высказывали (генерал М.К. Дитерихс).
И самое главное: приравнять любое упоминание о причастности какого-либо еврея к цареубийству к «антиеврейской агитации», закрыв тем самым путь к объективному и всестороннему расследованию (а равно и исследованию) этого чудовищного преступления, имевшего столь тяжкие для России последствия.
Это-то и есть та самая «тенденциозность», о которой на словах, вроде бы, печется Бурцев, обвиняя в этом Вильтона, по классической тактике вора, кричащего, чтобы отвести от себя подозрение: «Держи вора!».
Весьма кстати тут пришелся и экс-министр колчаковского правительства С.С. Старынкевич, изгнанный, как мы уже писали в прошлых наших по́стах, за разглашение в печати конфиденциальных документов следствия по цареубийству.
Вдобавок к этому, по словам Роберта Вильтона, он успел выдать обратившемуся к нему секретарю Аllianсе Israelite собственноручное свидетельство (его-то и упоминает Бурцев): «Удостоверяю, что, как по данным предварительного следствия, так и по другим, в числе привлеченных по делу убийства последнего Императора Николая II и Его Семьи нет ни одного человека еврейского происхождения» (Paris. 2005. С. 111-112), на что, не говоря уж о действительном положении дел, он не имел ни права, ни полномочий.



Сергей Созонтович Старынкевич (1874–1933). Снимок 1918 г.

Обстоятельство отъезда С.С. Старынкевича заграницу из Омска вместе с супругой Зинаидой Алексеевной, урожденной Нарбут, и падчерицей Кирой были недавно описаны по документам сохранившегося дела:
https://alexa-bell.livejournal.com/33497.html
Прибыв в начале сентября 1919 г. во Владивосток, Старынкевич, видимо, вспомнив свое революционное эсеровское прошлое, вошел там в антиколчаковский заговор, составленный чешским генералом Гайдой, после провала которого вынужден был, наконец, оставить 19 сентября Россию, выбравшись, через японский порт Цуругу, в Европу, обосновавшись во Франции.
Там он вновь дал о себе знать в связи с Царским делом. «Выдержки из сообщения министра юстиции Союзному совету в Париже» были опубликованы в маленькой книжке «Убийство Царской Семьи и Ее Свиты. Официальные документы», напечатанной в Константинополе в 1920 г.:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/236221.html
Скончался С.С. Старынкевич 8 апреля 1933 г. в Франсвиле, под Парижем и был погребен на местном кладбище.


Продолжение следует.

АЛАПАЕВСКИЙ АРХИВ (6)


























В. и Л. «Убийство Императора Николая II и Его Семьи. Заживо погребенные (Алапаевское убийство Великих Князей)». Харбин «Рассвет». 1920. С. 35-41.

Константин Васильев. Портрет Ф.М. Достоевского.


«Себя как в зеркале я вижу…»
А.С. Пушкин.


СУД «ВЕЛИКОГО ГРЕШНИКА»


«Много раз в черновиках к роману Достоевский пробовал найти тех, кто сможет обличить заговорщиков-отрицателей, противостоять им словом или делом. Искал и не находил никого – кроме Ставрогина.
Ставрогин, испорченный барчук, говорил в предсмертном письме о той молодежи, которая радуется царству посредственности, завистливому равенству, глупой безличности, отрицанию всякого долга, всякой чести, всякой обязанности.
“Говорят, они хотят работать – не станут они работать. Говорят, они хотят составить новое общество? Нет у них связей для нового общества, но они об этом не думают. Не думают!”
Ставрогин, оторванный от почвы аристократ, оказывался в романе единственным, кто мог смеяться над Петрушей и открыто презирать его. “Князя выставить в романе как врагом нигилизма и либерализма и высокомерным аристократом, – намечал автор. – Он в романе судья нигилизма”.
В романе “герой-солнце”, “князь и ясный сокол” отказывается от трона и венца, которые предлагает ему вождь заговорщиков. Великий грешник Ставрогин, разобравшись в целях и методах “деятелей движения”, порывает с ними. Сознав реальную опасность мести Шатову, предупреждает о готовящемся убийстве. Несмотря на опутавшую его сеть шантажа, игнорирует шантажистов. Разглядев амбиции беса-политика Петруши, демонстрирует отвращение от “пьяного” и “помешанного”.
Подводя итог своей жизни, дает нравственную оценку верховенцам. “Я не мог быть тут товарищем, ибо не разделял ничего. А для смеху, со злобы, тоже не мог, и не потому чтобы боялся смешного, – я смешного не могу испугаться, – а потому, что всё-таки имею привычки порядочного человека и мне мерзило. Но если б имел к ним злобы и зависти больше, то, может, и пошел бы с ними. Судите, до какой степени мне было легко и сколько я метался!”
Ставрогин не совершил подвига исповеди и покаяния. Он не избежал греха попустительства и бросил город на произвол грабителей и погромщиков. Он был против убийства, но знал, что люди будут убиты, и не остановил убийц. Не устоял в искушениях страсти и погубил Лизу. Совершил смертный грех самоубийства.
Но Ставрогин не участвовал в крови по совести и в разрушении по принципу. В свете того реального опыта, который не обошел Россию, где была широкомасштабно опробована программа Верховенского, пример ее осуждения, противоборства и отказа от самозваной власти явил собой нечто в высшей степени поучительное.
Во всяком случае, Достоевский не нашел никого другого, кто бы в лицо маньяку и негодяю Петруше мог сказать то, что сказал ему Ставрогин с риском для жизни.
Опыт смуты – в виде лабораторного эксперимента – был произведен в масштабах только одного города, в течение только одного месяца, силами только одной пятерки заговорщиков, действовавших подпольно и пока не имевших власти.
Через три месяца после завершения этой пробы город оправился, отдохнул и отдышался, – но не одумался: похоронив мертвецов и арестовав пятерку, он легкомысленно выпустил и позволил ускользнуть за границу ее руководителю.
Успокоившись, люди вновь начали творить мифы, считая Петра Степановича “чуть не за гения”. Все могло начаться снова и с новым размахом».


Людмила Сараскина «Достоевский». М. 2013. С. 585-587.

КАК ОНИ ЕГО ЖГЛИ (2)


Чесменская Александровская военная богадельня.


Журналистский рейд


Прокурор Петербургского окружного суда барон Федор Федорович фон Нандельштедт (1873 † после 1935), курировавший в свое время дознание по делу об убийстве Г.Е. Распутина, а еще раньше – характернейшая деталь – имевший касательство к делу об убийстве отрока Андрея Ющинского в Киеве (т.н. «делу Бейлиса»), буквально через несколько дней после февральского переворота 1917 г. рассказал ведавшему уголовным сыском Российской Империи генералу А.Ф. Кошко прелюбопытный случай, свидетелем которого он был.


Аркадий Францевич Кошко (1867†1928) – известный русский криминалист и сыщик. С 1908 г. начальник Московской сыскной полиции. Позднее заведовал всем Российским уголовным сыском. Скончался во Франции.

По словам Федора Федоровича в один из первых послепереворотных дней он «заехал в Министерство юстиции, где в приемной у Керенского застал немало публики. Каково было его удивление, когда среди присутствующих он заметил и Пуришкевича.
Последний, одетый в походную форму, галифе и френч, с Владимiром с мечами на шее, расхаживал по приемной, дожидаясь своей очереди. У прокурора мелькнула мысль, уж не думает ли Пуришкевич занять какой-нибудь пост в Министерстве юстиции? Но, наведя справку у начальника отделения, узнал, что Пуришкевич приезжал к Керенскому всё по тому же делу Распутина.
В каких тонах велась беседа этих двух политических полюсов – неизвестно, но следствием ее было распоряжение Временного правительства о полном прекращении дела...»
Что до различных «полюсов», то они, вероятно, уже давно сошлись. По крайней мере, со дня знаменитой (наряду с выступлениями П.Н. Милюкова и В.А. Маклакова) скандальной антираспутинской речи Владимiра Митрофановича в Государственной Думе 19 ноября 1916 г.
Не исключено, что именно в связи с ней, а также с участием в убийстве Распутина (а, может быть, и с другими, пока что неизвестными нам, причинами) Пуришкевич обладал каким-то, выражаясь дипломатическим языком, совершенно особым иммунитетом.
Так, в апреле 1917 г. из железнодорожного вагона, в котором он следовал, «выброшена была монархическая литература». Другого за одно ее хранение арестовали бы и посадили. А с прежнего «думского скандалиста», как с гуся вода: отведенный к прокурору Лужского окружного суда, он тут же был освобожден.
Легко отделался Пуришкевич и будучи схваченным большевиками, как руководитель действовавшей монархической организации. В тюрьме он находился в привилегированном положении истопника, а вскоре (как социально близкий?) был просто отпущен и отравился на юг к белым...



Владимiр Митрофанович Пуришкевич.

Возвращаясь к министру юстиции Временного правительства А.Ф. Керенскому, подчеркнем: интерес его к Распутину отличался многогранностью – он и неудавшуюся убийцу (Хионию Гусеву) не забыл, и дело об удавшемся убийстве прекратил, и до самой могилы Царского Друга добрался.
В мифологии русской революции, отмечает современный исследователь И.Л. Архипов, «главному антигерою» Г.Е. Распутину» противопоставлялся его «антипод» – А.Ф. Керенский, который выступал как символ укрепления «революционного порядка».
«...Тот, – читаем в не без пафоса написанной газетной статье того времени, – кто имеет право и обязан охранять спокойствие народа, распорядился раз навсегда избавить толпу от соблазна и перечень святых [sic!] от непрошеного нового имени. В этом смысле были даны инструкции очень энергичному комиссару».



«Славный, честный, мудрый и любимый вождь свободного народа». Жетон 1917 г.

Об «энергичном комиссаре» мы поговорим позднее. Пока же отметим, что имя Керенского в связи с акцией в Царском Селе практически нигде не упоминалось (хотя намек в цитированном нами отрывке вполне прозрачен).
Как юрист, он понимал, что с точки зрения права любой страны и законов любого времени совершает преступление. Вот почему обо всех обстоятельствах этого дела он вполне определенно молчит в своих многочисленных мемуарах, выходивших в разное время на Западе. Молчат об этом, кстати, и все прочие «февралисты»...




Вот почему и определенная часть осторожничавшей прессы старалась не писать о преднамеренном выкапывании гроба, предпочитая подчеркивать фантастическое обнаружение его на поверхности, не связанное с преступным действием...
«6-го марта, – сообщал “Петроградский листок”, – в заседании царскосельского временного комитета новый комендант Царского Села подполковник В.М. Мацнев доложил, что в Александровском парке проходившими солдатами, неподалеку от здания фотографии, найден металлический гроб, стоявший на поверхности земли.
– Как мне поступить с этим гробом? – спрашивал В.М. Мацнев.
Некоторые из членов комитета заявили, что необходимо выяснить, что это за гроб и что в нем находится.
Решено было сообщить о находке новому главнокомандующему ген.-лейт. Корнилову и предоставить ему разрешить вопрос, что делать с гробом.
Большинство царскоселов убеждено, что в гробе находится тело Распутина, погребенного в Царском Селе».
«Петроградскому листку» вторил «Вечерний курьер», описывавший, что ведший поиск капитан Климов (о нем речь впереди) «с большими осторожностями открыл часовню. Здесь оказался металлический гроб, верхняя крышка которого была открыта. В гробу лежал Распутин; тело оказалось набальзамированным. В гробу лежал образ».



Революционный митинг у Царскосельской ратуши. Март 1917 г.

Газетчики намеренно путали место, откуда исходил приказ, старались подчеркнуть спонтанность решения о сожжении (так, мол, получилось): «Петроградское градоначальство [!] сперва решило удалить гроб из пределов Царского Села и даже Петрограда, а затем неожиданно, в силу сложившихся обстоятельств, решило просто сжечь труп, и тем навсегда положить конец распутинской истории».
Характерно, что Распутиных, которые могли протестовать против беззакония и находившихся в то время Петрограде, на всякий случай арестовали.
«Сегодня ночью, – сообщало 17 марта “Новое время”, – в Таврический дворец были привезены под конвоем сын и две дочери Распутина. Сын старца производит впечатление простоватого деревенского парня. Семья Распутина помещена в министерский павильон». Арест детей Григория Ефимовича произошел, таким образом, ровно через три месяца после его убиения.
Единственная известная публикация на эту тему, где без обиняков называется имя «автора» акции, – опубликованный в 1926-1927 гг. в СССР очерк Е.М. Лаганского «Как сжигали Распутина».
Странная сама по себе была эта публикация. Со смыслом. Небольшая по объему (всего две с половиной странички), она была намеренно растянута на два номера.




На обложке первого из них в верхнем правом углу – ставшие к тому времени привычными «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ниже название журнала и дата: «№ 52 (196). 26 декабря 1926 г.» Далее крупным шрифтом шапка: «РАСПУТИНСКИЙ ЮБИЛЕЙ». Под ней во всю полосу – фотография (во всяком случае, если и являющаяся таковой, то с весьма грубыми подрисовками).
Под ней подпись: «ЦАРИЦЫНО ЧАЕПИТИЕ. В эти дни исполнилось ровно десять лет со дня гибели самой характерной фигуры царского режима – Григория Распутина. Последний временщик Романовых кончил на святках прорубью в Неве... и самодержавный строй пережил его на десять недель. Перед нами интересный, редкий, впервые публикуемый снимок. Он воспроизведен с маленького оригинала, принадлежавшего лично Александре Романовой, а ныне хранящегося в Московском Центральном архиве Октябрьской революции. Справа от Распутина – сама царица, угощающая “нашего Друга” (она всегда писала это слово с прописной буквы), “Божьего человека”. Кругом – царские дети. Снимок относится к 1907-1909 гг.»




Второй номер, в котором было окончание публикации (1927. № 1), перекидывал, в понимании анонимных советских идеологов, мостик от убийства Распутина к революции.
Напомним, что главным редактором журнала был М.Е. Кольцов (Фридлянд) (1898-1942), во время февральского переворота завсегдатай Таврического дворца, а позднее со страниц большевицкой прессы воспитывавший не одно поколение в духе ненависти и презрения к «косопузой» Руси.
Да и сам Еремей Миронович Лаганский (1887–1942) был личностью примечательной и «вписывающийся в контекст». Фамилия его была заемной. Родился он в семье «мелких торговцев и ремесленников черты еврейской оседлости» Мирона Михайловича Магазинера и Берты Владимiровны, урожд. Гладштейн. Окончил юридический факультет Петроградского университета. В 1917 г. работал корреспондентом «Русской воли»После революции он продолжил свою журналистскую деятельность, был корреспондентом «Известий», заведовал ленинградским отделением «Красной нивы» (1923-1931), печатался в «Огоньке», «Дальнем Севере», «Экране». Пробовал свои силы в киносценаристике. Плавал на судах в Ревель и Англию. О его сотрудничестве с ОГПУ свидетельствует пребывание его в качестве распорядителя в номере гостиницы «Англетер» во время выноса тела убитого поэта Сергея Есенина. Во время Великой Отечественной войны сотрудничал в дивизионной газете «Боевая Балтийская». Погиб на Ленинградском фронте.



Обложка последней книги Е.М. Лаганского, выпущенной в 1941 г. «Военмориздатом» в составе «Боевой библиотеки краснофлотца».

Однако обратимся к самому очерку Е.М. Лаганского, который в нем пишет:
«Первые дни февральской революции! Газеты не выходят. «Известия Совета Р.Д.» еще не появились. Организовавшийся при Гос. Думе комитет журналистов выпускает свои «Бюллетени» чисто информационного характера.
В помещение комитета часто заходили члены Думы и временного правительства, поддерживая с журналистами тесную связь.
В первые дни революции, примерно 3-4 марта, комитет посетил “сам” Керенский, заявивший, что он пришел побеседовать “по весьма деликатному делу”.
Временное правительство было озабочено, по словам Керенского, точным установлением места погребения убитого в декабре 1916 г. Г.Е. Распутина-Новых.
Труп Распутина был после убийства брошен в Невку, затем извлечен оттуда, таинственно увезен куда-то и где-то похоронен.




По этому поводу в городе ходили самые невероятные слухи. По одной версии, он был похоронен верными слугами Царицы на одном из петроградских кладбищ, по другой – увезен для той же цели на родину, в село Покровское Тобольской губернии, по третьей – в Царское Село, по четвертой – чуть ли не хранился, как драгоценная реликвия, набальзамированным, в личных апартаментах Царицы.
Временное правительство опасалось, как бы впоследствии обнаруженная могила Распутина не превратилась в место религиозного паломничества, и чтобы память о нем не была превращена черной сотней в легенду.
– Труп Распутина, – говорил А.Ф. Керенский журналистам, – нужно было, во что бы то ни стало, тихо, без шума найти и уничтожить. Поручить эту ответственную и деликатную работу профессиональным агентам розыска, еще преданным свергнутому самодержавию, временное правительство считало невозможным, а потому и обратилось к представителям печати с просьбой взять это щекотливое поручение на себя, сохраняя абсолютную тайну».
Итак, новая власть обратилась к представителям, по В.В. Розанову, «нашей кошерной печати», которая в течение нескольких последних лет, не переставая, вела травлю Г.Е. Распутина и систематически клеветала на него.
Просматривая газеты того времени, можно установить состав группы журналистов («комиссаров временного правительства», как они сами называли себя), отправившихся на поиски могилы Старца: Е. Лаганский («Русская воля»), В. Филатов («Русское слово»), Л. Богуцкая («День»).
В последнем случае, речь, возможно, идет о Лидии Тимофеевне Богуцкой (ум. 19.1.1929) – супруге врача В.М. Богуцкого (1870-1929) – в 1914-1917 гг. начальника санитарного отдела Всероссийского союза городов, а в 1917 г. – товарища министра внутренних дел Временного правительства.
Газетчики начали поиск с последнего известного по материалам той же печати места пребывания тела Григория Ефимовича – Чесменской богадельни (Инвалидного дома Императора Николая II).



Одна из часовен при въезде в Чесменскую богадельню.

Известно даже точное время приезда журналистов в богадельню: «в ясный, солнечный, морозный день 8 марта 1917 г.».
При этом ими были опрошены начальник ее генерал Волховский и старший врач (но, обратите внимание, как!): «Генерал и врач закончили свои воспоминания. Это все, что можно было от них добиться просьбами и угрозами. Куда отвезли тело, они не знали и клятвенно заверяли меня в этом. Это было похоже на правду, т.к. если даже епископа Исидора, ближайшего распутинского друга, не допустили к “святым мощам”, то трудно было предположить, чтобы незначительные в глазах придворной камарильи фигуры, как начальник богадельни и ее старший врач, были посвящены в тайну 21 декабря 1916 г.
Последнее признание генерала было:
Клянусь, что санитарный автомобиль с телом старца, выехав за ворота богадельни, на Московское шоссе, повернул налево. Больше ничего не знаю.
“Налево” – значит, к Царскому Селу».
«Под впечатлением всего слышанного, – пишет Е. Лаганский, – я выезжаю на Московское шоссе и после краткого раздумья тоже беру налево – по следам трупа. У ворот богадельни я улыбаюсь при виде нескольких дворников, торопливо старающихся прикрепить красные флаги к решетке ограды, дабы “комиссар временного правительства” доложил, кому следует, что Чесменская богадельня с ген. Волховским во главе 8 марта 1917 г. решительно перешла на сторону нового правительства».



Во дворе Чесменской богадельни.

«Шестидесятисильный студебеккер автобазы Гос. Думы, бешено помчал меня в Царское Село, по туманным следам трупа».
Прежде чем продолжить рассказ о поисках могилы Г.Е. Распутина, отметим, что само сокрытие ее места, произведенное по указанию Государя, желавшего оградить Свою Семью от нахального вмешательства посторонних в Их частную жизнь, послужило основой множества легенд, одновременно появлявшихся на столбцах газет, редакторы которых вкупе с авторами статей нисколько не смущались содержащимися в них взаимоисключающими сведениями.
Не будем повторять все эти грязные выдумки, не так давно воспроизведенные в журнале «Русь» Виктором Герасимовым. (Статья эта получила достойную отповедь тюменского краеведа А.В. Чернышова.)
Особый интерес представляет для нас, пожалуй, лишь факт распространения клеветнических измышлений супругой председателя Государственной думы Анной Николаевной Родзянко (урожденной кн. Голицыной). В письме княгине З.Н. Юсуповой, матери одного из убийц Распутина, 7 января 1917 г. (т.е. еще до переворота!) она доверительно сообщала о том, что Государыня «ходит на могилу [Г.Е. Распутина] и каждый день находит ее couverte d'ordures [покрытой нечистотами – фр.]».
На основе подобного рода «фактов» небезызвестный Г.Т. Рябов (1932–2015) задумал снимать фильм. «Его труп, – пишет он в своей последней книге, – не оставили в покое и после смерти. Нашли склеп, вытащили, проволокли, в чем мать родила, мимо окон Императрицы.



Гелий Трофимович Рябов. 1979 г.

Я снимал эту сцену в Александровском дворце, на местах событий, когда разъяренная “революционная толпа” потащила покойника, две девицы – они стояли возле меня – посмотрели озлобленно и вдруг истерично захохотали.
– Что вы смеетесь? – удивленно спросил я.
Одна подавилась истерической спазмой:
– Ты... Сволочь... Ты что тут врешь?! Никто никогда его не волок! Это жидовские байки!»
По форме, может быть резковато, а по сути–то ведь верно.



Расстрельная команда причет тела Царской Семьи и Их слуг. Кадр из телесериала Гелия Рябова «Конь белый» (1993).

Что касается Гелия Трофимовича, то этот пострел, как говорят в народе, везде поспел: и могильник с так называемыми «екатеринбургскими останками» при Брежневе раскопал, и в Ипатьевском доме незадолго до принятия решения о его взрыве побывал, и кем-то снаряженный в годы перестройки за границу с экранов телевизоров информировал нас о продаже документов из следственного дела Н.А. Соколова, демонстрируя некоторые из своих рук. Обо всем этом уже довольно писали.
Причастен был Рябов и к уничтожению дома Г.Е. Распутина в Покровском, о чем он, впрочем, и сам пишет в своей книге, однако утверждает, что побывал там через год после разрушения.
Но вот свидетельство директора частного музея Г.Е. Распутина в с. Покровском В.Л. Смирнова: «Дом Распутина, как известно, снесли в 80-х годах. В Екатеринбурге годом раньше уничтожили дом Ипатьева, где была расстреляна Царская Семья. И все это произошло именно тогда, когда комиссия ЮНЕСКО готовилась взять на учет все места, связанные с Царской Семьей. Но у партийных боссов были свои соображения: во избежание паломничества и нездорового интереса народных масс к распутинскому дому его лучше разобрать.
На фотографии запечатлены останки дома. Что интересно, на них сидит человек по фамилии Гелий Рябов. Кстати, он нашел останки «царской семьи». Он же – режиссер многосерийного фильма «Рожденная революцией».



Снос дома Г.Е. Распутина в присутствии Гелия Рябова. Февраль 1980 г.

Как он узнал, что избу Распутина приговорили на слом? Вечером партийцы приняли решение, утром подоспела техника для выполнения решения. Гелий Рябов тоже успел стать свидетелем уничтожения дома. Он дружит с чекистами. Может, они ему о Покровском событии и сообщили. А фотографию эту передал для музея игумен Верхотурского монастыря».
Выходит, опять лжет «чекист, сын чекиста»?..



Продолжение следует.

Дом А.Н. Штальмана («доходный дом Мусиных-Пушкиных») в Казачьем переулке, в котором в 1916 г. поселился Михаил Оцуп/Снарский. Здание было построено по проекту архитектора И.Ю. Мошнского в 1906-1907 гг. Слева – собор Введения во Храм Пресвятой Богородицы, ныне не существующий. Фото К.К. Буллы. 1910-е годы.

Несостоявшийся убийца

Быстро превратившегося (благодаря своей природной пронырливости) в популярного городского хроникера, Михаила Оцупа/Снарского подсунули, как только представилась такая возможность, Г.Е. Распутину. Способствовал этому всё тот же друг семьи А.В. Руманов, сам давно установивший контакты со старцем.


Портрет А.В. Руманова работы Зинаиды Серебряковой.

Однако решающую роль сыграл при этом всё же другой известный журналист А.Ф. Филиппов (1870–1950-е гг.). Происходивший из семьи-еврея-кантониста, Алексей Фролович был весьма близок Г.Е. Распутину. Будучи хозяином банкирского дома «А.И. Зейдман и Ко», он принимал даже участие в издании книги старца «Мои мысли и размышления». После 1917 г. А.Ф. Филиппов был сотрудником ВЧК, женился на родственнице Дзержинского, участвовал в создании советской военной разведки.


Алексей Фролович Филиппов.

Дав сначала поработать для себя (фотографировать Г.Е. Распутина оказалось делом весьма прибыльным: снимки шли нарасхват и в газетах, и среди обывателей), Михаила Оцупа-Снарского вскоре пристегнули к общему делу.
Через еще одного журналиста и одновременно сотрудника Охранного отделения, также еврея, И.Ф. Манасевича-Мануйлова (1869–1918) участвовавшие в заговоре министр внутренних дел А.Н. Хвостов и директор Департамента полиции С.П. Белецкий планировали использовать Снарского в качестве подсадной утки для того, чтобы, заманив Г.Е. Распутина в квартиру фоторепортера, избить (а, может, и убить?) «под видом мести мужа за поруганную честь жены».



Министр внутренних дел А.Н. Хвостов (в центре) у Курского вокзала в Москве.


И.Ф. Манасевич-Мануйлов за обеденным столом во время банкета.

С увольнением высокопоставленных провокаторов (министра и директора Департамента полиции) цепочка, однако, не распалась, что лишний раз доказывало, что дело это было выдумано вовсе не в министерских кабинетах. Остававшиеся в тени злоумышленники не отказались от своих планов убить Царского Друга.
В 1916 г. Снарский поселился поблизости от дома Г.Е. Распутина – в доме № 13 по Казачьему переулку (угол Загородного проспекта, 45).



Современный снимок дома, в котором снимал квартиру Михаил Оцуп/Снарский. На следующих фотографиях детали внешнего декора дома и вход в парадное.









К тому времени Михаил Оцуп давно был знаком с одним из будущих убийц старца – князем Ф.Ф. Юсуповым. Встреча их произошла на одном из петербургских кортов во время игры в лаун-теннис.
А.В. Руманов также каким-то образом имел касательство к этому антираспутинскому заговору. В конце 1920-х – начале 1930-х гг. он был статс-секретарем Великого Князя Александра Михайловича, осуществлявшего в декабре 1916 г. координацию Великокняжеской части заговора, а также прикрытие своего зятя – князя Ф.Ф. Юсупова – от царского гнева.



Аркадий Вениаминович Руманов со второй своей женой Лидией Ефимовной, урожденной Цинн. Фото К.Д. Померанцева.

Именно А.В. Руманов записал воспоминания Великого Князя Александра Михайловича, оформив затем их в виде известной ныне книги.
Не секрет также, что еврей Руманов инициировал операцию по продаже оказавшихся у его Августейшего патрона Ключей от Гроба Господня Абиссинскому Императору. Как оказалась сама эта ценнейшая православная реликвия у Августейшего масона после убийства Царя-Мученика неизвестно.



Продолжение следует.
ФОНДЫ МУЗЕЯ «НАША ЭПОХА» (Москва).


23.
УБИЙСТВО ЦАРСКОЙ СЕМЬИ. (Рассказ Войкова)































Использование данных материалов возможно только при ссылке на публикацию и на их владельца:
Музей «НАША ЭПОХА» (Москва).
10.
Пьетро Каноника. Бюст Великой Княгини Марии Павловны. 1909 г.

Великая Княгиня Мария Павловна старшая (1854†1920)

Хозяйка дворца, в котором обсуждался и составлялся ультиматум Императору, – была Великая Княгиня Мария Павловна старшая, дочь Великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца II.

11.
Э.О. Визель. Портрет Великой Княгини Марии Павловны. 1910-е годы.

Эта вдова Великого Князя Владимiра Александровича, умная и амбициозная особа, пыталась сначала сама занять первенствующее место при Императрице Александре Феодоровне, а затем, после неудачи этого предприятия, старалась выдвинуть на главные роли своих сыновей.

12.
Великая Княгиня Мария Павловна позирует для портрета.

О тесных связях ее с британским разведчиком и дипломатом Генри Стопфордом, причастным к убийству Г.Е. Распутина мы уже писали (см.: http://sergey-v-fomin.livejournal.com/31839.html).
8.
Великая Княгиня Ольга Константиновна, Королева Греции.

Великая Княгиня Ольга Константиновна (1851†1926)

Подписывали письмо посемейно, гнездами. Первое место было предоставлено одной из старейших и уважаемых особ – Великой Княгине Ольге Константиновне – внучке Императора Николая I, сестре Августейшего поэта К.Р., вдовы убитого террористом Короля Греции Георга I.
Дружеские отношения связывали ее с Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной, родственные – с хозяйкой дворца, в котором составлялось письмо (Великой Княгиней Марией Павловной старшей). Дочь последней Елена Владимiровна в 1902 г. вышла замуж за сына Ольги Константиновны – Греческого королевича Николая.


9.
Великий Князь Павел Александрович с супругой, Великой Княгиней Александрой Георгиевной, Греческой Принцессой, дочерью Великой Княгини Ольги Константиновны.

Кроме того, одна из дочерей Ольги Константиновны была замужем за Великими Князем Павлом Александровичем (первый брак). Таким образом, Димитрий Павлович, высылка которого послужила поводом для письма, приходился ей родным внуком.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner