Category: криминал

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (43)




Обращение к Архиепископу Викентию


«Отныне никто не сможет жить так, как жил, и вряд ли кто сохранит то, что считал своим…»
Дж.Р.Р. ТОЛКИЕН.


19 августа 2008 г. в газете «Завтра» (№ 34/770) было опубликовано открытое письмо Шоты Чиковани Архиепископу Екатеринбургскому и Верхотурскому Викентию о возне вокруг т.н. «екатеринбургских останков», одну из главных ролей в которой играл прокурор В.Н. Соловьев.
Считаем нелишним присовокупить и этот документ к нашей публикации, поскольку речь в нем идет и об убийстве Императорской Семьи и о книге Роберта Вильтона; при этом раскрывается подлинное значение последней для Царского дела.




Владыке Викентию,
Архиепископу Екатеринбургской и Верхотурской епархии


Ваше Высокопреосвященство!

Судьбе или Всевышнему было угодно, что Вы служите в непосредственной близости от урочища Четырех Братьев, где были уничтожены останки Царской Семьи и куда сегодня, в 90-ю годовщину злодеяния, стекаются многочисленные толпы паломников.
Вы пользуетесь известным авторитетом у прихожан, которые Вам безмерно благодарны уже за то, что Вы возродили один из светлых православных праздников – День святых жен-мvроносиц. Слухи о Вашем образцовом служении распространились далеко за пределы Екатеринбургской епархии. Вот почему я апеллирую к Вам.
Затеянный вокруг «царских» останков в смутное для России время балаган не прекращается по сей день. Для того, чтобы в полной мере осознать всю эту бесовщину, следует окунуться в недавнее прошлое: когда, где и кем было найдено первое «захоронение», кто лоббировал эти «останки», кто курировал новое «Царское дело», как проводилась генетическая и историческая экспертиза. Последняя сознательно либо полностью игнорировалась, либо целенаправленно и планомерно фальсифицировалась, чтобы дискредитировать объективное расследование судебного следователя Николая Алексеевича Соколова.
Если верить курирующему «Царское дело» прокурору В. Соловьеву, Соколова постоянно преследовала маниакальная концепция мiрового «жидо-масонского заговора», что мешало ему быть объективным. Английские «исследователи» Мангольд и Саммерс идут еще дальше: «Одни намекают на то, что он был отравлен, другие – что умер сумасшедшим...» (курсив мой. – Ш.Ч.). У самого Соколова о «жидо-масонском заговоре» мы ничего не находим, но прокурор Соловьев во всех своих интервью на все лады муссирует эту тему. Соколову, правда (как это сделали англичане), можно поставить в вину встречу с Генрихом Фордом – автором книги «Мiровое еврейство», только вряд ли это умалит его профессиональные качества.
Болезненно чувствительному к любой критике Соловьеву очень хотелось бы занять место в истории, и в этом ему активно помогает Гелий Рябов, по утверждению которого, Соловьев «...повторил подвиг Николая Алексеевича Соколова...» и даже, по его «...глубокому убеждению превзошел его...». Сам Соловьев в телефонном разговоре рассказал мне о том, что он нашел в городе Пензе личное дело Соколова, которое говорит о том, что тот раскрыл только одно убийство! Как Вам нравится такой критерий оценки? Известно, что в советское время существовал производственный план. Надо полагать, прокурор Соловьев выполнял план по количеству раскрытых преступлений.
Согласно материалам правительственной комиссии, «наиболее объективными (курсив мой. – Ш.Ч.) представляются воспоминания коменданта Дома особого назначения (“Дома Ипатьева”) Я.М. Юровского...» (стр. 275, из письма генерального прокурора Российской федерации Ю.И. Скуратова на имя Патриарха Алексия II). Как говорится, «приехали»! Верьте больше расстрельщику Янкелю, нежели следователю Соколову!
Для сотрудника Российского Госархива Людмилы Лыковой подлинность «записки» Юровского не вызывает ни малейших сомнений, и перед телезрителями она объясняет это так: «Надо знать психологию коммуниста,… врать перед партией, фальсифицировать перед партией не было нужды,… Юровский знал, чем это чревато...» и т.д. Избрав для своей диссертации столь сложную тему, г-жа Лыкова взвалила на свои плечи непосильную для нее ношу. Она не знает, что подобного рода отчеты могли производиться только в устной форме. Г-жа Лыкова не допускает мысли о том, что врал-то Юровский не перед партией, а перед народом, и врал он вместе с историком Покровским как раз по заданию партии. Г-жа Лыкова плохо знакома с «психологией коммуниста».
В том же письме на имя Патриарха Алексия II Скуратов пишет, что «записка» Юровского появилась раньше книг Соколова и Дитерихса. Скуратову можно простить, что он не читал Вильтона, но г-жа Лыкова, если она взяла для своей диссертации эту тему, должна знать о том, что «записка» появилась после выхода в свет книги Р. Вильтона, в которой автор разоблачал самого Юровского.
Горячо отстаивая официальную версию о «захоронении», г-жа Лыкова умалчивает о том, что уничтожением останков занимались бывшие уголовники. Если Янкель Юровский был судим за кражу, то Ермаков и Ваганов еще до революции являлись отпетыми грабителями и убийцами, и, если они убивали и грабили для пополнения партийной кассы, это их никак не оправдывает. Заметая следы чудовищного преступления, то есть уничтожая останки жертв, эти люди действовали соответственно психологии любого убийцы.
Генерал М.К. Дитерихс пишет: «В основной идее уничтожения всей Царской Семьи и прочих Членов Дома Романовых – предотвратить в народных массах возможность пробуждения духовных начал – сокрытие тел, конечно, должно было быть настолько полным, чтобы ни в коем случае их нельзя было бы найти. А это достигалось только при уничтожении самих тел...» Для г-жи Лыковой это звучит недостаточно убедительно.
У правительственной комиссии странным образом почему-то всякий раз меняется состав членов Президиума Уралсовета и коллегии Уральской областной ЧК, которые принимали решение о расстреле Царской Семьи. Если, согласно материалам той же комиссии (стр.261-262), там было только три еврея, то сегодня, в 90-ю годовщину, Радзинский сократил это число до одного. И всё это преподносится народу в то время, когда он сам уже давно раскаялся в убийстве своего Царя. А что, если на воре шапка горит?
Не следует забывать о том, когда появилось новое «Царское дело». В стране царили хаос и безпредел: людей брали в заложники и убивали; улицы городов были усеяны трупами от криминальных войн; наверху заправляли находящиеся сегодня в бегах фавориты; природные богатства страны разворовывались. Остается только удивляться, почему никому не пришло в голову найти останки самого Создателя.
Изначально удивлял, а потому и настораживал слишком пестрый состав «поисковой группы». На «дело» взяли жен. Сам Авдонин о поисковой группе: «Все мы дополняли друг друга. В наших делах участвовали жены...» Поскольку этих людей никто не уполномочивал, их назвали «энтузиастами». Как говорится, «дело вели знатоки»!
«...Я профессионал. Меня, смею думать, чему-то научили, недостатки обучения я восполнил практикой...» – пишет в своей книге следопыт Гелий Рябов, вспоминая, как они с Авдониным обнаружили в лесу следы от грузовиков.
Открытие злополучного мостика, под которым лукавый Янкель тщательно упрятал Царские косточки, принадлежит художнику – другу Авдонина. Это он, по словам Авдонина, забравшись на дерево, с высоты узрел тот мостик, мимо которого в свое время прошел нерадивый «белогвардейский» следователь! Найденные одним «профессионалом» косточки были переданы другому профессионалу из Генеральной прокуратуры. Была создана правительственная комиссия, которую возглавил незабвенный г-н Немцов – большой специалист по продаже автомобилей и «Царскому делу». Борис Ефимович к тому времени уже успел прочесть «Жизнь и смерть» – фундаментальный труд величайшего историка всех времен и народов – Эдварда Радзинского, и потому, будучи хорошо подготовленным, на пресс-конференции в грязь лицом не ударил. На вопрос журналиста М. Леонтьева, почему Ельцин и его помощники создали комиссию по захоронению не известно чьих останков до окончания экспертизы, Борис Ефимович отфутболил его к Радзинскому.
Простите мне, Владыка, ядовитую манеру изложения, – это говорит справедливый гнев.



Шота Чиковани.

Был выпущен пресловутый сборник материалов правительственной комиссии «Покаяние», на 8-й странице которого вовсе не случайно поместили фотографию Патриарха Алексея II в окружении пиарщиков. Дескать, и Церковь с нами. Составитель сборника – Виктор Аксючиц, редактор и художественный оформитель – Инна Аксючиц. На 11-й странице этого замечательного семейного альбома Аксючиц готов поклясться, что в комиссии нет ни единого номенклатурщика, и как бы в доказательство тому приводит имена двух общественных деятелей – художника Ильи Глазунова и писателя Радзинского. Я считаю оскорбительным для Глазунова, что его поставили на одну доску с Радзинским. И. Глазунов – единственный человек из комиссии, который не пошел на сделку с совестью, и в эфире «Эхо» заявил, что больше верит Соколову и Вильтону. Беречь таких людей надо, но мне думается, что он тем самым только лишних врагов себе нажил.
Несмотря на многочисленные протесты здравомыслящих людей, «останки» были перезахоронены. Можно ли судить беднягу Ельцина, который лишь «очищал» свою совесть? Судить надо тех, кто пиарил косточки!
Как ни старались, Церковь убедить не удалось. Для этого как «последний аргумент» нужно было кровь из носа найти еще одно «захоронение». И что Вы думаете? Оно было найдено! Наивные люди могут подумать, что «останки» цесаревича Алексея и его сестры были найдены в результате долгих и мучительных поисков работников Генеральной прокуратуры. Ничего подобного! Снова «энтузиасты» и снова геологи.
В 2006 году у наших геологов появилась «новая концепция», а в 2007 году в районе проводившихся с 1991 года «широкомасштабных археологических» раскопок была обнаружена полянка, на которой некий товарищ Вохмяков «копнул», как он сам выразился перед телекамерами, и сразу «нашел». Нашел при помощи волшебного металлического прутика от арматуры буквально в двух шагах от первого «захоронения» чуть ли не на поверхности земли. «Ильфо фер» (уметь надо), как говорят французы. Зураб Церетели должен увековечить товарища Вохмякова в монументальной скульптуре с тем самым «прутиком» в руках.
Из материалов правительственной комиссии (стр. 33): «...Два трупа, для того, чтобы в случае обнаружения захоронения их невозможно было опознать по количеству, сожгли. Следствием установлено, что сожжены были трупы царевича Алексея и Великой княжны Марии Николаевны. Место их сожжения не установлено, хотя в этом районе проводились широкомасштабные (курсив мой. – Ш.Ч.) археологические исследования...».
Из интервью прокурора-криминалиста В. Соловьева: «Место, где их сожгли, мы не нашли и, судя по всему, никогда не найдем. Место это достаточно открытое и бойкое, там и строительные работы велись, и третий лес уже вырос...» («Итоги», № 22, 312).
Владыка, я провел сравнительный анализ работы следственной группы
Соколова: генерала М.К. Дитерихса, капитана П. Булыгина, Р.А. Вильтона (которого я впервые напечатал в оригинале на русском языке) и «поисковой группы» Авдонина. Мною собраны материалы всех оппонентов Соколова – как западных, так и российских, в которых я нашел много вопиющих противоречий и, не побоюсь этого слова, неприкрытой лжи!
Мне совершенно справедливо могут заметить: «А как же результаты экспертизы ДНК, которые, по словам Немцова и Соловьева, “признаны во всем мiре”»? Владыка, мы знаем немало случаев, когда после ошибочных заключений судебных экспертов ни в чем не повинных людей отправляли на гильотину, после чего их семьям выплачивали денежные компенсации. В случае с Российской Императорской Семьей цена такой ошибки будет слишком велика! И потом, если по утверждению судебно-медицинского эксперта П. Иванова, японские генетики воруют в России «объекты», то кто нам может гарантировать, что в недалеком прошлом заслуженные чекисты сегодня не способны на подлог тех же «объектов»?
Владыка, может случиться непоправимое – эти люди способны «перезахоронить» найденные товарищем Вохмяковым косточки. Если все эти «перезахоронения» нужны для «примирения», то сам-то народ давно уже примирился. Тогда к чему устраивать весь этот маскарад? На памятнике судебному следователю Соколову начертано «Правда Твоя – правда во веки». Рано или поздно правда эта откроется, только внуки наши нам очередного «перезахоронения» не простят. Мы должны объединить наши усилия, чтобы не допустить этого. Я уповаю на Вашу помощь и на милость Божию.
Примите, Владыка, мои искренние заверения в самом высоком уважении к Вашей особе,


Шота ЧИКОВАНИ.

Париж, 29 июля 2008 года.


Окончаниеследует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (41)




Интервью «под конвоем» (продолжение)


На следующей после интервью с Шотой Чиковани странице в мартовском номере журнала «Родина» за 2006 г сразу же начиналось второе. В игру вступали «конвоиры».
В пространстве реального времени этой публикации предшествовало общение Чиковани с упоминавшимся им в предисловии к книге безымянным «милиционером», а в интервью в «Родине» и в других его статьях – фигурирующим уже под своим именем, – «известным криминалистом… возглавлявшим расследование» Владимiром Николаевичем Соловьевым.
«…Разговор с ним, – вспоминал Шота, – состоялся в ходе обсуждения деталей моего интервью с редактором. Когда я ему позвонил, Соловьев как раз сидел в его кабинете (впечатление такое, что он вообще из него не выходил) и попросил передать ему телефонную трубку».
Сохранил он запись и самого разговора: как человек, имевший советский опыт, Чиковани отлично понимал, с кем он имеет дело.
Разговор начался с комплимента: «…Только что прочел вашу книгу. Хорошо, что вы ее напечатали, особенно, если учесть, как это непросто, насколько мне известно, во Франции». Однако, привычно усыпив бдительность, как опытный следак, Соловьев тут же решил подловить своего собеседника: «Только вот что это за рукопись, напечатанная на машинке да еще по-русски. Откуда англичанин мог так хорошо знать русский язык?..»
Но и собеседник его не был простаком: «Если бы вы действительно были знакомы с Вильтоном, то должны были бы знать о том, что он вырос в России и русским владел в совершенстве. Ну, а по поводу ваших сомнений… рукопись прошла во Франции экспертизу у опытных криминалистов. Кстати, Вильтон был не только блестящим журналистом, этот человек храбро сражался на стороне русских против немцев, за что получил Георгиевский крест из рук Государя Императора Николая II. Мне хотелось рассказать об этом русскому читателю».
По какой-то причине хваленый расследователь не сумел удержаться и его понесло; шильце, скрываемое в мешке, показало свое жало: «Много людей воевали и рисковали своей жизнью. Вот вы в книге говорите о просаленной земле на месте сожжения трупов, но ведь это могло быть попросту машинное масло. Соколов приводит такие смехотворные улики, как яичную скорлупу или вырванную страницу из медицинской книжки [для понимающих – набор этот неслучаен и сам по себе говорит о многом. – С.Ф.], что совсем не похоже на Юровского. Я нашел в Пензе личное дело Соколова, которое говорит о том, что он, как следователь, никак себя не проявил, ну вроде бы раскрыл всего одно убийство. До Соколова был Сергеев, которого потеснили…»
Получив и на это ответ, аргументы которого свидетельствовали о владении визави темой, Соловьев ловко переключил регистр, в очередной раз попытавшись направить разговор в выгодное для него лично русло: «Что вы знаете о результатах экспертизы?.. […] Я не имел никакой выгоды, для меня важна была только истина. Я ее открыл, при этом я выражаю не только свое мнение, но и мнение нашей государственной власти».
Однако он в очередной раз подзабыл, что говорит, хоть и с бывшим советским гражданином, но человеком (в настоящее время да и вообще сущностно) свободным от «скреп», для которого мнение какой-либо власти перед лицом истины имеет исчезающе малое значение, а потому, видимо, был обезкуражен, когда услышал: «Следователь, зависящий от государственной власти, не может быть объективным. По словам Достоевского: “…работа следователя есть свободное творчество”, и Соколов, результаты следствия которого вы осмелились поставить под самомнение, в своей работе придерживался именно такого принципа…»
Хочешь или нет, а разговор необходимо было сворачивать, по возможности, хотя бы формально, оставив последнее слово за собой и тем, что, по его мнению, он представлял: «В вашей книге вы говорите об “индустрии Романофф”. Это не у нас, а у вас там, на Западе “индустрия Романофф”. У вас там во Франции живет Росс, который тоже выпустил книгу. Вы знаете, я даже Росса сумел переубедить…Я вам предлагаю сотрудничество, запишите, пожалуйста, мой номер телефона…»
Влияние на Н.Г. Росса В.Н. Соловьева действительно ощущается в последних публикациях этого историка. На одних собеседников Соловьева производит впечатление его апломб, на других – нахрап, на третьих – возможность получить через него доступ к закрытой от других информации (впрочем, на наш взгляд, достаточно иллюзорная и не гарантированно доброкачественная).
Тем, кто, как и Николай Георгиевич Росс, не жил здесь (в СССР или РФ), пусть даже и русским, а потому не отдающим себе отчет, с кем/чем они имеют дело, легко поверить тому, что им вдувают в уши вкрадчивые голоса, пользующиеся «неискушенностью младенцев».
Прощупав почву в этом предварительном телефонном разговоре с Шотой Чиковани и подковавшись (с той же русской машинописью Вильтона и экспертизой), В.Н. Соловьев был готов выйти на подмостки, предоставленные ему «Родиной».












[…]


[…]


[…]













«Соловьев в своем интервью, – пишет Чиковани, – обещал подарить мне сборник “Покаяние”, и свое обещание выполнил. К тому же переслал мне еще одну книгу – “Романовы. Подвиг во имя любви”. Обе книги подписаны».





Но продолжим:





Эту подтасовку в четыре руки мы уже разбирали, а потому за подробностями отсылаем читателей к этой публикации:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/259646.html




[…]



Самоуправство уральских большевиков и непричастность к убийству Царской Семьи Москвы – один из столпов советской государственной версии, общей и для гольдштейновских парижских «Последних Новостей» начала 1920-х годов, и для писаний Эдварда Радзинского 1990-х, и для нынешней официальной точки зрения РФ.
Препятствием к этому является единодушное мнение всех причастных к следствию лиц.
Н.А. Соколов: «Судьба Царской Семьи была решена не в Екатеринбурге, а в Москве»
Генерал М.К. Дитерихс: «Убийство это совершилось по распоряжению народных представителей новой советской России и приведено в исполнение под непосредственным руководством их местных агентов».
Роберт Вильтон: «Убийство Царя и Его Семьи, организованное среди главарей ЦК, выполнялось их ставленниками в Екатеринбурге».
Именно в этих выводах одна из причин дискредитации белого следствия, которое поручено было обезпечить В.Н. Соловьеву.
Но, оказывается, и причастные к убийству большевики свидетельствовали о том же. Вот почему собеседников в редакции журнала «Родина» так взволновали приведенные Ш. Чиковани в книге слова П.М. Быкова, которые необходимо было дезавуировать. Однако тут, как мы уже убедились, Соловьев в очередной раз присел в лужу. Да, «трудно идти против рожна»…
Но ведь это, заметим, не единственное свидетельство такого рода со стороны большевиков (причем высокопоставленных, интересовавшихся вопросом и хорошо информированных). В одном из прошлых по́стов нам уже приходилось цитировать дневниковую запись Льва Троцкого от 9 апреля 1935 г., введенную в контекст цареубийства историком профессором В.П. Семьяниновым в сборнике 1991 г.: «Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья… Либералы склонялись как будто к тому, что Уральский исполком, отрезанный от Москвы действовал самостоятельно. Это неверно. Постановление вынесено было в Москве».
Таким образом, курировавший государственное расследование цареубийства, Владимiр Николаевич Соловьев является по существу ретранслятором, по словам Чиковани, «большевицких сказок» и «комиссарских притч». Но не только. Помимо этого он пытается заставить поверить в то, что, вопреки добытым белым следствием фактам и даже признаниям самих причастных к убийству большевиков, именно его доказательства самые верные и будто бы юридически безупречно обоснованы.







«Родина». М. 2006. № 3. С. 47-50.

К обсуждению новой книги Роберта Вильтона, напечатанной в Париже Ш. Чиковани, редакция «Родины» смогла подключить и еще одного своего давнего «эксперта» по Царской теме – писателя и сценариста Гелия Рябова – одного из «соавторов» так называемых «екатеринбургских останков».
В редакционной сноске журнал услужливо напоминает (по существу вставая – вот вам и прокламируемая объективность! – на точку зрения одной-единственной провластной версии):






«Родина». М. 2006. № 3. С. 50.


Продолжение следует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (28)




Увольнение из «Таймса»:
причины и последствия
(продолжение)


Итак, Вильтон был взят на заметку еще в 1917 году. Другое дело, что тогда эти встревоженные заявлениями журналиста силы, пока что еще обустраиваясь в России и только надеясь на получение от Английского правительства «очага» в Палестине, не обладали всё же таким влиянием, какое обрели вскоре, да и опасность от англичанина в то время не была столь критичной.
Совершенно иным делом была публикация его статей, а затем и выход книги о цареубийстве.
Авторитет долголетнего корреспондента в России, ее признанного знатока, представлявшего авторитетную английскую газету, да еще человека, непосредственно участвовавшего в расследовании преступления прямо на месте, на Урале и в Сибири, – всё это ведь чего-нибудь да стоило!
Прибавьте к этому место публикации (Лондон и Нью-Йорк) и весьма распространенный в мiре английский язык, на который книги генерала М.К. Дитерихса и даже следователя Н.А. Соколова так никогда (и до сих пор!) переведены не были. Небольшая же книжка капитана П.П. Булыгина, хотя и вышла в 1935-м на английском, но не сама по себе, а «под конвоем», под общей обложкой с писаниями на эту тему А.Ф. Керенского. Так что, как видим, со времени дерзкого вильтоновского прорыва за публикациями на опасную тему бдительно наблюдали, регулируя их появление в общественном пространстве.
Для тех, о ком посмел столь открыто написать английский журналист, его статьи в «Таймсе», а затем изданная на их основе книга «Последние дни Романовых» стали настоящим шоком.
Нужно было как-то купировать опасную информацию. Инструментом борьбы вполне предсказуемо стали представители российской эмиграции.
В собрании вырезок московского музея «Наша Эпоха» есть три, относящиеся к интересующей нас теме. К сожалению, на них не обозначено, где и в каком эмигрантском издании они были напечатаны. Однако точно известно, что все они относятся к лету 1920 г. (скорее всего к июлю-августу), после того, как, вернувшись из России, Роберт Вильтон стал печатать свои статьи в «Таймсе». Книга его, напомним, вышла в сентябре. А еще точно известно, что, по крайней мере, третья статья (а возможно и остальные тоже) вышла в парижских «Последних Новостях».
Это была одна из первых и наиболее солидных эмигрантских газет, подходящая для публикации статей именно такого рода.
Ее тогдашний редактор Моисей Леонтьевич Гольдштейн (1868–1932) был до революции популярным в специфических кругах адвокатом (участвовал в процессах Абрама Гоца, Бунда, «Сорока четырех», «56-ти», дела о Выборгском воззвании, о кишиневском и могилевском погромах). Выехав в 1918 г. в Берлин, обосновался в Париже, где с 27 апреля 1920 г. и приступил к изданию «Последних Новостей».



Моисей Леонтьевич Гольдштейн.

Менее чем через год он продал газету, начавшую выходить, начиная с 1 марта 1921 г., уже под редакцией М.М. Винавера, А.И. Коновалова и В.А. Харламова. Главным редактором был П.Н. Милюков, однако фактически руководил газетой его помощник – Александр Абрамович Поляков (1879–1971), сын владельца конфетной фабрики в Одессе. «Мастер своего дела, – вспоминал о Полякове один из сотрудников газеты Андрей Седых, – он был фактически редактором “Последних Новостей”, если уж говорить правду, потому что Милюков следил больше за политической линией газеты. Милюков был капитаном судна, но руль всегда был в твёрдых руках А.А. Полякова».
Ту же тенденцию, пусть и с другим персонажем (автором, кстати говоря, третьей статьи о Вильтоне, о которой мы поговорим позднее), подмечал позднее и Н.Е. Марков 2-й: «…Временами приходится мне читать газету “Последние Новости”. Хотя на фронтоне этого газетного сооружения и красуется броская вывеска “Павел Милюков”, – но как подставной русский наймит он мало что значит в действительном руководстве этим еврейским заведением. Знающие люди свидетельствуют, что Милюков лишь вывеска, под которой торгуют русским словом доподлинные хозяева предприятия – евреи, и что истинным редактором “Последних Новостей” является вовсе не Павел Милюков, а Самуил Поляков (Литовцев)» («Двуглавый Орел». Париж. 1928. № 18. 17 июня. С. 23).
Что касается Гольдштейна, то в 1920-1924 гг. он был одним из редакторов парижского еженедельника «Еврейская Трибуна», в котором часто печатался его преемник по редакторскому креслу в «Последних Новостях» П.Н. Милюков. 26 ноября 1932 г. Моисей Леонтьевич покончил счеты с жизнью.



Савелий Сорин. Портрет Павла Милюкова. 1922 г. Частное собрание.

Именно к периоду управления «Последними Новостями» Гольдштейна и относятся интересующие нас публикации.
Содержание первой из вырезок почти невинно. «Почти» потому, что цель у автора всё же была: скрыть подлинных участников цареубийства. Под пером анонима один из главных цареубийц Янкель Юровский превращается в «Суровского».
Надо иметь недюжинные способности и при этом быть напрочь лишенным совести, чтобы таким образом «перевести» с английского Yurovsky.
Не говорим уже о полностью противоречащем, как мнению самого Вильтона, так и выводам следствия, приписывания решения об убийстве Царской Семьи екатеринбургским большевикам, а не Центру.
При внешне безпристрастном описании подлинное отношение нет-нет да и даёт о себе знать (шильце прорывает мешок) в характерных словечках. Автор с удовлетворением как бы продолжает дегустировать случившееся. (Чтобы понять, кто́ это писал, достаточно сравнить этот текст со следующей статьей.) Некоторые из таких словечек мы отмечаем [sic!]. (Заметим, кстати, что при публикации этих текстов мы сохраняем их орфографию.)




«В газете “Times” продолжаются разоблачения подробностей убийства Николая II и царской семьи. Первоначально предполагалось переместить Николая II с семьею в Москву, но затем они были задержаны в Екатеринбурге, где и созрело решение покончить с ними. Исполнение кровавого дела было поручено некоему Суровскому, имевшему в Екатеринбурге небольшую торговлю фотографическими принадлежностями.
Ко вторнику, 16 июля, все приготовления к убийству царской семьи были закончены. Следующей ночью, вскоре после полуночи, Суровский вошел в спальню своих жертв, которые все спали глубоким сном. Суровский разбудил сперва Николая II, затем остальных и объявил им, что в виду возникших в городе серьезных безпорядков, грозящих их жизни, их решено перевезти в другое место. Все поспешили встать и одеться, после чего Суровский повел их по задней лестнице вниз. Цесаревич по слабости сам идти не мог; его понес на руках Николай II.
Таким образом царская семья с тремя близкими придворными сановниками и прислугой была приведена в подвальное помещение, окно из которого верхней частью возвышалось над уровнем двора, так что в полумраке “белой” ночи узники могли через него разглядеть стоявший на дворе автомобиль грузовик: они были уверены, что грузовик был подан для перевозки их багажа.
На дворе стояло несколько караульных, которым было всё видно, что происходило в подвальном помещении: их показания имели самое существенное значение при разборе этого кошмарного дела.
Та как в помещении не было даже на чем можно было присесть, то по требованию Николая II туда было подано несколько стульев. Затем дверь помещения была заперта; но узники всё еще не догадывались, какая участь их ждала.
Вскоре после того в дверь с шумом вломилось 12 человек – убийц, с Суровским во главе . Последний подошел к Николаю II и сказал: “Ваши родственники сделали попытку освободить вас, но попытка эта им не удалась. Поэтому мы решили всех вас расстрелять”. В тот же миг раздались выстрелы из револьверов и все узники грохнулись [sic!] наземь.
Николай II, царица, три их дочери и трое из прислуги были убиты наповал. Только цесаревич стонал и корчился еще в предсмертных судорогах, пока Суровский не прикончил [sic!] его вторичным выстрелом в упор. Младшая из дочерей тозже не сразу была убита насмерть, а довольно долго боролась еще со своим убийцей, пока смерть не поразила ее. Одна из горничных осталась невредимой; заметив это, несколько красноармейцев бросились на нее и закололи ее штыками.
Затем бездыханные трупы были навалены [sic!] на грузовик и вывезены вон [sic!]. Пули, засевшие в стенах и в полу, были тщательно повырезаны и вытащены. При аресте впоследствии участвовавших в убийстве красноармейцев у одного из них были найдены снятые с убитых драгоценности».


Приведенная анонимная статья была, вероятно, реакцией на появление первых еще газетных публикаций Роберта Вильтона. С выходом в «Таймсе» последующих, когда линия продолжилась, а тенденция выяснилась уже вполне, пришло время тяжелой артиллерии.
На сцену был выпущен Владимiр Львович Бурцев, известный еще до революции своими скандальными разоблачениями секретных сотрудников Департамента полиции, а после переворота 1917-го и большевиков во главе с Лениным, как германской агентуры, за что, по приказу Троцкого, сидел (хоть и недолго) в Крестах и Трубецком бастионе Петропавловской крепости.




«16-го июля 1918 г. в Екатеринбурге большевиками зверски был убит б. царь Николай II со своей женой Александрой Феодоровной, сыном-наследником Алексеем, четырьмя дочерьми и с несколькими близкими ему людьми.
В то же самое время, 17-го июля в Анотаевске [Алапаевске. – С.Ф.], уездном городе Пермской губ. Также были убиты зверски вел. князья Сергей Михайлович, Елизавета Феодоровна, три сына Константина Константиновича, Игорь, Константин и Иоанн и сын Павла Александровича Владимiр Палей с несколькими близкими ему людьми.
По зверству, с каким было совершено это убийство, оно не поддается никакому описанию, как не поддается описанию и десятки тысяч других зверств, совершенных большевиками за последние годы в разных местах России.
Но среди рассказов об этих преступлениях, убийство Николая II по своему огромному политическому и национальному значению и роли его убийц займет особое место в ряду других страшных рассказов о нашем страшном времени.
Пока еще не вполне выяснена обстановка событий 16 июля. В рассказах о нем много пробелов и неясностей. Но все-таки в главных чертах рассказ об убийстве царя можно считать установленным точно.
Екатеринбургское убийство, конечно, одно из самых гнусных преступлений, которые когда-нибудь , где-нибудь и кем-нибудь были совершены, – и не только история, но и представителя современной русской общественности и нынешних русских властей обязаны восстановить во всех возможных деталях рассказ об этих событиях и воздать должное преступникам.
Не так давно об убийстве царя был помещен ряд статей в “Таймс” известного английского корреспондента г. Вильтона. Статьи написаны автором на основании близкого знакомства со всем, относящимся к убийству царя. Автор сам был в Екатеринбурге и принимал участие в комиссии по расследованиям.
Но в рассказе Вильтона есть одна сторона, мимо которой мы не можем пройти без самого резкого протеста.
Г. Вильтон пожелал воспользоваться своими материалами для антиеврейской агитации и, рассказывая об одном из самых трагических событий нашего времени, он внес в него тенденциозное освещение.
Г. Вильтон и раньше не раз выступал в русской литературе с антиеврейской агитацией и по ее поводу в свое время в Петрограде ему пришлось выслушивать единодушный протест всего русского общества. Но эти воспоминания, однако, не остановили г. Вильтона от новых попыток, и он будто не знает, как дорого в России, и евреям обходилась погромная агитация его единомышленников.
В своих статьях г. Вильтон поставил задачей переложить вину за Екатеринбургское событие на еврейство.
Мы внимательно прочитали то, что пишет об убийстве б. царя г. Вильтон и то, что рассказано о том и другими лицами и во всем этом мы не нашли никаких указаний на какое-либо участие в убийстве царя представителей еврейства.
Среди многих сотен имен, упоминаемых в этих рассказах, как активных участников или как их помощников, есть и несколько имен евреев, коих имена совершенно утопают в списке чисто русских имен или имен латышей, мадьяр, поляков и т.д.
Сам г. Вильтон указывает фамилии нескольких, очень немногих отдельных евреев, как участников в убийстве царя, а именно: Юровского, Сафарова, Войкова, Сыромолотова, Голощекина, Свердлова; при этом списке г. Вильтон добавляет: “было еще три еврея”.
Никаких других имен участников в убийстве царя или каких-либо указаний на роль еврейства в этом деле г. Вильтон не дает, и очевидно, не потому, что не хочет этого дать – в этом едва ли можно сомневаться, – а потому, что он ни одного другого еврейского имени, так или иначе связанного с убийством царя, не знает и поднимет шум своими обвинениями еврейства в убийстве царя, не имея на то никаких оснований.
Сам г. Вильтон не приводит никаких оснований для того, чтобы считать перечисленных им большевиков евреями. Но мы не сомневаемся, что и в списке его не все евреи. Мы можем дать, например, точную [sic!] справку, что Сафаров называется Григорием [на самом деле Георгием. – С.Ф.] Ивановичем, Войков – Петр Григорьевич [в действительности Лазаревич. – С.Ф.], и их имена не являются псевдонимами – во всяком случае г. Вильтон этого не доказал.
Наоборот, все другие, упоминаемые г. Вильтоном, имена лиц, принимавших особое ответственное участие в убийстве царя, совершенно не еврейские. Например, из числа двенадцати человек, избивавших царскую семью, кроме Юровского, были: Медведев, Ваганов, Никулин, Ермаков – коренные русские люди, местные русские рабочие и крестьяне, а остальные 7 человек были мадьяры, палачи из Чрезвычайки.
Относительно того, что среди убийц царя евреи не играли сколько-нибудь ответственное роли, имеются категорические заявления бывшего министра юстиции Старынкевича, ген. Дитерихса и других лиц, принимавших непосредственное участие в расследовании дела. Из их заявлений мы видим, что в официальных документах, на которых основывает и свои статьи г. Вильтон, нет никаких указаний на то, что евреи играли какую-нибудь видную роль, когда было бы возможно говорить не только об их руководстве, но о сколько-нибудь бросающейся в глаза их роли в деле убийства царя, а несомненно, если бы они были, то тот же ген. Дитерихс, крайний правый по своим убеждениям, очень резко выступавший в литературе, как антисемит, несомненно, указал бы на это.
Г. Вильтон говорит, что среди большевиков, решивших в Москве судьбу Николая II, был еврей комиссар Свердлов. Очень вероятно, что среди московских комиссаров, ответственных за судьбу Николая II, и кроме Свердлова, был не один еврей. Но несомненно, что во главе всех этих комиссаров с решающим голосом был Ленин, немецкий агент и русский предатель. Он был их диктатор, и все Свердловы при нем выступают только в качестве послушных лакеев.
Это Ленин, главным образом, и был убийцей царя.
Около Ленина были Бонч-Бруевич, Ногин, Луначарский, Горбунов и др., все русские, – были представители различных других национальностей, кого евреями никто не назовет.
Поэтому говорить о руководительстве евреев из Москвы в деле убийства царя потому только, что среди московских комиссаров был еврей Свердлов, нельзя.
В.Л. БУРЦЕВ».



Владимiр Львович Бурцев (1862–1942).

Примечательно, что как раз после выхода этой статьи В.Л. Бурцева его дважды (11 августа и 2 октября 1920 г.) допрашивал в Париже следователь Н.А. Соколов, для которого показания Владимiра Львовича в определенной их части звучали весьма убедительно: «Совершенно определённо заявляю Вам, что самый переворот 25 октября 1917 года, свергнувший власть Временного правительства и установивший власть Советов, был совершен немцами через их агентов, на их деньги и по их указаниям».
В соответствии с этими настроениями В.Л. Бурцева нужно рассматривать и основной пафос приведенной статьи: виноват «Ленин и его товарищи» вместе со стоявшими за ними (неназванными в самой публикации) немцами.
Присутствуют в статье и другие, впоследствии взятые на вооружение фальсификаторами Царского дела приёмчики: прикрывать массой причастных к преступлению русских («многих сотен имен») основное ядро тех, кто замысливал и руководил Ипатьевской бойней; отрицать еврейскую принадлежности лиц, не называя при этом их прямо и русскими (Сафаров, Войков и тот же Ленин); приписывать причастным к расследованию дела взгляды, которые они на самом деле никогда не высказывали (генерал М.К. Дитерихс).
И самое главное: приравнять любое упоминание о причастности какого-либо еврея к цареубийству к «антиеврейской агитации», закрыв тем самым путь к объективному и всестороннему расследованию (а равно и исследованию) этого чудовищного преступления, имевшего столь тяжкие для России последствия.
Это-то и есть та самая «тенденциозность», о которой на словах, вроде бы, печется Бурцев, обвиняя в этом Вильтона, по классической тактике вора, кричащего, чтобы отвести от себя подозрение: «Держи вора!».
Весьма кстати тут пришелся и экс-министр колчаковского правительства С.С. Старынкевич, изгнанный, как мы уже писали в прошлых наших по́стах, за разглашение в печати конфиденциальных документов следствия по цареубийству.
Вдобавок к этому, по словам Роберта Вильтона, он успел выдать обратившемуся к нему секретарю Аllianсе Israelite собственноручное свидетельство (его-то и упоминает Бурцев): «Удостоверяю, что, как по данным предварительного следствия, так и по другим, в числе привлеченных по делу убийства последнего Императора Николая II и Его Семьи нет ни одного человека еврейского происхождения» (Paris. 2005. С. 111-112), на что, не говоря уж о действительном положении дел, он не имел ни права, ни полномочий.

Обстоятельство отъезда С.С. Старынкевича заграницу из Омска вместе с супругой Зинаидой Алексеевной, урожденной Нарбут, и падчерицей Кирой были недавно описаны по документам сохранившегося дела:
https://alexa-bell.livejournal.com/33497.html
Прибыв в начале сентября 1919 г. во Владивосток, Старынкевич, видимо, вспомнив свое революционное эсеровское прошлое, вошел там в антиколчаковский заговор, составленный чешским генералом Гайдой, после провала которого вынужден был, наконец, оставить 19 сентября Россию, выбравшись, через японский порт Цуругу, в Европу, обосновавшись во Франции.
Там он вновь дал о себе знать в связи с Царским делом. «Выдержки из сообщения министра юстиции Союзному совету в Париже» были опубликованы в маленькой книжке «Убийство Царской Семьи и Ее Свиты. Официальные документы», напечатанной в Константинополе в 1920 г.:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/236221.html
Скончался С.С. Старынкевич 8 апреля 1933 г. в Франсвиле, под Парижем и был погребен на местном кладбище.


Продолжение следует.

ЗЕРКАЛО ДОСТОЕВСКОГО (4, окончание)


Константин Васильев. Портрет Ф.М. Достоевского.


«Себя как в зеркале я вижу…»
А.С. Пушкин.


СУД «ВЕЛИКОГО ГРЕШНИКА»


«Много раз в черновиках к роману Достоевский пробовал найти тех, кто сможет обличить заговорщиков-отрицателей, противостоять им словом или делом. Искал и не находил никого – кроме Ставрогина.
Ставрогин, испорченный барчук, говорил в предсмертном письме о той молодежи, которая радуется царству посредственности, завистливому равенству, глупой безличности, отрицанию всякого долга, всякой чести, всякой обязанности.
“Говорят, они хотят работать – не станут они работать. Говорят, они хотят составить новое общество? Нет у них связей для нового общества, но они об этом не думают. Не думают!”
Ставрогин, оторванный от почвы аристократ, оказывался в романе единственным, кто мог смеяться над Петрушей и открыто презирать его. “Князя выставить в романе как врагом нигилизма и либерализма и высокомерным аристократом, – намечал автор. – Он в романе судья нигилизма”.
В романе “герой-солнце”, “князь и ясный сокол” отказывается от трона и венца, которые предлагает ему вождь заговорщиков. Великий грешник Ставрогин, разобравшись в целях и методах “деятелей движения”, порывает с ними. Сознав реальную опасность мести Шатову, предупреждает о готовящемся убийстве. Несмотря на опутавшую его сеть шантажа, игнорирует шантажистов. Разглядев амбиции беса-политика Петруши, демонстрирует отвращение от “пьяного” и “помешанного”.
Подводя итог своей жизни, дает нравственную оценку верховенцам. “Я не мог быть тут товарищем, ибо не разделял ничего. А для смеху, со злобы, тоже не мог, и не потому чтобы боялся смешного, – я смешного не могу испугаться, – а потому, что всё-таки имею привычки порядочного человека и мне мерзило. Но если б имел к ним злобы и зависти больше, то, может, и пошел бы с ними. Судите, до какой степени мне было легко и сколько я метался!”
Ставрогин не совершил подвига исповеди и покаяния. Он не избежал греха попустительства и бросил город на произвол грабителей и погромщиков. Он был против убийства, но знал, что люди будут убиты, и не остановил убийц. Не устоял в искушениях страсти и погубил Лизу. Совершил смертный грех самоубийства.
Но Ставрогин не участвовал в крови по совести и в разрушении по принципу. В свете того реального опыта, который не обошел Россию, где была широкомасштабно опробована программа Верховенского, пример ее осуждения, противоборства и отказа от самозваной власти явил собой нечто в высшей степени поучительное.
Во всяком случае, Достоевский не нашел никого другого, кто бы в лицо маньяку и негодяю Петруше мог сказать то, что сказал ему Ставрогин с риском для жизни.
Опыт смуты – в виде лабораторного эксперимента – был произведен в масштабах только одного города, в течение только одного месяца, силами только одной пятерки заговорщиков, действовавших подпольно и пока не имевших власти.
Через три месяца после завершения этой пробы город оправился, отдохнул и отдышался, – но не одумался: похоронив мертвецов и арестовав пятерку, он легкомысленно выпустил и позволил ускользнуть за границу ее руководителю.
Успокоившись, люди вновь начали творить мифы, считая Петра Степановича “чуть не за гения”. Все могло начаться снова и с новым размахом».


Людмила Сараскина «Достоевский». М. 2013. С. 585-587.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (19)


Иван Владимiров. Арест генералов в февральские дни 1917 г.


Отлов министров


Непостижимым для некоторых депутатов был арест престарелого (ему шел 78-й год), уже год находившегося в отставке бывшего председателя Совета министров И.Л. Горемыкина.
Арестован он был 1 марта и час дня привезен в Таврический Дворец на грузовике. «…Появление Горемыкина, – по словам Керенского, – в домашнем туалете (в пиджачке и с Андреем Первозванным); священник (видимо, один из депутатов Государственной думы. – С.Ф.) с ужасом смотрел, неужели арестуют и с Андреем Первозванным».
После того как Керенский прокричал «Именем революционного народа вы арестованы. Взять под стражу!», по его словам, «некоторые депутаты, явно тревожась за “его высокопревосходительство”, придвинулись поближе к сильно озадаченному старцу, попытались с ним заговорить, выражая симпатию и сочувствие. Я их попросил отойти. Горемыкин поднялся со стула, мрачно звякая орденской цепью, и последовал за мной в правительственный павильон под угрюмое молчание депутатов».



«Догоремыкался». Карикатура 1917 г. на арест И.Л. Горемыкина.

«При мне, – вспоминал присутствовавший при этом депутат Думы граф Э.П. Беннигсен, – привели Горемыкина, которого посадили около камина; сразу около него стали два часовых, вольноопределяющихся запасного драгунского полка. Я хотел поздороваться с ним и старик уже приподнялся мне навстречу, но часовые скрестили шашки и один из них сказал мне, что Керенский приказал не допускать разговоров с этим арестованным».
Узнав о том, что депутаты Думы отпустили бывшего министра внутренних дел, министра юстиции и сенатора Макарова, Керенский буквально взбеленился: «Захватив с собою двух солдат, я помчался наверх…»
А.А. Макаров, опасаясь возвращаться ночью к себе домой по неспокойным улицам Петрограда, хотел переночевать в частной квартире, расположенной на антресолях Таврического дворца, и был арестован Керенским. Учитывая это чрезмерное рвение министра юстиции, знакомые думцы, встретив в Таврическом дворце арестованного 2 марта экс-премьер-министра графа В.Н. Коковцова, настойчиво советовали ему: «…Уходите домой, пока на Вас не набрел Керенский».



Александр Александрович Макаров (1857–1919) – министр внутренних дел (с 20 сентября 1911 г. по 16 декабря 1912 г.), министр юстиции и генерал-прокурор Сената (с 7 июля по 20 декабря 1916 г.)

28 февраля, «в одиннадцать часов утра, – по словам Керенского, – солдаты Преображенского и Волынского полков отправились вместе с другими восставшими брать министра внутренних дел Протопопова, но тому вовремя удалось скрыться. Тем временем по всему городу продолжались аресты подозреваемых в верности старому режиму».
Что же до Протопопова, то «его разыскивали в течение всего дня отряды добровольцев».
«Благодаря деятельности самочинных групп и инициативе новых организаций, – писал Н.Н. Суханов, – население министерского павильона все увеличивалось. К вечеру 28-го он был плотно населен несколькими десятками всяких сановников и высших полицейских чинов. К ним присоединили и доктора Дубровина. Иные арестовывались сами, являясь в Таврический дворец и представляясь первому попавшемуся деятелю, или же прося по телефону арестовать их и доставить во дворец». К числу этих последних принадлежал, например, министр внутренних дел А.Д. Протопопов.
В своем дневнике Александр Дмитриевич описал своих злоключения в первые дни охватившей Русскую столицу смуты. Приведем из него некоторые записи:
25 февраля. «…Голицын обратился ко мне с просьбой от лица Совета [министров] “принести себя в жертву”, как он выразился, и оставить свой пост, ибо мое имя “раздражает толпу”, известие же о моем уходе внесет “успокоение”. “Это – следствие травли газет и отношения к вам Государственной думы”.

[Согласно свидетельству министра торговли и промышленности князя В.Н. Шаховского, предложение это внес Военный министр генерал М.В. Беляев. Поставленный об этом в известность А.Д. Протопопов, по словам князя, «отвел меня в сторону и спросил, не следует ли ему застрелиться. Ведь я сумею покончить с собой, заявил он. Я постарался его успокоить и сказал, что этим он никому не поможет». – С.Ф.]
Я ответил, что охотно давно бы ушел и, как ему известно, о том неоднократно просил. Теперь же прошу считать меня ушедшим […] Так 25 февраля вечером совершился мой уход.
Я вышел из зала и ушел в комнату к Крыжановскому, который тепло и мило со мной обошелся.
– Где вы будете ночевать, А.Д.? – спросил он меня.
– Думал проехать на Фонтанку.
– Нельзя! Вам принесли записку, – весь дом разбит, разгромлены все ваши вещи. Ваша жена – у смотрителя на квартире. […]
Он обещал затем устроить мне ночлег в кабинете пом. контролера Маликова. Дал мне адрес […]
Звоню, – никого, дверь заперта […] Бреду обратно […] Бреду опять к Мариинскому дворцу. Опять пошел к Крыжановскому. Было заседание Совета министров. Он не советовал входить мне туда, ибо министры опасаются, как бы мое присутствие не привлекло бы толпу на Дворец. Я обещал уйти без задержки; он мне сказал, что вышла ошибка с адресом, где я могу переночевать; верный адрес – это Мойка, 72. Я вновь вышел на улицу…»
26 февраля. «…Утром, часов в 9, я встал, ибо не раздевался, попил чай с черным хлебом, и так как сторож очень безпокоился, не стали бы меня отыскивать, то я отправился к брату…»
Камердинер Александра Дмитриевича П.И. Оноприенко, впоследствии допрошенный в ЧСК, показал: «На другой день мы вышли на улицу и не знали, куда нам деться. Не желая подвергать меня опасности, Протопопов отпустил меня».



Александр Дмитриевич Протопопов (1866–1918) – министр внутренних дел (с 20 декабря 1916 г.).

Далее в дневнике А.Д. Протопопова читаем: «Я зашел к одному бедному мастеру, которого знал и которого любил. Он глазам не верил, глядя на меня; пригрел, угостил чем мог, утешил; и тени робости мое присутствие у него не вызвало. Великая душа в теле простолюдина. Насколько ближе к Богу, к правде, чем наш брат. Он послал, по моей просьбе, к Сергею [брату] узнать, могу ли я пристать у него. Ответ был – это неудобно, ибо и так хотели сделать у него обыск.
В листке я прочел, что Дума образовала Исполнительный комитет и вызывает бывших членов правительства и что меня никак не найдут. Подумав, я решил пойти в Думу. Неужели же я грешнее всех? Вся семья мастера меня провожала до Думы. Боже, что я чувствовал, проходя теперь, чужой, отверженный, к этому зданию, столь мне близкому в течение 9 почти лет. Господи, никто не знает путей, и не судьи мы сами жизни своей, грехов своих. У Думы – груда войск, пушек, народу. Все заполнено толпою. Я спросил какого-то студента провести меня в Исполнительный комитет. Узнав, кто я, он вцепился в мою руку: “Этого не надо, я не убегу, раз сам сюда пришел”, – сказал я; он оставил меня. Стали звать А.Ф. Керенского. Он пришел – и, сказав строго, что его одного надо слушать, ибо кругом кричали солдаты, штатские и офицеры, повел меня в павильон министров, где я оказался под арестом».



«Иуда Всероссийский». Открытка 1917 г., специально посвященная аресту министра внутренних дел А.Д. Протопопова.

«В 11 часов вечера, – передает этот же эпизод Г.Г. Перетц, – к одному из студентов, проходившему по двору Таврического дворца, подошел какой-то немолодой господин с изможденным лицом, в дорогой шубе и обратился […]:
– Прошу вас, проводите меня в Исполнительный комитет Государственной думы. Я – бывший министр внутренних дел Протопопов. Я тоже желаю блага нашей родине и потому я явился добровольно. Проводите же меня к тем, к кому нужно […]
Узнав Протопопова, член Исполнительного комитета [В.М. Вершинин] позвал конвой, который отвел его в Министерский павильон. Вскоре туда явился А.Ф. Керенский. При его входе Протопопов встал и, подойдя к нему, заплетающимся языком произнес:
– Ваше превосходительство, отдаю себя в ваше распоряжение.
На это А.Ф. Керенский твердым голосом, с суровым лицом произнес, стукнув палкой о пол:
– Бывший министр внутренних дел Протопопов, от имени Исполнительного комитета арестовываю вас».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (16)


Иван Григорьевич Щегловитов (1861–1918) – министр юстиции (1906-1915), последний Председатель Государственного Совета Российской Империи (с 1 января 1917). На Совещании монархистов, проходившем 21-23 ноября в Петрограде, избран Председателем Совета Монархических Съездов – Всероссийского руководящего органа монархистов.


Ключевой арест


Еще вечером 27 февраля Керенский заявил, что, прежде всего, необходимо арестовать председателя Государственного Совета, бывшего министра юстиции Щегловитова. В прессе особо отмечалось, что Керенский специально «отрядил взвод солдат для ареста и доставки в Таврический дворец» И.Г. Щегловитова.
Произошло это в 17 часов 30 минут.
Об обстоятельствах отдачи этого приказа можно прочитать в мемуарах Керенского. После того, как революционная охрана Таврического дворца была установлена в Екатерининском зале он обратился с речью к толпе.
«На вопрос, кто будет арестован первым, я ответил, что им должен стать бывший министр юстиции, председатель Государственного Совета Щегловитов. Я распорядился, чтобы его доставили непосредственно ко мне».
Этот арест имел ключевое, знаковое значение.
Одна из значительных фигур переворота, член Государственной думы А.А. Бубликов так высказался по поводу известия об аресте И.Г. Щегловитова: «…Половина сделана: из правительства вынуты мозги». Арестованный, по мнению думца, «был несомненно не только вреднейший, но и умнейший советник» Царя.
«Керенский знал, что делал, – писал по этому поводу монархист Н.Д. Тальберг. – Теряя Щегловитова, Монархия теряла крупного и опытного руководителя». Не произойди переворота, писал он далее, «нет сомнения, что Щегловитов был бы скоро назначен Председателем Совета Министров».
Эта же позиция просматривается и в словах А.Ф. Керенского, сказанных при аресте Ивану Григорьевичу: «Мы не желаем вредить Вам, но Вы опасны для новой России как реакционер. Вы должны будете остаться здесь».
Исследователи также полагают, что за приказом Керенского об аресте Щегловитова «скрывалось намерение захватить здание Мариинского Дворца, где заседал Государственный Совет и тем самым перевести вторую законодательную палату на сторону революции» (А.Б. Николаев).



Мариинский дворец в Петрограде.

Там же, в Мариинском Дворце, заседал в то время и Совет Министров, о чем был также извещен Керенский. А потому, по его словам «туда немедленно был отряжен отряд в сопровождении броневиков с приказом арестовать всех членов кабинета».
Однако пробраться в тот день к Мариинскому дворцу заговорщики не смогли. И.Г. Щегловитов был арестован на квартире. По словам очевидца, «при аресте Щегловитова встревоженной семье сказали: “Даем честное слово, что без суда с ним ничего не будет”».



Заседание Государственного Совета в Мариинском дворце.

Под усиленным конвоем И.Г. Щегловитов был доставлен в Таврический Дворец в 17 часов 30 минут, т.е. как раз в то время, когда по Петрограду расклеивался список членов Временного комитета Государственной думы.



«Я находился в зале Таврического дворца, – припоминал занимавший впоследствии высокие должности в Министерстве юстиции А.А. Демьянов, – когда туда привели арестованного министра юстиции Щегловитова. Беднягу привели в том виде, в каком застали при аресте, то есть в сюртуке, без пальто и шубы. И провезли так по улицам в изрядный мороз.
Щегловитов от холода, а может быть и от волнения, был красен. Сконфуженный и похожий на затравленного зверя, огромный, он сел на предложенный ему стул. Кто-то дал ему папиросу, которую он закурил. Толпа с любопытством на него глазела. Зрелище несомненно было очень любопытное.
Вдруг раздались голоса: “Родзянко, Родзянко идет”. Председатель Государственной думы действительно прибыл и приветливо обратился к Щегловитову, назвав его “Иван Григорьевич”. Однако руки ему не подал. Он обнял его за талию и сказал: “Пройдемте ко мне в кабинет”. Но арестовавшие Щегловитова солдаты, а может быть и матросы, и частные лица запротестовали. Они-де не имеют права его отпускать без приказа Керенского».
Керенский вспоминал: «…Когда Временный комитет заседал в кабинете Родзянко, мне сообщили о доставке в Думу арестованного Щегловитова. Новость произвела сильное впечатление на депутатов и публику. Всесильный имперский сановник Щегловитов под арестом! Депутаты пришли в сильное возбуждение. Умеренные обратились к Родзянко с просьбой отменить арест.
– Мы требуем, чтобы его отпустили, – настаивали они. – Даже Государственной думе непозволительно арестовывать председателя Государственного совета. Где же неприкосновенность представителей законодательной власти?
Бросились ко мне. Я ответил, что не могу освободить Щегловитова.
– Как, – раздался негодующий крик, – неужели вам хочется превратить Думу в тюрьму?»
Ловкий адвокат немедленно выдвинул безотказный аргумент: «Освобождение Щегловитова толкнуло бы разъяренную толпу на самосуд и вдобавок внушило бы массам глубокую враждебность к Думе».
«– Прошу вас следовать за мной. Вы арестованы, – заявил Щегловитову Керенский и не без напыщенности прибавил. – Ничего не бойтесь, я лично гарантирую вам безопасность.
Все покорно расступились перед нами. Слегка растерянный Родзянко с друзьями удалился к себе, а я препроводил Щегловитова в министерские кабинеты так называемого “правительственного павильона”».
Керенский вспоминал: «Я обратился к Щегловитову и сказал ему, что если у него есть остаток любви к родине, пусть он позвонит туда, куда следует, и предложит сдаться, но он этого не сделал. Он вел себя с достоинством. Не растерялся. Не был трусом».
«Керенский, – читаем далее в воспоминаниях А.А. Демьянова, – подошел и сказал Щегловитову, что он арестован революционной властью. Впервые было тогда сказано это слово, сказано, что существует революционная власть и что приходится с этой властью считаться и даже ей подчиниться».
«Так же картинно распоряжался Керенский арестом по своей воле явившегося 28 февраля в Думу министра юстиции Н.А. Добровольского: «Бывший министр Добровольский, вы имеете честь разговаривать с депутатом Думы, потрудитесь встать».)



Николай Александрович Добровольский (1854–1918) – последний министр юстиции Российской Империи (с 20 декабря 1916 г.).

По словам члена Государственной думы графа Э.П. Беннигсена, И.Г. Щегловитов «резко напал» за свой арест на Родзянко. «Что последний безвластен что-либо делать, – прибавляет граф, – Щегловитов видимо себе не представлял». (О последнем обстоятельстве свидетельствует, в частности, записка М.В. Родзянко от 2 марта, адресованная сыну председателя Совета министров М.И. Горемыкину: «Отец Ваш в крепости. Я ничего не могу. Обратитесь к Керенскому. М[ихаил] Р[одзянко]». Истины ради скажем, что М.В. Родзянко, кроме измены Государю, был еще и одним из организаторов революционного насилия, в том числе и арестов).
Существуют и другие описания ареста И.Г. Щегловитова. Однако наиболее объективное его описание, считают исследователи, содержится в малодоступных воспоминаниях депутата Думы М.М. Ичаса:
«Когда я подходил к вестибюлю, ко мне подошел швейцар и с самодовольным видом заявил: “Ваше превосходительство, Щегловитова привели”, – и показал рукой по направлению к главному входу. Я взглянул в стеклянную дверь и действительно увидел там раздевавшегося Щегловитова. Через минуту два студента с саблями наголо ввели его в круглый зал и обратились ко мне с вопросом: “Где Керенский?” Я велел отвести Щегловитова в приставскую комнату и сказал, что сам пойду за Керенским.
После долгих поисков нашел его сидящим в комнате тов. председателя с Некрасовым и Чернолусским. Сообщил ему, что первый арестованный – Щегловитов – приведен, и спросил, что с ним делать. Керенский ответил: “Сейчас приду; пусть подождет”. Минут десять мы его ожидали.
Тем временем толпа с улицы уже проникла в помещение Думы и стала окружать нас. Керенский прибежал в комнату и громко спросил, озираясь: “Кто меня звал?” Тогда студент, конвоировавший Щегловитова, указал на арестованного. Керенский посмотрел пристально на Щегловитова и взволнованным голосом спросил: “Так вы – Щегловитов?” Щегловитов привстал и бледный, сгорбившись, тихим, едва слышным, голосом, ответил: “Да, я Щегловитов”.
Помолчав, Керенский прибавил: “Иван Григорьевич, вы тот человек, который может нанести самый опасный удар ножом в спину революции, и мы вас в такой момент не можем оставить на свободе”.
При таких словах вышел из своего кабинета окруженный членами Комитета председатель М.В. Родзянко. – Иван Григорьевич, как вы сюда попали? Александр Федорович, ведь в Комитете постановления об аресте не было?
– Я еще до избрания Комитета распорядился его арестовать, – ответил Керенский.
– Так пойдемте в кабинет, обсудим этот вопрос, – продолжал Родзянко, – протягивая Щегловитову руку. Тогда молодой студент с саблей оборвал председателя Думы: “Не по вашему распоряжению мы его арестовали и не можем отпустить его с вами”.
– Отведите г. Щегловитова в Министерский павильон и приготовьте ему кровать, – распорядился Керенский и вошел вместе с Комитетом в кабинет председателя…»
Керенский знал, что делал. «…Полки восстали, сожжена Охранка, арестован Щегловитов, – перечисляет знаковые события первых послепереворотных часов В. Булгаков, – Брусилов прислал телеграмму о поддержке перед Царем заявлений Родзянко, – вот ряд первоочередных мятежных новостей в восприятии современника. – Конечно, телеграмма Брусилова толкуется как его прямой переход на сторону революции, и все от нее в восторге.



Погром канцелярии Особого отдела Департамента полиции.

Радуются и сожжению Охранки, но особенно отмечают арест Щегловитова: это первое падение одного из столпов старого режима произвело на общество сильное впечатление. До сих пор не видали еще ни одного сановника под арестом волей народа. А сколько их увидели через два-три дня!»
У современных исследователей появилось даже понятие «ритуальных арестов Царских сановников в стенах Государственной думы».



Сожженное Петроградское Исправительное отделение (Литовский замок).

«Этот эпизод с арестом Щегловитова, – отмечал В.М. Зензинов, – бывшего министра юстиции, мне всегда казался одним из поворотных – тех самых, которые устанавливают историческим событиям вехи. […] Это был первый арест, произведенный революцией и от имени революции – вместе с тем это был один из жестов, определивших ее дальнейшее течение».
«Когда я вбежал в Государственную думу… и очутился в Екатерининском зале, – вспоминал Зензинов, – я натолкнулся на А.Ф. Керенского. Увидев меня, он с торжеством куда-то меня повлек и с многозначительным видом вытащил из кармана ключ… Оказывается, это был ключ, которым он запер только что арестованного министра старой власти И.Г. Щегловитова!»



Сгоревшее здание Окружного суда.

Такие настроения Керенского подтверждал и другой очевидец: «Он порывисто и весело встал, потянулся весь вверх, словно расправляя застывшие члены и, вдруг, расхохотавшись, задорным мальчишеским жестом хлопнул себя по карману, засунул в него руку и вытащил старинный огромный дверной ключ. – “Вот он где у меня сидит, Штюрмер. Ах, если бы вы только видели их рожи, когда я его запер!”».
Место заключения арестованных было избрано не случайное. Историк С.П. Мельгунов подчеркивал: «Для того, чтобы избежать упреков за то, что он Думу превращает в полицейскую кордегардию, Керенский нарочно избрал Министерский павильон, находившийся как бы вне Думы и соединенный с ней крытой галереей».



Галерея между Таврическим дворцом и Министерским павильоном (Шпалерная улица, 47).

28 февраля А.Ф. Керенский сам себе выписал удостоверение: «Временный комитет поручает члену Государственной думы Керенскому заведование павильонов министров, где находятся особо важные арестованные лица. Подпись: М.В. Родзянко.
Таким образом, Керенский фактически получил право не только ареста, допроса и следствия, но и содержания в заключении.
По свидетельству студента Петроградского политехнического института Г.М. Мичурина, начиная с вечера 27 февраля двое суток использовавшегося комендантом «для доверительных поручений ареста представителей верхушки Царской власти», все это время принимал арестованных в Таврическом Дворце лично А.Ф. Керенский.



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (11)


Плакат 1917 г.


Ликвидация офицеров


«Отмечу еще одно странное явление, – писал думец граф Э.П. Беннигсен, – убийство военных выдающихся специалистов. Кажется, уже 27-го были убиты два генерала-артиллериста, работавшие на Обуховском заводе».
Днем 28 февраля до радостно-возбужденной Думы добрался морской офицер из Кронштадта. «Солдаты и матросы убивают всех офицеров Балтийского флота, – кричал он. – Комитет обязан вмешаться».



Матросы с крейсера «Рюрик». Срезают Царские погоны.

Утверждали, что офицеры уничтожались по спискам, подготовленным немцами.
Документ такой действительно существовал. «В список были включены почти все адмиралы, командиры, офицеры и старшие специалисты судов действующего флота, а также наиболее выдающиеся офицеры морских специальных школ. Если бы все перечисленные лица были убиты, – флот немедленно и надолго вышел бы из строя».



Офицеры Российского флота. Гельсинфорс. Февраль 1917 г.

Непосредственными исполнителями этой акции стали находившиеся на содержании у немцев финские националисты.
Известно, что столкновения в Кронштадте были спровоцированы финской националистической организацией «Шюцкористо». («В подавляющем большинстве случаев, – свидетельствуют офицеры-очевидцы, – инициаторами этой расправы являлись не свои матросы, а какие-то посторонние, переодетые матросами».)
Глубоко законспирированная, эта организация действовала в Кронштадте в течение весьма непродолжительного времени, затем незаметно исчезнув.



Одна из шаек финских националистов, вооруженных оружием с русских военных складов.

«Жертвы эти, – цинично признавал один из националистов Спитберг, – нужны были во имя революции. Мы опасались, что Балтийский флот, не примкнувший сразу к кронштадтскому восстанию, займет под умелым политическим руководством Непенина контрреволюционную позицию. Это соображение вынудило нас поспешить вырыть ров между офицерами и матросами.
Между ними должна была лечь кровь. Только тогда их взаимоотношения стали бы невосстановимы; офицеры всегда смотрели бы на матросов, как на убийц, а последние, из опасения возмездия, крепче держались бы революции…»
По мнению шюцкоровцев, жертвы эти будут неизбежно «толкать революцию вперед», что приведет, в конце концов, к развалу России и получению Финляндией независимости.



Митинг на Якорной площади в Кронштадте в день похорон погибших во время переворота. 23 марта 1917 г.


Командующий Балтийским флотом вице-адмирал А.И. Непенин остро чувствовал саму опасность и хорошо знал, откуда она исходит.
2 марта в 12 час. 30 мин. адмирал послал в Петроград телеграмму, адресованную председателю Государственной думы и Военной комиссии ВКГД: «Боюсь, что из тюрем Петрограда выпущены, состоящие за судебным следователем Мошкевичем, восемь человек ведомых шпионов, обвиненных еще в покушении на подрыв судов, к чему дело уже дважды было близко, за тем же следователем состоят более двухсот человек финляндской военной организации, обучавшихся в Германии и действовавших по ее указанию. Распоряжение о задержании их в пределах Финляндии сделано, прошу и Вашего содействия в задержании этих людей».
О том, каково было содействие революционного Петрограда, хорошо видно из факта хищения во время переворота значительного количества оружия и боеприпасов и переправки его в Финляндию, что подтверждается официальными документами. Сделать это тем более было легко, что пограничная стража на границе между Империей и Великим Княжеством Финляндским была разгромлена и германские агенты безпрепятственно проникали в Россию.
А адмирал был убит в Гельсингфорсе 4 марта. Германский след в этом преступлении был неоднократно подтвержден.



Командующий Императорским Балтийским флотом вице-адмирал Андриан Иванович Непенин (1871–1917).

Обстоятельства убийства сохранили воспоминания очевидца – штабс-капитана Н.М. Таранцева. По его словам, толпа оттеснила сопровождавших адмирала офицеров. «Непенин остановился, вынул золотой портсигар, закурил повернувшись лицом к толпе и, глядя на неё, произнес как всегда, негромким голосом: “Кончайте же ваше грязное дело!” Никто не шевельнулся. Но, когда он опять пошёл, ему выстрелили в спину. И он упал. Тотчас же к телу бросился штатский и стал шарить в карманах. В толпе раздался крик “шпион!”. Тут же ждал расхлябанный, серый грузовик. Тело покойного сейчас же было отвезено в морг. Там оно было поставлено на ноги, подпёрто брёвнами и в рот была воткнута трубка».
Вечером того же дня один из сопровождавших адмирала офицеров, лейтенант Петр Игнатьевич Тирбах разыскал тело командующего, обмыл, одел и на следующий день устроил похороны.



Могила вице-адмирала А.И. Непенина на русском православном кладбище в Хельсинки.

Потрясающие картины расправы с офицерами на главной базе Балтийского флота – Гельсингфорсе – дает капитан 2 ранга (впоследствии контр-адмирал), кавалер всех русских боевых орденов с мечами Г.К. Граф.
Описав неистовства в первые дни марта на кораблях, он прибавляет, что на берегу «убийства офицеров происходили в обстановке еще более ужасной. Их убивали при встрече на улице или врываясь в их квартиры и места службы, безчеловечно издеваясь над ними в последние минуты. Но и этим не довольствовалась толпа зверей-убийц: она уродовала и трупы и не подпускала к ним несчастных близких, свидетелей этих ужасов. […]
Даже похоронить мучеников нельзя было так, как они того заслуживали своей кончиной: боялись издевательств во время погребения […]. Первое время над их могилами нельзя было сделать и надписей на крестах, так как по кладбищам бродили какие-то мерзавцы, которые делали на крестах различные гнусные надписи. […]
Большинство из них погибло от рук таинственных убийц в форме матросов и солдат, но были павшие и от рук своей собственной команды…
Разбираясь в этих убийствах, в связи с существовавшими взаимоотношениями на флоте между офицерами и командами, нельзя не прийти к убеждению, что то, что произошло, было не случайным явлением, а кем-то организованным, преднамеренным убийством. Но с какой целью?
Мы тогда терялись в догадках, стараясь найти причину убийства наших несчастных офицеров. Некоторые приписывали это германским агентам, с целью расстроить боеспособность флота, другие – какой-то таинственной организации, тем более, что в городе появился список офицеров, намеченных к убийству, причем в него были помещены все командиры, старшие офицеры и старшие специалисты. Если бы убийства действительно были бы по нему выполнены, то флот оказался бы совершенно без руководителей.



Похороны убитого морского офицера.

Но так или иначе, для всех было ясно, что все эти эксцессы были вызваны искусственно, под влиянием агитации, совершены просто подосланными убийцами, а не были вспышкой негодования за отношение начальства к подчиненным.
Только значительно позже, совершенно случайно, один из видных большевицких деятелей, присяжный поверенный еврей Шпицберг в разговоре с несколькими морскими офицерами пролил свет на эту драму. Он совершенно откровенно заявил, что убийства были организованы большевиками во имя революции. Они принуждены были прибегнуть к этому, так как не оправдались их расчеты на то, что из-за тяжелых условий жизни, режима и поведения офицеров переворот автоматически вызовет резню офицеров.
Шпицберг говорил: “Прошло два, три дня с начала переворота, а Балтийский флот, умно руководимый своим Командующим адмиралом Непениным, продолжал быть спокойным. Тогда пришлось для “углубления” революции, пока не поздно, отделить матросов от офицеров и вырыть между ними непроходимую пропасть ненависти и недоверия. Для этого-то и были убиты адмирал Непенин и другие офицеры. Образовывалась “пропасть”, не было больше умного руководителя, офицеры уже смотрели на матросов как на убийц, а матросы боялись мести офицеров в случае реакции” […]
Эти убийства были ужасны, но еще ужаснее то, что они никем не были осуждены. Разве общество особенно требовало их расследования, разве оно их резко порицало?..»



Поднятие красного флага на крейсере «Память Азова» в Ревельском порту. 2 апреля 1917 г.

На террор верные присяге русские офицеры и матросы ответили террором. Была организована группа «партизан-мстителей». Они подстерегали чухонских террористов в море и «безпощадно топили всех до одного вместе с их лайбами и баркасами».
Одним из официальных лиц, ответственных за убийства офицеров, был назначенный переворотчиками в ночь с 27 на 28 февраля комендантом Петрограда член масонской ложи думец полковник Б.А. Энгельгардт.
В приказе, написанном 1 марта прямо на заседании Временного комитета Государственной думы, он ссылаясь на слухи о том, что будто бы «офицеры в полках отбирают оружие у солдат».
Эти слухи в том же документе прямо объявляются ложными, тем не менее, полковник отдает вот такое распоряжение: «Как председатель Военной комиссии Временного комитета Государственной думы я заявляю, что будут приняты самые решительные меры к недопущению подобных действий со стороны офицеров, вплоть до расстрела виновных».



А.Ф. Керенский в Кронштадте. Весна 1917 г.

Впоследствии Энгельгардт сам признавался: «Этот приказ послужил основанием для обвинения меня впоследствии в расстреле офицеров десятками в Таврическом саду, что повлекло для меня много неприятностей в стане белых во время гражданской войны».
Однако этот думец не был столь расторопен, когда действительно следовало побезпокоиться о безопасности жителей Петрограда. В ответ на предложение полковника А.П. Кутепова в тот же день 1 марта вывести для поддержания порядка в столице солдат с красными комендантскими повязками на рукавах Энгельгадт вспылил: «Прошу вас не учить».
И убивать продолжали…



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (7)




Банды Керенского


Вернемся, однако, в Таврический Дворец.
К вечеру 27 февраля Керенский сменил революционных «почетных часовых» караулом от 4-й роты запасных Лейб-Гвардии Преображенского полка под командованием унтер-офицера Ф.М. Круглова. «…Нас, преображенцев, – заявил в те дни газетчикам Круглов, – в числе других частей, поставили, по приказанию Керенского для охраны Таврического дворца и Министерского павильона».



Солдаты Преображенского полка охраняют Таврический дворец. Март 1917 г.

«Первая из воинских частей, – свидетельствовал позднее Петроградский градоначальник генерал А.П. Балк, – прибежавшая в Думу и занявшая место разбежавшегося старого караула – была 4-я рота Л.-Гв. Преображенского полка под командой старшего унтер-офицера Круглова. Она оставалась там более месяца, окарауливая арестованных в Министерском павильоне Думы. Керенский всецело доверял старшему унтер-офицеру Круглову и, являясь иногда в павильон, по пяти раз здоровался с товарищем Кругловым за руку и интимно беседовал с ним».
По свидетельству коменданта Таврического дворца Г.Г. Перетца, «Круглов сам тщательно осматривал каждого прибывающего. Отбирал у них все предметы, не нужные содержащимся под стражей». Именно он впоследствии сопровождал арестованных в Петропавловскую крепость.
«Всем памятно, – писал в воспоминаниях зам. председателя ЧСК С.В. Завадский, – что революция началась не только с поджога суда и с выпуска из тюрем преимущественно общеуголовных преступников, но также и с наполнения темниц новыми арестантами».



Сгоревшее в первые дни переворота зздание Окружного суда на углу Литейного проспекта и Шпалерной улицы.

Описывая начало работы Военной комиссии в Таврическом дворце 27 февраля, Н.Н. Суханов писал: «В вестибюле, недалеко от входа, с левой стороны от него, стоял длинный стол, около которого толпилось, наклонившись над ним, много людей, особенно военных. В центре их я увидел Керенского, отдававшего какие-то распоряжения…»
«Какие-то группы вооруженных людей, – передавал свои впечатления В.В. Шульгин, – пробивались к нему сквозь человеческое месиво, залившее Думу, искали его, спрашивали, что делать, как “защищать свободу”, кого схватить…»
«Перед Таврическим дворцом, – по словам одного из очевидцев, – тысячами толпились восставшие солдаты, ожидая приказов только что назначенной Военной комиссии Думы. Время от времени из здания выходил очень возбужденный прапорщик и кричал ожидавшей толпе, что желающие участвовать в занятии той или иной железнодорожной станции или правительственного здания должны заявить об этом. Затем несколько десятков человек собирались вокруг “лидера” группы и быстро уходили с ним в том или ином направлении».



«Народная милиция» получает задание.

Так сбивались шайки и для ареста людей. Причем, приказы об этом Керенский отдавал устные. На всякий случай: нет бумаги – нет и улики…
Более того, впоследствии он представлял дело так, что своими беззаконными арестами он чуть ли не спасал людей от верной смерти в результате «народного гнева». (Этим же Керенский, уже будучи в эмиграции, «объяснял» арест Царской Семьи и высылку Ее в Тобольск: «Правительство, лишая Их свободы, создавало этим охрану Их личности».)
«Но тогда, – отвечал временщику, уже будучи в эмиграции, князь Н.Д. Жевахов, – почему же он не давал нам возможности спасаться без его помощи от озверевшей массы, какую сам же натравил на нас? Почему не разрешил свободного выезда из Петербурга, хотя бы тем, кого хватали без разбора, а затем, продержав в Думе или в иных местах, выпускали на улицу?.. Не мог же он не знать того, что мы оставались на своих квартирах, рискуя каждое мгновение быть растерзанными толпою только потому, что были честными людьми и не считали возможным “удирать”, чтобы тем самым не подвергать опасности своих родных и близких или каждого, случайно зашедшего к нам на квартиру знакомого… Не мог он не знать, что, руководствуясь этими благородными мотивами, мы не только не делали попыток к бегству, а даже сами являлись в Думу […] Преступником никто из нас не был; укрываться от преследований никто не учился: такие приемы претили нашему нравственному чувству, и вот почему Керенскому не стоило ни малейшего труда арестовать всех нас…»
«Самочинные группы, – свидетельствовал Н.Н. Суханов, – одна за другой подносили членам Исполнительного комитета [Совета] в течение дня и продолжали делать это сейчас, поздним вечером [28 февраля], написанные ими приказы об арестах как невинных, так и действительно опасных, как безразличных, так и на самом деле зловредных слуг царского режима…»
«Образовывались, – вспоминал думец Я.В. Глинка, – молодежные бригады, которые по своей инициативе являлись к министрам, арестовывали их и препровождали их в Думу».




Н.Н. Суханов приводил впечатления социалиста А.А. Никитского от первых революционных дней в Петрограде, которые тот получил не только на улицах столицы, но и по информации, поступавшей в градоначальство: «…В городе “анархия идет полным ходом”; грабежи, убийства, безчинства продолжаются по-прежнему; самочинные аресты распространились свыше всякой меры; надежной, дисциплинированной силы для водворения порядка нет никакой…»
«Обыски производились тогда всюду, – отмечал один из думцев (граф Э. Беннигсен), – обыскивали даже, по-тогдашнему, левых лиц; Шингарев рассказывал, что к нему приходили обыскивать три раза. На нашей лестнице всех, кроме моей квартиры, обыскивали дважды и увели в Думу жившего против меня офицера, служившего в Главном Штабе, про которого их горничная сказала, что он служит у Сухомлинова. Увели и дворника нашего дома, ибо в дворницкой нашли пустой стакан от немецкой шрапнели. Среди обыскивавших, наряду с солдатами, были и уголовные элементы: при обыске моих родителей пропали золотые часы одной из моих сестер».




Назначенный временщиками Петроградский градоначальник В.А. Юревич, вспоминая те мартовские дни, рассказывал о шедших к нему безпрерывным потоком «по телефону жалобах на грабителей, врывавшихся в частные квартиры, и что он был вынужден рассылать всюду чинов Гвардейского экипажа, которые находились в его распоряжении и еще сохраняли дисциплину».
Вскоре комиссар г. Петрограда и Таврического дворца Л.И. Пущин официальным документом вынужден был публично объявить порядок арестов и обысков:
«Несмотря на наступающее в столице успокоение, до сего времени происходят нередко случаи незаконных и не вызываемых необходимостью арестов и обысков. Эти аресты и обыски в большинстве случаев производятся лицами, не имеющими на то никаких полномочий и зачастую преследующими корыстные и иные низкие цели.



Лаврентий Иванович Пущин (1874–1929) – помещик и земец, внук одного из самых близких друзей А.С. Пушкина. Депутат IV Думы от Орловской губернии. Входил во фракцию русских националистов и Прогрессивный блок. После февральского переворота помощник коменданта, а с 4 марта – комендант Таврического дворца и его района. После октябрьского переворота бежал за границу, обосновавшись в США. Зарабатывал на жизнь рисованием.

В видах обезпечения интересов мирного населения и для указания законного порядка производства арестов и обысков, впредь до особых распоряжений, объявляю нижеследующие правила:
1) Распоряжения об аресте лиц, скомпрометировавших себя в период установления нового государственного строя, и лиц, совершивших преступления перед народом при старом режиме, и о производстве обыска у них, исходят исключительно от следующих учреждений и лиц: 1) Временного комитета Государственной думы; 2) министра юстиции, и 3) исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов.
Эти распоряжения передаются для исполнения начальнику штаба Петроградского военного округа, в виде письменных мотивированных заявлений, а в экстренных случаях по телефону.
Для выполнения ареста и обыска штаб округа назначает офицера с нужным числом солдат, которого снабжает письменным уполномочием на право производства ареста или обыска за печатью штаба округа, каковое обязательно предъявляется при аресте и обыске.
Арестованные препровождаются на гауптвахту при Петроградском комендантском управлении.
2) Арест грабителей и лиц, производящих самовольные аресты, насилия и безпорядки, производится распоряжением комендантов, городской милиции или начальников войсковых караулов. […]
3) Арест выпущенных в дни переворота уголовных преступников производится распоряжением районных комендантов, городской милиции или начальником войсковых караулов; арестованные впредь до распоряжения содержатся в арестных домах соответствующих районов; комендантами района принимаются спешные меры для выяснения, подлежит ли арестованный дальнейшему лишению свободы или должен быть выпущен. […]»



Группа арестованных пьет чай.

Однако наряду с попытками хоть как-то упорядочить жизнь и безопасность жителей столицы временщиками одновременно нагнеталась новая истерия с германскими шпионами. 10 марта военный и морской министр А.И. Гучков выпустил воззвание «Берегитесь шпионов»:
«Петроград и его окрестности наводнены шпионами. […] Они скрываются всюду. Нет звания, которым шпион не назвался бы, нет занятия, которым он не старался бы прикрыть свое гнусное дело. Он переодевается во всякую форму и, скрываясь в толпе, мутит и волнует робких и слабых. […] Следите все за собой».



Продолжение следует.

ГРИГОРИЙ РАСПУТИН: ИЗГЛАЖДЕНИЕ ИМЕНИ (2)




«Строительная жертва» «вольных каменщиков»


Готовя к печати очерк «Как они Его жгли», помещенный в «Русском вестнике», автор постоянно сообщался с филологом-германистом и поэтом Н.А. Ганиной.
Напомним, речь идет о немецко-русской надписи:
«Hier ist der Hund begraben. (Здесь похоронена собака.)
Здесь зарыта собака.
Тут сожжен труп Распутина Григория, в ночь с 10 на 11-е марта 1917 года».

«Уничтожение, – подчеркивала Н.А. Ганина, – задумывалось и проводилось как уничижение, и вся обстановка “глуши и безвестности” (место за городской чертой, лес, поздний или ранний час… “как собаку”) обусловлена именно этим.
По сути, были устроены вторые – адские – похороны (лишение – отменение христианского погребения), о чем (включая “анти-эпитафию”) и был дан полный отчет в периодической печати.
Страшно думать, но невозможно отрешиться от мысли, что злодеяние имело своей целью нечто большее, нежели даже оскорбление Царственных Узников.
Касаясь этих событий, М. Палеолог обронил в своих мемуарах странную фразу: “Изобретшие этот зловещий эпилог имеют предтеч в итальянском средневековье” …
Остается продолжить: и последователей в Екатеринбурге в 1918 году».




Приведенная Н.А. Ганиной запись М. Палеолога наверняка навеяна общением французского дипломата с Великим Князем Николаем Михайловичем, зафиксированным как раз в дни после преступления.
Сравните в связи с этим характеристику князя Ф.Ф. Юсупова и дела рук его в «Записках» Великого Князя Николая Михайловича, как известно, сочувственно относившегося к самому убийству: «Сознаюсь, что даже писать все это тяжело, так как напоминает […] средневековое убийство в Италии!!»; «Итальянцы XIV или XV столетия могли бы гордиться таким экземпляром, а я недоумеваю и, откровенно говоря, скорблю, так как он – муж моей племянницы».
О том же, как мы помним, писал министр внутренних дел А.Д. Протопопов.
В тексте «Строительная жертва», написанном Н.А. Ганиной в связи с упомянутым очерком «Как они Его жгли», читаем:

«Открывающееся сопоставление: “убийство человека и глумление над телом – погружение в смерть, растерзание города, где свершилось злодеяние” заставляет задуматься. Да, так было. Значит ли это, что город в 1941-42 годах понес наказание за убийство и злодеяние, совершенные в годах 1916 и 1917?
Если сказать так, могут возникнуть вопросы: а почему не в 1923 или 1930 году? – а почему именно за это? – и т.д.
Придется сказать иначе: то, что было посеяно тогда, и пришлось пожинать потом. Разор 20-х, застенки 30-х и, наконец, въяве и во весь размах – “страшный праздник мертвой листвы”. Как сказано на другом языке, “Vergangenheit steht noch bevor, und in der Zukunft liegen Leichen” – “Прошедшее еще грядет, и в будущем застыли трупы”.
С чего начали – с того и началось.
С чего начали... То, что убийство Григория Распутина воспринималось теми, кто это убийство одобрял, как некое начальное, основополагающее деяние [Убит он был накануне Нового года по новому стилю.], хорошо известно (ходячие высказывания тех людей и дней).
Итак, убили, чтобы на этом что-то воздвигнуть, а другим и себе сказали, что убили собаку.
Потом надругались над прахом, повторив: “Hier ist der Hund begraben”. “Каменщики замуровали собаку”.



«Hier ist der Hund begraben».

Почтенный автор немецкого словаря недоговорил о том, что в языческой древности у разных народов существовал обычай при воздвижении крепости замуровывать в основание живое существо, принося таким образом в жертву человека или животное – ср. легенду о Сурамской крепости, рассказ Гальфрида Монмутского о крепости Вортигерна, обширные древнегерманские данные и пр.
Наиболее предпочтительно было человеческое жертвоприношение, совершавшееся в особо значимых случаях.



Недобровольная жертва в железных кандалах.

О закладных жертвах см.:
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/149401.html
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/149761.html
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/150213.html
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/150478.html


Разумеется, в жертву приносили не полноправных членов общества, а рабов, чужаков, нередко – детей, то есть тех, кто был вне правовой системы и защиты и за кого не следовало ожидать мести.
В менее исключительной обстановке вместо человека замуровывали домашних животных – в частности, собак.




Но основной, конечно же, была человеческая жертва – по основному сопоставлению, сопряжению тела человека и тела здания (крепости, города).
И – другое, истинное, о чем не здесь и не сейчас. Об этом убийцы не думали: забыли. А когда вспомнилось что-то (напомнили безмолвно) – хватились, что проглядели, бросились изничтожать.
Знали или не знали “архитекторы и каменщики” убийства, как поступали те, кто в средние века впадал в язычество: находили бедняка, чужака, ребенка, заманивали – угощением, монеткой – и в своем безумии убивали?



Слева – этрусский амулет с изображением жертвоприношения ребенка. Середина V века до Р.Х. Staatliche Münzsammlung München.
Справа – перстень с изображением жреца, расчленяющего жертву. Первая половина III века до Р.Х. Staatliche Museen zu Berlin.


Важно, что “строительная жертва” осуществилась, причем по всем своим страшным правилам: во-первых, в жертву был принесен человек, во-вторых, избран был тот, кто так или иначе считался стоящим вне “общества”, за кого не следовало ожидать возмездия (“раб”, “чужак”, “дитя”) – и, добавим для этого случая, кто воплощал иное начало, был Другом (на языке врагов – “собакой”) Тех, против Кого велась война.
Может, и стояли древние твердыни на такой основе, но Санкт-Петербург – Петроград – не устоял. По стихиям мiра сего “строительная жертва” 1916-17 годов была “жертвой разрушения”, первым его знаком. Этого и не скрывали, так и говорили: разрушить “темные силы”; только те, кто в безумном восторге это повторял, не понимал, что рухнет всё.
“Один из выдающихся архиереев на интимный вопрос верующего дворянина из выдающейся старой родовитой семьи Б. ответил ему, что так-де и нужно”, – вот что помнит об этом митрополит Вениамин (Федченков).
Вот уж где впору, по мерке, по мере приходится:
Как не погнулись – о, горе! –
Как не покинули мест
Крест на Казанском соборе
И на Исаакии крест...

– “Но Б. еще более смутился от такого письма потому, что подобное убийство казалось ему очень грозным признаком, который этим не останавливал революцию, а несравненно сильнее толкал ее вперед”. А всего-то и знал об этом безвестный честный Б., что шестую заповедь.
“Земле, да не покрыеши над кровию плоти моея” – первым, принявшим это, был Григорий Новый, ведь в те дни еще не расстреливали архиереев, не спускали священников в прорубь, не вели Царскую Семью в подвал...
И стал стольный град, где было этому положено начало, “великомучеником Ленинградом”. И было всё, что описано, и Царское, “как свечка, догорело” – но, говорят мне, Феодоровский собор чудесным образом остался тогда цел».




Вот такой текст…
Все это совершили убийцы и продолжатели их дела – «братья зла», по слову самого Григория Ефимовича Распутина. Но были еще и стоявшие за ними, а вернее под ними (еще ниже их – в подлинной, духовной иерархии ценностей).



Продолжение следует.