Category: криминал

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (43)




Обращение к Архиепископу Викентию


«Отныне никто не сможет жить так, как жил, и вряд ли кто сохранит то, что считал своим…»
Дж.Р.Р. ТОЛКИЕН.


19 августа 2008 г. в газете «Завтра» (№ 34/770) было опубликовано открытое письмо Шоты Чиковани Архиепископу Екатеринбургскому и Верхотурскому Викентию о возне вокруг т.н. «екатеринбургских останков», одну из главных ролей в которой играл прокурор В.Н. Соловьев.
Считаем нелишним присовокупить и этот документ к нашей публикации, поскольку речь в нем идет и об убийстве Императорской Семьи и о книге Роберта Вильтона; при этом раскрывается подлинное значение последней для Царского дела.




Владыке Викентию,
Архиепископу Екатеринбургской и Верхотурской епархии


Ваше Высокопреосвященство!

Судьбе или Всевышнему было угодно, что Вы служите в непосредственной близости от урочища Четырех Братьев, где были уничтожены останки Царской Семьи и куда сегодня, в 90-ю годовщину злодеяния, стекаются многочисленные толпы паломников.
Вы пользуетесь известным авторитетом у прихожан, которые Вам безмерно благодарны уже за то, что Вы возродили один из светлых православных праздников – День святых жен-мvроносиц. Слухи о Вашем образцовом служении распространились далеко за пределы Екатеринбургской епархии. Вот почему я апеллирую к Вам.
Затеянный вокруг «царских» останков в смутное для России время балаган не прекращается по сей день. Для того, чтобы в полной мере осознать всю эту бесовщину, следует окунуться в недавнее прошлое: когда, где и кем было найдено первое «захоронение», кто лоббировал эти «останки», кто курировал новое «Царское дело», как проводилась генетическая и историческая экспертиза. Последняя сознательно либо полностью игнорировалась, либо целенаправленно и планомерно фальсифицировалась, чтобы дискредитировать объективное расследование судебного следователя Николая Алексеевича Соколова.
Если верить курирующему «Царское дело» прокурору В. Соловьеву, Соколова постоянно преследовала маниакальная концепция мiрового «жидо-масонского заговора», что мешало ему быть объективным. Английские «исследователи» Мангольд и Саммерс идут еще дальше: «Одни намекают на то, что он был отравлен, другие – что умер сумасшедшим...» (курсив мой. – Ш.Ч.). У самого Соколова о «жидо-масонском заговоре» мы ничего не находим, но прокурор Соловьев во всех своих интервью на все лады муссирует эту тему. Соколову, правда (как это сделали англичане), можно поставить в вину встречу с Генрихом Фордом – автором книги «Мiровое еврейство», только вряд ли это умалит его профессиональные качества.
Болезненно чувствительному к любой критике Соловьеву очень хотелось бы занять место в истории, и в этом ему активно помогает Гелий Рябов, по утверждению которого, Соловьев «...повторил подвиг Николая Алексеевича Соколова...» и даже, по его «...глубокому убеждению превзошел его...». Сам Соловьев в телефонном разговоре рассказал мне о том, что он нашел в городе Пензе личное дело Соколова, которое говорит о том, что тот раскрыл только одно убийство! Как Вам нравится такой критерий оценки? Известно, что в советское время существовал производственный план. Надо полагать, прокурор Соловьев выполнял план по количеству раскрытых преступлений.
Согласно материалам правительственной комиссии, «наиболее объективными (курсив мой. – Ш.Ч.) представляются воспоминания коменданта Дома особого назначения (“Дома Ипатьева”) Я.М. Юровского...» (стр. 275, из письма генерального прокурора Российской федерации Ю.И. Скуратова на имя Патриарха Алексия II). Как говорится, «приехали»! Верьте больше расстрельщику Янкелю, нежели следователю Соколову!
Для сотрудника Российского Госархива Людмилы Лыковой подлинность «записки» Юровского не вызывает ни малейших сомнений, и перед телезрителями она объясняет это так: «Надо знать психологию коммуниста,… врать перед партией, фальсифицировать перед партией не было нужды,… Юровский знал, чем это чревато...» и т.д. Избрав для своей диссертации столь сложную тему, г-жа Лыкова взвалила на свои плечи непосильную для нее ношу. Она не знает, что подобного рода отчеты могли производиться только в устной форме. Г-жа Лыкова не допускает мысли о том, что врал-то Юровский не перед партией, а перед народом, и врал он вместе с историком Покровским как раз по заданию партии. Г-жа Лыкова плохо знакома с «психологией коммуниста».
В том же письме на имя Патриарха Алексия II Скуратов пишет, что «записка» Юровского появилась раньше книг Соколова и Дитерихса. Скуратову можно простить, что он не читал Вильтона, но г-жа Лыкова, если она взяла для своей диссертации эту тему, должна знать о том, что «записка» появилась после выхода в свет книги Р. Вильтона, в которой автор разоблачал самого Юровского.
Горячо отстаивая официальную версию о «захоронении», г-жа Лыкова умалчивает о том, что уничтожением останков занимались бывшие уголовники. Если Янкель Юровский был судим за кражу, то Ермаков и Ваганов еще до революции являлись отпетыми грабителями и убийцами, и, если они убивали и грабили для пополнения партийной кассы, это их никак не оправдывает. Заметая следы чудовищного преступления, то есть уничтожая останки жертв, эти люди действовали соответственно психологии любого убийцы.
Генерал М.К. Дитерихс пишет: «В основной идее уничтожения всей Царской Семьи и прочих Членов Дома Романовых – предотвратить в народных массах возможность пробуждения духовных начал – сокрытие тел, конечно, должно было быть настолько полным, чтобы ни в коем случае их нельзя было бы найти. А это достигалось только при уничтожении самих тел...» Для г-жи Лыковой это звучит недостаточно убедительно.
У правительственной комиссии странным образом почему-то всякий раз меняется состав членов Президиума Уралсовета и коллегии Уральской областной ЧК, которые принимали решение о расстреле Царской Семьи. Если, согласно материалам той же комиссии (стр.261-262), там было только три еврея, то сегодня, в 90-ю годовщину, Радзинский сократил это число до одного. И всё это преподносится народу в то время, когда он сам уже давно раскаялся в убийстве своего Царя. А что, если на воре шапка горит?
Не следует забывать о том, когда появилось новое «Царское дело». В стране царили хаос и безпредел: людей брали в заложники и убивали; улицы городов были усеяны трупами от криминальных войн; наверху заправляли находящиеся сегодня в бегах фавориты; природные богатства страны разворовывались. Остается только удивляться, почему никому не пришло в голову найти останки самого Создателя.
Изначально удивлял, а потому и настораживал слишком пестрый состав «поисковой группы». На «дело» взяли жен. Сам Авдонин о поисковой группе: «Все мы дополняли друг друга. В наших делах участвовали жены...» Поскольку этих людей никто не уполномочивал, их назвали «энтузиастами». Как говорится, «дело вели знатоки»!
«...Я профессионал. Меня, смею думать, чему-то научили, недостатки обучения я восполнил практикой...» – пишет в своей книге следопыт Гелий Рябов, вспоминая, как они с Авдониным обнаружили в лесу следы от грузовиков.
Открытие злополучного мостика, под которым лукавый Янкель тщательно упрятал Царские косточки, принадлежит художнику – другу Авдонина. Это он, по словам Авдонина, забравшись на дерево, с высоты узрел тот мостик, мимо которого в свое время прошел нерадивый «белогвардейский» следователь! Найденные одним «профессионалом» косточки были переданы другому профессионалу из Генеральной прокуратуры. Была создана правительственная комиссия, которую возглавил незабвенный г-н Немцов – большой специалист по продаже автомобилей и «Царскому делу». Борис Ефимович к тому времени уже успел прочесть «Жизнь и смерть» – фундаментальный труд величайшего историка всех времен и народов – Эдварда Радзинского, и потому, будучи хорошо подготовленным, на пресс-конференции в грязь лицом не ударил. На вопрос журналиста М. Леонтьева, почему Ельцин и его помощники создали комиссию по захоронению не известно чьих останков до окончания экспертизы, Борис Ефимович отфутболил его к Радзинскому.
Простите мне, Владыка, ядовитую манеру изложения, – это говорит справедливый гнев.



Шота Чиковани.

Был выпущен пресловутый сборник материалов правительственной комиссии «Покаяние», на 8-й странице которого вовсе не случайно поместили фотографию Патриарха Алексея II в окружении пиарщиков. Дескать, и Церковь с нами. Составитель сборника – Виктор Аксючиц, редактор и художественный оформитель – Инна Аксючиц. На 11-й странице этого замечательного семейного альбома Аксючиц готов поклясться, что в комиссии нет ни единого номенклатурщика, и как бы в доказательство тому приводит имена двух общественных деятелей – художника Ильи Глазунова и писателя Радзинского. Я считаю оскорбительным для Глазунова, что его поставили на одну доску с Радзинским. И. Глазунов – единственный человек из комиссии, который не пошел на сделку с совестью, и в эфире «Эхо» заявил, что больше верит Соколову и Вильтону. Беречь таких людей надо, но мне думается, что он тем самым только лишних врагов себе нажил.
Несмотря на многочисленные протесты здравомыслящих людей, «останки» были перезахоронены. Можно ли судить беднягу Ельцина, который лишь «очищал» свою совесть? Судить надо тех, кто пиарил косточки!
Как ни старались, Церковь убедить не удалось. Для этого как «последний аргумент» нужно было кровь из носа найти еще одно «захоронение». И что Вы думаете? Оно было найдено! Наивные люди могут подумать, что «останки» цесаревича Алексея и его сестры были найдены в результате долгих и мучительных поисков работников Генеральной прокуратуры. Ничего подобного! Снова «энтузиасты» и снова геологи.
В 2006 году у наших геологов появилась «новая концепция», а в 2007 году в районе проводившихся с 1991 года «широкомасштабных археологических» раскопок была обнаружена полянка, на которой некий товарищ Вохмяков «копнул», как он сам выразился перед телекамерами, и сразу «нашел». Нашел при помощи волшебного металлического прутика от арматуры буквально в двух шагах от первого «захоронения» чуть ли не на поверхности земли. «Ильфо фер» (уметь надо), как говорят французы. Зураб Церетели должен увековечить товарища Вохмякова в монументальной скульптуре с тем самым «прутиком» в руках.
Из материалов правительственной комиссии (стр. 33): «...Два трупа, для того, чтобы в случае обнаружения захоронения их невозможно было опознать по количеству, сожгли. Следствием установлено, что сожжены были трупы царевича Алексея и Великой княжны Марии Николаевны. Место их сожжения не установлено, хотя в этом районе проводились широкомасштабные (курсив мой. – Ш.Ч.) археологические исследования...».
Из интервью прокурора-криминалиста В. Соловьева: «Место, где их сожгли, мы не нашли и, судя по всему, никогда не найдем. Место это достаточно открытое и бойкое, там и строительные работы велись, и третий лес уже вырос...» («Итоги», № 22, 312).
Владыка, я провел сравнительный анализ работы следственной группы
Соколова: генерала М.К. Дитерихса, капитана П. Булыгина, Р.А. Вильтона (которого я впервые напечатал в оригинале на русском языке) и «поисковой группы» Авдонина. Мною собраны материалы всех оппонентов Соколова – как западных, так и российских, в которых я нашел много вопиющих противоречий и, не побоюсь этого слова, неприкрытой лжи!
Мне совершенно справедливо могут заметить: «А как же результаты экспертизы ДНК, которые, по словам Немцова и Соловьева, “признаны во всем мiре”»? Владыка, мы знаем немало случаев, когда после ошибочных заключений судебных экспертов ни в чем не повинных людей отправляли на гильотину, после чего их семьям выплачивали денежные компенсации. В случае с Российской Императорской Семьей цена такой ошибки будет слишком велика! И потом, если по утверждению судебно-медицинского эксперта П. Иванова, японские генетики воруют в России «объекты», то кто нам может гарантировать, что в недалеком прошлом заслуженные чекисты сегодня не способны на подлог тех же «объектов»?
Владыка, может случиться непоправимое – эти люди способны «перезахоронить» найденные товарищем Вохмяковым косточки. Если все эти «перезахоронения» нужны для «примирения», то сам-то народ давно уже примирился. Тогда к чему устраивать весь этот маскарад? На памятнике судебному следователю Соколову начертано «Правда Твоя – правда во веки». Рано или поздно правда эта откроется, только внуки наши нам очередного «перезахоронения» не простят. Мы должны объединить наши усилия, чтобы не допустить этого. Я уповаю на Вашу помощь и на милость Божию.
Примите, Владыка, мои искренние заверения в самом высоком уважении к Вашей особе,


Шота ЧИКОВАНИ.

Париж, 29 июля 2008 года.


Окончаниеследует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (41)




Интервью «под конвоем» (продолжение)


На следующей после интервью с Шотой Чиковани странице в мартовском номере журнала «Родина» за 2006 г сразу же начиналось второе. В игру вступали «конвоиры».
В пространстве реального времени этой публикации предшествовало общение Чиковани с упоминавшимся им в предисловии к книге безымянным «милиционером», а в интервью в «Родине» и в других его статьях – фигурирующим уже под своим именем, – «известным криминалистом… возглавлявшим расследование» Владимiром Николаевичем Соловьевым.
«…Разговор с ним, – вспоминал Шота, – состоялся в ходе обсуждения деталей моего интервью с редактором. Когда я ему позвонил, Соловьев как раз сидел в его кабинете (впечатление такое, что он вообще из него не выходил) и попросил передать ему телефонную трубку».
Сохранил он запись и самого разговора: как человек, имевший советский опыт, Чиковани отлично понимал, с кем он имеет дело.
Разговор начался с комплимента: «…Только что прочел вашу книгу. Хорошо, что вы ее напечатали, особенно, если учесть, как это непросто, насколько мне известно, во Франции». Однако, привычно усыпив бдительность, как опытный следак, Соловьев тут же решил подловить своего собеседника: «Только вот что это за рукопись, напечатанная на машинке да еще по-русски. Откуда англичанин мог так хорошо знать русский язык?..»
Но и собеседник его не был простаком: «Если бы вы действительно были знакомы с Вильтоном, то должны были бы знать о том, что он вырос в России и русским владел в совершенстве. Ну, а по поводу ваших сомнений… рукопись прошла во Франции экспертизу у опытных криминалистов. Кстати, Вильтон был не только блестящим журналистом, этот человек храбро сражался на стороне русских против немцев, за что получил Георгиевский крест из рук Государя Императора Николая II. Мне хотелось рассказать об этом русскому читателю».
По какой-то причине хваленый расследователь не сумел удержаться и его понесло; шильце, скрываемое в мешке, показало свое жало: «Много людей воевали и рисковали своей жизнью. Вот вы в книге говорите о просаленной земле на месте сожжения трупов, но ведь это могло быть попросту машинное масло. Соколов приводит такие смехотворные улики, как яичную скорлупу или вырванную страницу из медицинской книжки [для понимающих – набор этот неслучаен и сам по себе говорит о многом. – С.Ф.], что совсем не похоже на Юровского. Я нашел в Пензе личное дело Соколова, которое говорит о том, что он, как следователь, никак себя не проявил, ну вроде бы раскрыл всего одно убийство. До Соколова был Сергеев, которого потеснили…»
Получив и на это ответ, аргументы которого свидетельствовали о владении визави темой, Соловьев ловко переключил регистр, в очередной раз попытавшись направить разговор в выгодное для него лично русло: «Что вы знаете о результатах экспертизы?.. […] Я не имел никакой выгоды, для меня важна была только истина. Я ее открыл, при этом я выражаю не только свое мнение, но и мнение нашей государственной власти».
Однако он в очередной раз подзабыл, что говорит, хоть и с бывшим советским гражданином, но человеком (в настоящее время да и вообще сущностно) свободным от «скреп», для которого мнение какой-либо власти перед лицом истины имеет исчезающе малое значение, а потому, видимо, был обезкуражен, когда услышал: «Следователь, зависящий от государственной власти, не может быть объективным. По словам Достоевского: “…работа следователя есть свободное творчество”, и Соколов, результаты следствия которого вы осмелились поставить под самомнение, в своей работе придерживался именно такого принципа…»
Хочешь или нет, а разговор необходимо было сворачивать, по возможности, хотя бы формально, оставив последнее слово за собой и тем, что, по его мнению, он представлял: «В вашей книге вы говорите об “индустрии Романофф”. Это не у нас, а у вас там, на Западе “индустрия Романофф”. У вас там во Франции живет Росс, который тоже выпустил книгу. Вы знаете, я даже Росса сумел переубедить…Я вам предлагаю сотрудничество, запишите, пожалуйста, мой номер телефона…»
Влияние на Н.Г. Росса В.Н. Соловьева действительно ощущается в последних публикациях этого историка. На одних собеседников Соловьева производит впечатление его апломб, на других – нахрап, на третьих – возможность получить через него доступ к закрытой от других информации (впрочем, на наш взгляд, достаточно иллюзорная и не гарантированно доброкачественная).
Тем, кто, как и Николай Георгиевич Росс, не жил здесь (в СССР или РФ), пусть даже и русским, а потому не отдающим себе отчет, с кем/чем они имеют дело, легко поверить тому, что им вдувают в уши вкрадчивые голоса, пользующиеся «неискушенностью младенцев».
Прощупав почву в этом предварительном телефонном разговоре с Шотой Чиковани и подковавшись (с той же русской машинописью Вильтона и экспертизой), В.Н. Соловьев был готов выйти на подмостки, предоставленные ему «Родиной».












[…]


[…]


[…]













«Соловьев в своем интервью, – пишет Чиковани, – обещал подарить мне сборник “Покаяние”, и свое обещание выполнил. К тому же переслал мне еще одну книгу – “Романовы. Подвиг во имя любви”. Обе книги подписаны».





Но продолжим:





Эту подтасовку в четыре руки мы уже разбирали, а потому за подробностями отсылаем читателей к этой публикации:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/259646.html




[…]



Самоуправство уральских большевиков и непричастность к убийству Царской Семьи Москвы – один из столпов советской государственной версии, общей и для гольдштейновских парижских «Последних Новостей» начала 1920-х годов, и для писаний Эдварда Радзинского 1990-х, и для нынешней официальной точки зрения РФ.
Препятствием к этому является единодушное мнение всех причастных к следствию лиц.
Н.А. Соколов: «Судьба Царской Семьи была решена не в Екатеринбурге, а в Москве»
Генерал М.К. Дитерихс: «Убийство это совершилось по распоряжению народных представителей новой советской России и приведено в исполнение под непосредственным руководством их местных агентов».
Роберт Вильтон: «Убийство Царя и Его Семьи, организованное среди главарей ЦК, выполнялось их ставленниками в Екатеринбурге».
Именно в этих выводах одна из причин дискредитации белого следствия, которое поручено было обезпечить В.Н. Соловьеву.
Но, оказывается, и причастные к убийству большевики свидетельствовали о том же. Вот почему собеседников в редакции журнала «Родина» так взволновали приведенные Ш. Чиковани в книге слова П.М. Быкова, которые необходимо было дезавуировать. Однако тут, как мы уже убедились, Соловьев в очередной раз присел в лужу. Да, «трудно идти против рожна»…
Но ведь это, заметим, не единственное свидетельство такого рода со стороны большевиков (причем высокопоставленных, интересовавшихся вопросом и хорошо информированных). В одном из прошлых по́стов нам уже приходилось цитировать дневниковую запись Льва Троцкого от 9 апреля 1935 г., введенную в контекст цареубийства историком профессором В.П. Семьяниновым в сборнике 1991 г.: «Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья… Либералы склонялись как будто к тому, что Уральский исполком, отрезанный от Москвы действовал самостоятельно. Это неверно. Постановление вынесено было в Москве».
Таким образом, курировавший государственное расследование цареубийства, Владимiр Николаевич Соловьев является по существу ретранслятором, по словам Чиковани, «большевицких сказок» и «комиссарских притч». Но не только. Помимо этого он пытается заставить поверить в то, что, вопреки добытым белым следствием фактам и даже признаниям самих причастных к убийству большевиков, именно его доказательства самые верные и будто бы юридически безупречно обоснованы.







«Родина». М. 2006. № 3. С. 47-50.

К обсуждению новой книги Роберта Вильтона, напечатанной в Париже Ш. Чиковани, редакция «Родины» смогла подключить и еще одного своего давнего «эксперта» по Царской теме – писателя и сценариста Гелия Рябова – одного из «соавторов» так называемых «екатеринбургских останков».
В редакционной сноске журнал услужливо напоминает (по существу вставая – вот вам и прокламируемая объективность! – на точку зрения одной-единственной провластной версии):






«Родина». М. 2006. № 3. С. 50.


Продолжение следует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (28)




Увольнение из «Таймса»:
причины и последствия
(продолжение)


Итак, Вильтон был взят на заметку еще в 1917 году. Другое дело, что тогда эти встревоженные заявлениями журналиста силы, пока что еще обустраиваясь в России и только надеясь на получение от Английского правительства «очага» в Палестине, не обладали всё же таким влиянием, какое обрели вскоре, да и опасность от англичанина в то время не была столь критичной.
Совершенно иным делом была публикация его статей, а затем и выход книги о цареубийстве.
Авторитет долголетнего корреспондента в России, ее признанного знатока, представлявшего авторитетную английскую газету, да еще человека, непосредственно участвовавшего в расследовании преступления прямо на месте, на Урале и в Сибири, – всё это ведь чего-нибудь да стоило!
Прибавьте к этому место публикации (Лондон и Нью-Йорк) и весьма распространенный в мiре английский язык, на который книги генерала М.К. Дитерихса и даже следователя Н.А. Соколова так никогда (и до сих пор!) переведены не были. Небольшая же книжка капитана П.П. Булыгина, хотя и вышла в 1935-м на английском, но не сама по себе, а «под конвоем», под общей обложкой с писаниями на эту тему А.Ф. Керенского. Так что, как видим, со времени дерзкого вильтоновского прорыва за публикациями на опасную тему бдительно наблюдали, регулируя их появление в общественном пространстве.
Для тех, о ком посмел столь открыто написать английский журналист, его статьи в «Таймсе», а затем изданная на их основе книга «Последние дни Романовых» стали настоящим шоком.
Нужно было как-то купировать опасную информацию. Инструментом борьбы вполне предсказуемо стали представители российской эмиграции.
В собрании вырезок московского музея «Наша Эпоха» есть три, относящиеся к интересующей нас теме. К сожалению, на них не обозначено, где и в каком эмигрантском издании они были напечатаны. Однако точно известно, что все они относятся к лету 1920 г. (скорее всего к июлю-августу), после того, как, вернувшись из России, Роберт Вильтон стал печатать свои статьи в «Таймсе». Книга его, напомним, вышла в сентябре. А еще точно известно, что, по крайней мере, третья статья (а возможно и остальные тоже) вышла в парижских «Последних Новостях».
Это была одна из первых и наиболее солидных эмигрантских газет, подходящая для публикации статей именно такого рода.
Ее тогдашний редактор Моисей Леонтьевич Гольдштейн (1868–1932) был до революции популярным в специфических кругах адвокатом (участвовал в процессах Абрама Гоца, Бунда, «Сорока четырех», «56-ти», дела о Выборгском воззвании, о кишиневском и могилевском погромах). Выехав в 1918 г. в Берлин, обосновался в Париже, где с 27 апреля 1920 г. и приступил к изданию «Последних Новостей».



Моисей Леонтьевич Гольдштейн.

Менее чем через год он продал газету, начавшую выходить, начиная с 1 марта 1921 г., уже под редакцией М.М. Винавера, А.И. Коновалова и В.А. Харламова. Главным редактором был П.Н. Милюков, однако фактически руководил газетой его помощник – Александр Абрамович Поляков (1879–1971), сын владельца конфетной фабрики в Одессе. «Мастер своего дела, – вспоминал о Полякове один из сотрудников газеты Андрей Седых, – он был фактически редактором “Последних Новостей”, если уж говорить правду, потому что Милюков следил больше за политической линией газеты. Милюков был капитаном судна, но руль всегда был в твёрдых руках А.А. Полякова».
Ту же тенденцию, пусть и с другим персонажем (автором, кстати говоря, третьей статьи о Вильтоне, о которой мы поговорим позднее), подмечал позднее и Н.Е. Марков 2-й: «…Временами приходится мне читать газету “Последние Новости”. Хотя на фронтоне этого газетного сооружения и красуется броская вывеска “Павел Милюков”, – но как подставной русский наймит он мало что значит в действительном руководстве этим еврейским заведением. Знающие люди свидетельствуют, что Милюков лишь вывеска, под которой торгуют русским словом доподлинные хозяева предприятия – евреи, и что истинным редактором “Последних Новостей” является вовсе не Павел Милюков, а Самуил Поляков (Литовцев)» («Двуглавый Орел». Париж. 1928. № 18. 17 июня. С. 23).
Что касается Гольдштейна, то в 1920-1924 гг. он был одним из редакторов парижского еженедельника «Еврейская Трибуна», в котором часто печатался его преемник по редакторскому креслу в «Последних Новостях» П.Н. Милюков. 26 ноября 1932 г. Моисей Леонтьевич покончил счеты с жизнью.



Савелий Сорин. Портрет Павла Милюкова. 1922 г. Частное собрание.

Именно к периоду управления «Последними Новостями» Гольдштейна и относятся интересующие нас публикации.
Содержание первой из вырезок почти невинно. «Почти» потому, что цель у автора всё же была: скрыть подлинных участников цареубийства. Под пером анонима один из главных цареубийц Янкель Юровский превращается в «Суровского».
Надо иметь недюжинные способности и при этом быть напрочь лишенным совести, чтобы таким образом «перевести» с английского Yurovsky.
Не говорим уже о полностью противоречащем, как мнению самого Вильтона, так и выводам следствия, приписывания решения об убийстве Царской Семьи екатеринбургским большевикам, а не Центру.
При внешне безпристрастном описании подлинное отношение нет-нет да и даёт о себе знать (шильце прорывает мешок) в характерных словечках. Автор с удовлетворением как бы продолжает дегустировать случившееся. (Чтобы понять, кто́ это писал, достаточно сравнить этот текст со следующей статьей.) Некоторые из таких словечек мы отмечаем [sic!]. (Заметим, кстати, что при публикации этих текстов мы сохраняем их орфографию.)




«В газете “Times” продолжаются разоблачения подробностей убийства Николая II и царской семьи. Первоначально предполагалось переместить Николая II с семьею в Москву, но затем они были задержаны в Екатеринбурге, где и созрело решение покончить с ними. Исполнение кровавого дела было поручено некоему Суровскому, имевшему в Екатеринбурге небольшую торговлю фотографическими принадлежностями.
Ко вторнику, 16 июля, все приготовления к убийству царской семьи были закончены. Следующей ночью, вскоре после полуночи, Суровский вошел в спальню своих жертв, которые все спали глубоким сном. Суровский разбудил сперва Николая II, затем остальных и объявил им, что в виду возникших в городе серьезных безпорядков, грозящих их жизни, их решено перевезти в другое место. Все поспешили встать и одеться, после чего Суровский повел их по задней лестнице вниз. Цесаревич по слабости сам идти не мог; его понес на руках Николай II.
Таким образом царская семья с тремя близкими придворными сановниками и прислугой была приведена в подвальное помещение, окно из которого верхней частью возвышалось над уровнем двора, так что в полумраке “белой” ночи узники могли через него разглядеть стоявший на дворе автомобиль грузовик: они были уверены, что грузовик был подан для перевозки их багажа.
На дворе стояло несколько караульных, которым было всё видно, что происходило в подвальном помещении: их показания имели самое существенное значение при разборе этого кошмарного дела.
Та как в помещении не было даже на чем можно было присесть, то по требованию Николая II туда было подано несколько стульев. Затем дверь помещения была заперта; но узники всё еще не догадывались, какая участь их ждала.
Вскоре после того в дверь с шумом вломилось 12 человек – убийц, с Суровским во главе . Последний подошел к Николаю II и сказал: “Ваши родственники сделали попытку освободить вас, но попытка эта им не удалась. Поэтому мы решили всех вас расстрелять”. В тот же миг раздались выстрелы из револьверов и все узники грохнулись [sic!] наземь.
Николай II, царица, три их дочери и трое из прислуги были убиты наповал. Только цесаревич стонал и корчился еще в предсмертных судорогах, пока Суровский не прикончил [sic!] его вторичным выстрелом в упор. Младшая из дочерей тозже не сразу была убита насмерть, а довольно долго боролась еще со своим убийцей, пока смерть не поразила ее. Одна из горничных осталась невредимой; заметив это, несколько красноармейцев бросились на нее и закололи ее штыками.
Затем бездыханные трупы были навалены [sic!] на грузовик и вывезены вон [sic!]. Пули, засевшие в стенах и в полу, были тщательно повырезаны и вытащены. При аресте впоследствии участвовавших в убийстве красноармейцев у одного из них были найдены снятые с убитых драгоценности».


Приведенная анонимная статья была, вероятно, реакцией на появление первых еще газетных публикаций Роберта Вильтона. С выходом в «Таймсе» последующих, когда линия продолжилась, а тенденция выяснилась уже вполне, пришло время тяжелой артиллерии.
На сцену был выпущен Владимiр Львович Бурцев, известный еще до революции своими скандальными разоблачениями секретных сотрудников Департамента полиции, а после переворота 1917-го и большевиков во главе с Лениным, как германской агентуры, за что, по приказу Троцкого, сидел (хоть и недолго) в Крестах и Трубецком бастионе Петропавловской крепости.




«16-го июля 1918 г. в Екатеринбурге большевиками зверски был убит б. царь Николай II со своей женой Александрой Феодоровной, сыном-наследником Алексеем, четырьмя дочерьми и с несколькими близкими ему людьми.
В то же самое время, 17-го июля в Анотаевске [Алапаевске. – С.Ф.], уездном городе Пермской губ. Также были убиты зверски вел. князья Сергей Михайлович, Елизавета Феодоровна, три сына Константина Константиновича, Игорь, Константин и Иоанн и сын Павла Александровича Владимiр Палей с несколькими близкими ему людьми.
По зверству, с каким было совершено это убийство, оно не поддается никакому описанию, как не поддается описанию и десятки тысяч других зверств, совершенных большевиками за последние годы в разных местах России.
Но среди рассказов об этих преступлениях, убийство Николая II по своему огромному политическому и национальному значению и роли его убийц займет особое место в ряду других страшных рассказов о нашем страшном времени.
Пока еще не вполне выяснена обстановка событий 16 июля. В рассказах о нем много пробелов и неясностей. Но все-таки в главных чертах рассказ об убийстве царя можно считать установленным точно.
Екатеринбургское убийство, конечно, одно из самых гнусных преступлений, которые когда-нибудь , где-нибудь и кем-нибудь были совершены, – и не только история, но и представителя современной русской общественности и нынешних русских властей обязаны восстановить во всех возможных деталях рассказ об этих событиях и воздать должное преступникам.
Не так давно об убийстве царя был помещен ряд статей в “Таймс” известного английского корреспондента г. Вильтона. Статьи написаны автором на основании близкого знакомства со всем, относящимся к убийству царя. Автор сам был в Екатеринбурге и принимал участие в комиссии по расследованиям.
Но в рассказе Вильтона есть одна сторона, мимо которой мы не можем пройти без самого резкого протеста.
Г. Вильтон пожелал воспользоваться своими материалами для антиеврейской агитации и, рассказывая об одном из самых трагических событий нашего времени, он внес в него тенденциозное освещение.
Г. Вильтон и раньше не раз выступал в русской литературе с антиеврейской агитацией и по ее поводу в свое время в Петрограде ему пришлось выслушивать единодушный протест всего русского общества. Но эти воспоминания, однако, не остановили г. Вильтона от новых попыток, и он будто не знает, как дорого в России, и евреям обходилась погромная агитация его единомышленников.
В своих статьях г. Вильтон поставил задачей переложить вину за Екатеринбургское событие на еврейство.
Мы внимательно прочитали то, что пишет об убийстве б. царя г. Вильтон и то, что рассказано о том и другими лицами и во всем этом мы не нашли никаких указаний на какое-либо участие в убийстве царя представителей еврейства.
Среди многих сотен имен, упоминаемых в этих рассказах, как активных участников или как их помощников, есть и несколько имен евреев, коих имена совершенно утопают в списке чисто русских имен или имен латышей, мадьяр, поляков и т.д.
Сам г. Вильтон указывает фамилии нескольких, очень немногих отдельных евреев, как участников в убийстве царя, а именно: Юровского, Сафарова, Войкова, Сыромолотова, Голощекина, Свердлова; при этом списке г. Вильтон добавляет: “было еще три еврея”.
Никаких других имен участников в убийстве царя или каких-либо указаний на роль еврейства в этом деле г. Вильтон не дает, и очевидно, не потому, что не хочет этого дать – в этом едва ли можно сомневаться, – а потому, что он ни одного другого еврейского имени, так или иначе связанного с убийством царя, не знает и поднимет шум своими обвинениями еврейства в убийстве царя, не имея на то никаких оснований.
Сам г. Вильтон не приводит никаких оснований для того, чтобы считать перечисленных им большевиков евреями. Но мы не сомневаемся, что и в списке его не все евреи. Мы можем дать, например, точную [sic!] справку, что Сафаров называется Григорием [на самом деле Георгием. – С.Ф.] Ивановичем, Войков – Петр Григорьевич [в действительности Лазаревич. – С.Ф.], и их имена не являются псевдонимами – во всяком случае г. Вильтон этого не доказал.
Наоборот, все другие, упоминаемые г. Вильтоном, имена лиц, принимавших особое ответственное участие в убийстве царя, совершенно не еврейские. Например, из числа двенадцати человек, избивавших царскую семью, кроме Юровского, были: Медведев, Ваганов, Никулин, Ермаков – коренные русские люди, местные русские рабочие и крестьяне, а остальные 7 человек были мадьяры, палачи из Чрезвычайки.
Относительно того, что среди убийц царя евреи не играли сколько-нибудь ответственное роли, имеются категорические заявления бывшего министра юстиции Старынкевича, ген. Дитерихса и других лиц, принимавших непосредственное участие в расследовании дела. Из их заявлений мы видим, что в официальных документах, на которых основывает и свои статьи г. Вильтон, нет никаких указаний на то, что евреи играли какую-нибудь видную роль, когда было бы возможно говорить не только об их руководстве, но о сколько-нибудь бросающейся в глаза их роли в деле убийства царя, а несомненно, если бы они были, то тот же ген. Дитерихс, крайний правый по своим убеждениям, очень резко выступавший в литературе, как антисемит, несомненно, указал бы на это.
Г. Вильтон говорит, что среди большевиков, решивших в Москве судьбу Николая II, был еврей комиссар Свердлов. Очень вероятно, что среди московских комиссаров, ответственных за судьбу Николая II, и кроме Свердлова, был не один еврей. Но несомненно, что во главе всех этих комиссаров с решающим голосом был Ленин, немецкий агент и русский предатель. Он был их диктатор, и все Свердловы при нем выступают только в качестве послушных лакеев.
Это Ленин, главным образом, и был убийцей царя.
Около Ленина были Бонч-Бруевич, Ногин, Луначарский, Горбунов и др., все русские, – были представители различных других национальностей, кого евреями никто не назовет.
Поэтому говорить о руководительстве евреев из Москвы в деле убийства царя потому только, что среди московских комиссаров был еврей Свердлов, нельзя.
В.Л. БУРЦЕВ».



Владимiр Львович Бурцев (1862–1942).

Примечательно, что как раз после выхода этой статьи В.Л. Бурцева его дважды (11 августа и 2 октября 1920 г.) допрашивал в Париже следователь Н.А. Соколов, для которого показания Владимiра Львовича в определенной их части звучали весьма убедительно: «Совершенно определённо заявляю Вам, что самый переворот 25 октября 1917 года, свергнувший власть Временного правительства и установивший власть Советов, был совершен немцами через их агентов, на их деньги и по их указаниям».
В соответствии с этими настроениями В.Л. Бурцева нужно рассматривать и основной пафос приведенной статьи: виноват «Ленин и его товарищи» вместе со стоявшими за ними (неназванными в самой публикации) немцами.
Присутствуют в статье и другие, впоследствии взятые на вооружение фальсификаторами Царского дела приёмчики: прикрывать массой причастных к преступлению русских («многих сотен имен») основное ядро тех, кто замысливал и руководил Ипатьевской бойней; отрицать еврейскую принадлежности лиц, не называя при этом их прямо и русскими (Сафаров, Войков и тот же Ленин); приписывать причастным к расследованию дела взгляды, которые они на самом деле никогда не высказывали (генерал М.К. Дитерихс).
И самое главное: приравнять любое упоминание о причастности какого-либо еврея к цареубийству к «антиеврейской агитации», закрыв тем самым путь к объективному и всестороннему расследованию (а равно и исследованию) этого чудовищного преступления, имевшего столь тяжкие для России последствия.
Это-то и есть та самая «тенденциозность», о которой на словах, вроде бы, печется Бурцев, обвиняя в этом Вильтона, по классической тактике вора, кричащего, чтобы отвести от себя подозрение: «Держи вора!».
Весьма кстати тут пришелся и экс-министр колчаковского правительства С.С. Старынкевич, изгнанный, как мы уже писали в прошлых наших по́стах, за разглашение в печати конфиденциальных документов следствия по цареубийству.
Вдобавок к этому, по словам Роберта Вильтона, он успел выдать обратившемуся к нему секретарю Аllianсе Israelite собственноручное свидетельство (его-то и упоминает Бурцев): «Удостоверяю, что, как по данным предварительного следствия, так и по другим, в числе привлеченных по делу убийства последнего Императора Николая II и Его Семьи нет ни одного человека еврейского происхождения» (Paris. 2005. С. 111-112), на что, не говоря уж о действительном положении дел, он не имел ни права, ни полномочий.

Обстоятельство отъезда С.С. Старынкевича заграницу из Омска вместе с супругой Зинаидой Алексеевной, урожденной Нарбут, и падчерицей Кирой были недавно описаны по документам сохранившегося дела:
https://alexa-bell.livejournal.com/33497.html
Прибыв в начале сентября 1919 г. во Владивосток, Старынкевич, видимо, вспомнив свое революционное эсеровское прошлое, вошел там в антиколчаковский заговор, составленный чешским генералом Гайдой, после провала которого вынужден был, наконец, оставить 19 сентября Россию, выбравшись, через японский порт Цуругу, в Европу, обосновавшись во Франции.
Там он вновь дал о себе знать в связи с Царским делом. «Выдержки из сообщения министра юстиции Союзному совету в Париже» были опубликованы в маленькой книжке «Убийство Царской Семьи и Ее Свиты. Официальные документы», напечатанной в Константинополе в 1920 г.:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/236221.html
Скончался С.С. Старынкевич 8 апреля 1933 г. в Франсвиле, под Парижем и был погребен на местном кладбище.


Продолжение следует.

РЕВОЛЮЦИЯ И ТЕРРОР: ВЗГЛЯД ИЗ ЕВРОПЫ (2)


Бои в Москве. Фрагмент иллюстрации из французского журнала 1906 г.


Комментарии к коллекции журнальных вырезок


Толчком к началу революции в России и, одновременно, ее символом были события в Петербурге 9/22 января 1905 г., получившие, благодаря борцам с режимом, название «Кровавого» или «Красного воскресенья».
Это было многолюдное шествие рабочих, отправившихся к Зимнему Дворцу, чтобы вручить Царю коллективную петицию о своих нуждах.



Рисунок из журнала «Wiener Bilder». 25 января 1905 г.


В Александровском саду Петербурга. 9 января 1905 г. «Wiener Bilder». 1 февраля 1905 г.

Организовано оно было «Собранием русских фабрично-заводских рабочих», легальной организацией, созданной в тесном взаимодействии с полицией. Руководил им священник Георгий Гапон.


Священник Георгий Аполлонович Гапон (1870–1906).

Благодаря эсеровскому окружению Гапона, игравшему решающую роль при составлении совершенно неожиданной для властей петиции, а также в провокациях во время самого шествия, тот день завершился многочисленными жертвами (130 убитых и 299 раненых).


Этот и два последующих рисунка взяты из французского иллюстрированного журнала.






«Wiener Bilder». 1905 г. № 4.


Похороны жертв 9 января. «Wiener Bilder». 1 февраля 1905 г.

За спиной священника Гапона стояли, наблюдая за ним и направляя его действия, не просто революционеры и террористы (эсеры).
Эти люди, когда в Гапоне отпала нужда и более того, когда он кое-что стал понимать сам, убрали его, пытаясь инсценировать самоубийство, представив дело так, что будто бы он сам повесился. (Последняя деталь, учитывая священный сан жертвы, прекрасно маркирует организаторов ликвидации.)



Георгий Гапон в мiрской одежде.
Петр / Пинхас Моисеевич Рутенберг (1878–1942) – эсер, близкий знакомый Евно Азефа, Григория Гершуни, Ивана Каляева и др. С целью женитьбы крестился. По заданию партии состоял при Гапоне во время шествия и даже спас ему жизнь. Затем скрывался с ним за границей, где они встречались в Лениным, Кропоткиным, Жоресом и Клемансо. После возвращения в Россию организовал убийство Гапона. Во время очередной эмиграции, в Италии, совершил обряд покаяния, вернувшись в талмудизм. С началом Великой войны, живший в то время в Англии Рутенберг участвовал в создании еврейской боевой организации, а затем и «Еврейского легиона». Ненадолго вернувшись в Россию в феврале 1917-го, бежит из нее после прихода к власти большевиков. Руководил сионистским движением, был одним из организаторов Американского еврейского конгресса. Умер в Иерусалиме.
Мария Вульфовна Вильбушевич (1879–1961) – революционерка, одна из деятелей Бунда, участница зубатовской организации, благодаря чему потом ее обвиняли в пособничестве полиции, предательстве и провокаторстве. Близкая знакомая Гапона. Инициатор создания Еврейской независимой рабочей партии, действовавшей в тесном контакте с сионистами. Выехав в Палестину, была идеологом создания коллективных еврейских поселений (кибуцев). Умерла в Тель-Авиве.


Главной особенностью Смуты Пятого года был вооруженный террор против власти.
Именно он подпирал Революцию, раскручивая маховик «красного колеса», сея рознь между властью и обществом, не давая возможности их примирения, делая это абсолютно недостижимым, всякий раз срывая коросты с едва начавших затягиваться ран, превращая крутой овраг в бездонную пропасть.
Говоря о народовольцах-террористах времен Императора Александра II, мы уже обращали внимание на особенности национального состава этих банд. Террор начала 1900-х не только сохранил это лицо, но еще резче обозначил, заострил эти черты.
Руководители этих политических убийц были в основном из той же, хорошо известной нам, среды.



Герш-Исаак Гершуни (1870–1908) создатель и глава террористической Боевой организации партии эсеров.
Абрам Рафаилович Гоц (1882–1940) – известный эсер и террорист.
Мойше / Михаил Рафаилович Гоц (1866–1906) – народоволец, брат предыдущего. Идейный наставник Ивана Каляева, подготовивший его к покушению на Великого Князя Сергея Александровича, главной «виной» которого определили насильственное выселение незаконно проживавших в Москве евреев.


Из той же среды рекрутировались руководители среднего звена и рядовые террористы, а также наиболее известные пресловутые двойные агенты-провокаторы, посредничавшие между политическим сыском и революционерами; на деле же не служившие ни тем, ни другим, а обслуживающие совсем иные интересы, остающиеся до сих пор до конца не проясненными, но в основном понятными…


Евно Фишелевич Азеф (1869–1918) – руководитель партии эсеров и, одновременно, секретный сотрудник Департамента полиции. Организовал более 30 терактов, в т.ч. против своих начальников: министра внутренних дел В.К. фон Плеве, Московского генерал-губернатора Великого Князя Сергея Александровича, Петербургского градоначальника В.Ф. фон дер Лауница, главного военного прокурора В.П. Павлова. Готовил покушение на Императора Николая II.
Мордехай Гершкович Богров (1887–1911) – анархист-коммунист и секретный сотрудник Охранного отделения. Убийца Председателя Совета Министров П.А. Столыпина.


Следует при этом помнить, что речь идет не только об одиночках. Вспомним в связи с этим известные только по охоте на П.А. Столыпина «летучие отряды» Розы Рабинович, Леи Лапиной и Трауберга, «группы» Фейги Элькиной и Лейбы Либермана.
Весьма значимым обстоятельством является то, что базой этого так называемого «русского» терроризма (местом, где они укрывались, планировали свои акции, получали разнообразную, в том числе и материальную, поддержку) были страны Европы, чьи правительства находились в дружественных и даже союзнических отношениях с Россией.



Русские революционеры в Париже. Рисунок из французского журнала.


Процесс над русскими анархистами-коммунистами из группы «Безначалие» в Париже (Александр и Виктор Соколов, Софья Сперанская). Фотография.




Продолжение следует.

ЗЕРКАЛО ДОСТОЕВСКОГО (4, окончание)


Константин Васильев. Портрет Ф.М. Достоевского.


«Себя как в зеркале я вижу…»
А.С. Пушкин.


СУД «ВЕЛИКОГО ГРЕШНИКА»


«Много раз в черновиках к роману Достоевский пробовал найти тех, кто сможет обличить заговорщиков-отрицателей, противостоять им словом или делом. Искал и не находил никого – кроме Ставрогина.
Ставрогин, испорченный барчук, говорил в предсмертном письме о той молодежи, которая радуется царству посредственности, завистливому равенству, глупой безличности, отрицанию всякого долга, всякой чести, всякой обязанности.
“Говорят, они хотят работать – не станут они работать. Говорят, они хотят составить новое общество? Нет у них связей для нового общества, но они об этом не думают. Не думают!”
Ставрогин, оторванный от почвы аристократ, оказывался в романе единственным, кто мог смеяться над Петрушей и открыто презирать его. “Князя выставить в романе как врагом нигилизма и либерализма и высокомерным аристократом, – намечал автор. – Он в романе судья нигилизма”.
В романе “герой-солнце”, “князь и ясный сокол” отказывается от трона и венца, которые предлагает ему вождь заговорщиков. Великий грешник Ставрогин, разобравшись в целях и методах “деятелей движения”, порывает с ними. Сознав реальную опасность мести Шатову, предупреждает о готовящемся убийстве. Несмотря на опутавшую его сеть шантажа, игнорирует шантажистов. Разглядев амбиции беса-политика Петруши, демонстрирует отвращение от “пьяного” и “помешанного”.
Подводя итог своей жизни, дает нравственную оценку верховенцам. “Я не мог быть тут товарищем, ибо не разделял ничего. А для смеху, со злобы, тоже не мог, и не потому чтобы боялся смешного, – я смешного не могу испугаться, – а потому, что всё-таки имею привычки порядочного человека и мне мерзило. Но если б имел к ним злобы и зависти больше, то, может, и пошел бы с ними. Судите, до какой степени мне было легко и сколько я метался!”
Ставрогин не совершил подвига исповеди и покаяния. Он не избежал греха попустительства и бросил город на произвол грабителей и погромщиков. Он был против убийства, но знал, что люди будут убиты, и не остановил убийц. Не устоял в искушениях страсти и погубил Лизу. Совершил смертный грех самоубийства.
Но Ставрогин не участвовал в крови по совести и в разрушении по принципу. В свете того реального опыта, который не обошел Россию, где была широкомасштабно опробована программа Верховенского, пример ее осуждения, противоборства и отказа от самозваной власти явил собой нечто в высшей степени поучительное.
Во всяком случае, Достоевский не нашел никого другого, кто бы в лицо маньяку и негодяю Петруше мог сказать то, что сказал ему Ставрогин с риском для жизни.
Опыт смуты – в виде лабораторного эксперимента – был произведен в масштабах только одного города, в течение только одного месяца, силами только одной пятерки заговорщиков, действовавших подпольно и пока не имевших власти.
Через три месяца после завершения этой пробы город оправился, отдохнул и отдышался, – но не одумался: похоронив мертвецов и арестовав пятерку, он легкомысленно выпустил и позволил ускользнуть за границу ее руководителю.
Успокоившись, люди вновь начали творить мифы, считая Петра Степановича “чуть не за гения”. Все могло начаться снова и с новым размахом».


Людмила Сараскина «Достоевский». М. 2013. С. 585-587.

ВЫСТРЕЛЫ ИЗ ПРОШЛОГО (8)


Фрагмент одного из плакатов, выпускавшихся белыми:
https://humus.livejournal.com/5794423.html

Что это там за рожа?
Какие у нее ужимки и прыжки!
Я удавилась бы с тоски,
Когда бы на нее хоть чуть была похожа…

И.А. КРЫЛОВ.


ВОРЫ ВО ВЛАСТИ, ИЛИ ВЛАСТЬ ВОРОВ?




«Борьба за Россию». Париж. 1927. 8 января. С. 16.




«Борьба за Россию». Париж. 1927. 20 августа. С. 14.




«Борьба за Россию». Париж. 1927. 18 июня. С. 14.




«Борьба за Россию». Париж. 1927. 23 июля. С. 12.



https://humus.livejournal.com/5726074.html




«Борьба за Россию». Париж. 1928. 20 октября. С. 10.






«Борьба за Россию». Париж. 1928. 22 сентября. С. 13.






«Возрождение». Париж. 1931. 29 января. С. 1.






«Возрождение». Париж. 1931. 30 января. С. 1.




«Борьба за Россию». Париж. 1928. 20 октября. С. 11.

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (27)




Чекистский налет в Берлине (начало)


Вскоре после возвращения Н.А. Соколова в Париж на берлинскую квартиру полковника Э.Г. фон Фрейберга, в которой всё еще оставался капитан П.П. Булыгин и находились на хранении некоторые документы дела, было совершено нападение.
По его горячим следам Павел Петрович написал небольшую статью, которую в августовском номере опубликовал монархический журнал «Двуглавый Орел»:
«10/23 июля в начале 10-го часа вечера в квартиру полковника Фрейберга на Gervinusstr. робко позвонили. Дома была только супруга полковника и гостивший у них капитан Булыгин. Вошел господин лет 27-30 с ярко выраженным типом иерусалимского гражданина, хорошо говорящий по-русски, назвал себя прапорщиком Лутохиным и спросил дома ли адъютант полковника, капитан Апарович.
Узнав, что капитана дома нет, он выразил свое сожаление, и, извинившись, ушел. Через 10-15 мин. снова раздался звонок, но на этот раз уже резкий и властный. Супруга полковника Фрейберга отворила дверь, и в нее с криком “полиция” ворвались пять человек в штатском платье, с револьверами в руках.
Впереди шел невысокий человек с большими светлыми усами и сильными, колючими глазами. Он, отстранив рукою г-жу Фрейберг, подошел к капитану Булыгину, держа револьвер на высоте его лица. Другой, показав капитану значок, якобы, полиции, заставил его повернуться и, держа револьвер у его поясницы, грубо приказал идти в столовую. Здесь первый разбойник заявил, что он комиссар уголовной полиции и показал г-же Фрейберг и капитану свой комиссарский документ, отказавшись, впрочем, дать его в руки.
После этого квартира была грубо и торопливо обыскана, причем г-жу Фрейберг не допустили к телефону, когда она хотела позвонить своему мужу. К балконной двери тоже не подпускали. “Прапорщик Лутохин” был тут и служил переводчиком, т.к. ни г-жа Фрейберг, ни капитан Булыгин не знают немецкого языка.
Кроме “Лутохина” был еще один жид, скрывший свое знание русского языка, но нечаянно ответивший на вопрос капитана: “что, что?”; оба жида проявили хорошее знание расположения комнат.
Ограбив квартиру, разбойники сложили все захваченные бумаги в два чемодана, выдали расписку за подписью комиссара Ламм и заявили, что полковник всё получит в полиции Alexanderplatz, комната № 21, куда он обязан явиться, а то “мы его все равно возьмем”.
После этого они сошли вниз по лестнице, заставив угрозой револьверов г-жу Фрейберг и капитана спуститься с ними. У дверей дома стоял “зеленый” полицейский, мирно разговаривающей с одним из грабителей, дожидавшимся внизу.
Во дворе стояло еще два разбойника.
Грабители сели в два автомобиля и мирно уехали.
Вызванный через полчаса полковник нашел разграбленную квартиру, похищенные бумаги (кроме самых важных, которые разбойники впопыхах забыли) и фотографические карточки Копповских сотрудников [агентов советского постпреда в Берлине. – С.Ф.] и перерезанный провод телефона.
Полиция энергично ищет виновных».



Октябрьский выпуск журнала «Двуглавый Орел» за 1921 г. с публикацией стихов П.П. Булыгина. Номер из библиотеки Дворцового коменданта генерала В.Н. Воейкова.

П.П. Булыгин ни минуты не сомневался в том, откуда исходила опасность, подчеркивая причинно-следственную связь большевицкой дипломатии с красным разбоем, не ограниченным ни уголовным кодексом, ни государственными границами.
«Этому нападению, – завершал он свою статью, – предшествовала нота Коппа к Германскому Правительству с протестом против контрреволюционной деятельности полковника Фрейберга […] Весь этот эпизод так живо напоминает незабываемые совдеповские места и настроения. С уверенностью можно сказать, что жидо-большевики и в Берлине начинают себя чувствовать непринужденно и “как дома”».
Понимал Павел Петрович и истинную цель нападения, по вполне понятным причинам не указывая ее в статье, опубликованной по горячим следам преступления.
Однако в мемуарах, вышедших в 1935 г., о целях налетчиков он писал вполне определенно: «Нет необходимости говорить, что искали они, главным образом, Соколова и его бумаги, хотя имели счеты и с полковником Фрейбергом».



Павел Петрович Булыгин.

Благодаря публикациям русской газеты «Руль», выходившей в то время в Берлине, мы можем расширить наши представления о произошедшем. При этом, однако, следует учитывать специфичность этой весьма популярной среди эмигрантов ежедневной газеты (тираж ее доходил до 20 тысяч экземпляров).
Издавал ее Иосиф Владимiрович Гессен при ближайшем участии Владимiра Дмитриевича Набокова и Августа Исааковича Каминки. Все трое были лидерами кадетов, двое евреями, один (Каминка) влиятельным масоном.
Отсюда и соответствующий состав редакции, дающий о себе знать некоторыми политическими акцентами и неправильностями русского языка – не родным для многих шустрых газетчиков.
Далее мы приводим наиболее интересные выписки из статей этой газеты, полная подборка которых приведена в указанной в прошлом по́сте публикации красноярского исследователя А.Н. Тимофеева. Все даты даются по новому стилю.




25 июля: «Выясняются подробности налета коммунистов на представителя атамана Семенова в Берлине полковника Фрейберга. Грабители забыли в автомобиле пачку документов, в которой находилась переписка между членами коммунистической партии, партийные доклады, квитанции об уплате денег, штемпеля, секретный фотографический аппарат и проч. Благодаря этой находке полиции удалось очень быстро разыскать преступников.
Документы, похищенные у полковника Фрейберга, по-видимому, переправлены в советскую Россию: о местонахождении документов, арестованные, сознавшись, в участии преступления, однако отказываются дать какие-либо сведения. Непосредственные участники этого нападения, а также их ближайшие помощники, как мы сообщали, являются членами коммунистической парии.
Любопытно, что люди, принадлежащие к другим группам, состояли на службе у этой группы коммунистов в качестве сыщиков; все они были снабжены документами для перехода границы».
26 июля: «За поимку злоумышленников, совершивших налет на представителя атамана Семенова полковника Фрейберга, берлинским полицай-президентом назначена награда в 10 000 марок».
«Грабители увезли на автомобилях все документы, папки с делами и письма, находившиеся в квартире Фрейберга. Деньги и драгоценности оставлены нетронутыми. […]
…Один из неизвестных, назвавшийся полицейским комиссаром Ламоном, через переводчика приступил к следствию. Под угрозами г-жа Фрейберг была принуждена выдать ключи от письменного стола и шкафов. Все бумаги, письма и документы были тут же пересмотрены, затем запакованы и забраны грабителями. После того, как все бумаги были “конфискованы”, неизвестные потребовали, чтобы г-жа Фрейберг и капитан Булыгин проводили их на улицу.
Назвавшийся полицейским комиссаром выдал г-же Фрейберг бумагу, на которой указано, что полковник Фрейберг вызывается в понедельник в комнату № 21 полицай президиума. Подписана бумага не вполне грамотно.
Спускаясь по лестнице, г-жа Фрейберг и капитан Булыгин заметили еще двух человек, карауливших двери. На улице к этим двум присоединились еще трое, из коих один был в форме “зеленой полиции”. Угрожая жене полковника и капитану револьвером, все семеро сели в два автомобиля, стоявшие у подъезда, и затем быстро уехали по направлению к Галензее.
Г-жа Фрейберг, будучи не уверенной в том, что обыск бы произведен полицией, отправилась немедленно к своему мужу. Между тем выяснилось, что телефонные провода в квартире Фрейберга перерезаны. Фрейберг обратился немедленно к сыскной полиции, причем выяснилось, что полиция никакого распоряжения об обыске не давала.
Немедленно начатое следствие выяснило, что налет это подготавливался уже давно. Номера автомобилей, которые были замечены пострадавшими, оказались фальшивыми. В связи с этим налетом находится также [под подозрением] целый ряд посещений неизвестными лицами полковника Фрейберга в последние дни.
Сначала к Фрейбергу явились двое, которые просили, чтобы он устроил их в белую русскую армию. Полковником было отвечено [sic!], что он вербовочного бюро не содержит. Затем явилось лицо, назвавшее себя представителем вонунгсамта, указавшее, что ему известно, что квартира Фрейберга превращена в бюро. Осмотрев всю квартиру, неизвестный удалился».



Эрик Георгиевич фон Фрейберг.

27 июля: «“Rote Fahne” [газета немецких коммунистов. – С.Ф.] отозвалась весьма энергично на грабеж, совершенный у какого-то Фрейберга, именующего себя полковником и представителем Семенова. Газета доказывает, что неосновательно заподозревать [sic!] коммунистов. Скорее можно допустить, что одна белогвардейская клика захватила материалы у другой, чтобы услужить давальцам денег.
Странно, однако, что “Rote Fahne” обеляет этих “белогвардейских” грабителей и озаглавливает сообщение: “Вербовочное бюро русских белогвардейцев ликвидировано”. Это торжество не подозрительно ли?»
«Берлинской сыскной полицией задержаны оба шофера автомобилей, привезших налетчиков на квартиру полковника Фрейберга. Во время допроса выяснилось, что они также были убеждены в том, что происходит официальный обыск. На основании данных, полученных во время допроса, политическому отделению берлинского полицай-президиума удалось установить фамилии ряда лиц, которые могут быть подозреваемы в части в нападении [sic!]. Агенты берлинской полиции уже обнаружили след двух руководителей банды; арест их ожидается в самом непродолжительном будущем».
29 июля: «“Freiheit” возвращается к вопросу о том, кто мог похитить документы у Фрейберга. Очевидно – не советское правительство, ибо оно лишило себя возможности, не возбуждая подозрения, представлять министерству иностранных дел дальнейшие документы. Газета приходит к выводу, что Фрейберг сам себя обокрал. Чрезвычайно любопытны будут результаты расследования, произведенные берлинской полицией».
28 августа: «Берлинской сыскной полиции пока не удалось выяснить личностей грабителей, совершивших налет на квартиру полк. Фрейберга. Дома, в которые были отвезены участники налета, полицией обысканы. Очевидно, налетчики вошли в эти дома исключительно для того, чтобы ввести в заблуждение своих шоферов. К полковнику Фрейбергу поступил ряд заявлений, подтверждающих сообщения о слежке, установленной за его квартирой. В Полицай-президиум явились лица, передавшие ящик с большевицкими документами; полиция занята разборкой этих документов».



Повар русского ресторана в Берлине – терской казак Сахно-Устимович.

Попутно выяснились грязные источники информации советского постпреда В.Л. Коппа (Коппелевича), заявившему протест 18 июля 1921 г. в официальном письме германскому министру иностранных дел против организованной якобы полковником Э.Г. фон Фрейбергом в Берлине «вербовки добровольцев в антибольшевицкие армии».
«Миссия заграничных представителей атамана Семенова, в том числе и моя, – заявил журналистам сам полковник (26 июля), – заключается отнюдь не в недозволенной вербовке добровольцев. Мы следим за печатью и общественными настроениями, чтобы информировать о них атамана Семенова. Заниматься вербовкой и отправкой на Дальний Восток добровольцев я не в состоянии, хотя бы потому, что не имею необходимых на это средств.
Что касается удостоверения, переданного подпоручиком Сергеем Гинс Коппу, о котором Копп говорит в своей ноте, то оно действительно выдано было мною. Господин Гинс, сын министра Колчаковского правительства, обратился ко мне с просьбой посодействовать тому, чтобы он мог отправиться на Дальний Восток. […] Известно, что лица, которые прибывают на Дальний Восток без подобных удостоверений, служащих как бы аттестатом непринадлежности владельца к большевикам, часто подвергаются неприятностям, вплоть до заключения в концентрационные лагеря. Квалифицировать поступок г. Гинса не буду: он понятен и без слов».
Вскоре стали известны также и обстоятельства того, как в руки красного дипломата Коппа попало и само удостоверение поручика Гинса (27 июля): «В венгерском консульстве в Берлине, в комнате для ожидающих, он познакомился с неизвестным молодым человеком. Гинц заявляет, что он отдал неизвестному все свои бумаги, после того, как тот обещал в несколько минут достать ему визу. В числе этих бумаг было и удостоверение, выданное Гинцу Фрейбергом. Взявший бумаги незнакомец больше не вернулся. Через два дня удостоверение Гинца было воспроизведено на столбцах “Роте Фане”».
Ничего не скажешь: красные (в том числе и приехавшие и из России) чувствовали себя в буржуазном германском Берлине как рыба в воде.



Немецкие полицейские на страже нравственности. Измерение длины женских платьев на берлинской улице.

В феврале 1922 года начался суд
Адвокаты представляли собой настоящую скамью оседлости: Вайнберг, Гроссман, Кон, Розенфельд – дежурные защитники на всех процессах, где судили коммунистов. Спайка значимая и органичная.
«Руль» подробно освещал ход дела.
22 февраля: «На будущей неделе в берлинском суде с участием присяжных заседателей начнется слушанием в свое время нашумевшее дело о налете коммунистов на квартиру представителя атамана Семенова в Германии полковника Фрейберга. Как у нас в свое время сообщалось, под видом обыска у полковника Фрейберга были похищены компрометирующие большевиков материалы и документы, а также акции.
В качестве обвиняемых к судебной ответственности привлечены учитель Отто Браун, являющийся руководителем нападения; Браун на допросе заявил, что действовал в интересах германской коммунистической партии; трактирщик Фриц Тилерт, выдававший себя за полицейского комиссара Лама и предъявивший соответствующие документы – за подделку и грабеж; затем рабочий Гулиан, токарь Густав Борман и металлист Рихард Ейхлер – за пособничество».



На берлинской улице. 1920-е годы.

Процесс показал, что нет такой провокации, подлости, подлога, преступления, на которые бы ни пошли красные во имя своих преступных человеконенавистнических целей.
24 февраля: «Главный организатор налета учитель Браун во время вчерашнего допроса заявил, что инициатором этого налета был один из правых политических деятелей, который таким путем хотел выяснить характер деятельности полковника Фрейберга, ибо в правых германских кругах существовало подозрение, что Фрейберг является агентом Антанты, в частности Польши. Этот вопрос и было поручено выяснить обвиняемому. Для того, чтобы достигнуть цели, он принужден был прибегнуть к помощи знакомых коммунистов.
Бывая в комитете коммунистической партии (по его словам, он по поручению одной организации, близкой, по уверению Брауна к официальным германским кругам, наблюдал за деятельностью берлинских коммунистов); он обратился к посещавшим комитет коммунистам с предложением организовать налет, посредством которого можно будет доставить в распоряжение коммунистической партии ряд важных документов.
23 июля на Штутгартенплатц встретились Браун, Эйхлер, Борман, Тиллерт, Гулиан и два неизвестных русских, с которыми Браун вел переговоры через некого Франца Фишера. Русские эти скрылись, личности их остались необнаруженными. На площади были распределены роли; трактирщик Тиллерт должен был играть роль агента сыскной полиции Лама, Браун и Эйхлер остались внизу, остальные 5 поднялись в квартиру полк. Фрейберга; один из русских заранее удостоверился в том, что сам Фрейберг в это время отсутствовал.
Первой допрашивалась госпожа Фрейберг, нарисовавшая картину происходившего налета. Она сначала не хотела пускать в квартиру неизвестных ей лиц, не известив об этом по телефону мужа. Ей был предъявлен ордер сыскной полиции; ворвавшиеся в квартиру угрожали револьверами. Переговорить с мужем по телефону ей не дали. Все бумаги и вся переписка, находившаяся в квартире, а также архив и дневник ее мужа были уложены в чемоданы и забраны налетчиками. Ей удалось, однако, во время обыска спрятать несколько важных документов. До последней минуты она думала, что имеет перед собой настоящих агентов сыскной полиции.



Варвара Владимiровна фон Фрейберг.

Несмотря на отрицания обвиняемых, второй свидетель капитан Булыгин подтвердил, что налетчики имели при себе револьверы; немедленно, после того как налетчики ворвались в квартиру, на него направлен был револьвер, причем его заставили уйти в столовую, заявив, что если он окажет сопротивление, в него будут стрелять.
Полковник Фрейберг показал, что среди похищенных бумаг находились все его информационные материалы о большевицкой работе, а также его двухлетняя переписка с генералом Семеновым. Семенов и произвел его в полковники. На вопрос защиты, принимал ли он участие на монархическом конгрессе в Рейхенгалле, Фрейберг ответил утвердительно. Далее между защитником и свидетелем произошел следующий диалог.
Защитник д-р Кон: Знаете ли вы, то среди русских офицеров монархистов имеется два политических направления, одно германофильское, а другое полонофильское?
Полк. Фрейберг: Да, я принадлежу к германофилам.
Защитник: Известно ли вам, что вы находитесь под подозрением, несмотря на официально занимаемую вами германофильскую позицию, в том, что вы состоите на службе и действуете во французско-польских интересах?
Полк. Фрейберг: Об этом я слышал, но слухи эти распространяются большевиками.
Защитник: Известно ли вам имя Ерин?
Полк. Фрейберг: Все мои русские информации и сообщения я подписываю этим именем.
Защитник: Мне, однако, сообщили, что “Ерин” есть псевдоним одного из агентов, состоящих на службе французско-польской пропаганды.
Фрейберг: Я могу трижды поклясться, что французско-польское направление является для меня таким же заклятым врагом, как и большевизм.
Защитники д-р Вайнберг и д-р Кон предложили полк. Фрейбергу далее вопрос о том, производился ли им в Германии набор солдат для борьбы с большевиками. Суд, однако, этот вопрос устранил, т.к. признал его несущественным для дела.
Допрошенный затем статс-комиссар общественной безопасности д-р Вайсман показал, что печать с его именем и клише для выдачи удостоверений личности, найденная сыскной полицией в портфеле в одном из автомобилей, на котором скрылись налетчики, украдены у него около года тому назад. Вследствие того, что они забыли портфель, Браун и его сообщники попали так быстро в руки сыскной полиции.
Защита возбудила ходатайство о вызове в качестве свидетелей генерала Бискупского и чиновника министерства внутренних дел Шютца; свидетели эти должны, по мнению защиты, подтвердить некоторые объяснения подсудимых.
Однако обвиняемый Браун отказался от дальнейших свидетельских показаний, причем сделал следующее письменное заявление: “Одно лицо, националистических убеждений, вполне достоверное, стоящее в постоянной связи с высшими германскими правительственными инстанциями, указало мне на полк. Фрейберга, как на врага Германии и польского агента, и поручило мне доставить ему документы и письма последнего”.
Соучастники Брауна, члены коммунистической партии, дали ряд противоречивых показаний. Они все отрицали, что при них находилось оружие, причем указали на то, что им не было точно известно, каковы намерения Брауна. Во время нового допроса прокурор отмечал противоречия в его словах: он говорит, что действовал в пользу Германии; между тем он почему-то все документы передал руки оставшихся ему неизвестными русским.
Допрос свидетелей заключен. Прокурор предложил ответить присяжным на 82 вопроса. Почти столько же вопросов было внесено и защитой. Суд отложил вынесение приговора на пятницу».



Берлин. Начало 1920-х.

25 февраля: «В пятницу стоялось второе заседание суда по делу о налете на квартиру берлинского представителя атамана Семенова полковника Фрейберга.
Заседание открылось заявлением главного обвиняемого Брауна, который сказал следующее: “На допросе у полицейского комиссара вскоре после моего ареста я заявил, что действовал по поручению правых националистических групп. Не желая, однако, компрометировать эти группы, я просил полицейского комиссара, чтобы в протоколе допроса было указано, что я действовал по поручению коммунистической партии. Мы все подсудимые по этому делу, – продолжал Браун, – находимся на свободе; это позволило мне использовать вчерашний день для получения новых данных, которые могут доказать, что полковник Фрейберг действительно является польским агентом”.
Для подтверждения этих данных необходимо допросить еще нескольких свидетелей.
Суд удаляется на совещание, по окончании которого председатель заявляет, что суд признает новые показания подсудимого Брауна чрезвычайно важными и поэтому постановляет дело слушанием, отложить и вызвать следующих свидетелей: генерала Бискупского, сенатора Римского-Корскова, чиновника внутренних дел Шютце и полицейского комиссара, допрашивавшего Брауна.
В постановлении суда далее говорится, что по имеющимся у суда сведениям, генерал Бискупский проживает в настоящее время в Мюнхене под вымышленной фамилией, вследствие чего вручение повестки этому свидетелю представляется весьма затруднительным. Ввиду этого суд лишен возможности назначить точно день следующего заседания.
Защита заявляет затем протест против допущения в постановлении суда указания на то, что между подсудимым и полицейским комиссаром состоялось соглашение о составлении неправильного протокола допроса подсудимого. По мнению защиты, оставление в постановлении суда этого указания заставит полицейского комиссара, не ограничиваясь дачей свидетельских показаний, защищаться на допросе против предъявляемых ему обвинений в преступлении по должности. Ввиду этого защита ходатайствует об исключении этого указания из текста постановления.
После краткого совещания суд в ходатайстве защите отказал».
Итак, процесс, всё более и более приобретавший политическую окраску, был – благодаря уловкам защиты – на некоторое время приостановлен. Противоборствующие стороны получили возможность перегруппироваться, обдумать пути обороны и нападения, найти новые доводы за и против.



Продолжение следует.

«СВЕРХМИНИСТР» КЕРЕНСКИЙ (10)




«Патриотический акт»


Тезис Керенского об убийстве Царского Друга как патриотическом акте, приводившийся нами в выдержке из его эмигрантских воспоминаний, был озвучен им в бытность министром юстиции в первые дни после переворота.
В своей речи на заседании солдатской секции Совета рабочих депутатов, проходившей 26 марта, в воскресенье в белом зале Таврического дворца, он следующим образом объяснил «послабление некоторым Романовым»:
«…На свободе только те, кто вместе с вами протестовал против старого режима и против царизма. Дмитрий Павлович оставлен на свободе, так как он боролся до конца со старой властью. Он подготовил заговор и убил Гришку Распутина, и он имеет полное право оставаться простым офицером в рядах русской армии в Персии».
Еще раньше, сразу же после назначения Керенского министром юстиции 2 марта 1917 г. он явился на заседание Совета рабочих депутатов, где заявил: «Первым моим шагом было распоряжение немедленно освободить всех политических заключенных, без всяких исключений…» (Однако, заметим: распоряжение о прекращении дела об убийстве Распутина Керенский отдал 4 марта, в то время как общая амнистия последовала лишь 6 марта.)




Русский эмигрантский историк С.П. Мельгунов, имея в виду основные постулаты, выдвинутые пришедшими к власти временщиками, писал:
«Принципиальное признание “недопустимости прекращения уголовных дел верховной властью до суда” не остановило само Временное правительство нарушить этот принцип на первых же шагах своей деятельности. 4 марта министр юстиции отдал распоряжение о прекращении дела об убийстве Распутина.
Завадский считает, что убийство Распутина подходило под политическую амнистию. (По утверждению Маклакова, член Государственной думы Керенский высказывался в свое время крайне отрицательно об убийстве 17 декабря 1916 г. и отказывался видеть в этом факте сторону политическую.)
Допустим, но дело было прекращено до издания общего акта об амнистии 6 марта».



Окончание следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (30)

1917 год. ДЕНЬ РУССКОГО ДУРАКА:

1 апреля 1917 г. Открытка из собрания Музея политической истории в Петербурге.


Когда страна сходит с ума


Следует подчеркнуть, что в первые дни «великой безкровной» эпидемия арестов охватила буквально всю страну. Именно тогда появились предварительные аресты «в порядке целесообразности». (Да ведь и прежний состав Св. Синода узурпировавшие Верховную власть временщики разогнали прежде всего потому, что «синодалы» – при всей их приторной лояльности – надумали создать в середине апреля специальную комиссию по незаконному аресту священнослужителей и членов причта.)
Судя по всему, всё это не были отдельные эксцессы. Грозные волны достигали стен самого Таврического дворца.
«Вели в Думу, – свидетельствовал один из депутатов (граф Э. Беннигсен), – всех, кто выделялся несколько из общего обывательского уровня. Если после первых революционных дней оказалось в Петербурге около 4000 неосвобожденных арестованных, то число приведенных в Думу или в “Комиссариаты”, вероятно, должно быть определено не меньше, как 10 000».



Митинг в Вятке. Март 1917 г.:
http://humus.livejournal.com/2146770.html


Многие из этих беззаконий остались не зафиксированными. Вот лишь некоторые из них, официально ни в каких документах не отмеченные.
Уже к 4 марта, по свидетельству полковника Г.Г. Перетца, «во втором этаже Таврического дворца в комнатах под №№ 35, 35а и 36 число арестованных офицеров Отдельного корпуса жандармов и полиции все возрастало и достигло цифры 83-х».
Бывало, городовые сами приходили в Думу «сдаваться на милость новой власти» (В. Булгаков). Нередко полицейских приводили вместе с женами и детьми (С.П. Мельгунов). Однако не для всех пребывание в Таврическом дворце закончилось благополучно. Известны случаи, когда полицейские офицеры сходили там с ума (граф Э. Беннигсен).



Тела убитых на улицах Петрограда. Часовня Обуховской больницы. Петроград. Март 1917 г.


Некоторые из арестованных не выдерживали и для облегчения собственной участи предпринимали казавшиеся им популярными действия.
По свидетельству писателя А.М. Ремизова, «арестованные городовые […] собрали между собой по подписке 215 р. на нужды революции».
Бывало, писали вот такие письма, предназначавшиеся для публикации «во всеобщее сведение»:


Г. коменданту Таврического дворца. Группа офицеров жандармских и полицейских чинов, задержанных и находящихся в Таврическом дворце, считает своим нравственным долгом засвидетельствовать о том внимании и попечении, которым пользуются они со стороны администрации Таврического дворца и лиц, уполномоченных на сношения и заведование названной группой.
По уполномочию группы генерал-майор Петров.
5 марта 1917 г.


Временщики на похоронах «жертв революции». Петроград. Марсово поле.

Однако такие обращения (временщики понимали всю их вынужденность) не могли решить проблему. Вскоре было принято решение: «всех полицейских чинов, чинов конной стражи и корпуса жандармов, по возрасту своему подлежащих поступлению в войска, немедленно призвать на службу» (Г.Г. Перетц).
«Всех городовых, состоящих в запасе, и жандармов послали на фронт», – подтверждал член ЧСК Ф.И. Родичев.
А. М. Ремизов записал сценку митинга в Петрограде 20 марта. Дали слово отпущенному из-под ареста городовому:
– Я иду на фронт, не все мы такие, зачем же на детей позор. Я могу быть убит.
– Когда будешь убит, тогда и говори.



Освобождение политических заключенных из Тобольской тюрьмы.

7 марта «днем был произведен обыск в помещении штаба Корпуса жандармов. […] Все чины штаба Корпуса были арестованы сначала домашним арестом, а потом ночью, по распоряжению министра юстиции, под усиленным конвоем были препровождены в Таврический дворец. В доме на Фурштадтской, где помещался штаб Корпуса, проживали 6 офицеров и до 40 нижних чинов. Все они были арестованы […], а начальник штаба, генерал Никольский, препровожден в Министерский павильон».
Немало происходило и курьезных случаев.
2 марта в Думу прибыла делегация из Шлиссельбурга, «по виду совсем не революционно настроенные уездные мещане..., в длиннополых сюртуках». «Исправника мы арестовали, – заявили они, – полицию разоружили и казначейство охранили, а дальше не знаем, что делать».
Случалось, «из провинции привозили всю городскую администрацию и заявляли, что никаких обвинений местные граждане к бывшим администраторам не предъявляют, но препровождают их в Государственную думу для зависящих распоряжений. […]
Бывали случаи, что приводили душевнобольных, выпущенных во время переворота из лечебниц».
В мемуарной литературе упоминаются случаи заключения в арестные помещения таких выпущенных в первые дни умалишенных (граф П.М. Дунин-Раевский).



«Рухнул произвол и порваны цепи!» Петроград. Май 1917 г.

Уже после того, как Керенский, небезосновательно, как масон, опасаясь немцев, перебрался в 1940 г. из Франции в США, с ним беседовал князь А.П. Щербатов (1910–2003): «При встрече с Керенским, среди многих вопросов, я задал ему и этот: “С какой целью распоряжением Временного правительства были выпущены из тюрем и больниц уголовники и сумасшедшие?” Александр Федорович, как обычно, прикрылся философским рассуждением о свободе для всех».


А.Ф. Керенский в эмиграции.
В Нью-Йорке Александр Федорович поселился в особняке на 91-й улице в восточной части Манхэттена, владел которым его друг, конгрессмен, республиканец Симсон, однофамилец (?) или родственник (?) известного деятеля Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, составившего заключение по «темным силам» прокурора Ф.П. Симсона, и его брата московского адвоката С.П. Симсона, близкого знакомого председседателя ЧСК.

«Вчера, – сообщала 11 марта газета “Русская воля”, – в течение целого дня и сегодня утром в Таврический дворец доставляются большие партии арестованных из Финляндии. Среди арестованных много офицеров и нижних чинов, оказавших сопротивление революции. Сегодня утром доставлены из Улеаборга 27 человек офицеров».
13 марта утром комендатура Таврического дворца получила телеграмму о том, что «с сибирским поездом под конвоем везут из Омска всю местную администрацию».
Наконец, «17 марта в 3 часа дня из Москвы были доставлены под стражей бывший Владимiрский губернатор В.Н. Крейтон с женой; у В.Н. была во время событий 28 февраля сломана нога и он сильно страдал: для него в Министерский павильон была принесена лазаретная койка и приглашен врач Государственной думы. На другой день оба они, по распоряжению А.Ф. Керенского, были освобождены на поруки».
Бывали случаи и вполне анекдотические. Так, в один из первых дней после переворота в Петрограде арестовали сектантов-скопцов. «…При обыске дома, где они жили, заподозрили, по каким-то нелепым поводам, в принадлежности к Охранному отделению и решили арестовать. Велели одеться и повели по улицам. А толпа, глядя на старые бритые физиономии скопцов, решила, что это – придворные лакеи, и воспылала к ним ненавистью. Чуть было не учинили самосуд. “Мы были на волосок от смерти”, – рассказывал старичок. К счастью, в своеобразном революционном “участке” какой-то студент, производивший первый допрос всех арестованных, быстро разобрался в недоразумении и отпустил на волю перепуганных старичков с женскими лицами» (В. Булгаков).
Пришлось учреждать при министерстве юстиции особую следственную комиссию для проверки формальных причин задержания.



«Тыл победил династию, фронт победит врага!» Плакат 1917 г.

«16 марта, около часу дня, – читаем одну из записей в воспоминаниях Г.Г. Перетца, – в Таврический дворец помощником главного военного прокурора генералом Шрейтерфельдтом были доставлены арестованные в Могилеве чины штаба Походного Атамана, замышлявшие поход казаков на Петроград с баллонами удушливых газов. [Вот когда эти расхожие ныне страхи, оказывается, появились! – С.Ф.]. Во главе этой компании был генерал Сазонов [1], полковник Греков [2], капитан Унгерн-Штернберг [3] и секретарь бывшего Великого Князя Бориса Владимiровича – И.А. Шенк [4], француз, не говорящий по-русски. Арестованы они были в Могилеве по предписанию военного министра».

[1.] Генерал для поручений Свиты Его Величества генерал-майор Дмитрий Петрович Сазонов (1868–1933) – бывший командир Лейб-Гвардии Атаманского полка. Помощник Походного Атамана всех казачьих войск. Георгиевский кавалер. Скончался в Марокко.
[2.] Полковник Петр Михайлович Греков (1874–1923) – служил в Лейб-Гвардии Атаманском полку; офицер штаба Походного Атамана. Скончался в Югославии.
[3.] Барон Эдуард Рудольфович Унгерн-Штернберг (ум. 1924) – капитан Лейб-Гвардии Семеновского полка. Скончался в Германии.
[4.] В действительности Иван Адольфович де Шаек – швейцарец, секретарь Великого Князя Бориса Владимiровича, редактор двухтомного описания кругосветного путешествия Великого Князя и участия его в русско-японской войне.


Армейский комитет.

Самого Великого Князя Бориса Владимiровича, двоюродного брата Государя, заключили под домашний арест на его даче в Царском Селе.
В Петрограде по этому делу 14 марта дополнительно были арестованы: начальник конвоя Походного Атамана, сотник 5-го Уральского казачьего полка граф П.М. Дунин-Раевский (1883–?) и прапорщик В. А. Безобразов. Их отвезли в тюрьму при комендантском управлении на Инженерной улице.
Формально обвинение зиждилось на доносе проводника вагона-ресторана поезда Походного Атамана Колбанова. Он подал бумагу в могилевский совдеп, который переслал ее своим сотоварищам в Петроград. Тот, в свою очередь, передал донос министру юстиции Керенскому, приказавшему арестовать «заговорщиков».
Революционный военный прокурор генерал-майор В.А. Апушкин предъявил обвинение. Из него, по свидетельству графа П.М. Дунина-Раевского, следовало, что обвиняемые:
«1) скрывали у себя в поезде министра Протопопова, переодетого в женское платье;
2) устроили склад баллонов с удушливыми газами для перевозки их в Петроград, чтобы удушить всё Временное правительство и председателя Государственной думы Родзянко;
3) хотели в Двинске устроить прорыв для немецких войск, для чего имели намерение отвести русские войска;
4) сотник Раевский совещался с генералом Сазоновым, запершись в купе вагона; все разговоры Колбанов подслушал у двери».



Раздача газеты «Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» представителям воинских частей.

Прокурор и сам понимал вздорность выдвинутых обвинений, но, по словам одного из арестованных, исполняя революционный долг, «искал среди других служащих железной дороги свидетелей, которые могли бы дать доказательства против нас».
Отсутствие подтверждения обвинения никак не повлияло на судьбу задержанных. Не смог на первых порах помочь даже известный кадет и масон В.А. Маклаков, еще до революции состоявший адвокатом семьи одного из арестованных. Его ходатайство перед Керенским закончилось ничем. Последний был непреклонен.
Арестованных выпустили лишь в ночь с 30 на 31 марта. Доносчика же Колбанова из проводников повысили до помощника начальника Николаевского вокзала в Петрограде. За революционную бдительность…



Георгиевские кавалеры сдают кресты и медали «За храбрость» финансовой комиссии исполкома совета рабочих и солдатских депутатов.

Подоплека этого дела была в ином. Узел завязался в Могилеве 2 марта: после отречения Государя, но еще до акта Великого Князя Михаила Александровича.
«…Была сделана по инициативе Великого Князя Бориса Владимiровича последняя попытка спасти Монархию, – излагает суть дела один из арестованных по этому фантастическому обвинению. – Походный Атаман и состоявший при его штабе генерал для поручений Свиты Его Величества, генерал-майор Дмитрий Петрович Сазонов, бывший командир Л.-Гв. Атаманского полка, были приняты генералом Алексеевым, которому они объяснили, что настоящее положение князя Львова крайне неустойчиво и, если ему не помочь, то неминуемо последует требование левых об отречении Вел. Князя Михаила Александровича.
Поэтому Ставка должна теперь же послать ультиматум Львову, а Львов, в свою очередь, должен потребовать ото всех немедленного признания Вел. Князя Михаила Александровича Императором Всероссийским. В противном случае, если кн. Львов не исполнит ультиматума Ставки, то, естественно, устои государства будут расшатаны, а дисциплина и боеспособность армий исчезнут; будет невозможно вести с успехом войну против немцев; нам будет грозить поражение на фронте и оккупация врагами громадной части русской территории. Вот почему Ставка и должна предъявить такой ультиматум, чтобы Вел. Князь Михаил Александрович был провозглашен Императором Всероссийским.
На это генерал Алексеев возразил, что лично он не вправе предъявить подобный ультиматум и что это лишь компетенция Верховного Главнокомандующего и, следовательно, надо ждать приезда Вел. Князя Николая Николаевича.
– У вас прямой провод – переговорите с Тифлисом, – сказал Вел. Князь Борис Владимiрович ген. Алексееву. Но и тут ген. Алексеев, под разными предлогами, отказался сделать это. Походному Атаману пришлось ни с чем вернуться к себе, но со спокойной и чистой совестью, сознавая, что им была сделана последняя попытка сохранить Монархию».
(Такое поведение ген. М.В. Алексеева, заметим, было предопределено его участием в заговоре и присущими ему антимонархическими взглядами.)



Братание на фронте.

Между тем неразбериха с арестами продолжалась и позднее. Причем, нередко даже выяснить, по чьему распоряжению произведен арест, не представлялось возможным.
Заведующий арестантскими помещениями Петропавловской крепости полковник Г.А. Иванишин 17 марта занес в записную книжку: «Привели в крепость 15 чел. Арестованных полковников и подполковников, среди них один генерал. Это снята вся Дворцовая охрана в Царском Селе. Всех поместили на главной гауптвахте 2 отделения. Между ними начальник Царскосельского Дворцового Управления князь Путятин, подполковник фон Таль и другие.
Кто снял охрану – неизвестно. По чьему распоряжению доставлены они в крепость, тоже неизвестно. Но дело было так: 15 марта было телефонное требование якобы Штаба Округа принять в крепость 15 офицеров. 17 числа они доставлены, но не приняты в Трубецкой бастион. 18-го же марта по телефону из Штаба Округа спрашивали, по чьему распоряжению арестованы эти офицеры, остается предположить, что арест этот произведен не законною властью, а неизвестными лицами».



Окончание следует.