Category: история

БОТКИНЫ: СВЕТ И ТЕНИ (2)


Лейб-медик Е.С. Боткин со своими детьми: Татьяной и Глебом. 1918 г.


Лейб-медик Его Величества


Личность Лейб-медика Е.С. Боткина, как человека весьма близкого Царской Семье, безусловно, заслуживает особого разговора. Проявленная им верность Ей ставит этого человека, прежде всего по моральным соображениям, как бы вне критики.
Но такой подход в корне не верен, хотя бы перед лицом Истины, которая одна только может и должна являться целью не только всякого настоящего историка, но и просто честного человека.
Иной подход чреват искажением вещей гораздо более важных, чем добрая память какой бы то ни было личности. Тем более хорошо известно, что всяк человек ложь; несть бо человека, иже поживет и не согрешит.



Евгений Сергеевич Боткин.

Между тем фигура Евгения Сергеевича не столь проста и однозначна, как это может показаться при первом поверхностном взгляде.
Подобно своему коллеге профессору С.П. Федорову, доктор Е.С. Боткин придерживался либеральных взглядов. «Это был умный, либерально настроенный господин, – отмечала подруга Императрицы Ю.А. Ден. – …Его политические воззрения поначалу расходились с идеологией монархистов…» (Ю.А. Ден «Подлинная Царица. Воспоминания близкой подруги Императрицы Александры Феодоровны». СПб. 1999. С. 64).
Так же, как и профессор С.П. Федоров, Е.С. Боткин использовал свое положение для иных, не связанных с исполнением профессиональных обязанностей, целей.

О Лейб-хирурге Сергее Петровиче Федорове см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/387716.html


Евгений Сергеевич Боткин с женой Ольгой Владимiровной и детьми (слева направо): Дмитрием (1894–1914), Глебом (1900–1969), Георгием/Юрием (1895–1941) и Татьяной (1898–1986). 1905 г.

Дочь Евгения Сергеевича пишет, что однажды тот «убедился, что необходимо назначение сильного, интеллигентного и неподкупного человека в Святейший Синод, чтобы остановить всё возрастающее влияние Распутина. […] Когда этот пост стал вакантным, мой отец употребил всё свое влияние, чтобы выдвинуть одного из своих друзей Сергея Лукьянова – абсолютно преданного Монархии, очень смелого человека. Он был бывшим студентом моего деда и не имел никаких связей при Дворе и в духовной среде. Как выдающийся патолог, он обладал интеллигентностью и исключительной способностью логически мыслить. […] Его прямолинейность завоевала уважение Столыпина, который был также очень дружен с моим отцом» («Царский Лейб-медик». С. 125).


Е.С. Боткин с Великими Княжнами Ольгой и Татьяной Николаевнами во время посещения Царской Семьей ежегодной Королевской регаты «Cowes Week» на севере английского острова Уайт в Каусе. 1909 г.

Вот, оказывается, кому, помимо П.А. Столыпина, обязаны мы появлением на посту Обер-прокурора Св. Синода рационалиста-невера С.М. Лукьянова. Вскоре, правда, выяснилось, что быть «выдающимся патологом», вовсе не одно и то же, что разбираться в церковных вопросах. По отзыву митрополита Евлогия (Георгиевского), Сергей Михайлович «не знал ни Церкви, ни народа» (Митр. Евлогий (Георгиевский) «Путь моей жизни». М. 1994. С. 181).
Резкое недовольство его деятельностью выражено в одном из частных писем владыки Серафима (Чичагова) (16.5.1910): «Пока Ст[олыпин] и Лукьянов – в силе, можно ли помышлять о восстановлении Синода? Государство совсем придавило Церковь и катастрофа неизбежна» («…И даны будут Жене два крыла». Сб. к 50-летию С. В. Фомина. М. «Паломникъ». 2002. С. 519).
Использовавшийся П.А. Столыпиным в качестве одной из немногих своих креатур в антираспутинской кампании (вполне соответствовавшей также видам Е.С. Боткина), С.М. Лукьянов был, в конце концов, отставлен 2 мая 1911 г. от должности, вопреки тому, что совершенно безосновательно пишут, даже и до сих пор, некоторые ангажированные исследователи, вовсе не за неприятие Царского Друга, а за допущение им спровоцированного иеромонахом Илиодором и поддержанного епископом Гермогеном т.н. «Царицынского скандала» (С.В. Фомин «Судья же мне Господь!». М. 2010. С. 445-447).



Император Николай II, Лейб-медик Е.С. Боткин и флигель-адъютант А.А. Дрентельн. Германия 1909 г.

В связи со всей этой странной историей вспоминается последний не оконченный роман незаслуженно забытого нашего писателя В.В. Крестовского (1840–1895), следующим образом объяснявший резоны подобного рода деятелей: «Старайся всячески, хоть ужом пролезай в лагерь врагов, облекайся в их шкуру, ешь и пей, и подпевай с ними, усыпи их подозрительность, и незаметно […] заражай всех и вся вокруг себя своею чумою. Это, брат, рецепт верный!.. И подумай-ка сам, если бы по всем-то ведомствам да сидело бы на верхах и под верхами хоть пятьдесят процентов “наших”, “своих” […] Да мы бы, брат, в какой-нибудь один, другой десяток лет тишком-молчком так обработали бы исподволь и незаметно матушку Федору великую, довели бы ее до такого положения… […] Сама бы пошла на капитуляцию перед нами, и тогда мы – господа положения» (В.В. Крестовский «Торжество Ваала. Деды». Т. 2. М. 1993. С. 189).
И вывод из сказанного: «Они вам прикинутся всем, чем хочешь, всякую шкуру на себя наденут, чтобы легче было пакостить исподтишка, если где нельзя пока явно…» (Там же. С. 90).



Лейб-медик Е.С. Боткин и Флаг-капитан ЕИВ адмирал К.Д. Нилов на борту «Штандарта». Снимок из альбома А.А. Вырубовой.

Что касается Е.С. Боткина, то его политические и иные взгляды во многом определялись его происхождением, родственными связями, ближайшим окружением и знакомствами. Недаром говорится: скажи мне, кто твой друг, и я тебе скажу, кто ты.
Дочь Евгения Сергеевича вспоминала посещение летом 1914 г. московского дома «папиной кузины» – «старого гнезда Боткиных, в то время когда они еще были чаеторговцами»: «Нас дружески принимали две младшие дочери дома, две старшие давно были замужем. С мальчиками мы не нашли общего языка, – в разговорах они выражали свои политические мнения, которые казались нам слишком смелыми. В нашем присутствии они всё время выражали восхищение своим дядей, несменяемым председателем Думы Гучковым» («Царский Лейб-медик». С. 215). В действительности А.И. Гучков был председателем в одной лишь III Думе с марта 1910 г. по март 1911 г.
Известно, что тетка А.И. Гучкова, Анна Ефимовна еще в 1861 г. вышла замуж за В.П. Боткина. Это было т.н. первое породнение двух известных купеческих семей. «Именно чай, – вспоминает один из членов этой семьи, – был в основе огромного состояния Боткиных. У Петра Кононовича, продолжившего семейное дело, от двух жен было двадцать пять детей. […] Василий Петрович, старший сын, был известным русским публицистом, другом Белинского и Герцена, собеседником Карла Маркса»:

http://www.itogi.ru/exclus/2011/29/167407.html
В.П. Боткин и сам «был известен как литератор, критик и переводчик […] В доме В.П. Боткина в Петроверигском переулке жил Т.Н. Грановский и происходили собрания знаменитого кружка. Сестра его была замужем за А.А. Фетом, его старший брат Сергей Петрович стал всероссийским медицинским светилом» (А.И. Гучков «Московская сага. Летопись четырех поколений знаменитой купеческой семьи Гучковых. 1780-1936». СПб.-М. 2005. С. 192). Этот-то С.П. Боткин (1832–1889) и стал отцом Лейб-медика Е.С. Боткина.
Второе породнение Боткиных с Гучковыми произошло в 1887 г., 26 лет спустя после первого. Сын И.Е. Гучкова (брата А.Е. Боткиной) Николай (брат пресловутого А.И. Гучкова) женился на дочери главы товарищества чайной торговли «Петр Боткин и сыновья» – Вере. (Почти все паи этого акционерного предприятия «принадлежали трем семьям – Боткиным, Гучковым и Остроуховым. Товарищество вело как крупнооптовую, так и розничную торговлю чаем, кофе, рафинадом и сахарным песком» (Там же. С. 123). Супруги Н.И. и В.П. Гучковы поселились в родовом гнезде Боткиных – в доме № 4 в Петроверигском переулке.



Дом Е.С. Боткина в Царском Селе. 1910-е гг.

Но перенесемся в Северную столицу. Автор мемуаров Татьяна Евгеньевна вспоминала о тех, кто составлял круг общения их семьи в их царскосельском доме на Садовой улице напротив Большого Екатерининского Дворца: «Дома редко бывали гости. Те немногие, кого у нас принимали, стали скоро близкими друзьями, как, например, князь и княгиня Орловы. […] Мы принимали также полковника Дрентельна […] Возвращаясь из Дворца, папа часто приводил его домой к ужину, и мы очень радовались, когда видели его высокую благородную фигуру…» («Царский Лейб-медик». С. 89-90). Князя В.Н. Орлова, этого «непомерно толстого человека […] мой отец очень любил за его сердечность, остроумие и широкую русскую душу» (Т. Мельник (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». Белград. 1921. С. 12).
Правда, впоследствии младший сын Е.С. Боткина – Глеб (1900–1969), обладавший едким талантом шаржиста, изображал всех этих друзей семьи по-иному. Князя В.Н. Орлова он рисовал в виде «толстой свиньи», а полковник А.А. Дрентельн преображался у него в «мула с моноклем».
Эти рисунки-карикатуры, по словам сестры, впоследствии «были высоко оценены американскими журналистами, давали ему средства к существованию. Он продолжает рисовать карикатуры на особ Императорского Двора. Глеб начал делать эти рисунки в 11 лет, оживляя своих героев в воображаемом Балканском королевстве. Конечно, королевская семья относилась к стопоходящим. Только у медведей было достаточно достоинства, чтобы носить корону. Вокруг них Глеб изобразил всю нелепую аристократию: свиней, увешанных орденами, лошадей в пенсне, и т.д. Американцы, будучи демократами, насмехались над этой сатирой над монархией, и хорошо за это платили»:

https://www.proza.ru/2010/06/14/1078


Великая Княжна Анастасия Николаевна, адмирал К.Д. Нилов и Е.С. Боткин. Снимок из альбома А.А. Вырубовой.

В 1996 г. дореволюционные рисунки Г.Е. Боткина были изданы в США в книге-альбоме его дочерью Мариной Боткиной-Швейцер (G. Botkin «Lost tales. Stories for the Tsar`s Children». Villard. N.Y. 1996).
Как писал еще в 1910 г. одному из своих сыновей Е.С. Боткин, «можно жить иногда с человеком годами под одной крышей, при условии, разумеется, рабочей, деятельной жизни, и остаться ему почти чуждым или, по крайней мере, очень мало знать его…» («Царский Лейб-медик». С. 453). Но и от народной мудрости – о яблоке и яблоньке – куда же деваться?
В своих мемуарах «Настоящие Романовы», вышедших в 1931 г., Глеб Боткин, подтверждает те близкие отношения, которые связывали его семью с князем В.Н. Орловым и А.А. Дрентельном (G. Botkin «The real Romanovs». London, N.Y. 1932. P. 43-45).
Однако продолжим оглашение списка тех, с кем так или иначе была близка эта семья Известно, например, что Е.С. Боткин не гнушался общением и с пресловутой разносчицей сплетен о Царской Семье С.И. Тютчевой («Царский Лейб-медик». С. 462).
Небезызвестный протопресвитер военного и морского духовенства о. Георгий Шавельский был духовником старшего сына Лейб-медика Дмитрия ( Там же. С. 243).

Об о. Георгии Шавельском см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/195327.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/232103.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/386955.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/387716.html



Е.С. Боткин с детьми (слева направо): Глебом, Татьяной, Георгием/Юрием и Дмитрием. 1910 г.

Осенью 1911 г. Боткины удостоились также приглашения князей Юсуповых погостить в их прекрасном крымском имении Кореиз. Именно там произошло их личное знакомство и с Юсуповым младшим – будущим убийцей Царского Друга (Там же. С. 141-142, 462). Среди «старых друзей семьи» Глеб Боткин пишет о Марианне (именуя ее Маргаритой) Эриковне Дерфельден, урожденной Пистолькорс, причастной к убийству Г.Е. Распутина (G. Botkin «The woman who rose again». N.Y., London, Edinburgh. 1937. P. 129). Общение с ней младший сын Лейб-медика возобновил в США, куда та выехала после революции с двумя своими дочерьми.
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/26884.html
Что касается самого отца семейства – Е.С. Боткина, то именно ему мы обязаны появлением в Царскосельском Дворцовом госпитале княжны В.И. Гедройц (1870–1932).
Познакомились они еще во время русско-японской войны 1904-1905 гг. Евгений Сергеевич был в то время главным уполномоченным Российского общества Красного Креста (РОКК), отвечавшим за работу лазаретов и летучих отрядов. Вера Игнатьевна служила хирургом санитарного поезда РОКК. В 1909 г., благодаря рекомендации ставшего к тому времени Лейб-медиком Е.С. Боткина, Императрица Александра Феодоровна пригласила княжну В.И. Гедройц занять должность старшего ординатора в Ее госпитале.
У Веры Игнатьевны и ее семейства, древнего литовского рода, было «славное революционное прошлое». Предки ее всегда были в первых рядах борцов с Российской Монархией. За участие в польском восстании дед ее был казнен, а отец и дядя, лишенные дворянского звания, бежали во внутрироссийские губернии, к осевшим там друзьям семьи. Что касается самой Веры Игнатьевны, то она с юных лет стала на ту же скользкую дорожку. За антиправительственную деятельность она была исключена из женской прогимназии. Поступив на Петербургские курсы известного врача и педагога П.Ф. Лесгафта, она тут же сошлась с революционно настроенной молодежью, ходила на демонстрации, составляла и распространяла прокламации. В конце концов, она была арестована и выслана в поместье отца под надзор полиции. Однако, вступив в фиктивный брак с принадлежавшим к социалистам офицером, Вера Игнатьевна сумела выбраться в Швейцарию – Мекку революционеров всех мастей.
Поступив на медицинский факультет Лозаннского университета, В.И. Гедройц продолжила там свои революционные связи, сойдясь со сподвижником Г.В. Плеханова народовольцем С.М. Жемановым и сыном А.И. Герцена. Русско-японская война, в которой молодой врач-хирург принимала участие по возвращении на родину, не охладила ее революционный пыл. После окончания боевых действий на Дальнем Востоке она особенно тесно сошлась с кадетами. Фамилия княжны занимала первую строчку в составленном в 1906 г. брянской полицией списке местных представителей этой занимающей непримиримые антиправительственные позиции партии.
Как ни странно, это не помешало В.И. Гедройц, по протекции ее фронтового друга, занять (как мы уже писали) высокую должность в Дворцовом госпитале. В Царском Селе у нее появилось новое увлечение: Вера Игнатьевна занялась стихосложением.
Достойно внимание то обстоятельство, что многие ее стихи печатались в весьма специфическом «Вестнике теософии», что, заметим, и неудивительно, поскольку они, как отмечают, были созвучны откровениям известной оккультистки Е.П. Блаватской. Поэт С.М. Городецкий в рецензии на вышедший в 1913 г. сборник стихов В.И. Гедройц подчеркивал, что ее произведения тяготеют к «ведовскому, темному, страшному».



Император Николая Александрович с Дочерью, Великой Княжной Татьяной Николаевной на теннисном корте. Крайний слева за Государем – Лейб-медик Е.С. Боткин. Снимок из альбома А.А. Вырубовой.

С началом Великой войны Вера Игнатьевна стала старшим врачом и ведущим хирургом Собственного Ея Величества лазарета в Царском Селе. Однако вскоре высокая профессиональная репутация княжны вошла в острейшее противоречие с ходом и результатами лечения ближайшей подруги Государыни А.А. Вырубовой, попавшей 2 января 1915 г. в железнодорожную катастрофу.
В результате лечения В.И. Гедройц Анна Александровна осталась полуинвалидом. Однако, если бы не личное вмешательство Императрицы, то Ее оставленной без надлежащей медицинской помощи подруги вообще бы не было в живых, а не окажись впоследствии подле А.А. Вырубовой других опытных врачей (таких, как, например, профессор И.Э. Гагенторн), она бы всю оставшуюся жизнь передвигалась на костылях или вообще ездила в инвалидной коляске. Лечение А.А. Вырубовой, которое осуществляла княжна В.И. Гедройц, было не только неэффективным, но и вредоносным, что, учитывая фронтовой опыт врача, наводит на размышления. И еще два замечания: дежурила около койки тяжело раненой А.А. Вырубовой не только Вера Игнатьевна, но и ее фронтовой друг Е.С. Боткин, который, правда, хирургом не был, но кое-что все-таки понимал.
Далее, именно В.И. Гедройц во время нахождения А.А. Вырубовой в лазарете способствовала возникновению, а затем и раздуванию публичного скандала в связи с посещавшим свою духовную дочь Г.Е. Распутиным. Она буквально исходила злобой при виде Царского Друга. Последнее, конечно, была неудивительным, если вспомнить, что княжна была лесбиянкой и как в молодости (в Швейцарии), так и после революции (в России) открыто сожительствовала с себе подобными.
Но извращенным было не только естество В.И. Гедройц, но и ее мiровоззрение. Контакты ее с революционерами продолжались и в описываемое время. Так, в годы Великой войны, в то время как она кричала, что Царскому Другу нечего делать в лазарете для раненых воинов, она провела сложнейшую операцию одному из будущих видных чекистов, который впоследствии оказывал своему спасителю важные услуги. Позорное предательское поведение княжны по отношении к Императрице, Которой она была многим обязана, после февральского переворота 1917 г. сегодня хорошо известно благодаря воспоминаниям находившегося на излечении оставшегося преданным Царской Семье офицера С.В. Маркова и письмам Великой Княжны Татьяны Николаевны. Но именно этого человека рекомендовал, продвигал, а затем и прикрывал своим авторитетом Лейб-медик Е.С. Боткин. (Обо всём этом мы уже писали в предыдущих сериях наших по́стов о княжне В.И. Гедройц и А.А. Вырубовой.)
Как видим, перечисленные лица все, как на подбор, являлись врагами Г.Е. Распутина и в той или иной степени недоброжелателями Царицы.
В противоположность им Дворцовый комендант генерал В.Н. Воейков Боткиным «с самого начала не понравился» («Царский Лейб-медик». С. 187). «…Человек дельный, но не очень симпатичный, большой карьерист и делец», – характеризовала его Т.Е. Боткина (Т. Мельник (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 13).



Е.С. Боткин со своими сыновьями Юрием и Дмитрием. 1914 г.

Подобное отношение было и к А.А. Вырубовой. «Я видела ее однажды, – пишет дочь врача, – когда она нанесла маме визит вежливости. […] Легковерие этой женщины, мистического и экзальтированного существа, никогда не подвергалось сомнению» («Царский Лейб-медик». С. 124-125).
Согласно с сестрой характеризовал В.Н. Воейкова и А.А. Вырубову ее брат Глеб Боткин (G. Botkin «The real Romanovs». P. 41-43, 47-53). «Весьма истеричная персона с определенно ограниченным интеллектом», – характеризовал он Анну Александровну (Ibid. P. 48). С его слов Вырубова была одержима «сексуальной истерией и религиозной манией». Ее религиозность была «в высшей степени ненормальна», что проявлялось в том, что она считала, что «Распутин был действительно святым» (Ibid. P. 50).
Это отношение стало еще рельефнее в первые дни после февральского переворота 1917 г. «…С самого утра 21 марта, – вспоминала А.А. Вырубова, – мне было тяжело на душе. […] Я лежала в постели. Около часу вдруг поднялась суматоха в коридоре, слышны были быстрые шаги. Я вся похолодела и почувствовала, что это идут за мной. И сердце меня не обмануло. Перво-наперво прибежал наш человек Евсеев с запиской от Государыни: “Керенский обходит наши комнаты, – с нами Бог”. […] Вошел потом скороход и доложил, что идет Керенский. Окруженный офицерами, в комнату вошел с нахальным видом маленького роста бритый человек, крикнув, что он министр юстиции и чтобы я собралась ехать с ним сейчас в Петроград. Увидав меня в кровати, он немного смягчился и дал распоряжение, чтобы спросить доктора, можно ли мне ехать; в противном случае обещал изолировать меня здесь еще на несколько дней. Граф Бенкендорф послал спросить доктора Боткина. Тот, заразившись общей паникой, ответил: “Конечно, можно”. Я узнала после, что Государыня, обливаясь слезами, сказала ему: “Ведь у вас тоже есть дети, как вам не стыдно!”» («Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна (Вырубова) – монахиня Мария». Автор-составитель Ю. Рассулин. СПб. 2005. С. 145-146).
В своих мемуарах Глеб на это весьма нервно отреагировал: «Это безрассудное, и в моем понимании фантастическое обвинение» (G. Botkin «The real Romanovs». P. 48). Его сестра, не находя возможным отрицать само это событие, выдвинула вполне естественное, как ей казалось, оправдание. Когда А.Ф. Керенский, писала Татьяна Евгеньевна, «обратился с вопросом к моему отцу, не считает ли он состояние здоровья Анны Александровны препятствием для ее отъезда из Дворца. Мой отец, не без основания думавший, что присутствие Анны Александровы еще больше раздражает революционное начальство и привлекает внимание толпы, дал свое согласие […] Этот отъезд был большим огорчением для Ея Величества…» (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 33).



Великие Княжны, А.А. Вырубова и Е.С. Боткин на борту Императорской яхты «Штандарт». Снимок из альбома А.А. Вырубовой.

Поведение врача было вполне созвучно настроению других придворных, долгое время скрыто ненавидевших Анну Александровну за особое отношение к ней Государыни. Для примера приведем записи из дневника, который вела в те дни обер-гофмейстерина Императрицы, княгиня Е.А. Нарышкина.
По ее словам (11/24.3.1917), флигель-адъютант ЕИВ и личный секретарь Императрицы граф П.Н. Апраксин «ходил прощаться с Императрицей и сказал, что Ей следует расстаться с Аней Выр[убовой]. Гнев и сопротивление. Держится за нее больше кого бы и чего бы то ни было. Нас спасает корь; но было бы опасно оставлять ее в нашем обществе после выздоровления» («С Царской Семьей под арестом. Дневник обер-гофмейстерины Е.А. Нарышкиной» // «Последние Новости». № 5547. Париж. 1936. 31 мая. С. 2).
(19.3/1.4.1917): «Мы совершенно ее [А.А. Вырубову] игнорируем, но Они проводят у нее всё Свое время и Свои вечера. А к нам заходят от времени до времени, поболтать с усилием о незначительных вещах» (То же // «Последние Новости». № 5553. Париж. 1936. 7 июня. С. 2).
Нет ничего удивительного, что подобные приведенным нами оценки верных Царских слуг неминуемо должны были отразиться и на восприятии их Господ. При всей внешней сдержанности (для приличия, так сказать, и потомков) мемуары Татьяны Евгеньевны содержат немало колкостей даже по адресу Государыни: «Великий день настал. Для мамы это было как бы посвящением ко Двору, и она очень волновалась. […] Всё прошло прекрасно. Царица долго разговаривала с мамой о проблемах воспитания детей, задавала вопросы о нас, наших вкусах, нашей школе. Мама была в восторге от Ее шарма, естественности и простоты. На нее произвел большое впечатление Ее чистый, без всякого акцента безукоризненный русский язык, несмотря на немецкое происхождение и детство, проведенное при Дворе Королевы Виктории. […] Мама была в восторге, может быть, не очень обоснованно, так как несмотря на приветливый прием, который ей был оказан Государыней, ее больше во Дворец никогда не приглашали» («Царский Лейб-медик». С. 88-89).



Ольга Владимiровна Боткина (1872–1946), урожденная Мануйлова.

Ничего не скажешь, Государыня умела разбираться в людях: кому можно было доверять, а кого вполне достаточно просто приласкать. Разочек. Ольга Владимiровна Боткина, напомним, в 1910 г. бежала с учителем немецкого языка своих старших сыновей, студентом Рижского политехнического института Ф.В. Лихингером, вступив с ним, как изящно выражаются ныне, «в гражданский брак» (иными словами, просто сожительствовала), скончавшись вскоре после второй мiровой войны в Берлине. С другой стороны, в приведенной фразе дочери придворного врача, даже и 70 лет спустя, явно звучит некий укор: не оценили – замес на семейных дрожжах и, прежде всего, конечно, на разговорах с отцом…
И еще одно замечание: в белградском издании мемуаров 1921 г. Т.Е. Боткина передает этот эпизод совершенно в ином, верноподданническом духе, в расчете, видимо, на монархические круги эмиграции (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 9).
В воспоминаниях 1980 г., которые мы цитировали, она приоткрыла свое настоящее лицо.



Продолжение следует.

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (19)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1951–1952 ГОДЫ


«Я ждала трамвая у Казанского собора на пути от Белкиных. Шел первый час ночи. Трамвая не было, отошла посмотреть на Барклая, запорошенного снегом на совсем розовом от инея пьедестале. Он одиноко возвышался на фоне темного неба и темного собора. Вот так мы все стоим, пришло мне в голову, стоим одиноко, окруженные мраком; мы, правда, не попираем наполеоновских орлов, но холодное одиночество то же.
Его голова высоко возвышалась над собором (я стояла близко к памятнику), и у меня даже дух захватило от ощущения этого одиночества».

5 января 1951 г.

«Время летит так, что хочется зажмуриться. Много обысков и арестов. Арестован поэт Сергей Спасский, писательница Наппельбаум. На днях доктор Екатерина Николаевна Розанова. Перед этим за неделю или за десять дней у нее был обыск. Взяли Вл. Соловьева, книгу об Иоанне Кронштадтском. У нее бывала богомолка, которая сообщила какому-то священнику, что у Екатерины Николаевны много духовных книг. После этого последовал обыск. Так говорят.
Екатерина Николаевна прекрасный доктор и большая умница. […] Она была всей душой предана делу, личной жизни у нее не было. В финскую кампанию она работала на фронте, ездила в поезде. Блокаду провела здесь и работала дни и ночи. Была очень религиозна, комната ее походила на келию. За что можно арестовать такого кристального человека, такого горячего патриота? Это ужасно. Понадобился безплатный врач, вероятно. […] Я не удивлюсь, если меня арестуют. Как говорят, ищут связи с заграницей. Я никогда не скрывала в анкетах, что у меня там братья. Этого уже достаточно вполне… […] Какая жестокость. И притом ненужная и вредная для них же».

1 марта 1951 г.



«Предполагают, что Екатерина Николаевна арестована по подозрению в том, что она была монахиней. А если монахиня, значит, есть организация. А это недопустимо.
Я вспоминаю, когда мы жили в Вильно, прислуги были обычно католички, литвинки или польки. Большинство из них были “терциарки” (tiersordre), т.е. мiрские монахини, или правильнее – монахини в мiру. Это была католическая организация, но ее никто не боялся, наоборот, зная, что религиозный человек честен и добросовестен».

6 марта 1951 г.

«После пяти скоропостижных смертей академиков возникло предположение, что теперь будут осторожнее в обращении с старыми профессорами. Но не тут-то было. На лекцию к известному и единственному у нас китаисту Алексееву был прислан тайно от него кто-то из Москвы, который стенографировал его лекцию. После этого Алексееву было указано, что он слишком много внимания уделяет старому Китаю, и его отстранили от преподавания. Он заболел».
12 марта 1951 г.

«Предательство стало у нас таким заурядным, обыденным явлением, что никто не задает себе подобных вопросов и celui qui trahit les amis [тот, кто предает друзей (фр.)] и не догадывается, что он une loque и что la mort vaut cent fois mieux [жалкий человек… смерть в сто раз лучше (фр.)]. Ему все подают руку, хотя и знают, что он предатель и подлец, что он une loque, а он, предатель, сияет, будучи убежден, что никто не догадывается и что ему так ловко удается всех обмануть. Сколько их! Как ни придешь в Союз писателей, узнаешь о новом аресте. Теперь Боронина.
Кто на них доносит, кто оговаривает? Мне кажется, ни один писатель даже помыслить не смеет оппозиционно, не то что «озвучить» подобную мысль.
Ведь мог же Бенедикт Лифшиц оклеветать в 1938 году Е.М. Тагер и взвести на нее обвинение в терроризме!! И этому могли поверить».

14 апреля 1951 г.

«Мука у нас продается три раза в год по три дня: к 1 Мая, к 7ноября и, кажется, к Новому году. Очереди стоят с ночи многотысячные.
Булки есть в больших городах, в деревнях черный хлеб пополам с мякиной. Где же мука? Ведь когда-то Россия снабжала своей мукой всю Европу и в стране мука была везде в любом количестве.
Загадочная картинка.
На нашей улице густая очередь стояла весь день от Литейной до Друскеникского переулка».

24 апреля 1951 г.



Была сейчас в церкви у ранней обедни, пришла уже к концу. Вся церковь пела “Христос воскресе”, затем “Да воскреснет Бог, Пасха, Господня Пасха, Воскресение Христово видевше…”. Пели старые и молодые, мужчины и женщины, и хочется верить: “Ты победил, Галилеянин!” Уходя, я смотрела на умиленные простые лица; вот они где, “простые люди” Рузвельта [из первого радиообращения к нации в качестве губернатора Нью-Йорка 7 апреля 1932 г.], ведь это он пустил в ход это выражение, которое так часто у нас повторяют, выдавая за свое.
Рядом со мной женский голос пел “Христос воскресе” так по-деревенски, по-бабьи, что мне вспомнилось детство, Ларино ранней весной. Деревни по очереди служили у себя молебны от Пасхи до Вознесения. Все население деревни приходило в Ларино с пением “Христос воскресе” и, взяв в церкви образа и хоругви, шло к себе в деревню крестным ходом. Шли они чинно, мужики без шапок впереди, бабы сзади, и пели “Христос воскресе” попеременно, сначала мужчины, затем женщины высокими-высокими голосами. Ранняя весна, деревья еще еле-еле покрыты почками, еще даже и пухом не зеленеют, реки уже вошли в берега, дороги обсохли, луга еще только начинают зеленеть, небо ясное, нежно-голубое, воздух так прозрачен, чист и свеж, жаворонки заливаются, и по всей округе далеко-далеко разносится пенье “Христос воскресе”. Мы, дети, с нашими деревенскими друзьями забирались в большую лодку, стоявшую на галерее каретного сарая, и часами пели, подражая мужикам, то низкими, то высокими визгливыми голосами.
Я так и вижу: крестный ход поднимается в гору от Дымки, поворачивает к Шаболину, хоругви колышутся, пение разносится по долинам Дымки и Днепра, вдали белеет церковь Городища, за Днепром Крюковская. Какое счастье, что у меня все это есть в прошлом».

5 мая 1951 г.

«На первый день Пасхи ко мне зашла Анна Андреевна. Сын выслан в Караганду. Она одна в пустой квартире […] До нее дошел слух, что над Борониной состоялся суд и ей дали 25 лет. Что надо сделать, чтобы заслужить 25 лет каторжных работ? Так каралось цареубийство. А теперь? Мне рассказали, что 70-летняя теща актера Симонова высылается в Сибирь за то, что в молодости была социалисткой-революционеркой».
7 мая 1951 г.

«…Крестьянство не приняло колхозы. Без бунта, без восстаний – просто ушло из деревни, оставив в ней стариков и старух. И старухи стали уходить. В сельсовете, где жила Катина мать, было постановлено: всем, проработавшим меньше 25 дней в месяц, сбавлять пять трудодней в месяц. А где же старухе проработать весь месяц? Она и переехала в Белозерск к сыну и избу перевезла».
28 сентября 1951 г.

«Как-то зашла ко мне К.И. и рассказала будто бы действительно бывший факт. Эренбург и писательница-еврейка (я забыла фамилию) были у Сталина и говорили о гонениях на евреев, растущем антисемитизме. “Погромы есть? – спросил Сталин. – Погромов нет, ну и будьте довольны”».
4 октября 1951 г.

«Узнала, что Екатерина Николаевна Розанова осуждена "по суду" на 10 лет ссылки, священник по этому же делу – на 25 лет. За что?»
6 ноября 1951 г.

«Сегодня я решила отдохнуть душой; с утра пошла в церковь и воспрянула духом.
Потом была в Русском музее, осмотрела с самого начала до Левицкого включительно. В Третьяковской галерее иконы лучше, здесь, пожалуй, кроме рублевских апостолов, особо хорошего ничего нет, С. Ушакова не люблю и возмущена тем, что чудесного голландского Спасителя из домика Петра Великого приписывают этому слащавому художнику».

9 декабря 1951 г.

«Была в Союзе писателей и вышла на Неву. Пасмурно и туманно. Серебрится сизо-перламутровая река. Троицкий мост в тумане, а крепость легкая, голубоватая; небо сизое, сбоку наплывают прозрачные закатные малиновые облачка и отражаются в свинцовой воде. Все в одной гамме, от светлого перламутра воды и того берега, до сизого туманного моста».
26 декабря 1951 г.

«…1-го я пошла в церковь. Священник хорошо служил, а пели молящиеся, пели очень хорошо. Я всегда удивлялась тому, что совсем молодые женщины так хорошо знают и слова, и напевы молитв».
3 января 1952 г.

«Тамаре Александровне вчера срочно предложили очистить дровяной сарай, чтобы в одну ночь приготовить бомбоубежище! Господи, да минует нас чаша сия».
4 января 1952 г.



«Какой я провела вчера интересный вечер! Я обедала у Натальи Васильевны, были блины. Она мне звонила утром и сказала, что будет Вера Белкина, Митя с женой и приехавшие из Москвы Владимiр Дмитриевич Бонч-Бруевич с женой. Владимiру Дмитриевичу 79 лет. Это живая летопись революции и всей нашей эпохи за 50 лет. Он был очень близок с Лениным и был деятельным участником политической жизни, пока был жив Ленин. Он был комендантом поезда, на котором правительство переезжало в Москву, руководил их расселением в Москве. […]
Рассказал очень интересную биографию Демьяна Бедного, и оказалось, что легенда о том, что отец Демьяна был придворным лакеем Вел. Кн. Константина Константиновича, ни на чем не основана, но все же она такова, и Вел. Кн. Константин Константинович в ней рисуется таким гуманным и культурным человеком, что в настоящее время ее не напечатаешь. Родители Демьяна были крестьяне, и дома условия жизни были тяжелые. Мать, распутная баба, довела отца до того, что он бросил семью и ушел в Сибирь. Учительница обратила внимание на способного мальчика и поместила его в фельдшерскую школу в Пензе. Он прекрасно учился и стал писать стихи. Ждали приезда Вел. Кн. К.К. для осмотра школ. Директор и посоветовал Придворову написать оду, посвященную К.К. На уроке директор отрекомендовал юношу как поэта, тот прочел свою оду, Вел. Кн. просил почитать и другие стихи, очень одобрил и велел прийти к нему. Спросил, чего бы ему хотелось. “Учиться, поступить в университет”. К.К. устроил его в гимназию, затем в университет, одел его и продолжал следить за его развитием. Способности у Демьяна были редкие, он увлекся латынью и греческим и совершенно свободно читал на этих языках.
Когда его стихи были напечатаны в “Русском богатстве”, Вел. Кн. ему сказал: “Что же, в левых журналах печатаешься?” – “Какой же это левый, – я скоро еще левей писать буду”.
Позже Демьян написал К.К. письмо, в котором он горячо благодарил вел. кн. за заботы и добавлял, что он – плебей и что его тянет к тому классу, из которого он вышел, и поэтому просит вел. кн. предоставить его самому себе. Письмо, по словам Бонча, было очень хорошее. К.К. прислал ему свой портрет с надписью, которая впоследствии спасала его при обысках (при старом режиме, конечно)».

24 февраля 1952 г.

О Демьяне Бедном см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/177196.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/172466.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/209769.html


«С 1 апреля снизили цены на продукты на 12 %, 15 % и 20 %. Булка, стоившая 2 р. 15 к., стоит теперь 1 р. 85 к., масло вместо 37 р. 50 к. стоит 31 р. 90 к. В большой семье это небольшое снижение очень заметно. В газетах по этому поводу большой шум: «Снижение цен вызвало огромный патриотический подъем!!» А о том, что на заводах уже с февраля проведено снижение расценок, по словам Кати, на 30 % на круг, нигде не пишется.
Сотня четверки (какие-то девятикилограммовые стаканы снарядов) прежде оплачивалась 40 р. – теперь 13.
Нормы выполнения также увеличены чрезвычайно».

8 апреля 1952 г.



«Светлое Христово воскресенье. Чудный праздник. Мы с Ольгой Андреевной пошли к собору. Еле пробились из Радищевского переулка. Людей на площади вокруг собора и до самой Литейной было видимо-невидимо, больше, чем когда бы то ни было. Прогуливались милиционеры для порядка. Душевное состояние, когда раздается в первый раз “Христос воскресе”, трудно описать. Вспоминала заутреню в Париже, в Ларине в 14-м году…
Продуктовые магазины были переполнены и торговали без обеденного перерыва.
Les on dit [Говорят (фр.)]: у евреев паника – среди них ходят слухи о том, что в Биробиджане, откуда почти все евреи разбежались, идет таинственная стройка. Строят небольшие дома-землянки. Построят и заколачивают, построят и заколачивают. Образовался чуть ли не целый город. И вот когда начнется война с Америкой, всех евреев переселят в эти землянки. Государство Израиль примкнуло к Атлантическому пакту, и, исходя из этого, всех евреев правительство рассматривает якобы как врагов!
Вероятно, пущенная очередная утка, вроде прошлогодней истории о людоедах или давнишней легенды о Черном вороне».

20 апреля 1952 г.

«Печоры. Покупала у бабы на рынке землянику. Другая женщина рассказывала ей деревенские новости: “А у нас завтра суд”. – “Кого же судить будут?” – поинтересовалась я. “Председателя сельсовета и других воров, да еще Вальку Воронину, да Зинку Степанову, да Татьяну за то, что не выходили на работу…” Я вспомнила “Деревню” Бунина. И еще вспомнила наших смоленских мужиков и баб. Кому бы из них пришло в голову не выйти на работу в страдную летнюю пору?»
28 июля 1952 г.

«Узнала, что Екатерина Николаевна Розанова, осужденная на 10 лет, подала кассацию, после чего получила двадцать пять лет каторжных работ».
14 октября 1952 г.

«Пошла сегодня в церковь. Пошла поздно и поспела лишь к молебну. Но служба была настолько торжественна, что я сначала даже не поняла: обедня это или молебен. Служил настоятель и несколько священников. Обычно молятся за патриарха, нашего митрополита, сегодня же читалось: “…страну нашу, верховного вождя и власти придержащие”, после чего хор пропел “многая лета”!
Когда же в конце молебна настоятель вышел с крестом, он обратился к молящимся и поздравил нас с великим праздником. Я была озадачена: вчера было Введение во храм. Какой же сегодня праздник? Обратилась к одной старушке, ну, думаю, эта знает святцы. “Какой же сегодня праздник?” – спрашиваю. Та пожала плечами: день Конституции!»

5 декабря 1952 г.

«…Этим летом профессор Шапошников поехал с женой в дом отдыха или санаторий в Прикарпатскую Украину. Через несколько дней он пошел с знакомым гулять в лес, это было днем; кто-то выстрелил в него сзади и убил наповал.
Начались розыски. В тех местах около Львова, в Прикарпатье, до сих пор существуют так называемые бандеровцы, истребляющие коммунистов, чекистов, евреев. Подозрения падали на них. Шапошников когда-то был командирован за границу, затем арестован, потом выпущен и опять работал по своей специальности. Жили они с женой душа в душу, детей не было. До поездки к ним пришли двое чинить телефон или электричество. Шапошников попросил жену никуда не уходить: “Я думаю, они пришли убить меня”, – сказал он ей.
Гроб с его телом привезли в Ленинград, запрещены были всякие делегации, венки, речи. В институте, где он работал, были уже собраны деньги на цветы – все было запрещено. На похоронах были только родственники и друзья. Гроб был опущен в землю при полном безмолвии. Следствие якобы велось, и жена все время справлялась о ходе дела; наконец ей сказали, чтобы она прекратила всякие справки… и: “Лучше бы уж она думала, что его убили диверсанты, чем знать, что это свои”, – сказала мне родственница жены Шапошникова. Ей дали хорошую пенсию в 700 рублей.
Та же история, что и с Зинаидой Райх. Была пословица: много будешь знать, скоро состаришься. Теперь можно сказать: много будешь знать, на тот свет отправишься».

10 декабря 1952 г.



«Недавно была на большой выставке ленинградских художников. Какое убожество. Перепевы передвижников без тех дарований, которые были там вначале. Ни колорита, ни воздуха, освещение везде искусственное, фальшивое, не на чем глазу отдохнуть. Передвижничество было по существу оппозиционным движением – политически. Теперь же все искусства: живопись, литература, музыка и даже наука – сплошная, вернее, сплошные оды во славу советской власти. Поэтому-то они и зашли в тупик. На одном славословии далеко не уедешь».
11 декабря 1952 г.


Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 2. М. 2017.


Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (postscriptum-3)




РЕГИЦИД


Вектор меняется (окончание)


Общим местом у многих авторов православно-патриотического направления, несмотря на появившиеся уже и на русском языке исследования, являются заявления о безбожии напавшей на СССР стороны. Между тем хорошо известно, что в отличие от Красной армии, в Вермахте, например, существовал институт военных священников (католических и протестантских).
В частях Войск СС эта практика была менее распространена, однако существовавшие там «исключения» были даже гораздо более важными, особенно если иметь в виду нашу тему.
После войны упоминавшийся нами ранее Леон Дегрелль писал: «Я был первым, у кого в Войсках СС был католический священник. Позднее священники различных вероисповеданий имелись у всех».
Другим «исключением» был Легион французских добровольцев против большевизма, о котором мы также уже писали. Ему был придан военный капеллан, полевой священник – папский прелат, монсиньор Жан Мари Пьер Луи де Майоль де Люпе (1873–1955) – человек весьма необычной судьбы, узнать подробности о котором будет, думаю, небезынтересным:

https://fr.wikipedia.org/wiki/Jean_de_Mayol_de_Lupé
https://www.forez-info.com/encyclopedie/forez-1940-1944/115-a-propos-dune-tombe.html
https://www.sensusnovus.ru/featured/2015/07/20/21283.html



Жан де Майоль де Люпе в форме французского офицера с одним из добровольцев-легионеров.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5722297&dir=prev

Происходил «монах-воин» из весьма древней и знатной семьи де Майоль.
Родился в Париже 21 января 1873 г. Детство его прошло в родовом замке в деревне Люпе в кантоне Пила, воздвигнутом в XV в. во владениях, относящихся еще к эпохе Меровингов. Семья де Майоль владела им со времен Карла Великого. Наш же герой пронес привязанность к родовому гнезду через всю жизнь.
Отличительной особенностью рода, к которому он принадлежал, была верность Католической церкви (семья дала многочисленную плеяду аббатов, каноников, приоров и капелланов, немало было и принявших монашеский постриг), равно как и приверженность Монархии.
Самый день рождения Жана де Майоля совпал с восьмидесятилетием казни революционерами Короля Людовика XVI.
В годы революционного террора предки его приняли смерть за верность Монарху. Надпись на одной из плит семейного склепа в Люпе сообщает, что одного из представителей этого рода сожгли в 1793 г. в Лионе. Отец Жана – Анри, отказавшись присягать Наполеону III, поставил тем самым крест на своей военной карьере и отправился в Италию, поступив на службу к Неаполитанскому Королю Франсуа II.



Фамильный склеп семьи де Майолей в деревне Люпе.

Сам Жан де Майоль пройдя обучение в трех самых известных орденах римско-католической церкви (францисканском, иезуитском и бенедиктинском), был, согласно семейной традиции, рукоположен в 1900 г. в священники, а в 1907 г., переехав в Рим, поступил под начало одного из кардиналов.
С началом Великой войны он вместе с 1-й кавалерийской дивизией Французской армии выступает на фронт в качестве военного капеллана. Вскоре (в том же 1914-м) его берут в плен, из которого он дважды бежал; освободившись окончательно в 1916 г., он снова на фронте.
Исполняя долг священника, не раз, рискуя жизнью, он шел в самые опасные места, чтобы отпустить грехи умирающим воинам. За храбрость его удостоили многих наград, в том числе Военного Креста 1914-1918 гг. и специальной медали, учрежденной для тех, кому удалось бежать из плена.
Даже получив тяжелое ранение в сражении на реке Сомме в 1918 г., де Майоль не оставляет армию. В 1919 г. с французской Военной миссией он отправляется в Бессарабию – губернию Российской Империи, только что присоединившуюся к Румынскому Королевству. Затем он побывал в Сирии, Марокко и Алжире, выйдя по болезни в отставку в чине капитана с орденом Почетного Легиона.
После этого он вновь отправился в Рим, где сблизился с кардиналом Пачелли – ответственным за внешнюю политику государственным секретарем Ватикана, до 1928 г. папским нунцием в Германии, в 1939 г. избранным папой (с именем Пий XII).
С тех пор Жан де Майоль стал римским прелатом с титулом монсеньор, капелланом пребывавшего в изгнании Французского Королевского Дома Бурбонов, рыцарем Священного военного Константиновского ордена Святого Георгия, Великим Магистром которого был глава Королевского Дома Бурбонов Сицилийских.
В качестве профессора де Майоль читает лекции в Сорбонне. Не чужд он был и литературным занятиям. Его перу принадлежит в том числе и книга «Орифламма Святого Людовика».



Монсеньор Жан Мари Пьер Луи де Майоль де Люпе.

В разразившейся в 1939 г. войне Жану де Майолю поначалу принять участие не довелось: из-за возраста (66 лет) в мобилизации ему отказали.
Положение изменилось в 1941 г., когда сотрудничавшее с немцами правительство Виши решило сформировать Легион французских добровольцев против большевиков. Его капелланом и предложили стать де Майолю – человеку во Франции хорошо известному.
Вопреки тому, что многие потом рассказывали, согласие его на это не было вполне добровольным. Ему предложили сделку: отпустить арестованных его друзей, за которых он перед этим хлопотал. Однако престарелый священник дал согласие, лишь посоветовавшись с двумя кардиналами.
Были и другие мотивы. С одной стороны, нельзя было оставлять молодых добровольцев без духовной помощи, с другой – вера в Бога и роялистские убеждения «монаха-солдата» не позволяли ему стоять в стороне от борьбы с утвердившимся в России богоборческим режимом. «Милосердный, когда идёт речь о том, чтобы судить христианина, Майоль де Люпе, – свидетельствовал человек, знавший его, – делается невероятно твёрдым, когда речь заходит о защите Христианства Запада против большевизма!»
Так он и стал главным военным капелланом французского добровольческого легиона на Восточном фронте. Первый пункт для набора в него был открыт 8 июля 1941 г., а через несколько дней (11 июля) на зимнем велодроме в Париже состоялась массовая манифестация в его поддержку. Официальное согласие на создание Легиона французское правительство дало 5 августа, а 27 августа первые волонтеры прибыли в казармы в Версале. Этот последний день впоследствии и отмечали как день рождения Легиона.



Легионеры в центре подготовки.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5742484&dir=prev

Среди добровольцев были люди разные: дворяне и клошары, участники Великой войны и гражданской войны в Испании, сражавшиеся на стороне Франко; священники, дипломированные филологи, инженеры и акробаты-мотоциклисты.
Легион французских добровольцев против большевизма (Legion des Volontaires Francais contre le bolchevisme) был включен в состав германского Вермахта и официально именовался 638-м полком сухопутных войск, чему численно и соответствовал.
По принятому знамени Легион (неофициально, конечно) называли еще «Трехцветным», что чрезвычайно возмущало де Майоля, как роялиста непримиримо относившегося ко всем республиканским символам: флагу, «Марсельезе» и т.д.



Добровольцы Легиона у своего знамени. СССР Ноябрь 1941 г. Германский федеральный архив.

«Что они желают сказать этим “триколором”? – возмущался он. – Французское знамя никогда не было синим, белым, красным. Для меня, существует только одно знамя: белое, украшенное геральдическими лилиями графа Шамбора. Будучи легитимистом, я отказываюсь служить любой трёхцветной эмблеме, какой бы она ни была. Даже в Легионе».
Из уважения к капеллану германское командование позволило ему носить на рукаве вместо нашивки с французским триколором лазурный щиток с золотыми лилиями Бурбонов. На случай гибели при нем всегда наготове было белое Королевское знамя с теми же золотыми лилиями, чтобы, в случае гибели, было чем накрыть его тело.

https://www.proza.ru/2008/01/07/415


Почтовая марка Легиона из серии, вышедшей в 1942 г. к 130-летию похода Наполеона на Россию, с изображением современных легионеров и солдат Великой Армии.

Храбрости же монсеньору было не занимать. Невзирая на свои 70 лет, выносливость он проявлял удивительную.
«В любое время, – свидетельствовали очевидцы, – на лошади, жарким летом с обнаженным торсом старого спортсмена, с большим медным крестом на ремешке и парабеллумом в сапоге он благословляет своих “сынов”». В русских деревнях, рассказывают, он крестил детей, служил мессы.
В 1943 г. Жана де Майоля де Люпе наградили Железным Крестом второго класса.




А в июле 1944 г. Легион, понесший большие потери на Восточном фронте, получив пополнение, был передан из Вермахта в Войска СС, войдя сначала в бригаду «Франция», а затем в 33-ю гренадерскую дивизию «Шарлемань». Первоначально ей предлагали дать имя Жанны д`Арк, но затем присвоили всё же имя Карла Великого. В соответствии с новым статусом де Майолю было присвоено звание штурмбанфюрера Ваффен СС, соответствующее чину майора.
Отвечая, видимо, на часто задававшиеся ему вопросы, он сказал, что Папа знает об этом, но при этом ни святой отец, ни Гитлер не просили его оставить свое служение в этих новых условиях. «Атеистическое подразделение, говорите вы? Ну, тогда знайте, что германские инструкторы считают важным уважать национальные и религиозные обычаи мусульманских добровольцев из Боснии, встроенных в дивизию СС “Ханджар”… В нынешнее время нет другого выбора: или заключить пакт с марксизмом, или решительно встать на сторону тех, кто с ним непримиримо бьётся. Всё остальное вздор!» Высказывался он и о Гитлере: «Несмотря на видимость, он последний защитник верующих!»
Командование Войск СС оценило высокий дух окормлявшихся капелланом французских добровольцев. Вопреки существовавшей традиции, дивизии «Шарлемань» придали и других военных священников.
К тому времени там существовали и иные подобные части. Та же 28-я добровольческая гренадерская дивизия СС «Валлония». Ее создатель Леон Дегрель, выпускник иезуитского колледжа и Католического университета Леобена, с 1936 г. возглавлял партию «Рексистов» (от «Кристус Рекс» / «Царь Христос») и был весьма близок правой консервативной организации «Аксьон Франсэз», ставившей целью восстановление власти Династии Бурбонов во Франции.
Примечательно, что среди отправившихся на Восточный фронт валлонских добровольцев было немало русских эмигрантов, в большинстве своем монархистов. На левой стороне груди они носили отличительный знак: восьмиконечный православный крест в надписью «Сим победиши» на центральной поперечной перекладине.

https://www.sensusnovus.ru/featured/2015/07/23/21305.html
Одним из ближайших друзей Леона Дегреля был Георгий Васильевич Чехов (1892–1961), выпускник Императорского Петербургского Морского корпуса, участник Великой и гражданской войн. Зачисленный в начале августа 1941 г. в Легион валлонских добровольцев, Чехов (в звании капитана) был поставлен во главе 2-й роты, неофициально (из-за своего состава) называвшейся «русской». После перехода добровольцев в Войска СС командовал батальоном, а затем полком дивизии «Валлония» в звании штурмбанфюрера.
https://aquilaaquilonis.livejournal.com/292174.html
Во французской дивизии «Шарлемань» также было немало русских эмигрантов, в том числе участников гражданской войны. Некоторые из них приняли участие в последних боях второй мiровой.
На Рождество 1944 г. Жан де Майоль отслужил свою последнюю мессу и молебен в боевых условиях. Сильно заболев, он был отпущен в Мюнхен.




После боев в Померании из почти что семи с половиной тысяч добровольцев в живых осталось чуть больше тысячи человек. 25 марта 1945 г. их отвели на переформирование.
6 мая неподалеку от баварского городка Бад-Рейхенгалль, в котором в мае-июне 1921 г. проходил съезд русских монархистов, в плен к американцам попали 12 добровольцев из дивизии «Шарлемань» (большинство из них только что вышли из госпиталя). На следующий день место это передали в ведение французских частей генерала Леклерка из деголлевской «Сражающейся Франции».
Узнав, что сдавшиеся в плен – французы, генерал стал их оскорблять, говоря: «Как же вы, французы, могли носить немецкую форму?» Один из пленных ответил: «Так же, как вы, генерал, можете носить американскую». Взбешенный Леклерк приказал всех расстрелять.
Случилось это на следующий день, 8 мая, то есть уже после подписания акта о капитуляции. По просьбе приговоренных их исповедовал священник. Перед казнью они заявили, что не желают, чтобы им завязывали глаза.
Леклерк приказал не хоронить тела. Только три дня спустя, по просьбе местных жителей, их похоронили американцы. В 1947 г. на гранитной плите были выбиты слова «12-ти храбрым сынам Франции» и помещено изображение «Королевской лилии».
Пока что точно установлены имена лишь шестерых. Один из них русский – сын бывшего российского консула на Мадагаскаре Сергей Кротов, командир батареи противотанковых орудий.
Это был далеко не единственный русский доброволец в дивизии. Да и сдача в плен в Баварии и расстрел выписавшихся из госпиталя раненых не единственный завершающий эпизод истории «Шарлеманя». Конец его наступил вместе с последними выстрелами в германской столице.
В ночь с 23 на 24 апреля командир дивизии получил из берлинской Рейхсканцелярии срочную телеграмму с приказом прибыть на ее защиту. Из трехсот добровольно согласившихся был сформирован штурмовой батальон; остальных, освободив от присяги, распустили по домам.
Среди тех, кто отправился в Берлин, был штандартеноберюнкер Сергей Протопопов (1923–1945), внук, как утверждают, расстрелянного большевиками последнего министра внутренних дел Российской Империи Александра Дмитриевича Протопопова (1866–1918).
Сергей родился во Франции, в Легион вступил в 1943 г.; проходил обучение сначала в военном училище в Монтаржи близ Орлеана, а затем в офицерской школе СС в Киншлаге:

https://schutz-brett.org/3x/ru/khnrn/38-russische-beitraege/apxnb-2012-13/arkhiv-istoriya/818-shtandarten-oberyunker-ss-sergej-protopopov-1923-1945.html
https://aquilaaquilonis.livejournal.com/414596.html



Сергей Протопопов во время учебы в военном училище в Монтаржи. 1943 г.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5731140&dir=next

Штурмовой батальон под командованием гауптштурмфюрера Анри-Жозефа Фене сумел проникнуть в Берлин 24 апреля, перед самым завершением окружения германской столицы.
Проведя первые бои на востоке Берлина, начиная с 26 апреля, разбитые на четыре роты французские добровольцы, начали движение к центру города. В ночь на 26 апреля Сергей Протопопов принял на себя командование четвертой ротой.
На следующий день бои приобрели особенную ожесточенность.
«В этом городе, – вспоминал Кристиан де Ля Мазьер (1922–2006), последний из остававшихся в живых бойцов “Шарлеманя”, – горели дома, рушились стены и здания, над ним поднимался дым пожаров и пыль от рушащихся стен. Иногда было совершенно нечем дышать, и мы больше не понимали, где мы находимся. Было уже невозможно отличить день от ночи. Иногда случались перерывы в бомбёжках, и мы слышали, как кричат женщины. Это было ужасно. Как будто бы нам на голову падали небеса. Больше не было ничего. Это был прыжок в небытие. Не было больше надежды, не было ничего. Полное небытие. Полный крах. В конечном счёте, жизнь больше не имела смысла, и мы больше не заботились о жизни. Мы совершенно не думали о смерти. Совершенно. Только сражаться. Продолжать сражаться».

http://aquilaaquilonis.livejournal.com/232416.html



Именно 27 апреля Сергей Протопопов подбил фаустпатронами пять танков, а из пулемета – самолет-разведчик, а 29 апреля, накрытый минометным огнем, погиб от множественных осколочных ранений, обороняя подступы к Рейхсканцелярии.
Рушащаяся германская столица стала весной 1945-го ареной в том числе и очередного акта так и не завершившейся русской гражданской войны, подхваченной уже следующим поколением.
В этом перманентно тлеющем противостоянии, по своим границам и значимости уже давно вышедшем за чисто русские пределы, представители каждого нового поколения, становясь на ту или иную сторону, далеко не всегда следуют наследственному принципу, а гораздо чаще прислушиваются к голосу собственного сердца, совершая свой вольный индивидуальный, нравственный и духовный выбор, платя за него порой непомерную плату, что, впрочем, не может не оказывать, в конечном итоге, влияние и на общее будущее…
За мужество Протопопова посмертно наградили Железным Крестом первого класса. Эта церемония, состоявшаяся в ночь с 29 на 30 апреля в разбитом штабном вагоне, при свете мерцающих свечей, в подземном павильоне станции метро Stadtmitte, была, как полагают, последней…
Немногие оставшиеся в живых его соратники по батальону «Шарлемань» были последними защитниками бункера Рейхсканцелярии, оборону которого они держали вплоть до 2 мая, сорвав взятие этого важного объекта Красной армией к праздничной дате.
Утром оставшиеся в живых 30 французских добровольцев (каждый десятый из 300 прибывших несколько дней назад) покинули бункер, в котором уже не оставалось ни одного живого человека…




Ну, и напоследок остается рассказать о судьбе главного военного капеллана Жана де Майоля де Люпе.
Оказавшись в Мюнхене и оправившись от тяжелой болезни, он служил при одном из близлежащих монастырей. В 1946 г. местная оккупационная администрация передала его во Францию. Там его поместили в расположенную в южных пригородах Парижа тюрьму Фресн, в которой уже находились бывшие его подопечные по Легиону и дивизии.
13 мая 1947 г. прошел суд. Государственный обвинитель требовал пожизненного заключения. Однако 74-летнего старца приговорили к 15 годам, конфискации имущества, исключению из Ордена Почетного Легиона и общественному порицанию.
Примечательно, что со стороны Католической церкви никакого осуждения не последовало. Более того, в 1950 г., к 50-летнему юбилею священнического служения, находившийся в лагере де Майоль получил благословение Папы Пия XII (которого узник хорошо знал еще как кардинала Пачелли).
В 1951 г., в связи с резким ухудшением здоровья и достижением 78-летнего возраста, Жана де Майоля помиловали. Скончался он в Версале 28 июня 1955 г.
Согласно последней воле, похоронили его в родовой усыпальнице в Люпе, его «дорогой деревне» (как он писал в своем завещании).



Надгробная надпись на родовой усыпальнице в деревне Люпе.

Погребение состоялось в присутствии членов семьи, друзей и знакомых. Гроб несли местные крестьяне – шестеро из четырнадцати, об освобождении которых покойный просил в 1943 г. Гитлера:
«Эти крестьяне – сила моей маленькой и бедной страны. Они для меня братья и сыновья, потому что меня с детства воспитывали их отцы и старшие братья, а мы с ними – одна семья. Наша земля – суровая земля, а наша страна нуждается в молодых руках для работы на полях. […] Я доверяю вам и надеюсь на вас, на того, кто здесь, на Земле, может с Божией помощью спасти нашу любимую Францию…»

СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (postscriptum-2)




РЕГИЦИД


Вектор меняется (начало)


Вскоре после перестройки известный литературовед и участник русского патриотического движения В.В. Кожинов предложил в своих работах концепцию о том, что единой – через века – России противостоял столь же цельный (по сути один и тот же) консолидированный Запад (и при Карле Великом, и в Невской битве, и на Куликовом поле, и в Смутное время, и при Наполеоне, и в Крымской войне и в первой мiровой, и в гражданской, и при Гитлере, и при нынешнем Евросоюзе).
Подтверждение этому мы вроде бы находим даже и у самого Наполеона, расценивавшего в конце жизни своё поражение в России не только как личную катастрофу, но как весьма прискорбное событие для Франции и Европы в целом.
«Я вынужден был, – заявлял он, – уступить судьбе. И как в результате этого не повезло Франции! И даже всей Европе! Мир, заключенный в Москве, завершил бы мои военные экспедиции. […] Была бы заложена европейская система, и моей единственной оставшейся задачей была бы ее организация. Завершив все эти великие дела и обезпечив повсюду мир, я бы создал мой собственный Конгресс и мой Священный союз. Таковы были мои планы. В этой ассамблее монархов мы бы обсуждали интересующие нас дела по-семейному и приводили наши счета с народом так же, как управляющий делает это со своим хозяином. […]
Затем император стал распространяться о том, что он предложил бы для процветания, влияния и благосостояния европейской конфедерации. Он хотел установить единые принципы, единую систему повсюду; европейский свод законов, европейский апелляционный суд с полными полномочиями исправлять неправильные решения […], единую валютную систему в Европе, но с различными национальными денежными знаками, единую систему весов, мер.
“Таким образом, – продолжал император, – Европа стала бы местопребыванием одного и того же народа, и каждый путешественник на этом континенте оказался бы всюду в одной общей стране”. Он бы потребовал, чтобы все реки стали для всех свободными для навигации, а моря – открытыми для всех, чтобы огромные регулярные армии в будущем были бы сокращены и вместо них остались бы только гвардии, охраняющие монархов. […] Париж стал бы столицей мiра, и французам завидовали бы все нации!» (Граф Лас-Каз. «Мемориал Святой Елены». Т. II. С. 170-171).
И еще более захватывающие пророчества: «Либеральные идеи, рожденные во Франции, процветают в Великобритании и просвещают Америку. Либеральные идеи будут править мiром. Они станут верой, религией, основой морали всех наций; и, несмотря на противодействия, эта памятная эра будет неразрывно связана с моим именем, ибо, в конце концов, нельзя отрицать, что я зажег факел и освятил эти принципы, и теперь гонения делают меня почти мессией этих принципов. […] Таким образом, даже тогда, когда меня больше не будет, я останусь путеводной звездой народов» (То же. Т. I. С. 476).



Наполеон диктует свои мемуары на острове Святой Елены.

Имея в виду эти слова, нельзя не признать, что современное устройство мiра – суть «долгие дела» Наполеона! Тут тебе и Европейский Союз, и Объединенный Совет Европы, и Суд по правам человека в Страсбурге, и Гаагский трибунал, и евро, и многое другое.
Также воспринимал происходящее и известный бельгийский правый деятель, командир добровольческой дивизии СС «Валлония» Леон Дегрелль.
«Гитлер, – писал он, – объединил Европу силой, это неоспоримо. […] Та же наполеоновская империя объединяла европейцев, не испрашивая на то их согласия. […] Жаль, что в XIX веке Наполеон потерпел неудачу. […] Точно также жаль, что в XX веке неудачу потерпел Гитлер».
Совпадают и некоторые другие детали.
В том и другом случае в поход против России выступила Объединенная Европа.
В состав наполеоновской Великой Армии, кроме французов, входили итальянцы, саксонцы, вестфальцы, голландцы, баварцы, вюртембержцы, неаполитанцы, испанцы, австрийцы, пруссаки, португальцы, поляки, жители Рейнских провинций.
В 1941 г., кроме немцев и австрийцев и их объявивших войну СССР союзников – итальянцев, венгров, румын, словаков, финнов, хорватов, – в составе армии Гитлера были бельгийцы, датчане, норвежцы, испанцы, голландцы, шведы, люксембуржцы, лихтенштейнцы, поляки, албанцы, боснийские мусульмане, сербы, болгары, швейцарцы, чехи, французы, англичане. Причем не в армии, а по большей части, в добровольческих дивизиях СС. Не забудем и о японцах на Дальнем Востоке, тибетцах- буддистах, индийцах-индуистах и арабах-мусульманах (почти все они также принадлежали к добровольческим формированиям СС).



Серия почтовых марок Легиона французских добровольцев против большевизма, выпущенная к 130-летию похода Великой Армии в Россию. 1942 г.

Многое из того, что произошло в 1941-1943 гг., было и в 1812 году.
Невиданные до того военные потери. На одном только Бородинском поле убитых хоронили еще весной и летом 1813 г.
Беженцы, заполнившие всю Россию. Грабеж культурных ценностей и чисто бытовой населения на захваченных территориях.
Организация насильственных реквизиций продовольствия у крестьян. Партизанская война. Репрессии против мирных жителей (расстрелы москвичей наполеоновской армией). Использование гражданского населения на оборонительных работах и угон их под стражей вслед за отступавшей французской армией.
Все перечисленные нами факты невозможно, разумеется, полностью отнести к особенностям ведения войны исключительно только против России.
Однако, даже при охватывавшей с течением времени весь мiр эскалации военных действий (озверении), делали французы в 1812-м то, чего себе немцы в 1941-1943 гг. в России в массовом порядке (эксцессы не в счет) всё же не позволяли: массовые преднамеренные надругательства над Православной верой: кощунства над святынями («соборы – в стойла»), святотатство (грабеж церквей и монастырей, могил), убийства священников и монахов.
Захват и сожжение Москвы (Сталинград все-таки не Первопрестольная да и был уничтожен в ходе боев, а не после того, как его захватили). Что сделали бы немцы с Москвой и Ленинградом – это все-таки догадки, навеянные публикациями, имевшими пропагандистский (и в этом смысле в то время совершенно оправданный) характер.
130 лет отделяли одно нашествие от другого. Иная по численности армия, иная техника, иной размах (пространство и время). Разной была массовость противостояния и его ожесточенность. Различными – потери.
Не было в 1812 г. и целенаправленного гонения на евреев. (Так неужели только в этом и заключается основная причина вновь и вновь реанимируемой – средствами пропаганды – вражды, которая в изменившихся условиях, когда между обычными немцами и русскими нет уже прежнего барьера, сама собой практически сошла на нет?..)
Но самое, пожалуй, главное: не было 1812-м (по сравнению с 1941-м) массовой измены входивших в состав Российской Империи народов.
В составе же вооруженных сил Третьего Рейха были, напомним, военные формирования православных грузин, русских, украинцев и белорусов, украинцев-униатов, католиков-литовцев, протестантов латышей и эстонцев, армян – из Армянской апостольской церкви, мусульман Северного Кавказа, Средней Азии и России в Туркестанском легионе, а также буддистов-калмыков.
Все эти соединения являются по существу одним из признаков гражданской войны. Разговорами о «предательстве» такого массового явления не объяснить. Почему подобного мы не наблюдали, к примеру, ни во время Отечественной войны 1812 года, ни в годы Великой войны 1914-1918 гг.?
Да и сам вопрос о предательстве – не праздный. Отрешившие Царя от власти февралисты, но главным образом всё же – большевики, убившие Его, тем самым закрыв возможность возвращения России на свой Исторический путь, – вот кто развязал перманентную, отнюдь не Революцию, как они думали, а междуусобную войну, горячая фаза которой время от времени переходит в латентную, не прекращая само противостояние во всё новых и новых поколениях.
Именно эти богоборческие революционные акты, освободив народы Российской Империи от каких-либо обязательств по отношению к Царской власти, предопределили все последующие центробежные тенденции. Ибо издревле известно: не ты держишь корень, а корень – тебя; не вокруг Москвы, Петербурга или Русского народа всё собиралось, а вокруг Царя, Императора Всероссийского. С исчезновением же этого Сакрального Начала вполне закономерно рассыпалось и само Единство.



Французские легионеры перед отправкой на Восточный фронт.
Это фото и некоторые другие взяты нами из публикации:
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5722297&dir=prev
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5731140&dir=next
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5742484&dir=prev


Именно поэтому все эти приведенные нами ранее признания Наполеона и сподвижников Гитлера, а также некоторые вроде бы подтверждающие их слова факты не делают саму эту чисто внешне выглядящую убедительной теорию В.В. Кожинова совершенно безспорной, доказанной.
Попробуем присмотреться к ней повнимательнее. Устоит ли вся эта прельстительная конструкция перед лицом конкретных деталей и фактов.
Православную Царскую Российскую Империю Кожинов (сам человек неверующий) приравнивает по существу к атеистическому СССР во главе с теми, кто нес полную ответственность за убийство Императорской Семьи, уничтожение Царского Рода, дворянского, купеческого и священнического сословий, разграбление страны, превращение ее в государство-агрессора, алчность которой ограничивалась лишь технической отсталостью и неуверенностью коммунистических вождей в надежности Красной армии. (Как показал 1941 г., опасения эти были вполне обоснованы: сколько ни резали, «недорезанных» все-таки осталось достаточно.)
Для подкрепления своей мысли Кожинов использовал известную тютчевскую формулу о противостоянии России и Революции.
Правда, однако, заключается в том, что после 1917 г. именно Россия стала той самой Революцией, противоставшей вполне осознанно (это декларировал и ее новый агрессивный герб с земным шаром, и Коминтерн, и лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!») уже не одной лишь Европе, но и всему мiру.
В результате той же Европе в целом и каждой стране в отдельности (из элементарного чувства самосохранения) пришлось определяться и изменяться. Именно такой реакцией на события в России в октябре 1917-го и последующие изменения стала Европейская контрреволюция, флагманом которой (но при этом отнюдь не зачинателем и первопроходцем) стала Германия. И жестокость этой последовавшей реакции, у которой при этом были все же определенные границы и рамки, соответствовала безграничной свирепости Революции, развязанной в 1917-м.
Таким образом, тютчевская формула Россия и Революция приобретала теперь совершенно иной вектор: Европа и Революция.
Дальнейший ход истории вполне это подтвердил. В 1945 г. Красная армия на своих штыках распространила Революцию на пол-Европы, от которой та смогла освободиться лишь с крушением СССР – Красной атеистической империи.



Эмблема Легиона французских добровольцев на купоне его почтовых марок выпуска 1942 года.

Указывая на бросающееся в глаза участие в войне против СССР воинских подразделений добровольцев из европейских стран, сторонники кожиновской теории намеренно игнорируют главное отличие: в 1812 г. в Россию вторглась Великая Армия, состоявшая главным образом из людей революционного духа и безбожников. В соответствии с этим они и обращались с православными святынями.
При этом объективно не осмысливается такое важное явление, как существование во время второй мiровой войны подобных добровольческих частей из народов СССР, входивших до 1917 г. в состав Российской Империи, – по размаху, при Царской России, как мы уже отмечали, просто не представимое.
Таким образом, в 1941-м в СССР пришла не «Коронованная Революция» и не безбожная революционная Европа, как в 1812-м, а Европа контрреволюционная, пусть, что касается Христианства, и ослабленная (в соответствии с уже давно шедшими в мiре процессами отступления), однако и не заявлявшая всё же о себе, как о безбожной или богоборческой.
Вторглась же эта армия в государство воинствующего атеизма, с закрытыми церквями, разоренными монастырями, репрессированным монашеством и духовенством.
С приходом оккупантов – и это факт – открывались храмы, начиналась церковная жизнь, что заставило советскую власть временно ослабить свою мертвую хватку. Политика оккупантов по отношению к Православной Церкви была настолько неудобной для советских правителей, что они – ради самосохранения – вынуждены были пойти на серьезные (впрочем, временные) уступки.



Мало кто из этих легионеров, едущих на восток, уцелеет…

Вот почему мы должны отметить, что у автора этой остроумной, внешне (если не вглядываться в детали) весьма правдоподобной, концепции работает едва ли не один географический принцип: Европа против СССР – СССР, выдаваемого В.В. Кожиновым за Историческую Россию, которую тот Советский Союз собственно ведь и уничтожил.
Все остальные, наиболее важные, проясняющие глубинную суть всех этих явлений, признаки по существу при этом совершенно произвольно выведены за скобки: и вероисповедные, и идеологические, и политические, и ряд иных, которыми ведь только и можно поверять то или иное историческое явление.
Основанная на подлогах, умолчаниях и софизмах, эта предложенная В.В. Кожиновым концепция не зря ведь так пришлась по вкусу сторонникам национал-большевицкой точки зрения.
Другое дело, что, начиная в 1941-м войну против СССР, лидеры Германии не озаботились (и, думается, совсем не случайно) прояснением ее целей: тем, что будет с СССР после победы над ним. Делались на сей счет разные, не совсем ясные и ни к чему не обязывающие, противоречивые заявления.
Эта неопределенность (отсутствие официальной позиции) давала и дает почву для многочисленных спекуляций, причем с обеих сторон.
Однако самая большая проблема – в народном самосознании. За долгие годы дрессуры и социально-политической селекции жертва ощутила единение с тем, кто осуществил захват и удержание ее в заложниках (явление в психологии впоследствии описанное как Стокгольмский синдром). Именно этот феномен и дает до сих пор почву для недобросовестных манипуляций, подмен и заблуждений.
Важно поэтому увидеть и понять, что осталось (не само по себе, конечно, а вполне намеренно) вне поля нашего зрения. В особенности же то, что имеет непосредственное касательство к нашей теме.
Необходимый советским властям взгляд на события особенно активно стали закреплять в сознании населения с началом войны. Его отражает и вот этот известный плакат 1941 г. советских художников-карикатуристов Кукрыниксы:




Подтверждают ли, однако, такой взгляд реальные факты? Кто и чей тут наследник не столько даже по крови, сколько – по духу?
Взять хотя бы целенаправленное уничтожение памятников русского прошлого, начавшееся вместе с февральским переворотом 1917 г., однако окончательно потерявшее берега уже после захвата власти большевиками.
Вот наиболее яркие примеры, связанные с нашей темой.
Памятник генералу Ивану Семеновичу Дорохову, установленный в 1913 г. в Верее рядом с собором, где он был погребен, красные, отправляясь 16 августа 1918 г. на борьбу с белочехами, постановили на митинге разрушить. Одновременно они осквернили могилу героя-партизана, украли золотой нательный крестик и перстень, а затем выкинули останки генерала под откос.
Памятник, предварительно расстреляв, снесли. Впоследствии на нем установили гипсовую голову Карла Маркса. Во время немецкого обстрела 12 октября 1941 г. коммунистический идол разлетелся вдребезги. После освобождения города – в соответствии с новыми директивами – на этом месте установили небольшую пирамидку с красной звездой (!) и надписью: «В память Отечественной войны 1812 г. Генерал-лейтенанту И.С. Дорохову освободившему г. Верея от французов 11 октября 1812 г.»
12 марта 1923 г., по постановлению президиума Новочеркасского горсовета, был разрушен памятник атаману Матвею Ивановичу Платову, построенный по всероссийской подписке и торжественно открытый в 1853 г.
В то же время был срыт установленный в 1835 г. в Смоленске памятник дворянам Павлу Энгельгардту и Семену Шубину, отказавшимся, будучи захваченными французами, присягать Наполеону, и за то расстрелянным. Надпись на нем гласила: «За верность и любовь к Царю и Отечеству».
Уничтожили и поставленный в 1913 г. в селе Иньково Смоленской губернии знак в память славного боя казаков атамана Платова с французами неподалеку от деревни Молево Болото (к тому времени уже не существовавшей).
В начале 1920-х были осквернены, разграблены и закрыты все часовни на Бородинском поле, а в 1929 г. разогнали и построенный на Багратионовых флешах Спасо-Бородинский монастырь, основанный вдовой погибшего здесь генерала Александра Алексеевича Тучкова.
Всё это не были, как иногда пытаются утверждать, революционные эксцессы. За этим стояла продуманная идеология, подкрепляемая долгосрочной политикой. В одном из документов Севастопольского райисполкома 1927 г. цели эти сформулированы весьма четко и предельно откровенно: «обязать соответствующих лиц устранить из храмов и других молитвенных домов, составляющих народное достояние, все предметы, оскорбляющие революционное чувство трудящихся масс, как-то: мраморные или иные доски и надписи на стенах и богослужебных предметах, произведенные в целях увековечения в памяти каких бы то ни было лиц, принадлежащих членам низверженной народом династии и ее приспешников».
На рубеже 1920-1930-х годов коммунисты взяли уничтожение Русского прошлого под плотную опеку. Именно в это время процесс приобрел массовый, организованный и, видимо, планово-директивный, характер.
Символом этого поворота было уничтожение в Москве храма Христа Спасителя – главного памятника победы России над Наполеоном в Отечественной войне 1812 года.



Взрыв храма Христа Спасителя 5 декабря 1931 г.

Вслед за этим принялись и за Бородинское поле.
В 1932 г. был снесен главный монумент на батарее Раевского, заложенный 25 августа 1837 г., в 25-ю годовщину сражения, и открытый в 1839 г., когда у его подножия перезахоронили останки князя П.И. Багратиона, скончавшегося от ран, полученных в битве.
Не пощадили варвары и самой Багратионовой могилы. Перед уничтожением главного монумента ее раскопали и ограбили, а останки демонстративно выкинули. Еще в начале 1970-х, подрабатывая летом внештатным экскурсоводом в Бородинском музее, слышал я рассказы об этом на курсах, а потом и от местных жителей, бывших очевидцами этих событий.
Практически все памятники на поле в 1930-х были разграблены, обезображены, а некоторые (Нежинскому гусарскому полку) уничтожены.
Такая же участь (осквернение и разорение) постигла открытый в 1913 г. памятник в Смоленске «Благодарная Россия – героям 1812 года» и другой – Софийскому полку, установленный там же годом ранее.
Стерты были с лица земли монументы-часовни в Малоярославце («Предел нападения, начало бегства и гибели врагов») и под Красным («Поражение Нея»), а также памятник в Полоцке («Поражение Удино и Сен-Сира графом Витгенштейном»), установленные соответственно в 1844, 1847 и 1850 гг.
Разрушили также монумент в память сражения под Клястицами (1857) и в честь героя войны генерала Я.П. Кульнева в деревне Сивошино (1830).
В 1936 г. уничтожили Триумфальную арку, сооруженную в 1829-1834 гг. на площади Тверская Застава в Москве в честь победы в войне с Наполеоном.
Всё это всего лишь некоторые разрозненные факты – далеко не полный перечень сознательно уничтоженных советской властью памятников, причем не всех, а только связанных с одной лишь Отечественной войной 1812 года. А сколько было других – не перечесть!
Начавшаяся в 1941 г. война заставила советских руководителей круто изменить подход к работе с населением. Нужно было убедить народ в том, что, защищая установленный строй (а заодно и их самих), – он спасает свою Россию.
«Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Димитрия Пожарского, Кузьмы Минина, Александра Суворова, Михаила Кутузова!» – провозгласил с мавзолея 7 ноября 1941 г. Сталин.
Будучи уверенным, что никто не посмеет вспомнить о вскрытии и изъятии в 1922 г. мощей Святого Благоверного Великого Князя Александра Невского вместе с ракой или уничтожение в 1934 г. во Владимiрском соборе Севастополя захоронений адмиралов П.С. Нахимова, М.П. Лазарева, В.А. Корнилова и В.И. Истомина («останки великих флотоводцев сгребли вместе с хламом, большей частью уничтожив. Склеп был засыпан землей и мусором, а взлом к нему замурован»), Советское правительство – переобувшись в воздухе – один за другим учредило ордена тех самых Александра Невского и Нахимова, а также Суворова, Кутузова и Ушакова.
Тогда-то и были заложены основы программы государственно-патриотического лицемерия, успешно функционирующей с тех пор с чередующимися спадами и подъемами.
Что же касается патриотической мимикрии, то хорошо помню слова старого университетского преподавателя, сказанные то ли в 1970-м, то ли в 1971 году. Как-то после очередной пары, во время которой мы, молодые студенты-историки, задавали ему разные «неудобные» вопросы, я подошел к нему в коридоре и задал еще один, быть может, немного более открытый; на что он, зная меня уже довольно, да к тому же оказавшись один на один, ответил, наверное, чуть откровеннее: «Знаете, молодой человек, представьте себе генералиссимуса Суворова или князя Багратиона встретившихся с этими “героями” и “деятелями” (Мой вопрос был связан с некоторыми известными советскими партийными, государственными и военными фигурами), как вы думаете, как бы они с ними поступили? Ответьте себе на этот вопрос, оставшись наедине с собой, честно, – и, поверьте, все неясности тут же улетучатся».




Люди власти использовали войну и для заметания следов собственных преступлений и вандализма, пытаясь, по возможности, переложить их на оккупантов.
В ноябре 1942 г. Президиум Верховного Совета СССР организовал даже «Чрезвычайную государственную комиссию по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причинённого ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР», в которую включили представителя вскоре милостиво дозволенной Московской Патриархии митрополита Николая (Ярушевича). Именно он должен был подтвердить перед лицом всего цивилизованного мiра уничтожение немцами церквей и монастырей.
Разрушения были, но возникли они во время боевых действий (как правило, при использовании объектов в военных целях), а не целенаправленно, как это делали в течение более чем двух десятков лет красные богоборцы.
Используя эти обстоятельства, создатели Комиссии списали на немцев и многие собственные прегрешения:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/274777.html



Подобная тенденция обрела второе дыхание в наше время, благодаря недостаточной осведомленности и отсутствию свидетелей, уже давно оставивших этот мiр по естественным и не совсем естественным причинам. Да и много ли нашлось бы тех, кто отважился фиксировать деяния красных варваров, находясь под топором неизбежных репрессий?
Наследниками тех неистовых красных ревнителей, в 1920-1930-х с остервенением крушивших русское прошлое, призывавших «задрать подол Матушке-России», являются по существу (хотят они того или нет) нынешние хулиганствующие «патриоты», разбивающие доски и памятные знаки участникам Белого движения, установленные другой частью нашего общества.
Попробуй кто сотворить что-либо подобное в памятником Ленину или какому-то из «пламенных революционеров», его сразу обвинят в вандализме, чуть ли даже, например, не в покушении на «Русский мiр», объявят без лишних слов «бандеровцем» и, главное, тут же найдут и примерно накажут. Это пять раз подряд можно срезать кресты и короны на памятнике Императору Александру III в Иркутске, двенадцать раз спиливать Крест воинам Северо-Западной Армии генерала Юденича на Пулковских высотах – и все ответственные за охрану общественного правопорядка лица будут безпомощно разводить руками, глядя на вас честными глазами.
И вот на фоне именно такой реальности на все лады разглагольствуют о «примирении красных и белых» (заложили даже уже такой памятник в Севастополе), но не понимают, что движением, открытым лишь в одну сторону, избирательным применением существующего законодательства, сами и пускают намеченное под откос. Более того, сегодня мы гораздо дальше отстоим от вожделенного примирения, чем десять лет назад.
А ведь мы еще не говорим о чисто формальном уравнении сторон, что само по себе является не просто серьезной, а по правде говоря, вообще едва ли преодолимой проблемой: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным? Какая совместность храма Божия с идолами? […] И потому выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому…» (2 Кор, 6, 14-17).
В следующем году исполнится сто лет со времени Крымского исхода… Формально гражданская война давно уже завершилась, но она до сих пор продолжает тлеть в сердцах многих людей, при благоприятных условиях в любой момент готовая вырваться наружу.
О том, как это было, а значит и как может быть, – следующий наш пост, завершающий всю публикацию.



Окончание следует.

СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (postscriptum-1)




РЕГИЦИД


И в завершение нашей публикации коснемся нескольких исторических событий, хотя хронологически и выходящих за рамки описанных нами, однако всё же имевших к ним самое тесное касательство.


«Считайте нас отреченными»


Приведенные нами ранее документальные свидетельства в какой-то мере раскрывает смысл нашей победы в той войне, помнить о которой каждый год призывал нас специально составленный благодарственный молебен (Свящ. Г. Добронравов «Последование молебного пения в день Рождества Христова» // «Московские Церковные Ведомости». 1913. № 29, 31).
В Именном Государевом Указе, данном Св. Синоду «О установлении празднества декабря 25, в воспоминание избавления Церкви и Державы Российския от нашествия галлов и с ними двадесяти язык» говорилось:
1. Декабря 25 число день Рождества Христова да будет отныне и днем благодарственного празднества под наименованием в кругу церковном: Рождество Спасителя Нашего Иисуса Христа и воспоминание избавления Церкви и Державы Российския от нашествия Галлов и с ними двадесяти язык.
2. По окончании обычной, совершаемой в день сей службы, приносить особое благодарственное молебствие с коленопреклонением, при чтении установленной на сей случай молитвы.
3. Во весь день быть колокольному звону» («Полное Собрание Законов Российской Империи». Т. 32. № 25669. Августа 30 1814 года).
«После Отечественной войны и военных триумфов России 1813-1814 годов, завершившихся взятием Парижа, – отмечает в своем исследовании В.Г. Моров, – одному из библейских фрагментов, использованных для обличения Наполеона, было суждено войти в чинопоследование “Благодарственного и молебного пения в память избавления Церкви и Державы Российския от нашествия галлов и с ними двадесяти язык”. составленный по велению Государя, молебен служили вслед за Литургией праздника Рождества Христова и в качестве паремии (уставного ветхозаветного чтения) вычитывали 13-17 и 23-27 стихи XIV главы Исайиных пророчеств, литургически закрепляя связь между поверженным Наполеоном и падшим Денницей (царем Вавилонским).
Составитель службы в память избавления от Наполеона – ректор Санкт-Петербургской Духовной Академии архимандрит Филарет (Дроздов), несколько “поскупился”, выбирая фрагменты для ветхозаветного чтения. В XIV главе Исайиных пророчеств о поверженном Вавилонском царе свидетельствуют 4-24 стихи, каждый из которых, благодаря своему непосредственному смысловому и образному единству с Филаретовой паремией, превратился во мнении современников в церковно засвидетельствованное средство символического обличения Наполеона.
Для российских подданных, переживших Отечественную войну, богослужение Праздника Рождества Господня было теснейшим образом связано с победой над наполеоновской Францией. Библейские чтения Рождественского чинопоследования с известным постоянством пребывали на слуху поколения (чему немало способствовали многочисленные стихотворные и гомилетические опыты тех лет), воскрешая в памяти россиян легендарные события недавнего прошлого» (В.Г. Моров «Ода Пушкина “Вольность” и “Арзамас”». С. 41-42).



Бронзовая медаль в память возвращения Императора Александра I из-за границы, выпущенная Петербургским монетным двором по рисунку Императрицы-матери Марии Феодоровны. 1814 г.

Умнейший русский человек своего времени К.П. Победоносцев донес в своей известной книге «Праздники Господни», атмосферу этой удивительной службы:
«А в кафедральном соборе столичного города один из самых торжественных моментов – обедня в день Рождества Христова, и после нее известное, родное каждой православной русской душе благодарственное молебствие по случаю нашествия на Москву и на Россию галлов и с ними двадесяти язык. […]
Идет Литургия – гремит с клироса могущественное, гармоническое пение – старый и малый (ибо родители приводят и приносят сюда, не страшась давки, и малых детей своих), самый знатный и самый простой человек стоят рядом – в простом, безсознательном, и тем более драгоценном состоянии общего равенства перед Богом, и празднуют Богу в молитве.
Но вот кончилась Литургия.
Из алтаря выходит процессия, направляясь к возвышению посреди храма. На помост становится весь собор пребывающих в столице иерархов, и посреди их есть старейшие, убеленные сединами, живые свидетели или участники многих великих событий в Церкви, иной современник, хотя по детству своему – с великой эпохой освобождения России в 1812 году. Начинается служба, великая служба, составленная художником церковной речи, коей каждое слово отдается в русском сердце, начиная с громогласного “С нами Бог”. Русские люди с трепетом ждут, после Рождественских песен, когда загремит “Всемiрная слава” с ее могучим “Дерзайте, людие Божии”, когда раздадутся знакомые слова пророчества о гордом завоевателе, раздражавшем землю, потрясавшем царей, положившем вселенную всю пусту, слова Апостола Павла о героях народной брани, победивших врагов верою, слова Евангелия о тяжких временах, когда восстанет язык на язык и царство на царство. Диакон возглашает умилительные прошения сугубой ектении, с благодарением и исповеданием Богу, что не по беззакониям нашим сотворил нам, но в годину искушения, пришедшую на всю вселенную, избавил нас, и внегда обышедше обыдоша нас враги наши, явил нам Свое спасение, с молитвою об упокоении душ вождей и воинов и всех ревнителей веры и правды, в годину искушения душу свою за братию положивших.
Наконец настает самая торжественная минута богослужения когда вслед за престарелым митрополитом вся громада народа, наполняющая храм, как бы вся Церковь Российская, преклоняет колена и слушает в глубоком молчании великую, подлинно великую заключительную молитву. И престарелый митрополит, умеющий, как никто, произносить всенародные молитвы, произносит ее, как сказано в уставе, “со всяким усердием и умилением велегласно”. Каждое слово молитвы слышится во всех углах храма.
Послушаем.
“Ты глаголал сынам Израилевым: если не послушают гласа Твоего хранить и творить все заповеди Твои, наведешь на них язых безстуден лицем, да сокрушит их во грехах их… и мы ведали, что страшный глагол сей наступал на нас и на отцев наших! Но не боявшись прещения Твоего и вознерадив о Твоем милосердии, оставили мы путь правды Твоей и ходили в волях сердец наших, и не научились иметь в разуме и сердце Тебя Бога разумов и сердец! И еще, вменив ни во что отеческое предание, прогневали мы Тебя ради чужих. И вот за то нас, как древле сынов Израилевых, объяло лютое обстояние, и те самые, кого мы желали иметь учителями себе и наставниками, явились нам буйными и зверонравными врагами… Но Ты, Господи Боже, Щедрый и Милостивый… на малое время оставил нас велиею милостию!.. Ты призрел на скорбь нашу и на потребление царствующего града, в коем от лет древних призываемо было Имя Твое, и на моления наши… и дал нам хребет нечестивых супостатов… Даруй нам, Господи, иметь в себе тверду и непрестанну память сего славного посещения Твоего…”
Кто из отцов и дедов наших, свидетелей незабвенного 1812 года, не проливал горячих слез при чтении этой великой, потрясающей русскую душу, молитвы! Но можем ли и мы, сыны людей того века, слышать ее равнодушно? В ней вопиет к нам вся история Русской земли, история бедствий и внезапных радостей, тяжких падений и восстаний от падения, безначалия и внезапного воскрешения власти, история, проникнутая непоколебимою верою доброго народа в Промысел Божий над нашим отечеством… и разве ныне, так же как в ту пору, не носится над нами тот страшный глагол, реченный некогда сынам Израилевым и пришедший на нас и на отцов наших? и разве ныне не готовы превратиться для нас во врагов буйных и зверонравных те самые, на кого мы смотрим как на учителей и наставников» (К.П. Победоносцев «Сочинения». СПб. 1996. С. 227-229).



Настольная медная медаль в память 100-летия Отечественной войны 1812 года с профилями пяти Императоров Всероссийских. Мастерская А. Жаккара в Петербурге. 1912 г.

Поразительно, но на эту «великую, потрясающую русскую душу, молитву» из службы, составленной по воле Русского Царя, подняли руку. Но, заметьте, кто и когда! Нет, не в Императорском Дворце, а в среде высшего православного духовенства! И когда же? – Еще в середине крепкого XIX столетия!
До нас дошло несомненное свидетельство этого прискорбного факта.
Вот что писал один из долголетних корреспондентов К.П. Победоносцева – Н.И. Ильминский в письме от 13 мая 1884 г.: «Недавно в нашу домовую семинарскую церковь получено “Последование благодарственного и молебного пения в день Рождества Господа нашего Иисуса Христа”, напечатанное на отдельной тетради в Санкт-Петербургской Синодальной типографии в 1882 году. Мне пришла мысль сличить это “Последование” с тем, которое находится в книге молебных пений издания 1870 года. Для успокоения совести я сличил всё с начала до конца […]
Сильное сокращение постигло молитву. Я отметил в действующей книге все пропуски: их оказалось счетом шесть. Все они очень сильные и патриотичные. Молитва в полном первичном своем составе (как, без сомнения, напечатана она в новом издании 1882 года) представляет великолепный памятник того необычайного настроения, в каком был весь Русский народ после окончания Отечественной войны. При нашествии французов на Россию господствовала всеобщая паника, как перед кончиной мiра, чему способствовала еще страшная комета; и Москва Белокаменная взята, разрушена и опозорена. И вдруг враг побежал, почти ниединому же гонящу. Не естественно ли было воскликнуть: “Видехом, Господи, видехом, и вси языцы [Вси языцы – ибо это совершилось на глазах всей Европы, которую Россия-то с Божией помощью и освободила. – Н. Ильминский.] видеша в нас, яко Ты еси Бог, и несть разве Тебе, Ты убиеши и житии сотвориши, поразиши и исцелиши, и несть, иже измет от руку Твоею”. – А сопоставление нашего увлечения французскими идеями и модами и попирания своей отеческой веры и родных обычаев с одной стороны, и отступничества еврейского народа от истинного Бога к богам чужим – с другой стороны, и указание на такую измену своей вере и обычаям, как на главную причину падения царств и народов, всё это вполне поучительно и должно быть постоянно возобновляемо в нашей памяти, потому что мы постоянно это забываем. Наконец, как же французы не заслужили название зверонравных, когда они злостно и скверно кощунствовали над Православной верой? – И нашлась жестокая рука, которая с злостным выбором [sic!] и расчетом [sic!] отсекла самые высокие и поучительные места в молитве, исказив ее художественное построение. Но нет! это скорее рука невежественная; ибо она не сумела даже концы схоронить. Уж если трафить на политику, то надо было уничтожить паремию о царе Вавилонском, да еще раньше, вычеркнуть торжественное пение: “С нами Бог!”



Медаль «В память 100-летия Отечественной войны 1812 года» была учреждена Императором Николаем II 15 августа 1912 г. На лицевой стороне светло-бронзовой медали профиль Государя Александра I. На обороте слова из Высочайшего приказа по войскам, подписанного Александром Павловичем 5 февраля 1813 г. в городе Конин в Царстве Польском.

Потом конец молитвы, в искаженном ее виде, явно несообразен: “да от восток солнца до запад, единем сердцем вси восклицаем Тебе гласом радования: слава Тебе Богу Спасителю всех во веки веков!” Как же это мы, Русские, очутимся от восток до запад обладателями всей земли? B к чему тут единое сердце, когда у одного народа естественно должно быть единое сердце? И к чему в окончательном возгласе Бог именуется Спасителем всех, когда в благодарственном молебне молитва оканчивается более частным возглашением, но по составу своему сходственным: “Слава Тебе Богу благодателю нашему во веки веков”? – А в первоначальном, т.е. неискаженном, полном своем составе эта молитва оканчивается весьма стройно: “О, премилосердный Господи! Пробави милость Твою ведущим Тя: но и неищущим Тебе явлен буди: еще и врагов наших сердца к Тебе обрати: и всем языком и племеном во единем истиннем Христе Твоем познан буди. Да от востока солнца до запад, всеми убо языки, единем же сердцем, вси языцы восклицают Тебе гласом радования: Слава Тебе Богу Спасителю всех во веки веков”.
С благодарностью к руке, восставившей драгоценный памятник, мы вклеили сие последование в книгу молебствий, дабы в семинарской церкви впредь читалась полная художественная и поучительная молитва.
Извините и простите: не мог я не высказать своего восторга, видя, что доброе прежнее понемногу восстанавливается. Дай Бог, чтобы это было добрым знаком и предзнаменованием» («Письма Н.И. Ильминского к К.П. Победоносцеву». Казань. 1898. С. 76).
Минуло сто лет. В России широко праздновался юбилей Отечественной войны 1812 года. Правда, республиканская Франция, нисколько не изменив своему безбожию на государственном уровне, числилась уже среди друзей Российской Империи и, более того, была ее союзником.



Луи Беру «Николай II у могилы Наполеона I в Доме Инвалидов». 1897 г.

Государь Николай Александрович с Императрице Александрой Феодоровной действительно посетили усыпальницу Наполеона во время Своего визита во Францию 25 сентября 1896 г.
Могила скончавшегося 5 мая 1821 г. на острове Святой Елены Наполеона Бонапарта оставалась здесь вплоть до 1840 г., когда по приказу короля Луи-Филиппа, племянника узурпатора, тело его не перевезли во Францию, поместив 15 декабря в парижском Доме Инвалидов в ожидании возведения гробницы.
Громадный саркофаг весом в 35 тонн был вытесан из красного карельского камня – шокшинского малинового кварцита, использовавшегося при отделке Михайловского замка, Исаакиевского собора и памятника Императору Николаю в Петербурге. Кроме наполеоновского саркофага из него был изготовлен мавзолей Ленина.
Подарив французскому правительству материал для гробницы, Император Николай Павлович, говорят, пошутил, сказав, что для Наполеона в России камень всегда найдется.
Окончательное захоронение Наполеона Бонапарта состоялось 2 апреля 1861 г., а торжественное открытие – 7 апреля.
Вход в построенную по проекту архитектора Висконти (1791–1853) гробницу стерегут две бронзовые фигуры, держащие символы власти – корону, скипетр и державу. Саркофаг окружают 12 крылатых Побед из каррарского мрамора. На мраморном полу помещены золотые надписи с названиями выигранных сражений, среди которых присутствует и «Москва».



«Царь у могилы Наполеона». Литография Мориса Реалье-Дюма.

26 августа 1912 г. во время торжеств на Бородинском поле, в присутствии Русского Царя и не без Его, разумеется, воли, предполагалось установить памятник, как свидетельствовала надпись, «Aux Morts de la Grande Armee» («Мертвым Великой Армии»).
Место для установки было выбрано со смыслом: близ Шевардинского редута, на месте командного пункта Наполеона в день Бородинской битвы. Памятник был изготовлен во Франции по проекту известного архитектора П.-Л. Бесвильвальда на средства, собранные по подписке среди населения Французской республики.
На лицевой стороне памятника, обращенной к востоку, в сторону расположения Русских войск, в верхней части высечен был четырехконечный крест. Правда, к чему на изготовленном безбожниками памятнике таким же, пусть и погибшим, безбожникам крест непонятно. Разве что угодить верующей тогда еще союзнице-России.



Приезд Их Величеств на станцию Бородино. 26 августа 1912 г. Фото К.К. Буллы.
Другие фотографии этого дня см.:
http://humus.livejournal.com/2356426.html
http://humus.livejournal.com/2862014.html


Восьмиметровый обелиск из красного гранита предполагалось доставить морским путем в Петербург, а оттуда железной дорогой – в Бородино.
Однако пароход, как писали, «по воле случая» или «по роковому стечению обстоятельств» (мы же полагаем: несомненно, по Промыслу Божию!), до России не доплыл, разбившись во время шторма в водах Северного моря. На дно морское ушел не только монумент, но четырнадцать членов экипажа и шесть пассажиров, среди которых был французский скульптор Поль Бесвильвальд. Затонувшее судно принадлежало Датскому пароходству. А называлось оно «Курск». Не остается ничего иного, как еще раз повторить вслед за Пушкиным: бывают странные сближенья.
Однако в России в то время, похоже, уже не внимали знакам Свыше…
На Бородинском поле вместо гранитного монумента установили временный памятник из дерева, облицованного гипсом, тонированного под серый гранит. К нему и возлагала венки приехавшая французская делегация, в составе которой были потомки военачальников принимавших участие в Бородинском сражении; те, которые потом грабили Москву и покровительствовали кощунствам.
Год спустя в Бородино из Франции по железной дороге был доставлен новый памятник, на сей раз шестиметровый, изготовленный из серого вогезского гранита. С тех пор он и стоит там…



Памятник «Мертвым Великой Армии» на Бородинском поле.

С началом Великой войны дело дошло и до Рождественского молебна. Руку на него подняли синодальные архиереи. Материал на эту тему содержится в дневнике одного из этих самых синодалов – архиепископа Арсения (Стадницкого):
(3.12.1914): «Сегодня было заседание Синода. Кроме обычных дел, были заслушаны следующие, заслуживающие внимания. Митрополит Флавиан предложил обсудить вопрос о молитве на Рождественском молебне против “буиих и зверонравных” галлов, тогда как теперь они с нами в союзе и мы молимся о них, как в союзе с нами сущих. Постановлено на этот год служить молебен о даровании победы и читать положенную на нем молитву» (В.Г. Моров «Ода Пушкина “Вольность” и “Арзамас”». С. 379-380. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 518. Л. 23).



Их Императорские Величества встречают Смоленскую икону Божией Матери, прибывшую на Бородинское поле из Смоленска крестным ходом. Фото А.И. Савельева.

(25.12.1914): «Вместо традиционного Рождественского молебна служил, согласно рекомендации Святейшего Синода, молебен о даровании победы, но Евангелие, правда, читал положенное на прежнем молебне. Должен сознаться, что я при совершении этого нового молебна чувствовал неловкость, как будто я кого-то обидел. Хотя я и был в Синоде при решении этого вопроса, но он очень скоропалительно был решен. Митрополит Флавиан предложил, и все согласились, правда, на этот год. Между тем это обстоятельство вызвало разномыслие как в светских околоцерковных кругах, так и среди представителей духовенства. Яркими выразителями противоположных взглядов по данному вопросу явились архиепископ Харьковский Антоний [Храповицкий] и протоиерей Петропавловского Петроградского собора Дернов. Преосвященный Антоний в своей статье, помещенной в “Колоколе” от 10-го декабря, “От радости боюсь поверить” находит отмену этого молебна совершенно соответственной, как пережитка старины глубокой, потерявшего свое патриотическое значение уже со времен той политической дружбы, которая прочно установилась между Россией и Францией. Но он пошел еще дальше, опорочив его с богослужебной стороны. Он считает его “нецерковным, противоуставным и упрощающим нашу веру молебствием”, которое всегда отравляло ему радость праздника. Он называет его “неблагоустроенным привеском”, представляющим собою “немелодическую мешанину церковным песнопений”. Неприятное впечатление производило на него коленопреклонение при чтении молитвы, и окончательно расстраивала его “вечная память”.
Убежденным горячим защитником противоположного мнения является протоиерей А. Дернов в его статье “Можно ли поверить?”, помещенной в журнале “Колокол” за 14 декабря. Статья написана очень резко. Статья Преосвященного Антония приводит его не только в изумление, но даже в некоторый страх. Если бы не было подписи под письмом, то можно было бы думать, пишет Дернов, что редакция газеты допустила мистификацию, приписавши означенное письмо епископу как какому-нибудь врагу Церкви. И затем он очень основательно опровергает “эпитеты” Преосвященного Антония.
В письмах некоторых высказывалось сожаление об отмене Рождественского молебна. Так, в одном письме говорится: “Покорнейшая просьба к Вашему Высокопреосвященству: отстойте, ради Бога, на будущее время чудесный Рождественский молебен (почему бы не применить его к немцам?), столь несправедливо обруганный Высокопресвященным Антонием. Ведь после песнопений Страстной и Пасхальной седмиц – это была лучшая служба в году!”» (Там же. С. 380-381. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 518. Л. 30 об.-31)
Применить молебен «к немцам», есть не меньшая, конечно, глупость, чем отменять; ведь благодарили Господа за вполне определенную милость. Как же возможно было прекратить это делать?



Ветераны 1812 года (справа налево): Аким Витанюк, 122 года, участник сражения; Петр Лаптев, 118 лет, очевидец следования Наполеона и его армии через Свенцяны; Степан Жук, 110 лет, очевидец Отечественной войны; Гордей Громов, 112 лет, очевидец бегства французских войск через село Красное; Максим Пятаченков, 120 лет, очевидец пребывания французских войск в г. Кирсанове; старуха 107 лет – очевидица Отечественной войны. Бородинское поле 26 августа 1912 г. Фото К.К. Булла.

Сам дневник Владыки Арсения, кстати говоря, до сих пор не опубликован. Свято-Тихоновским университетом напечатан лишь первый, «не опасный» том. (С тех пор вышло еще два, но дело это существенным образом не изменило: публикация доведена лишь до 1905 года.) Далее работа застопорилось и, вероятно, надолго. Как случайно имевший доступ к части дневника (в архиве допуск к нему, как числящемуся за университетом, перекрыт) и даже опубликовавший в своих работах некоторые выдержки из него, не удивлюсь, что этот важный, в том числе по саморазоблачительной силе, документ вряд ли будет опубликован полностью в ближайшее время.
Шли годы, уж и Историческая Россия была разрушена, а так ничему и не научившиеся критики по-прежнему находились. В России рты были скованы. Но нашлись критики в свободном зарубежье. «А это повсеместное в России (с начала XIX века) служение по церквам в день Рождества Христова – молебна “об изгнании из России галлов и двунадесяти [sic!] языков (народов)”? – возмущался архиепископ Иоанн (Шаховской), причем, что весьма характерно, в открытом письме, в котором выступал против канонизации Царя Мученика. – Было это благочестиво или нечестиво? День спасения всего мiра Христом: “Бог явися во плоти”, не сравнимый ни с каким событием не только светской, но и церковной истории, отстраняется и закрывается маленьким преходящим торжеством русской победы над Наполеоном. Но, хотя и под сурдинку, была все же выбита в России и медаль, справедливо гласившая – “НЕ НАМ, НЕ НАМ, А ИМЕНИ ТВОЕМУ” (Господи, дай славу)» (Архиепископ Иоанн (Шаховской) «Нужно ли канонизировать Николая II? Письмо прот. Александру Трубникову. 11 августа 1981 г.» // «Вестник Русского христианского движения». № 159. С. 235).



Торжественное богослужение в Спасо-Бородинском монастыре митрополита Московского Макария 26 августа 1913 г. – в 101-ю годовщину сражения.

Достойную отповедь зарвавшемуся Архиерею и другим подобным совершенно распоясавшимся, без Царского глаза, папоцезаристам-клерикалам дал наш современник, ученый-филолог В.Г. Моров: «Для архиепископа Иоанна молебен был ярчайшим примером церковного “лицемерия” и “беззакония”. Остается лишь сожалеть, что гневные инвективы арх. Иоанна сотканы из неправды и лжи: никакого молебна “об изгнании из России…” никто никогда не служил (правили службу во избавление от нашествия…). Разумеется, никто ничего Филаретовым “Последованием…” не “закрывал”: по церковному уставу благодарственный молебен пели после Рождественской Литургии. Объявлять, как это сделал арх. Иоанн, Рождество Христово “днем спасения всего мiра” богословски сомнительно: спасение мiра совершено Голгофой и Воскресением Господним. (Эта переакцентировка ключевых событий жизни Спасителя является принципиальным моментом гуманизации Церкви, или, если угодно, церковной интеллигентщины, объединявшей таких, казалось бы, разных людей, как Антоний (Храповицкий), Иларион (Троицкий) и Иоанн (Шаховской).) Наконец, назвать победу в Отечественной войне “маленьким и преходящим торжеством” просто безчестно» (В.Г. Моров «Ода Пушкина “Вольность” и “Арзамас”». С. 382).
Об ущербном богословии другого помянутого здесь Владыки, митрополита Антония (Храповицкого) и его сомнительной деятельности в качестве русского архиерея и первоиерарха Зарубежной Церкви см. в главе «Сладчайшее Имя Иисусово» нашей книги «Ложь велика, но правда больше…» (М. 2010).
Всё это, по нашему глубокому убеждению, не затмение разума, не ошибка, а как раз сущность – духовная порча.
Таковы были все эти борцы за свободу Церкви от Царства, разрушители Симфонии.



Продолжение следует.

С ХРИСТОВЫМ РОЖДЕСТВОМ!




СВЯТАЯ НОЧЬ

Слава в Вышних Богу, и на земли мир,
в человецех благоволение.

Лк. 2,14

Ночь и мороз на дворе;
Ярко созвездья горят;
В зимнем седом серебре
Молча деревья стоят.
Дивен их снежный убор:
Искр переливчатый рой
Радует трепетный взор
Дивной стоцветной игрой.
Блещут в Тобольске огни,
В мраке сверкая, дрожат;
Здесь в заточеньи Они
Скорбью Монаршей скорбят.
Здесь, далеко от людей,
Лживых и рабских сердец,
В страхе за милых Детей,
Спит их Державный Отец.
Искрятся звезды, горя,
К окнам изгнанников льнут,
Смотрят на ложе Царя,
Смотрят и тихо поют:
«Спи, Страстотерпец Святой,
С кротким Семейством Своим;
Ярким венцом над Тобой
Мы величаво горим.
Спи, покоряясь судьбе,
Царь побежденной страны;
Ночь да откроет Тебе
Вещие, светлые сны.
Спи без тревог на челе
В тихую ночь Рождества:
Мы возвещаем земле
Дни Твоего торжества.
Светочи ангельских слез
Льются, о правде скорбя;
Кроткий Младенец Христос
Сам охраняет Тебя!»



Сергей БЕХТЕЕВ.


г. Орел, гостиница «Белград»,
24 декабря 1917 г.

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (18)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1950 ГОД


«Боже мой, 50-й год! Вот уж никогда не думала, что доживу до 50-го года. Полстолетия протекло на моих глазах. Ангел развивает свиток, как в Кирилловском монастыре, как хочется светлого, как хочется покоя, не для одной меня, а для всех кругом».
1 января 1950 г.

«Меня навещают друзья. Только и слышишь: тот умер скоропостижно, у того удар, там аресты, та выбросилась с пятого этажа…
Спрашиваю одну знакомую, почему восстановили смертную казнь. “Как почему? В ознаменование семидесятилетия Иосифа Виссарионовича! Это ответ на ‘потоки’ поздравлений и подарки”.
А мы-то ждали амнистии. Дурачки».

29 января 1950 г.

«Ю.А. [Шапорин, композитор] приехал из Москвы на несколько дней и был у нас. […] Рассказывал, что либретто [оперы “Декабристы”] совершенно переделано, от либретто Толстого и Щеголева ничего не осталось. Какой Толстой драматург – он ничего в этом не понимал.
“Полина просто модистка, об ее национальности ничего не говорится. И это правильно. Столько было русских женщин-героинь, поехавших за мужьями, нельзя делать француженку героиней оперы!” Спорить я не стала».

6 февраля 1950 г.

«Вчера мне рассказали содержание второй серии картины “Падение Берлина”. Я сразу же вспомнила фельетон, шедший в “Journal” в 27-м году или 28-м году, который я читала с упоением, восхищаясь разнузданной и наглой фантазией автора. Назывался роман “La fille du luthier” [Дочь скрипичного мастера (фр.)]. Героиня переживала какие-то трагические приключения, связанные с загадочной и драгоценной скрипкой, осыпанной брильянтами. Всего этого я не помню, но вот что неизгладимо запечатлелось в моей памяти: коварной злодейкой романа была русская баронесса, чекистка (дело происходило в Париже в наши дни), на самом же деле она была претенденткой на египетский трон. Как наследница фараонов и как это было принято в Древнем Египте, она жила со своим братом. Им удается захватить престол, и они приезжают в Ейск (на берегу Азовского моря), проезжают по всему городу на роскошно разукрашенных слонах и коронуются. Ейск, оказывается, столица Египетского царства. Но баронесса, как и следовало ожидать от баронессы, была лживой интриганкой и узурпаторшей. Настоящим наследником фараонов являлся некий американский миллиардер. В Париже, в зале, далеко оставляющей за собой всю роскошь Монте-Карло, происходит таинственное заседание подчиненных египетского фараона. После чего во главе большой эскадры он подплывает к Ейску, бомбардирует город, разбивает вдребезги дворец и уничтожает узурпаторов!
В глубоком бомбоубежище [в фильме “Падение Берлина”] Ева Браун в подвенечном платье идет под венец с Гитлером, желая умереть его женой, а не любовницей. Все они интеллигентно отравляются. Сталин прилетает на фронт и берет Берлин…[…]
Говорят, что, когда эту картину показали в Кремле, Сталин заметил: “Но ведь я же не был в Берлине”. Чиаурели ответил: “Да, но народ верит, что вы там были”. – “Это смело!” – сказал Сталин».

11 февраля 1950 г.


Кадр из фильма «Падение Берлина».

«Вчера у меня была Наталья Васильевна и очень юмористически описывала предвыборное собрание в Союзе писателей. Перевыборы в Верховный Совет. Она очень хорошо, всегда в лицах, рассказывает. Повторение такого же заседания, как по случаю 70-летия Сталина, на котором я присутствовала. Аплодисменты, вставания и еще аплодисменты. “Смотрела я на этих писателей и думала: где же люди с ‘взыскующей’ совестью, как бывало? Нету их”. – “Вероятно, они среди тех двадцати миллионов, которые населяют наши лагеря”, – ответила я.
Она ушла, а часу в десятом зашла Анна Андреевна [Ахматова]. Она пробыла три недели в Москве, возила передачу сыну. “Да, он у нас, – как, это услышав, она обе руки прижала к груди. – Так все не отдаешь себе отчета, не веришь, и только тогда все ясно становится, как услышишь эти слова: он у нас”.
А.А. предполагает, что его взяли и вышлют без всякого дела и нового обвинения, а только потому, что он был уже однажды “репрессирован” (слово, которое официально употребляется).
Он был уже однажды выслан, из Сибири пошел добровольцем на фронт, брал Берлин, имеет медаль “За взятие Берлина”, был реабилитирован, защитил диссертацию, и когда погрузился в новую интересную работу, тут-то кошка и цапнула».

21 февраля 1950 г.

«На днях, несмотря на болезнь, ездила в Госиздат, где мне причитаются какие-то деньги за письма Стендаля, которые печатать не будут. Я высказала Трескунову мое сожаление, находя, что письма очень интересные, можно бы выбрать хотя бы касающиеся литературы. “Таких писем очень мало, а зачем нам печатать какие-то письма из Вильны о снабжении армии, или письма к портному, или письмо к барону Маресту, в котором он предлагает ему свою бывшую любовницу. Мы этим только дискредитируем Стендаля в глазах советского читателя”.
И вот Михаил Соломонович Трескунов причесывает бедного Стендаля по советской моде и в таком неузнаваемом виде пускает в обращение. “Poveretto!” [“Беднейший” (ит.)] – как подписывается Стендаль под одним из своих писем».

7 марта 1950 г.

«Сегодня хохотала до слез, одна в своей комнате.
Сегодня “выбора́”. Уже два месяца, а может быть, и больше, ведется агитация, организуются агитпункты, агитаторы ходят по квартирам.
У нас это все военные из школы, или, вернее, курсов МВД, молодые люди с голубыми выпушками. К ним обращаются со всякими нуждами, и, говорят, перед выборами эти просьбы выполняются.
Я вчера позвонила управдому, что больна и идти голосовать не могу. “Не безпокойтесь, Любовь Васильевна, к вам придут”. И вот пришли двое военных (МВД), один, попроще, держал в руках ящик, обтянутый красной материей, другой – офицер с смазливым полным лицом. Они меня как-то очень торжественно приветствовали, назвав по имени и отчеству, и один из них подал мне два листика: на белом стояло имя Н.С. Тихонова, на другом, голубом, Материковой, ткачихи, депутата в Совет Национальностей. Оба они стояли у моей кровати и смотрели, приятно улыбаясь, на то, что я буду делать. Я сложила бумажки и опустила в щелочку красного ящика. Молодые люди пожелали мне скорейшего выздоровления и удалились. Тайное голосование!! Я хохотала до слез.




Вечером у меня была Александра Васильевна Щекатихина. Я ее очень люблю. Наивность ее безгранична.
Она пошла сегодня голосовать. Ей тоже дали два листка, и когда она вошла в зал с урнами, дежурная девица указала ей на кабинки, занавешенные красными тряпками. Она вошла в кабинку, думая, что там будет список других намеченных депутатов. Ничего там не найдя, А.В. подошла к барышне с вопросом: а где же остальные? Барышня обиженно ответила, что имена депутатов напечатаны на листах. Сконфуженная А.В. сказала: “Ну хорошо, чтобы никому не было обидно, я опущу их в разные урны!” (Там стояло 2 ящика.) Я страшно смеялась над ее наивностью. Она рассказала об этом сыну. Славик спросил: “Ты, может быть, еще что-нибудь сказала?” – “Нет, больше ничего”. К счастью. Умора. Все улицы в флагах, иллюминованы!»

12 марта 1950 г.

«Не так давно снизили цены. На хлеб 30 %, на крупу 20 %, на ткани 15 % (в среднем). Об этом радио кричало целые сутки, оповещая эфир о сталинской заботе о народе. Подчеркнуто вещало, что это забота не правительства или партии, а Сталина.
Вчера Катя рассказала, что с 1 апреля расценки на заводах будут снижены на 30 %. Почти на треть.
Об этом эфир не узнает».

25 марта 1950 г.



«Была вчера у Лозинских, получила от Михаила Леонидовича “Божественную комедию”. Он советовал не читать примечаний, так как все его комментарии (16 печатных листов) пришлось “обстрогать”, как сосну, обрубить все ветки, оставив голый ствол. Кто-то из редакторов хотел, чтобы комментарии носили издевательский характер в тех случаях, когда вопрос касался религии или мифологии. Издавать гениальное произведение, которое все проникнуто философско-религиозной католической идеей, а в комментариях издеваться над этим, рисует все скудоумие этих трусливых редакторов. (Не Трескунов ли, я забыла спросить.)
Говорили мы с Татьяной Борисовной о чудовищных слухах, распространившихся за последние две недели по всему городу, о раскрытых будто бы преступлениях врачей-людоедов, похищениях и убийстве детей и т.п. Рассказывали повсюду все подробности о том, как нашли похищенного ребенка в потайной комнате с перерезанной шеей, истекающего кровью. Кровь эта была нужна профессору, работавшему над омолаживанием; из тел убитых делали студень, продававшийся в казенных ларьках, и т.д. О том, что студень из человеческого мяса, догадалась только собака, которая не стала его есть, а хозяин ее на этом основании тотчас же отнес студень в лабораторию. Называли огромное количество людей, около ста, замешанных в это дело, из которых только трое были русскими, остальные евреи.
И все это оказалось блефом.
По слухам, дело это должно было разбираться в Доме промкооперации как показательный процесс. Толпа, собравшаяся на улице, неистовствовала, хотела растерзать преступников, а на самом деле там разбиралось совсем другое дело, а о всем этом чудовищном вымысле ни одной прокуратуре не было известно. (Это сообщила Ирина Вольберг, следователь.) Вообще ничего не было.
Кому это было нужно? Для чего? Работа «пятой колонны»? Какая цель? Натравить народ на евреев? Опорочить наш народ?
В Москве тоже ходили слухи о будто бы раскрытом перед 1мая заговоре: должны были взорвать пять главных заводов и чуть ли не всю Красную площадь, и опять-таки виновниками называли евреев.
Каким негодяям это нужно? […]
Была в Третьяковке и осмотрела наконец советский отдел. Какая убогость, бездарность, безвкусие. Просто позор. Огромнейшее полотно Ефанова со товарищи, Лактионова “Пушкин осенью”, на которое шутники на выставке выпустили живых муравьев, единственно, чего не хватало для полного натурализма!
Герасимов – портрет Мичурина под вишней в цвету, это же работа бездарного ученика. Такой невиданный в мiре регресс.
Сталин в своей последней статье о языковедении нашел наконец слово, характеризующее режим: аракчеевщина. Il ne pensait pas si bien dire [Он и не думал, как правильно он сказал (фр.)].
Он восклицает, смешивая Марра с грязью: почему никто не поднял голоса против ученья Марра? Это же аракчеевщина.
Подыми-ка!
Ведь он же знает, что так во всем. Врубель спрятан, Петров-Водкин спрятан, “Мiр искусства” в темном углу, а все умные старые большевики расстреляны, ну да что говорить».

20 июня 1950 г.



«Печоры. Какая благодать. Сижу у открытого окна над оврагом. Противоположный берег зарос деревьями, он выше меня, дальше поля, небо, жаворонки поют. В монастыре благовестят. Другой мiр. Была в церкви, несколько женщин в своих национальных костюмах кладут земные поклоны. А монастырь как видение другой эпохи, грозная средневековая крепость. Отдыхаю духом, хоть бы как следует отдохнуть, чтобы порисовать. Но сколько горя кругом! (В мае было выслано 400 эстонских семейств.) Монастырь уцелел благодаря тому, что стоял в самостоятельной Эстонии в те годы, когда в Москве взрывали Симонов монастырь, а в Петровском монастыре поселили цыганский театр».
6 июля 1950 г.

«Сегодня Иванов день. Крестный ход вокруг стен монастыря. Хоругви, иконы на носилках, под которыми проходят богомольные люди. Несколько раз останавливаются и поют литии. Поет хор и весь народ. Много “полуверок” в национальных костюмах. Полуверы – это православные эстонцы, вернее сэты, у них своя церковь, где православная служба идет на эстонском языке. У них длинные темные, по-видимому, шерстяные юбки со станом вроде сарафанов, на белые рукава нашиты тканые узоры, на шее серебряные цепи – монисты, очень красивые. Из-под платья сзади две длинные шерстяные ленты с украшением внизу из гаруса с бисером и через плечо по спине до низу висящее полотенце с широкой вышивкой».
7 июля 1950 г.

«Вчера мы просидели […] два часа с лишним в монастырском дворе около Пещерной церкви в ожидании отца Сергия. Мы почти не говорили между собой, наблюдали за мирной жизнью монастыря, и странно, мы, уходя, признались друг другу, что на душе воцарился какой-то удивительный покой. Никакие мысли не приходили в голову, отодвинулось куда-то все безпокойство. Обычно как трудно, почти невозможно заставить себя ни о чем не думать. А тут сама собой спустилась такая тишина. Вероятно, это веками выработанный покой гипнотизирует душу. На высокую площадку, где мы сидели, налетели голуби. Пришел высокий голубоглазый мальчик-нищий лет 15, я его видела в церкви, с большим куском хлеба. Сел на ступеньку и стал крошить хлеб, кормить голубей».
26 июля 1950 г.

«Вчера и третьего дня мы осматривали монастырь. В первый день о. Сергий рассказал нам историю монастыря и провел по всем “Богом зданным”, т.е. природным, пещерам. Это длиннейшие катакомбы с разветвлениями, церквами, это, собственно говоря, монастырское кладбище. Все мы идем со свечами, очень холодно, говорят, что там зиму и лето температура 6°. […]
Встретила там надгробные плиты семьи Медем и Бюнтинг и нашей Maman М.Н. фон Бюнтинг, начальницы Екатерининского института, и ее дочери баронессы Буксгевден. Я помню, что у них было имение в Псковской губернии, очевидно, их могилы перенесли сюда после революции. Около нас, на Подгорной улице, на склоне горы стоит хорошенькая небольшая дача на гранитном цоколе. Ее построила себе баронесса Медем. Она успела уехать за границу, а зятя, графа Апраксина, заставила остаться распродавать скот, несмотря на всеобщие советы. Он был арестован и канул в вечность. Был прекрасный человек, крестьяне умоляли его отпустить…
Осматривали Успенский пещерный собор, Михайловский в память войны 1812 года (1827), построенный на средства графа Витгенштейна и его офицеров. В соборе серебряные мемориальные доски с типично ампирными украшениями».

28 июля 1950 г.

«Успение Богородицы. Уж за неделю до праздника начинают съезжаться и сходиться богомольцы, ищут пристанища у местных жителей. У нашей хозяйки Дарьи Ивановны прямо-таки странноприимный дом. Спят на веранде, столовая полна старух, подвал со стороны огорода тоже полон. […]
Город полон народа, очень много полуверок. После обедни крестный ход вокруг стен монастыря. Людей видимо-невидимо. Со всей округи съезжается все духовенство со своими прихожанами. Говорят, было тысяч 20 народу.
Погода чудесная, толпа нарядная, очень много национальных костюмов. Ярко белеют вышитые рукава их рубашек. Особенно живописен вид всей этой толпы, спускающейся за крестным ходом, за хоругвями и большими серебряными образами с крутой горы вниз к Подгорной улице; все холмы покрыты пестрым людом, четко рисуются силуэты на голубизне неба. Крестный ход проходит мимо нашего дома, Дарья Ивановна ставит около дороги ведро с водой и две кружки. Ведро быстро пустеет, но колодезь рядом, и его вновь и вновь наполняют. Прежде, во времена эстонской prosperity [процветания (англ.)], она ставила ведра квасу.
Под вечер службу совершают под открытым небом перед Успенским собором, перед большой, очень почитаемой чудотворной иконой Успенья Богоматери в золотой ризе. Икона утопает в цветах. Над ней огромная гирлянда из розовых гладиолусов. И море народа. Вся площадь между монастырскими зданиями, вся аллея, подымающаяся к Никольской церкви, полны людей, кажется, яблоку некуда упасть. Где же это увидишь, кроме Печор! […]
Семья наших хозяев Соловских состоит из вечно работающей Дарьи Ивановны 75 лет и мужа Федора Ивановича, старше ее и постоянно копающегося в огороде, и дочери Зиночки. Двое сыновей высланы.
Соловские – в прошлом богатые мещане, коренные жители Печор, у него была сапожная мастерская, сыновья служили, один из них был членом просветительных обществ, руководил хором… этого было достаточно для ареста и высылки.
Еще счастье, что они не лишены права переписки и родные могут их поддерживать посылками. Из рассказов Дарьи Ивановны я поняла, что с приходом советской власти в 39-м году чуть ли не все жители Печор подверглись аресту; выпустили, по-видимому, старшее поколение, многие вовремя успели бежать за границу.
Недалеко от нас, около самой монастырской стены, могила с крестом, обнесенная решеткой. Там похоронены двое расстрелянных».

28 августа 1950 г.



«7-го или 6-го шла мимо Дома Красной армии, где всегда на праздник вывешивают портреты маршалов, и даже остановилась, как вкопанная: портрет Жукова, которого уже все последние годы не было!
Какая у него великолепная голова. М.М. Шабельская тоже остановилась перед портретом Жукова, и, глядя на нас, какая-то старушка подошла к портрету и стала причитать: “Дорогой ты наш, наконец-то, где же ты пропадал эти годы?”»

14 ноября 1950 г.

«Была сегодня в церкви. Только молитва меня и поддерживает. “Господи сил, с нами буди, иного бо разве Тебе, помощника в скорбех не имамы”.
Это верно, Боже мой.
Молебен пели молящиеся. Я как-то зашла в воскресенье вечером, был акафист Спасителю, и тоже пела вся церковь, как в Печорах. На дверях собора написано, что он открыт весь день для молящихся, кроме часа для обеда сторожей. Это новость. Стали служить лучше. Не знаю, чем это объяснить, т.е. объяснить себе, почему это разрешается властями. […]
…Прочла “Смутное время” Платонова. Эта эпоха меня больше всего интересует и восхищает, эпоха, когда русский народ сильнее всего проявил свой государственный инстинкт, свое национальное лицо. Какую надо было иметь народную мощь, чтобы из такой бездны падения и ужаса спасти и собрать страну, собрать ополчения, изгнать интервентов, оснастить свой корабль и вывести его на широкий фарватер. И могли же говорить: improductivité slave [славянская непродуктивность (фр.)]!»

10 декабря 1950 г.


Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 2. М. 2017.


Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (9)




РЕГИЦИД


«…И ненавидящим нас простим вся воскресением!» (окончание)


Но вернемся в освобожденную французскую столицу. «Наше вхождение в Париж, – рассказывал Государь Обер-Прокурору Св. Синода князю А.Н. Голицыну, – было великолепное. Всё спешило обнимать Мои колена, всё стремилось прикасаться ко Мне, народ бросался целовать Мои руки, ноги, хватались даже за стремена, оглашали воздух радостными криками, поздравлениями. Но душа Моя зазнавала тогда в себе другую радость. Она, так сказать, таяла в безпредельной преданности к Господу, сотворившему чудо Своего милосердия; она, эта душа, жаждала уединения, желала субботствования, сердце мое порывалось пролить пред Господом все чувствования мои.
Словом, Мне хотелось говеть и приобщиться Святых Таин, но в Париже не было русской церкви. Милующий Промысл, когда начнет благодетельствовать, тогда бывает всегда безмерен в своей изобретательности; и вот, к крайнему Моему изумлению, вдруг приходят ко Мне с донесением, что столь желанная Мною русская церковь нашлась в Париже: последний наш посол, выезжая из столицы Франции, передал свою посольскую церковь на сохранение в дом американского посланника. [Посольская походная церковь Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла была отправлена в Париж Св. Синодом еще в 1757 г. Впоследствии утварь и ризница этого храма были вывезены в Россию и составили основу домовой церкви Александровского Дворца в Царском Селе. – С.Ф.]
И вот сейчас же насупротив Меня французы наняли чей-то дом, и церковь русская в то же время была устроена, а от дома Моего, в котором Я жил уединенно, в тот же раз французы сделали переход для удобного посещения церкви […] И вот в самом начале Моего говения добровольное отречение Наполеона от престола, как будто нарочно, поспешило в радостном для Меня благовести, чтобы совершенно уже успокоить Меня и доставить Мне все средства начать и продолжать Мое хождение в церковь» (Ю.Н. Бартенев «Рассказы князя А.Н. Голицына. Из записок Ю.Н. Бартенева» // «Русский Архив». 1886. Кн. 2. С. 97-99).
25 марта, в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы Государь исповедовался после всенощной. Свидетели этого вспоминали после, что Александр I просил у всех «прощения с великим, трогательным смирением». На следующий день был Великий Четверг. «Император, – по словам свитского офицера С.Г. Хомутова, – подошел к алтарю, приложился к местным образам, поклонился всем и принял Святое Причастие с таким благоговением, с такою теплою верою, что лицо Его казалось еще прекраснее; счастье, небесная радость блестели в Его глазах, а кротость и доброта, сияющие в Его чертах, делали лицо Его, всю Особу Его каким-то неземным видением» (С.Г. Хомутов «Из дневника свитского офицера» // «Русский Архив». 1870. № 1/3. С. 166-167).
«Государь Император, – говорилось в приказе русского военного губернатора Парижа, изданном 23 марта, – надеется и уверен, что ни один из русских офицеров, в противность церковным постановлениям, во всё время продолжения Страстной недели спектаклями пользоваться не будет, о чем войскам даю знать. А кто явится из русских в спектакль, о том будет известно Его Императорскому Величеству» (Н.Д. Тальберг «Русская быль». С. 235-236).



Серебряная медаль в память пребывания Императора Александра I в Париже. Выпущена Парижским монетным двором в 1814 г.

Помянутый нами офицер Государевой Свиты С.Г. Хомутов описал первый день Святой Пасхи 29 марта, празднуемой в том году одновременно (так совпало!) православными, католиками и протестантами:
«После заутрени и обедни, отслуженной ночью в походной церкви, где присутствовали Король Прусский, князь Шварценберг, баварец генерал Вреде и множество генералов всех наций, “в 12 часов дня был большой парад и войска, прошед мимо Императора, стали на площади Людовика XV, или Конкорд, где кончил жизнь несчастный Людовик XVI. На этом амвоне совершено было молебствие за последние победы, за взятие Парижа и возвращение Престола Бурбонам. Пушки выпалили сто один раз, радостные восклицания слышались со всех сторон: ‘Да здравствует Александр Первый! Да здравствует Людовик XVIII!’ У всех зрителей были слезы на глазах, и все единодушно преклонили колена перед милостивым Богом, Единым подателем все благ. После молебна Император обнял французских маршалов, сказав им, что русские в этот день всегда христосуются со своими друзьями”» (Там же. С. 236).
До нас дошли и впечатления от того дня Самого Государя, высказанные Им в свое время князю А.Н. Голицыну: «“Еще скажу тебе о новой и отрадной для Меня минуте в продолжение всей жизни Моей, – промолвил Государь. – Я живо тогда ощущал, так сказать, апофеоз Русской славы между иноплеменниками; Я даже их самих увлек и заставил разделить с нами национальное торжество наше. Это вот как случилось. На то место, где пал кроткий и добрый Людовик XVI, Я привел и поставил Своих воинов; по Моему приказанию сделан был амвон; созваны были все русские священники, которых только найти было можно; и вот, при безчисленных толпах парижан, всех состояний и возрастов, живая гекатомба наша вдруг огласилась громким и стройным русским пением… Всё замолкло, всё внимало!..
Торжественна была эта минута для Моего сердца, умилителен, но и страшен был для Меня момент этот. Вот, думал Я, по неисповедимой воле Провидения, из холодной отчизны Севера привел Я Православное Мое Русское воинство для того, чтоб в земле иноплеменников, столь недавно еще нагло наступавших на Россию, в их знаменитой столице, на том самом месте, где пала Царственная Жертва от буйства народного, принести совокупную, очистительную и вместе торжественную молитву Господу. Сыны Севера совершили как бы тризну по Короле Французском. Русский Царь по ритуалу православному всенародно молился вместе со Своим народом и тем как бы очищал окровавленное место поражения невинной Царственной Жертвы.
Духовное наше торжество, продолжал Царь, в полноте достигнуло своей цели; оно невольно втолкнуло благоговение и в самые сердца французские. Не могу не сказать тебе, Голицын, хотя это и не совместно в теперешнем рассказе, что Мне даже было забавно тогда видеть, как французские маршалы, как многочисленная фаланга генералов французских теснилась возле Русского креста и друг друга толкала, чтоб иметь возможность скорее к нему приложиться. Так обаяние было повсеместно: так оторопели французы от духовного торжества Русских!..» (Ю.Н. Бартенев «Рассказы князя А.Н. Голицына». С. 99-100).
Запечатлелся тот незабвенный день в памяти многих очевидцев.
«Вчера, в Светлый праздник, – записал в дневник 30 марта 1814 г. Н.И. Тургенев, – был я свидетелем славнейшего праздника, кот[орому] когда-либо бывало что подобное: парад Русской гвардии на palace Lois XV или de la Revolution! За 25 лет народ, пренебрегший религию, святость нравов и законов, казнил тут невинного Короля своего. Теперь сильнейший Государь в свете, более всех прочих почитающий Религию, на той же самой площади, окруженный Своим воинством, благодарит Творца вселенной за ниспослание силы и крепости оружию Его; на месте казни курится фимиам благодарности, и дым, возлетающий к небесам, примиряя наконец небо с землею, показует знак совершенного избавления и свободы света.
Религия и свобода восторжествовали. Провидение более, нежели когда-либо, явило действие Свое. Париж, исполненный благодарности, восклицает и с восторгом произносит имя избавителя; воины радуются, видя своего истинного Повелителя. А Он, Он – о! Провидение, готовив Его на сии славные и благодетельные подвиги, зная слабость человеческого сердца, расположенного к гордости и высокомерию, – снабдило душу Его ангельскою кротостию; величие и скромность изображены на челе Его; Он благодарит Небо, благодарит Своих сподвижников, о Себе не мыслит. О, скромность, венец всех великих деяний! никогда не озаряла ты лица смертного с большею блистательностью, с большей прелестию» («Архив братьев Тургеневых». Вып. 3. СПб. 1913. С. 251).
«Незабвенным торжеством, – вспоминал флигель-адъютант Государя генерал А.И. Михайловский-Данилевский, – было молебствие, совершенное в Светлое Воскресенье, на площади Лудовика XV. Для богослужения соорудили престол на месте мученической смерти последнего Короля Французского. От раннего, прекрасного утра расставлены были Русские войска по улицам и на площади, ограждаемой Тюльерийским садом и Елисейскими полями. Император Александр, сопровождаемый множеством иностранцев, французскими маршалами и генералами, и при стечении несчетного числа зрителей, объехав войска, прибыл на площадь. Он слушал молебен, и со всеми окружавшими Его преклонил колена на месте, где за двадцать лет перед тем пролита была кровь добродетельного Монарха. Молитва всегда возвышает душу, но она исполняла нас неизъяснимыми чувствованиями, когда мы изливали благодарение наше Всемогущему посреди Парижа.
День сей был торжеством благочестия Александрова. В древние и новые времена покоряли царства, но не бывало примеров, чтобы среди плененной столицы победитель именовал Себя только орудием Провидения и воздавал успехи Свои Богу. При возгласе многолетия, гул русских пушек раздался по Парижу. Гром орудий, заступивший место тишины во время служения, потряс глубину сердец наших!» («Описание похода во Франции в 1814 году, генерал-лейтенанта Михайловского-Данилевского, бывшего флигель-адъютантом Государя Императора Александра Павловича». Изд. 3. СПб. 1845. С. 462).



Молебен на месте убийства Короля Людовика XVI в Париже. Пасха 1814 г. Гравюра Ческого.

«На самом месте казни Лудвига XVI, – писал другой очевидец, – был сделан амвон, на котором придворный протоиерей отец Иван отпел благодарственный молебен. Более 30 тысяч гвардии стояли на площади под ружьем. Государь был с Прусским Королем. Народ не переставал кричать Vive Alexandre le Magnanime, vive notre deliberateur! Я смотрел на это с балкона и душевно радовался, что труды Государя Российского вознаграждены наконец в полной мере» («Декабрист Н.И. Тургенев. Письма к брату С.И. Тургеневу». М.-Л. 1936. С. 121-122).
Ты предстоишь благий семьи врагов отец
И первый их с землей и с небом примиритель.
О незабвенный день! смотрите – победитель,
С обезоруженным от ужаса челом,
Коленопреклонен, на страшном месте том,
Где царский мученик под острием секиры,
В виду разорванной отцев своих порфиры,
Молил всевышнего за бедный свой народ,
Где на дымящийся убийством эшафот
Злодейство бледную Свободу возводило
И бога поразить своей хулою мнило, –
На страшном месте том смиренный вождь царей
Пред миротворною святыней алтарей
Велит своим полкам склонить знамена мщенья
И жертву небесам приносит очищенья.

В.А. Жуковский «Императору Александру» Послание. 10-24 ноября 1814 г.
К последнему стиху в отдельном издании послания Жуковский сделал примечание: «Известно, что торжественное молебствие Российской армии совершено было в день Светлого Воскресения на той площади, где погиб Людовик XVI».


Французская медаль «Людовик XVI, Король Франции принесен в жертву мятежникам».

«На Пасху, – вспоминал граф А.Х. Бенкендорф, – король Пруссии, принцы, все генералы различных союзных армий и французские маршалы, находившиеся в Париже, собрались у Императора Александра и составили его свиту в тот момент, когда он сел на лошадь, чтобы произвести смотр войскам, выстроившимся вдоль бульваров от Мадлен (церкви Святой Магдалины) до ворот Сен-Мартен. Все полки встречали его радостными криками “ура”, на которые безчисленные горожане, стоявшие по сторонам аллей и украшавшие все окна, отвечали возгласами “Да здравствует Император Александр!” Казалось, все население этого огромного города пришло в движение, можно было подумать, что они встречают воскресшего Генриха IV. Сад Тюильри, Елисейские поля, набережные и все дома, даже самые отдаленные, были заполнены любопытными. Самые красивые женщины спорили за удобные места и махали платочками в ответ на крики наших солдат и народа. На площади Революции, неподалеку от того места, где под неумолимым ножом гильотины упала голова несчастного Людовика XVI, был возведен помост, обитый красной материей, на котором был сооружен алтарь. Прибытия Императора ожидали русские священники в богатых одеяниях и придворные певчие в лучших нарядах. Это святилище было оцеплено парижской национальной гвардией. Войска проходили перед государями и выстраивались густой колонной вокруг этого возвышения, образуя подобие широкого каре.
Император спешился и со всей своей свитой поднялся наверх, войска обнажили головы и слушали обедню в самом почтительном религиозном молчании. Во время благодарственной молитвы все пали ниц, так что русские священники посреди Парижа поставили на колени представителей всей Европы. Даже Рим времен наивысшей славы никогда не знал столь гордого триумфа. Это было настолько красиво, настолько проникнуто религиозным духом, что в тот момент никого не шокировало. Казалось, что происходящее событие сближало все нации и скрепляло их союз. Каждый русский гренадер чувствовал величие этого момента, ставшего самым прекрасным воздаянием Императору и его армии. Он навеки останется вписанным в скрижали славы России» (А.Х. Бенкендорф «Воспоминания. 1802-1837». М. 2012. С. 266-267).



Медаль На восстановления Династии Бурбонов. На лицевой стороне изображение Людовика XVIII. На оборотной – Французский Король приносящий присягу перед находящейся на алтаре хартией в окружении Российского и Австрийского Императоров, Прусского и Английского Королей. 1814 г.

Русскую публику о Пасхальном молебствие уведомили в специальном летучем листке журнала «Сын Отечества» в апреле 1814 г. («Первое прибавление к XVII книжке журнала Сын Отечества». 1814. С. 1-2).
Случившееся на Пасху в Париже в 1814 г. было закреплено в новогоднем Манифесте 1816 г.: «…О чудное зрелище! – там, на том самом месте, где изрыгнутое адом злочестие свирепствовало и ругалось над верою, над властию Царей, над духовенством, над добродетелию и человечеством; где оно воздвигало жертвенник и курило фимиам злодейству; где нещастный Король Людовик XVI был жертвою буйства и безначалия; где, в страх добронравию и в ободрение неистовству, повсюду лилася кровь невинности: там, на той самой площади, посреди покрывавших оную в благоустройстве различных Держав войск, и при стечении безчисленного множества народа, российскими священнослужителями, на российском языке, по обрядам православной нашей веры приносится торжественное песнопение Богу, и те самые, которые оказали себя явными от Него отступниками, вместе с благочестивыми сынами Церкви, преклоняют перед Ним свои колена, во изъявление благодарности за посрамление дел их и низвержение их власти! Тако водворяется на землю мир, кровавые реки престают течь, вражда всего Царства превращается в любовь и благодарность, злоба обезоруживается великодушием и пожар Москвы потухает в стенах Парижа» («Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова». Т. 1. Berlin. 1870. С. 475-476).
Наиболее, пожалуй, глубокое истолкование того, что произошло в Париже в дни Православной Пасхи в 1814 г., принадлежало участнику заграничных походов Русской Армии и очевидцу этого молебна поэту и офицеру Ф.Н. Глинке: «Исступленное буйство одною рукою сорвало Трон, а другою воздвигло эшафот. – Здесь, на площади Людовика XV, возвышалось сие ужасное орудие гибели добродетельнейшего из Государей. Сюда столпился безчисленный народ, сюда привели невинную Жертву. Сын Людовика Святого, иди на небо! – сказал пастырь Церкви, благословивший Людовика XVI в последнюю минуту жизни Его. Блеснула секира, пала глава священная, небо приняло добродетель, и порочные французы уже не видали с тех пор прелестного образа ее. На них и на чад их пала кровь Порфирородного Страдальца! – Огнем и кровию очищался народ сей!.. Поколение преступников исчезло в бурях мятежей. – Кто напишет чудесную картину неслыханных превратностей!.. На самой этой площади, где беснующийся Париж, окунув руки в крови Короля, дерзкими стопами попирал величие Трона Его, на сей самой площади Александр I, Государь отдаленного Севера, заставил гордый град сей с уничиженным смирением преклонить колена и лобызать следы пролитой им крови! – Нет, ничего не может быть разительнее дивного стечения сих великих и небывалых обстоятельств!..» (Ф.Н. Глинка «Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции». Ч. VIII. М. 1816. С. 69-71).
Общее настроение лета 1814 года передаёт письмо Н. М. Карамзина, написанное им брату 13 июня: «…Сколько счастливых перемен в Европе! Настал другой век. Дай Бог тишины и благоденствия для остальных дней наших! По крайней мере, имеем право надеяться. Пора людям быть умнее, но от них ли это зависит?»
А 16-летний Пушкин в стихотворении «Александру» высказался так:
И ветхую главу Европа преклонила,
Царя-спасителя колена окружила
Освобожденною от рабских уз рукой,
И власть мятежная исчезла пред Тобой!

Стихи впервые были опубликованы в 1817-м в «Трудах Общества любителей российской словесности при Московском университете», без ведома автора, под названием «На возвращение Государя Императора из Парижа в 1815 году» для предполагавшейся торжественной встречи Александра I, которая, по распоряжению Монарха, однако, не состоялась.
Тем не менее, момент этот остался в памяти Александра Сергеевича навсегда:
Вы помните, как наш Агамемнон
Из пленного Парижа к нам примчался.
Какой восторг тогда пред Ним раздался!

А.С. Пушкин «Была пора, наш праздник молодой…» (1836).


Серебряная медаль «За взятие Парижа 19 марта 1814 года», учрежденная 18 августа 1814 г. Высочайшим Манифестом Императора Александра I. Предназначалась она для всех участников взятие французской столицы – от солдата до генерала. Однако по этическим соображениям (с восстановлением Королевской власти неправильным было бы, считал Государь, напоминать о пленении столицы). Лишь спустя 12 лет, по воле нового Императора Николая Павловича, эта награда была роздана. Причем освятили ее на могиле Императора Александра I.

«Славный год сей минул, но не пройдут содеянные в нем подвиги» -- эти слова на наградной медали, отчеканенной по повелению Императора Николая II были взяты из Высочайшего Манифеста Александра Благословенного, выпушенного им 25 декабря 1812 г. по случаю освобождения России от неприятельского нашествия.
Однако было и то, о чем открыто не говорили, что постарались предать забвению, решительно вычеркнув из истории…
«…Вы кровию своею, – обращался Император Александр Павлович с Своим поданным и прежде всего воинам – спасли Отечество от многих совокупившихся против него народов и Царств».
Но, как оказалось, после освобождения Европы и взятия Парижа, далеко не все воины-освободители пожелали вернуться в свое Отечество.



Русские в Париже. Акварели немецкого художника Георга Эммануила Опица (1775–1841), приехавшего в Париж в 1813 г. и бывшего свидетелем сценок, которые он запечатлел в 1814-м:
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=4427545&dir=next

Бывший московский генерал-губернатор граф Ф.В. Ростопчин сообщал в одном из своих писем жене в 1814 г. (тогда он уже осел в Париже): «Суди сама, до какого падения дошла наша армия, если старик унтер-офицер и простой солдат остаются во Франции, а из конно-гвардейского полка в одну ночь дезертировало 60 человек с оружием в руках и лошадьми. Они уходят к фермерам, которые не только хорошо платят им, но ещё отдают за них своих дочерей» («Русский Архив». М. 1901. С. 491).
Последнюю информацию подтверждал и приведенный в третьем томе (с. 430-431) авторитетной «Истории Кавалергардского полка» С.А. Панчулидзева разговор о дезертирах: «В Конной гвардии их всего более было». – «Неправда, сударь, – ответил Цесаревич, – в Конной гвардии менее всего бежало, чем в других полках, а из Кавалергардского полка бежало 60 человек».




Число беглецов было весьма ощутимым Согласно запискам артиллерийского офицера А.М. Барановича «Русские солдаты во Франции в 1813-1814 годах», опубликованным в 1916 г. историком С.П. Мельгуновым в «Голосе Минувшего»: «…Осталось во Франции до сорока тысяч нижних чинов, о возврате которых Государь Александр и просил Короля Людовика XVIII под условием, что возвращающийся в отечество наказанию не подлежит, если добровольно явится в полк на службу или в домашнее свое семейство, и путевые издержки Государь приемлет на Свой счет».
Приведенная цифра, конечно, явно фантастическая (численность всей Русской армии в 1814-1815 гг. составляла, по разным подсчетам от 120 до 200 тысяч), справедливо вызывающая споры:

http://www.reenactor.ru/index.php?showtopic=89989&st=0
Однако, как полагают, о 8-10 тысячах вполне можно говорить. Но и этого ведь тоже вполне достаточно для понимания того, что это всё вовсе не досадная случайность, а серьезная проблема.



Как бы то ни было, а тысячи современных французов, считают, что среди предков их были русские – потомки тех солдат, унтер-офицеров и казаков, оставшихся в 1814 г. во Франции, работавших по найму у французских крестьян, а потом и женившихся на француженках. (Среди них, между прочим, есть люди известные, такие, например, как писатель Жорж Сименон...)
Речь таким образом – еще раз подчеркнем это – шла не о дворянах, нахватавшихся от их иностранных гувернеров, в пансионах, во время зарубежных вояжей и из французской литературы развратного революционного духа, совращенных вольнодумцами, католиками и масонами, а о вчерашних простых мужиках, в Европе побывать и не мечтавших, книг (и уж тем более иностранных) никогда не читавших, не «фармазонах» каких-нибудь или «езуитах», а самых что ни на есть русских, православных, вчерашних крестьянах.
Всё это указывает на неблагополучие «в датском королевстве»…



Луи Гарнери «Большая удача казаков». Карикатура 1815 г.

И еще одно неожиданное последствие: победа оказалась неполной, а ее последствия – во многом сомнительны. В ней, как и в любом Рождении веяло дыхание Смерти.
«С сей вечнопамятной и плачевной эпохи, – замечал А.С. Стурдза, – Россия, охраняемая Провидением, выступила на поприще борьбы долговременной с промежутками продолжающейся и доныне. […] Полнота времен настала, и вечность явила мiру дивный событиями 1812 год. Покоренная воле одного могущественного гения, всеразрушающая сила революции сокрушилась о твердый оплот России. Исполинское нападение произвело равносильное, и Европа, подавленная гигантскою пятою завоевателя, единодушно воспрянула, ополчилась на Францию и совершила над преступною, гордою, страною суд Божий, смягченный духом кротости и Христианского братолюбия.
Но поражению вещественных враждебных сил, воскресив в Европе благородное стремление к особной самобытности каждого народа, не возмогло однако ж одним и тем же ударом искоренить всех давно посеянных всюду плевел безбожия и строптивого противления властям. Ибо худые законы легко заменить лучшими, но целые поколения, однажды растленные превратным воспитанием, неудержимо свершают свое земное поприще и мгновенным чудодействием возрождены быть не могут. Посему революция, посрамленная во Франции, пребыла живою и действенною в прочих странах Евпропы, вихрем перенеслась в Южную Америку, питала на Востоке справедливое негодование Христиан, утомленных игом турецким и присудила Венценосцев не отлагать меча, при всех признаках глубокого мира. Таково было положение Европы с 1815 до 1820 года. […]
Вопреки стараниям семена революции прозябли, возросли и принесли плоды горькие. Испания и Италия запылали; искры необъятного пожара, летая из края в край Европы, грозили опустошением всемiрным; наконец с 1821 годом, предуготовленное причинами местными, восстание греков поставило Россию в необходимость учинить тягостный, роковой выбор, между собственною пользою и спокойствием целого мiра. […]
Понятия о законности смешались, поборники верховной власти вступились за Султана, истребителя Христиан, а провозвестники необузданной вольности возликовали, нашед в тиранстве мусульман вожделенный повод к охуждению Монархических правил. Те и другие погрешали в своих суждениях и выводах, основанных на применении совершенно случайном и произвольном. […]
Конечно, Россия в течение полувека не всегда умела избегать погрешностей в выборе средств, времени и действующих орудий и соображений, но Венценосцы наши постоянно отвращались всякой порочной цели в направлении деятельности государственной и народной. […]
О России то же можно сказать, что древле повторяли истинные философы всем любимцам счастия, достигшим высшей степени земного благополучия и славы: “Вам более некого страшиться; страшитесь страстей, пороков и заблуждений собственных; страшитесь самих себя!”» (А.С. Стурдза «Воспоминания о жизни и деяниях графа И.А. Каподистрии». М. 1864. С. 189-192).

Давно ли ветхая Европа свирепела?
Надеждой новою Германия кипела,
Шаталась Австрия, Неаполь восставал,
За Пиренеями давно ль судьбой народа
Уж правила свобода,
И самовластие лишь север укрывал?

А.С. Пушкин «Недвижный страж дремал на царственном пороге» (1824).
Обо всем этом, еще раз повторимся, старались не говорить, и – что еще хуже – не пытались осмыслить...


Продолжение следует.