Category: история

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (14)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1946 ГОД


«Судили немцев, по-видимому, первых попавшихся, “стрелочников”. Ольга Андреевна была на одном заседании суда, рассказывает, что одиннадцать мальчишек, простых солдат, с дегенеративными лицами. И ходят слухи, что их уже повесили где-то на Выборгской стороне, на площади, всенародно, и они будто висят три дня. Это говорили шедшие за Галей девочки из ремесленного училища, говорили и хохотали.
Это великая победившая страна!»

5 января 1946 г.

«Получила письмо от Лели с описанием смерти и болезни Алексея Валерьяновича. Это совершенно ужасно. Хочется кричать. Человек проработал все годы революции, работал добросовестно, я видела это в Глухове. И чтобы его, одинокого, разбитого параличом человека, приняли в больницу, надо было его подбросить, оставить одного. И каков же был уход, что весь он был в пролежнях.
Вот она, Сталинская конституция: право на труд, на отдых – ложь. Господи, когда же начнется возмездие? У нас есть только право на рабство».

17 января 1946 г.

«Когда же мы увидим всех, кто этого заслуживает, на скамье подсудимых?
Читая Нюрнбергский процесс, я так живо себе представляю тот будущий процесс, причем предъявленные обвинения будут приблизительно те же. Но истязуемые – свой народ, родной.
Сейчас невероятная шумиха с выборами. Причем глупо и позорно до последней степени. При чем тут выборы, когда выбирать-то не приходится? […] …На листках писались всевозможные ругательства. Будь хоть 2 % – это не играет роли. Выдвинутые личности все равно пройдут в Верховный Совет.
Везде и повсюду тот же camouflage [обман (фр.)]. А сейчас больше, чем когда-либо, т.к. настроение народа известно. […]
А я тихо прошла мимо жизни, я только смотрела на нее, как сквозь решетку парка. Помню решетку Люксембургского сада вечером, когда вдали за деревьями горят огоньки окон. Всегда закрытые сады производили на меня мистическое впечатление. Где-то там далеко за решеткой какая-то таинственная, неведомая жизнь, к которой я побоялась прикоснуться. Не смогла. Не тот темперамент. И кончаю ее в тюрьме. Как я молюсь каждое утро! Не могу больше видеть этой безобразной жизни замученного народа».

8 февраля 1946 г.

«Начальник совсем потерял голову от волнения. Все верхи ходят по квартирам (это Лиговка!) агитировать и безумно боятся бойкота выборов. Начальник О.А. сказал: “Вы понимаете, что это пахнет бедой, голову снимут и мне, и многим другим”. Трясутся за свой партбилет».
9 февраля 1946 г.



«На днях утром ко мне пришла Татьяна Андреевна Шлабович, знаю ее по Детскому Селу, она жила в одном доме со Старчаковыми. Она оставалась в Детском при немцах, ее с дочкой выселили в Гатчино, они ушли в Дедовичи, и затем немцы выслали в Эстонию, Германию, она попала в Лотарингию, тут их взяли американцы, и она оказалась машинисткой в Ангулеме!
Там был советский пункт регистрации. Франция была наводнена русскими партизанами из власовцев! Советские подданные, воевавшие в немецких рядах, при приближении союзников бежали от немцев, присоединялись к французским партизанам и проявляли сказочную отчаянную храбрость. Они одни со своими офицерами завоевывали города. Например, Лимож был взят исключительно русскими, по этому поводу была даже выбита медаль. Но и хулиганили они вовсю. Разбивали бочки с вином, перепивались, били витрины, но французы смотрели на это сквозь пальцы. По ее словам, без русских и американцев Франция никогда бы не справилась с немцами. Ее непосредственным начальником был полковник Неймарк, инженер, очень культурный человек, тоже будто бы из власовцев. И в один прекрасный день его и еще нескольких посадили на самолет и повезли в СССР. О дальнейшей его судьбе она ничего не знает.
Т.А. Колпакова видела в Москве своего двоюродного брата, сына Ани Радецкой. Еще в 41-м году матери сообщили, что он убит. Она превратилась в старуху, я видела ее прошлым летом. И вот в октябре 45-го года он вернулся. Был четыре раза ранен, взят в плен и попал в австрийский госпиталь, где врач был женат на русской. Отношение к нему было прекрасное. Но зато здесь ко всем возвращающимся относятся, как к изменникам, даже раненым. Т.А. звала его в Ленинград, чтобы полечиться. На это он ей сказал: “Тамарёна, держись подальше от репатриируемых!”
Дорогое отечество.
Какая неуверенность в собственном моральном престиже или, вернее, какая уверенность в общем недовольстве, в том, что наша “счастливейшая” страна не выдерживает сравнения с другими по уровню жизни.
Какая близорукость – накапливать такие потенциальные ненависти».

23 февраля 1946 г.



«Я молюсь о том, чтобы Бог вывел Россию из рабства. Об этом молюсь постоянно. И о том, чтобы у меня хватило сил вытянуть эту трудную ношу, что я взвалила себе на плечи, чтобы у меня была возможность помогать многим и чтобы мне увидать братьев и увидать хоть начало рассвета России. Хоть бы забрезжил этот рассвет. Сессия Верховного Совета – ни одного живого слова. Это чудовищно».
29 марта 1946 г.

«В Пасхальное воскресенье ко мне зашла Ирина Владимiровна Головкина, внучка Н.А. Римского-Корсакова, с которой мы познакомились, когда я работала в глазной лечебнице. Тогда, в начале 42-го года, выслали ее сестру Людмилу Троицкую, которая умерла по дороге, не доехав до Иркутска. Ирина Владимiровна рассказала мне теперь причину ареста сестры: у Людмилы Владимiровны была подруга, полька. Она была замужем, очень любила мужа; у нее был поклонник. Этот молодой человек был на учете в психиатрической больнице, у него была мания величия. “Ницше, Гитлер и я”, – говорил он, и очевидно, многое другое.
Его арестовали, нашли письма подруги, арестовали ее, мужа и Людмилу. На допросе Л.В. ставили в вину: какое право имела она не сообщить в НКВД о таких злоумышленниках? Она отвечала, что подруга ее была вполне лояльная советская гражданка, а на слова явно ненормального человека она не обращала внимания. Ее выслали, подругу и ее мужа расстреляли, а молодого человека посадили в психиатрическую больницу. Теперь его отпустили. Он свободен.
Вот как ловили пятую колонну».

27 апреля 1946 г.

«“Кому вольготно, весело живется на Руси?”. Эти слова пришли мне в голову, когда сегодня утром я подошла к окну. Перед домом нашим vis-à-vis – четыре машины. Из ворот выпорхнула очень элегантно одетая дама в сером модном пальто и погрузилась в машину, куда вслед за ней сел человек в штатском. Из ворот смотрел милиционер.
Этот дом чинили осенью немцы, работая день и ночь. Затем появились тюлевые занавеси на окнах, в окнах зажглись люстры, розовые абажуры. Но я еще ни разу в этих комнатах не видела живой души. В воротах никакого va et vien [хождения туда-сюда (фр.)], только иногда выглядывает милиционер. Подъезжают машины. Говорят, что это дом энкавэдэшников».

1 мая 1946 г.



«Вчера вечером состоялось торжественное собрание писателей в Смольном под председательством Жданова. За ним на эстраду вышли Прокофьев, Саянов, Попков, все бледные, расстроенные: в Москве состоялось совещание при участии Сталина, рассматривали деятельность ленинградских писателей, журналов “Звезда” и “Ленинград”, “на страницах которых печатались пошлые рассказы и романы Зощенко и салонно-аристократические стихи А. Ахматовой”.
Полились ведра помоев на того и на другого. Писатели выступали один подлее другого, каялись, били себя в грудь, обвиняли во всем Тихонова, оставил-де их без руководства. Постановили исключить из Союза писателей Анну Ахматову и Зощенко. Их, к счастью, в зале не было.
На московском заседании Прокофьев сказал Сталину: “Но ведь не мы одни, в московских журналах также печатают Ахматову”. На что Сталин ответил: “Мы и до них доберемся”.
Много рассказывала Анна Ивановна, она все записывала. Рядом с ней сидел, по-видимому, чекист. Он все заглядывал на ее писание, и она перешла на армянский. Тогда он ее спросил, на каком это она языке пишет!!
По-видимому, наступил период “торможения” по Павлову, и торможения крепкого. Генералиссимус желает быть верховным главнокомандующим во всех областях. […]
А литература давно в тюрьме. Теперь на нее окончательно надели намордник.
Велено больше не писать исторических романов, лирики, необходимо освещать строительство и восстановление.
Стыд, конечно, не дым…
Но какой удар по самим себе! Победители – в тюрьме. Литература – на прокрустовом ложе. Доколе же, о Господи? После такой войны, я думаю, что писатели запьют и литература замрет совсем. Будет пастись в лопухах.
Да, после того как Зощенко ругали за какое-то произведение, на трибуну вышла Дилакторская и сказала, что она подала ему эту идею. Была она очень бледна, в белом костюме, с палкой. Позади Анны Ивановны какие-то типы кричали: “Тоже заступница!”
Надо не думать, не думать. Писатели – им туда и дорога, какие у нас писатели! Жалкие, трусливые творцы макулатуры. Их не жалко. […]
Неужели я не дождусь рассвета? […]
На другой день слова Жданова: “Зощенко собирался каннибальствовать на прекрасном теле Ленинграда. А вы знаете, кого мы во время блокады называли людоедами?”»

17 августа 1946 г.

«А вокруг волны паники захлестывают все и вся. Период «торможения» расцветает махровым цветом, но на всех производит впечатление предсмертной судороги. После шумной и неприличной расправы с Зощенко и Ахматовой пошли статьи о театре, о критиках, все ослы лягаются как могут.
В театрах полнейшая паника. Никто не знает, что уцелеет из постановок. Снят Пристли, снята “Дорога в Нью-Йорк”. […] В Эстраде сняты рассказы Чехова.
Я представляю себе положение художественных руководителей театров. Вот уж “табак”, в волжском смысле слова, так табак. Под горло подперло. А все, что пишется, – стыдно читать, например: литература должна служить только Партии и государству, не имеет права быть аполитичной; в этом всем что-то до того затхлое, отсталое, тупое. И неприличное.
Снят Капица отовсюду. Будто бы отказался работать над атомной бомбой. Зощенко рассказал Софье Васильевне Шостакович, что на днях к нему пришел заведующий того магазина, в котором он прикреплен, и принес ему большой ящик с консервами. Он просил его принять это и сказал, что когда бы М.М. ни понадобилось что-либо, он всегда будет счастлив ему помочь, так как большой его поклонник.
Это трогательно. Но я боюсь, как бы Софья Васильевна не разгласила это слишком широко, бедный директор магазина отправится тогда куда и Макар телят не гонял.
Симонов рассказал Юрию Александровичу, что дня через два-три после победы под Сталинградом он отправился на те поля, где полегла итальянская дивизия. Легкий снег запорошил трупы убитых. Когда его поражало какое-нибудь лицо – он доставал его документы, знакомился с содержимым. Он увидал лицо поразительной красоты, юноша лет 20-22. Вынул бумаги, оказалось – герцог. На его лице сидел маленький мышонок и грыз его ноздрю. Симонов сказал, что это самое страшное, что он видел за войну».

10 сентября 1946 г.



«Чтобы паника стала общей и чудовищной, распространился слух, что с 15 сентября твердые цены на продукты увеличиваются втрое! Вот уж “наплевизм” так “наплевизм”. (Новое словообразование, выпущенное в постановлении ЦК для всемiрного восхищения [В постановление от 14 августа слово попало из выступления Сталина на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) 9 августа].)
И еще слухи: на Володарском мосту зенитки установили.
Одним словом, все, чтобы злополучный и нищий обыватель потерял последнюю частицу здравого смысла.
Кривое зеркало работает вовсю».

12 сентября 1946 г.

«Запугивание обывателя продолжается, и совершенно ясно ощущается желание именно запугать и потрясти несчастного советского человека. Он превратился в Акакия Акакиевича, но положение его трагичнее. 15 сентября подняли цены невероятно: черный хлеб 3.40 вместо 1.10. Булка вместо 2.95 – 5 и 8 рублей. Мясо 30 (после 10) и т.д.
В это же время Жданов с высоты престола обозвал Ахматову блудницей, и газеты полны призывами к подъему идейности, партийности и т. п. Сегодня вдруг перестали давать по рабочей карточке белый хлеб; отменили его и по литерным и дополнительным карточкам. Можно брать взамен булки муку [1 нрзб.], но масла не дают уже вторую декаду и закрыли дрожжевой завод. Дрожжей нигде нет.
Была вчера у Анны Петровны [Остроумовой-Лебедевой]. Она глубоко возмущена ждановской речью. Как можно оскорблять всенародно женщину! Критикуй поэта, но оскорблять женщину недопустимо. И вот мы не можем написать.
Я ночью составила мысленно очень красноречивое письмо Жданову, в котором я говорю, что такое выступление позор для них и т.д. А потом подумала: если меня вышлют, это не беда, меня это не страшит. Но Васю исключат из студии. Перед ним закроются все дороги, а проку никакого».

28 сентября 1946 г.



«Бедного обывателя, или, вернее, советского раба, продолжают бить обухом по голове: 28-го было сказано, что по дополнительным и литерным карточкам булка заменяется мукой, а 29-го это уже отменили, отменили вообще выдачу муки и крупы по карточкам. Вчера в булочных висели объявления, что 1 октября хлеба не будет, его заменят картошкой. […]
Много арестов. “Работайте побольше, ешьте поменьше”.
Хоть бы дожить до будущего судебного процесса, на котором будут разбираться “преступления против человечности”. […] Какая кара, какое наказание должно постигнуть злодеев, испоганивших русскую жизнь?»

1 октября 1946 г.

«По слухам, были случаи самоубийства. Женщины вешались и оставляли письма: “Кормить нечем, кормите детей сами”. Или: “Муж убит на фронте…”; говорят: рабочие завода Марти послали Сталину письмо с жалобой о непомерно высокой цене на хлеб. Женщины бегают из очереди в очередь, видят пустые прилавки в коммерческих булочных и лабазах и приходят в отчаяние. И есть от чего.
Надоело, и не стоит об этом говорить; не первое потрясение мы переживаем, но страшно за детей…»

4 октября 1946 г.



«Стояла на днях в очереди в нашем литерном магазине. У людей появляется опять тот “ужас в глазах”, который мама когда-то, в начале 20-х годов, наблюдала у приезжающих в Дорогобуж петроградцев и москвичей. Этого “ужаса” не было во время блокады, а появился сейчас от угрозы надвигающегося голода, от безконечных, все новых экспериментов наших правителей. Уныние, безпредельное уныние на лицах. Жизнь непосильна. […]
…Была я на общем собрании секции переводчиков Союза писателей для обсуждения постановления ЦК партии. К счастью, никто ляганьем не занимался, говорили о своих профессиональных делах. А.А. Смирнов приводил примеры неправильно переведенных Пастернаком текстов Шекспира. В переводе надо не только точно переводить смысл и идею автора, но надо, чтобы перевод был идеологически правилен с современной нам точки зрения. Например, у Шекспира в комедии “Два веронца” есть фраза, в которой встречается слово “jew”, т.е. “жид”. Но мы не можем оставить этого выражения. Кто-то предложил заменить “жида” ростовщиком. А.А. предпочел “нехристь”.
Почему, если Шекспир хочет сказать “жид”, мы должны смягчать это?
Вот потому-то я ничему и не верю, что сейчас пишется».

15 октября 1946 г.

«Несчастный народ. В колхозах государство забрало все, вплоть до семенной картошки и хлеба. И это повсеместно, и под Ленинградом (Шурин зять), и на Урале, куда ездил муж Аннушкиной племянницы. Колхозники за трудодни ничего не получили, а мы помогаем другим странам, которые, конечно, не так голодают, как мы.
Наташа Лозинская рассказала, что в книжных лавках и библиотеках изъята вся иностранная литература, изданная после 1917 года. Выписывать научные книги больше не разрешают. Какова неуверенность в самих себе, какой страх перед Западом.
Ольга Абрамовна Смирнова шла по каналу Грибоедова в Госэстраду. У ворот дома стояла карета с решетками в окнах, из двора конвой вел пожилую женщину, элегантно одетую, интеллигентного вида. Вывернув ей руки, толкнули в карету. За ней бежали две молодые женщины; одна из них подбежала к карете: “Мамочка, возьми хоть хлеба”, – подала. Конвойный оттолкнул: “Хочешь, и тебя туда же”. В карете опустилась решетка, захлопнулась дверь, карета уехала. “Мамочка, мамуленька!” – кричала дочь…»

5 ноября 1946 г.



«Из речи Фадеева в Праге: “Я не понимаю, зачем местной газете ‘Свободне Новины’ понадобилось на своих страницах печатать произведения Зощенко и Ахматовой? Зачем нужно собирать объедки с чужого стола, выброшенные в мусорный ящик… такой путь собирания объедков с чужого стола может привести только в болото”. Кто дал ему право так говорить? Какая отвратительная подлость! Писатель, русский интеллигент, поносит своих товарищей за границей, в Праге. Какая чудовищная низость! Таким выступлением можно подорвать всякое уважение к русскому народу. Какое растление нравов! Не могу, физически тошнит. Двадцать девять лет такого страдания, презрение душит».
16 ноября 1946 г.

«Вернулась с перевыборов горкома писателей. За столом президиума сидели Григорьев Н.Ф., известный тем, что составлял резолюцию после доклада Жданова, а незадолго перед тем говоривший, что за четверостишие Ахматовой о победе он готов отдать все стихи остальных современных поэтов; Трифонова Т.К., лягавшая ослиным копытом Ахматову и Зощенко, и Браусевич, подлость которого мне близко известна по его интригам против меня в кукольном театре. А другие?!
Все они, конечно, чекисты; недаром А.О. говорил, что Союз писателей – филиал Большого дома. Вообще, о всех союзах можно сказать то же самое. […]
…Вскоре после выступления Фадеева в Праге, которое меня возмутило и оскорбило до глубины души, я зашла к Анне Андреевне. У нее хороший вид, молодой голос. Я принесла последнюю книжку ее стихов “Из шести книг”. Она мне подписала ее.
Говорили о городе: “Я часто уже не вижу его, настолько он весь во мне, настолько он связан с разными моментами моей жизни, связан с различными людьми”. […] Вообще, по-видимому, ее многие навещают».

26 ноября 1946 г.

«На днях в школе девочкам было объявлено, что кто не внесет 100 рублей за учение (1-е полугодие), не будет допущен в класс[83]. В прошлом году они были освобождены от платы. Я пошла к директорше. Узнала следующее: в этом году страшные строгости. От финотдела ей дали требование уплатить 14 000, а так как она внесла только 8000, ей наложили арест на счет, и она сидит без денег и без дров. За каждого освобожденного от платы надо представить справку. Освобождаются лишь дети убитых офицеров. Только офицеров. Дети убитых солдат и сержантов не освобождаются от платы. Я ахнула. Мне потом объяснили, что это делается для того, чтобы пролетарские дети дальше 7-го класса не шли и не заполняли вузы.


Эмблемы сталинской школы: Новоуральск и Мариинск.
https://guriny.livejournal.com/157879.html


Ездила 14-го в Детское, на кладбище. […] По дороге все те же мучительные колхозные разговоры. За 10, больше, за 12 лет никто ничему не выучился. Жительница Ярославской области рассказывала, как их замучили льном, как и озимые и яровые хлеба осыпаются, пока они сдают лен, все то же, что было и в 1934 году, когда мы с Васей жили в Суноге. Женщина ехала в Новолисино.
Другая заметила: “Ну, в Новолисино только по несчастному случаю ездят”. Оказывается, и там концлагерь. Женщина ехала туда именно “по несчастному случаю”, разыскивать своего брата.
Это постоянная, незаживающая, мучительная рана.
Мы живем, простите, не в тюрьме, как я иногда говорила, мы живем на бойне. В стране морлоков. Сколько исчезнувших людей! Тонут, и вода вновь затягивается зеленой ряской».

18 декабря 1946 г.


Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 2. М. 2017.


Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



Роберт Вильтон: «ЗА КУЛИСАМИ В РОССИИ» (1)



В процессе работы над серией наших по́стов об одном из участников расследования цареубийства, английском журналисте Роберте Вильтоне, нами было обнаружено немало новых материалов о нем и его деятельности.
Благодаря упоминанию в майском номере 1921 г. выходившего в Берлине русского монархического журнала «Двуглавый Орел» была выявлена одна из практически не известных ранее публикаций, напечатанная в одном из английским изданий в тот короткий период, когда Роберт Вильтон перед последней его поездкой в Россию находился в Лондоне.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/358825.html
С помощью нашего парижского друга Шоты Чиковани, вскоре после обнаружения, нам удалось получить и сам номер с этой публикацией.
Материал, как каждый теперь в этом может убедиться, – ценнейший: в нем рассказывается о том, как автор впервые приехал в Россию, о семье, учебе, становлении его как журналиста, о Великой войне и пребывании его на Русском фронте в качестве военного корреспондента.
Повествование сопровождается многочисленными иллюстрациями: рисунками Тома Педди и фотографиями, многие из которых были сделаны самим Робертом Вильтоном (часть из них публиковалась в его «Русской Агонии»).
Эта работа Роберта Вильтона, озаглавленная «Behind the Scenes in Russia», начала печататься в сентябре 1918 г. в британском иллюстрированном ежемесячнике «The Wide World Magazine» – одном из долгожителей: журнал выходил, начиная с 1898 г., вплоть до 1965-го.
«Приключения, путешествия, спорт» – значилось на его обложке. Наряду с другими авторами в нем печатал свои произведения и Артур Конан Дойл.




Публикация в сентябрьском номере завершается обещанием продолжить ее в следующем номере. Сегодня, к сожалению, мы точно не знаем, была ли продолжена публикация и, если да, то в скольких номерах. Но начало, как говорится, положено…
































Продолжение следует.

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (13)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1945 ГОД


«Опять новый год. Что он нам сулит? Полегчает или не полегчает?
Хочется европейской жизни, как воды жаждет человек в пустыне. Свободной, достойной человеческой жизни, понятие о которой у нас утрачено».

1 января 1945 г.

«У нас должны избрать Патриарха. Наша Церковь, как центр Православия, начинает играть большую международную политическую роль, нужен хороший Патриарх. Синод предложил нашего Алексия – Сталин отвел эту кандидатуру (у нас Церковь не зависит от государства?). Тогда предложили Вениамина Алеутского, который в продолжение всей войны посылал огромные средства от американских православных в фонд обороны!
Вениамин согласился приехать в Москву, но не меняя свое американское подданство (умный, по-видимому, мужик, понимающий, с кем имеет дело). Отвели.
И предложили отца Луку.
Отец Лука – Ясенецкий-Воинов, крупный хирург, окончивший Медицинскую академию. После смерти жены постригся в монахи, но продолжал быть хирургом. За проповеди был отправлен в Ташкент и затем сослан в Сибирь.
Когда началась война, его вернули и дали какой-то крупный пост в Красной армии. У него есть труды по медицине, по философии. “Человек большой души”, – сказал мне вчера о нем Бондарчук.
Вот он – то, чего я жду. Вера, религия спасет страну. Не компромиссы с правительством, а вот такие люди “большой души”. Народ, несмотря ни на что, отстоял свою веру. Тихо и просто».

12 января 1945 г.



«Рассказывала Антонина Яковлевна [супруга театрального художника А.Я. Головина] последние дни своего пребывания в Детском – она бежала оттуда 17 сентября 41-го года. Жила она с женой племянника и пятью их ребятишками, мал мала меньше. Немцы уже заняли часть парка, Пулково, в городе еще были наши. Дома не было воды, дети просили пить, Антонина Яковлевна решила пойти за водой на большое озеро. Приходит, хочет зачерпнуть – немец-часовой говорит: “Мадам, нельзя – кровь (показывая на воду). Идите к кувшинчику” (Дева с урной – Девы-то самой уже не было, ее закопали). “Прихожу к кувшинчику, там немцы сидят, закусывают. Один подает мне плитку шоколаду. Я качаю головой, дескать, не возьму. ‘Возьмите, у нас есть, у вас нет’. Я и взяла. Дали мне три толстые плитки шоколада, банку консервов, банку сливочного масла, три батона. Отнесла детям. По-русски говорили плохо. Потом приехала наша машина, грузовик, забрали детей. Я Настю туда же пихнула, уехали. А сама пошла в Ленинград пешком. Захватила только один отрез на костюм. В деревне потом на 8 пудов муки променяла”. […]
Сегодня взяли Краков, вчера Варшаву, какое наступление! Я узнаю тебя, начало высоких и мятежных дней!
Хороша речь Черчилля о Греции и греческих коммунистах, “которые были хорошо вооружены, за два года с немцами не сражались, а притаились и ждали момента, чтобы захватить власть”. Не тут-то было! Наступили англичане на хвост! И придавили».

19 января 1945 г.



«Был у меня [писатель и историк В.М.] Глинка […] Он по-прежнему пессимист: “Никогда в истории не было случая, чтобы у победоносного народа менялся строй”. А я считаю, что наша революция была прямым последствием военных неудач японской и германской войн.
Военная интеллигенция, ведущая так блестяще войну, должна сказать свое слово, народ, проливающий свою кровь, должен выйти из рабства. И кроме того, западному мiру нужен наш рынок.
Может быть, я вообще ничего не понимаю и мечты заменяют мне реальную действительность? Но без этой веры в судьбу России я просто не могла бы жить.
И послушав Глинку, мне стало тоскливо».

2 февраля 1945 г.

«Заходил Кочуров, рассказал, что с Богданова-Березовского снята уплата сотен тысяч, вообще снято все! Очевидно, по словам Ю.В., – “за большие услуги, оказанные… НКВД”. Попов давно подозревал Богданова-Березовского в этой collaboration, а также и Шостаковича! Последнему я не верю. Хотя Д.Д. трус.
Кочуров меланхолично констатировал новую волну “бдительности”, на это я ему сообщила об аресте Гнедич, Асты Галлы (Ермолаевой), Булгаковой и Екатерины Макаровой, он пришел в ужас. Насколько мне известно, все эти три писательницы – божьи коровки.
Говорят, что всех наших военнопленных, возвращающихся из немецкой неволи, препровождают в свои концлагеря или на шахты, не разрешая побывать дома! (Сослуживец Ольги Андреевны.)».

8 марта 1945 г.



«Учебник по истории западного искусства под редакцией Пунина: на каждой странице тексты Маркса и Энгельса, совершенно как в Евангелии приводятся пророки. Эти тексты на все случаи жизни. Причем подлинная история часто противоречит марксистским истинам».
11 марта 1945 г.

«Как хорошо Федин написал о Шишкове: “Это был человек любви, сердца, человек нежной души. Вряд ли у другого нашего современника писателя найдется столько преданных друзей, сколько оставил сейчас на земле Вячеслав Яковлевич. Поистине он дал нам много счастья. Это был Человек”.
Про Толстого этого не скажешь. Это был не крупный человек, и друзей он не оставил. Он людей не ценил, не любил, они были ему не нужны. От скольких людей, друзей он отрекся на моих глазах: Замятин, Старчаков; такова же и Наталья Васильевна.
Последний раз я встретила В.Я. на улице осенью 41-го года. “Что сделали они со страной! За двадцать пять лет разорили, сделали нищей”, – говорил это В.Я. возмущенно, озлобленно. Он был со мной часто очень откровенен».

14 марта 1945 г.

«Юрия [Алексанлдровича Шапорина, композитора] вызывали в ЦК “по русскому делу” (так сказал Кочуров) и расспрашивали его мнение о евреях, о их засилье. “Я им все объяснил”, – сказал он. “Но ведь были же и прежде исполнители-евреи”. – “Да, но лучше всех были, конечно, Рахманинов и Скрябин”.
Вызывали в ЦК также и Мурадели по этому же вопросу. Это все очень курьезно.
Смотрела сегодня уже второй раз “Крымскую конференцию” в нашем “Спартаке”, куда пришла, несмотря на дождь, и Анна Петровна. Она была потрясена. Остается грандиозное впечатление. Как уменьшился земной шар! До Америки уже рукой подать! Следующая война будет уже в межпланетном масштабе. Тяжелое впечатление остается от образа Сталина. Насколько Рузвельт со своим апостольским лицом, Черчилль со своим юмором и силой воли ясны для зрителя, настолько лицо Сталина ничего не выражает. Какой-то Будда без движений, без разговоров, без содержания. Сидят все втроем перед аппаратом, Рузвельт и Черчилль сняли шляпы, чтобы открыть свои лица, Сталин остался в фуражке, козырек от которой и тень от нее закрывают лицо до усов. Глаз не видно. Миф. […]
Берут сейчас Берлин. Сколько жертв, сколько наших погибнет. И неужели они вернутся, те, кто уцелеет, к прежней нищете и рабству? Нет, не сейчас, так позже этот народ выйдет на широкий и глубокий фарватер, я убеждена в этом».

24 апреля 1945 г.



«Галилеянин, конечно, победил. Вернулась от заутрени. В церковь войти было невозможно, все пространство в ограде, улица и площадь вокруг церкви были полны народа. Многие стояли со свечами. Я вошла за ограду и стояла так, что могла видеть хоругви крестного хода. Это впервые после перерыва лет в 20. Запели “Христос воскресе”, толпа запела вполголоса, подпевая хору, отвечала священнику “Воистину воскресе”, отвечала радостно. Армия взяла Берлин, а мы добились того, что Церковь выходит из подполья или из застенка, не знаю, какое определение верней.
Когда крестный ход вернулся в церковь, толпа стала расходиться, я отошла к дереву и говорю вслух: “Слава Богу, хоть ‘Христос воскресе’ услышала”. Рядом стоящая женщина (интеллигентная) как-то особенно задушевно воскликнула: “Господи, какое счастье!”
Рассказывают, что на партийных собраниях политруки заверяют всех, что такое попустительство Церкви только временное, но мне кажется, что их надежды напрасны.
У Елисеева продают пасхи по 250 рублей за кило и крашеные яйца.
Собор был весь освещен свечами, освещено было также все кружево ветвей желтоватым светом на фоне темного неба. Блестели яркие звезды, и кругом море черных силуэтов с кое-где мелькающими свечами. […]
Сейчас готовлюсь к уроку, пишу конспект по истории Испании – будем проходить Веласкеса. Читаю в книжке фразу: “Во время борьбы с маврами шло образование испанской народности”, русская народность тоже не является чем-то стабильным, недаром в ней «неограниченные возможности”. Мне кажется, что эта гигантская война, завоевание Европы должны дать огромные сдвиги, неожиданные для наших властителей, 27 лет державших народ за китайской стеной. Становление русского народа чудится мне.
А у нас опять избивают в НКВД и даже убивают. Когда мать Асты Галлы (Ермолаевой) узнала, что ее дочь арестована, то через несколько дней умерла».

6 мая 1945 г.

«Вчера произошла капитуляция Германии – в день Св. Жанны д’Арк. Жуков хозяин Берлина. Все это сейчас умом не охватить. Это чересчур грандиозно. Более осязательно подействовал прорыв блокады в 44-м году, прекращение обстрелов, внезапно наступившая тишина после трех лет грохота. Какое ликование должно быть сейчас на фронте, и сколько горя и слез у тех, к которым не вернутся сыновья. А мои братья – что с ними, где они, как переживают эту минуту, цел ли младший, Вася? Конечно, они принимали участие в этой войне, я уверена в этом. Васе уже 62 года, и как-то сердце сжимается при этой мысли. Красивый, так блестяще начавший свою карьеру. Боже мой, неужели еще долго будет длиться чудовищная тирания?
Не может этого быть».

9 мая 1945 г.



«Была в Детском, была на кладбище. Я подсознательно откладывала эту поездку от страха: что я там найду? И существует ли само кладбище? У меня перед глазами была развороченная могила Асенковой, казалось, что все Казанское кладбище – одни воронки, ведь аэродром рядом.
Я шла по знакомой дороге, пересеченной трапециевидными надолбами, и чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось сердце. Был чудный солнечный день. Подхожу, контора и все строения разрушены, сожжены. Какой-то завал перед воротами. Вхожу – тихо, кладбище невредимо, памятники, кресты. Издали мелькает крест – неужели мой? Поворачиваю на дорожку перед церковью, иду, и Аленушкин крест, белый, чистый, даже непокачнувшийся, и образок на нем цел. Я прижалась к могиле и заплакала от радости, что она цела, что никто ее не тронул, чего я так мучительно боялась.
На маминой могиле креста нет, но ограда почти вся цела. Все место завалено ветками с клена, видимо, сбитыми осколками, вся стена церкви в щербинах. Я убрала ветки, листья, принесла с запущенной могилы полуразбитую скамейку, обломки нашей валяются в груде веток.
Я пошла по кладбищу. По-видимому, сюда не было доступу из города, от сторожки на лютеранском кладбище стоят одни трубы. Перед входом на это кладбище – разбитый остов дальнобойного орудия (мне объяснили встречные) и рядом груда обломков серой мраморной часовни. Нелепый памятник Барятинских без головы, крылья валяются рядом. А чудесный белый tempietto [храмик (ит.)] Орловых-Давыдовых невредим. Отсутствует бронзовая дверь, и внутри сложена кирпичная печурка! Кто-то там жил.
Вернулась опять к Аленушке. Подумать только: ее кресту 13-й год, а он как новый. 13 лет уже моему горю.
Сидела у могилки, в воздухе звенели жаворонки. Пошла обратно парком; здесь меньше всего заметно разрушений, павильоны, мостики – все цело. А бедный Екатерининский дворец ужасен, остался один скелет, одни стены.
От города сохранилась, может быть, одна треть. На месте нашего дома и всех соседних одни фундаменты. Подошла к развалинам нашего жилища, не увижу ли где-нибудь осколка от моей Афины-Паллады, вделанной в печку? Ничего, конечно, нет. Иду, смотрю по сторонам на все разрушения, пустые места, навстречу немолодой солдат. “Ну что, мать, плохо?” – “Плохо, – отвечаю, – и подумать, что такое разрушение по всей Европе. Ну, зато мы их теперь здорово бьем”, – говорю. А он: “Мы их бьем, а нас здесь бьют”. Где, кто бьет? Он из бывшей Костромской губернии, ему 50 лет. С начала войны на фронте (в летной части). Дочь 22 лет вернулась домой инвалидкой, а с жены потребовали 2½ тысячи налогу и тачку со двора угнали – разве не бьют? “Рузвельт сказал: свободный труд, без этого ничего не выйдет”.
От деревянных домов против бывшей тюрьмы в Софии ничего не осталось, одни трубы кое-где торчат, а скворечня на дереве уцелела. Эти места еще не разминировали.
Спросила солдата, веруют ли в Бога на фронте. “Еще как, летчик, как в машину садится, и Бога, и Спасителя, и Царицу Небесную – всех помянет”».

12 мая 1945 г.

«Приезжал Юрий [муж Л.В. Шапориной] […] и рассказывал о встрече в ВОКСе, где был Джонсон и Mme Черчилль танцевала фокстрот, и о том, что союзникам очень не хочется, чтобы мы воевали с Японией. Они будто бы нам обещают и Сахалин, и порт Артур, и Восточно-Китайскую железную дорогу, – лишь бы мы не воевали, боясь, что из Китая мы сделаем вторую Польшу».
26 мая 1945 г.

«Тишина и угнетенность данного момента как будто перед бурей. Но у нас бури невозможны.
Руководитель польских диверсантов и убийц получил 10 лет тюрьмы [18-21 июня в Москве прошел суд “по делу об организаторах, руководителях и участниках польского подполья в тылу Красной Армии на территории Польши, Литвы и западных районов Белоруссии и Украины”.]. Десять лет получили и божьи коровки из Союза писателей: Гнедич, Макарова, Булгакова, верой и правдой проработавшие все 27 лет.
Да здравствует русский народ, с ним можно не стесняться».

23 июня 1945 г.

«На днях в Союзе писателей был доклад Эренбурга. Я его не люблю и пошла посмотреть на него воочию. В нем нет ничего специфически еврейского, ни в говоре, ни во внешности. Он умен. Говорил он о том, что наша победа обязывает нас иметь гегемонию мысли, а литература наша не на высоте того, чего от нее требует государство, народ, международное положение. Надо расти. Писатели “ездят в творческие командировки, собирать материал”. Можно ли себе представить Чехова, собирающего материал! Или Л. Толстого. Надо сопереживать. Через год, через 4 года появится писатель никому не известный, как Лев Толстой, написавший “Севастопольские рассказы”.
Оправдываются слова А.О. Старчакова о том, что советскую литературу надо поставить на 10 лет под зябь.
Уже скоро, через год, будет 10 лет со дня его исчезновения».

7 июля 1945 г.

«За отсутствием других демократических свобод у нас есть свобода смерти, пассивная и активная: расстрел и самоубийство.
Мы с Татьяной Владимiровной шли по Невскому и беседовали. “Ничто в строе нашей жизни не может измениться. Никаких сдвигов в победившей стране не может быть”. На это я ответила: “Страна не может вечно ходить в туфлях, которые носили китаянки. Пальцы, прошагавшие от Волги до Дрездена, прорвут свои туфли каким бы то ни было путем. Не может страна продолжать нищать, – это было бы равносильно смерти”».

29 июля 1945 г.

«…Пришла В.Д. Семенова-Тян-Шанская: Союз художников ее командировал под Выборг в военную часть, пришедшую с фронта, из Курляндии. Полковник рассказывал ей о солдатах: “У них душа безпредельно растянута, они способны на все, и их не накажешь”. Перед проходом через Ленинград они прошли пешком 1000 верст. […]
Ожидание было очень долгим, появились первые части около часу […], народу была тьма-тьмущая, и никаких милиционеров. Солдаты шли в своих железных шапках, пот с них лил градом, загорелые, красивые, молодые. […] …Солдатам хотелось пить, отдохнуть. Они окружили какой-то пивной ларек, милиционер попробовал протестовать. Солдат выхватил наган и убил бы того, если бы девицы, бывшие тут же, не увели милиционера».

30 июля 1945 г.



«Девочки вчера стояли в очереди за овощами на Литейной. Неподалеку остановился грузовик с немцами. Какой-то пьяный инвалид с палкой подошел, что-то кричал и палкой ударил пленного. Те стали жаться к другому краю машины, он еще раз ударил. К нему подошел, по-видимому, начальствующий над ними военный со звездочками на погонах и останавливал. Хулиган замахнулся на него и, кажется, ударил кулаком. И это осталось безнаказанным.
Женщины в очереди возмущались, как смеет он обижать пленных: “Правительство уж знает, что с ними делать, а мы не должны их обижать”. А некоторые бабы говорили: “Чего их жалеть, так и надо”. Но большинство, в том числе и Мара, их очень жалели. Проходил мимо мужчина, дал немцу хлеба, другой дал закурить.
Были на днях Белкины. Оказывается, Доброклонский вернулся из Дрездена. Мы берем себе много картин и “Сикстинскую мадонну”. Мне стало невероятно стыдно.
Распродали лучшие вещи Эрмитажа, а теперь забираем у немцев их культурные ценности. Я говорила об этом с А.П., она другого мнения: “Вы возмущаетесь, что мы получаем 600 картин, а когда немцы взрывали наши фрески в Пскове, вывозили все ценности из дворцов, уничтожили музеи в Харькове, Киеве и т.д., вы не возмущались?”»

8 августа 1945 г.

«Возвращающихся из Германии, куда были угнаны немцами, не прописывают вовсе, отправляйтесь за сто первый километр. […]
В воскресенье я шла из церкви, меня догнала Ол.Т. Кричевская (работающая в ЖАКТе) и рассказала под секретом, конечно, такую вещь. Уже целый год приходили в ЖАКТ из НКВД и расспрашивали об Алексее Матвеевиче Крылове, наблюдали за ним. Когда им сказали, что он умер, один из них сказал с досадой: ускользнул, мерзавец!
Мы все мыши, кошка только и ждет, как бы нас прихлопнуть. Весело. Народ-победитель, народ-раб. Ужасно, когда это сознаешь.
А кто знает, может быть, НКВД затравило Алексея Матвеевича? Могли требовать доносов, предательств, он все скрывал от жены, может, и не выдержал. Он был из богатой ярославской купеческой семьи. Затем был партийным, потом его исключили из партии, он сидел какое-то время, кажется, в “парильне”, за золото. Выпустили, работал все время. Раз уж ко мне приходили, чего же можно ждать?»

28 августа 1945 г.

«Против нас на Фурштатской немцы чинят дом, разрушенный ими 8 сентября 41-го года. Это постоянный объект для наблюдений девочек. Сейчас стоит высокий немец около бульвара, осматривает верх дома. Там красят. Его обступила целая стая мальчишек лет 8-10. Они все плотнее к нему подходят, осторожно трогают пуговицы, дружелюбно гладят по рукаву. Другой фриц тащит веревку, которая на блоке подымает ведро с известью в третий этаж. Он тянет веревку одной рукой и отходит до середины бульвара, мальчишки бросаются ему помогать, что-то говорят ему, ласково улыбаются. Незлобивый народ».
30 августа 1945 г.



«Мы распространились до Дальнего. Теперь, по слухам, огромные массы войск стягиваются к границам Турции и Ирана. […] Идем по стопам Царей, не сами идем, а ведет История, наперекор всякой марксистской чепухе. Это все для будущего поколения. Сейчас страна только искусственно нищает, искусственно голодает, а правительство без толку пользуется рабским безплатным трудом миллионов ссыльных. […]
Говоровы, прожившие в Асине Новосибирской, а теперь Томской области три года эвакуации, рассказывают чудовищные вещи. Там концентрационные лагеря, вольнопоселенцы, уже выпущенные из лагерей, просто ссыльные, как политические, так и уголовные – воры и убийцы, и эвакуированные.
Тем, кто в лагерях, лучше всего. Их как-то питают, одевают, у них есть крыша. Остальные живут в землянках, пухнут от голода, ходят полуголые и мрут. Рабочим, не ссыльным, платят по 10, 20 рублей в получку, и так по всей Сибири, т.к. денег нет. Живут тем, что продают свои 400 гр. хлеба (единственно, что получают от государства) и покупают на это картошку. Воруют, грабят, убивают. […]
Было много поляков, но этим помогали американцы и наконец увезли оттуда. В Мурашах, рассказывают девочки, было тоже много ссыльных поляков, американцы им устроили детский дом и тоже вывезли под конец.
Говоровы говорят, как на их глазах погибали люди; приходили туда здоровые красивые женщины с детьми, высланные простые бабы, голодали, пухли, уже ходить не могли. Когда они уезжали, их провожало много народа, дети, с которыми много возилась Таня, и все плакали в голос. Оставались чуть что не на верную смерть».

2 сентября 1945 г.

«Ольга Андреевна рассказывала, что кто-то из знакомых где-то похвалил, как у немцев жить было хорошо, – арест и 10 лет. Ее приятельница добавила, что ее соседка была выслана немцами в Латвию, кажется; вернулась, поступила сторожихой на завод. По поводу какой-то волокиты с карточками она возьми да и скажи, что у немцев-де полный порядок: сдашь бумаги – на другой же день все готово. Рабу Божию арестовали – и 10 лет. И эти преступники идут под рубрикой: болтуны.
Неужели есть какое-нибудь соответствие между виной и наказанием? Очевидно, за то же пострадали и Гнедич, Аста Галла и другие. Как это обидно. Сейчас, когда Россия так величественно и гениально разбила врагов, так бы хотелось честного и великодушного правления, по-настоящему счастливой жизни измученному народу; а тут за глупость – 10 лет каторги. И безпросветная нищета.
Но интереснее всего будет будущему историку наблюдать за тем, как жизнь и история вносят свои поправки в утопический бред ленинских начинаний. Без аннексий и контрибуций – завершилось умыканием Дрезденской галереи, не говоря уж о Западной Украине и прочем. Миф об уничтожении денег, безплатных квартирах и трамваях… – а доигрались до коммерческих магазинов, на позорище всему мiру. Расстрелы офицеров за погоны – и генералиссимус Сталин. Очень все это любопытно и смешно – “когда бы не было так грустно”».

7 сентября 1945 г.

«Кого это мы называли рабовладельцами? Кажется, немцев. У нас рабовладельчество крепкое, установившееся, государственное, против которого никто не возмущается.
Каждый день я молюсь, не могу не молиться за Россию. Такая страна, такой народ – и такая судьба».

15 сентября 1945 г.

«Занималась сегодня в Публичной библиотеке […] Взяла “Британский союзник” [журнал, издававшийся английским посольством в Москве]. Приятно почитать журнал, пишущий в спокойном тоне, без вранья. Статья Пристли о новом мiре. Он пишет: “Всякий человек, который скажет вам: ‘Война кончена. Давайте же вернемся к доброй прежней жизни’, – должен быть немедленно отправлен в дом умалишенных. Он значительно опаснее, чем умалишенный, возомнивший себя Юлием Цезарем”.
И затем читаю в “Ленинградской правде” извещение отдела торговли о выдаче на декаду – это нормы, существующие уже три года и не изменившиеся ни после уничтожения блокады, ни после окончания войны. Привожу нормы иждивенцев (и детей старше двенадцатилетнего возраста!). Овсяной крупы 200 гр. Рыбы свежей 100 грамм или 200 грамм корюшки. Комбижиров не полагается совсем. Детям до 12 лет масла животного 100 грамм. Чем это объяснить: нищетой страны или презрением к обывателю?
Читая советские книги по искусству, я умиляюсь их наивной запуганности. Все эти авторы боятся высказывать свои взгляды. После каждого ответственного абзаца следует: “как сказано у пророка – т.е. у Маркса или Энгельса”. Например, сегодня читаю о греческом искусстве, и пророк вещает: “Без рабства не было бы греческого государства, греческого искусства и науки” (Энгельс. Анти-Дюринг). Вообще положение наших искусствоведов печальное: как только положение плебса становится, по их словам, отчаянным, так в стране золотой век науки и искусства! Прямо беда. И в эпоху итальянского Возрождения, и во времена Рембрандта».

21 сентября 1945 г.

«Анекдот: в Ленинграде открылись четыре театра: имени Сталина, им. Молотова, им. Калинина и Народный театр. В театре Сталина идет “Горе от ума” (по другому варианту “Великий государь”), в театре Молотова “Слуга двух господ”, в театре Калинина “Безпокойная старость”, а в Народном “Без вины виноватые”!»
24 сентября 1945 г.

«Я получила письмо из Sussex’а от Ржевской. Когда я увидала конверт с надписью URSS и заграничными марками, я остолбенела, растерялась: столько уже лет я в нашей тюрьме не получала писем из-за границы, с того берега. Она пишет: “Лида и Тата с семьями совершенно благополучно и не очень тяжко пережили это тяжелое время. Марина очень красивая и милая девушка, служила в английской авиации, а сейчас выходит замуж за офицера-моряка, тоже англичанина. Все мы по силе возможности принимали участие в борьбе с немцами”.
Когда я прочла это письмо, я расплакалась, плакала от счастья и не могла успокоиться. Какое счастье – они все живы, их семьи не разрушились, дети живы и счастливы. Дорогой мой Сашок – дочь в авиации, неужели Марина была летчиком и, может быть, громила немцев? Каково это перенести родителям, но ведь Саша-то сам – это воплощенная храбрость. Господи, Боже мой, как я должна благодарить Тебя. И безудержно захотелось их видеть, уехать из тюрьмы, из этого царства произвола и беззакония, туда, к ним, повидать их перед смертью. […]
…Благодарю Бога за это. Они живы, их семьи целы. Пусть будут счастливы до конца.
А у меня –
Дочь, чудесная, любимая Алена, взята. Муж бросил, сын бросил, семьи нет, даже театр, который я так любила, и тот съели. И я сейчас, когда жизнь кончается, ни о чем не жалею. Счастье за них слишком всё перевешивает. Хорошо, что у меня хватило сил все перенести […]
Хочется их всех увидеть, как этого хочется. И еще хоть проблеск счастья для России. Хоть минуту перед смертью пожить в человеческих условиях».

25 сентября 1945 г.



«Приезжала на несколько дней Катя Пашникова, привезла соленых грибов, клюквы. Она с подругами живет под Выборгом […] Мимо них проезжали поезда русских военнопленных, возвращающихся на родину. Все они были прекрасно одеты, все курчавые, радостно махали им руками и выбрасывали множество вещей в окна. […] …Но недолго пользовалась Катя этим добром. Неподалеку стала гвардейская часть и обворовала всю округу. Пока девушки были на работе, вынули окно и унесли всё, что было. Одного такого гвардейца поймали на рынке продающим корову.
Мне интересно, почему эти возвращающиеся на родину люди выбрасывали такие ценные вещи? Вряд ли здесь играло роль великодушие. Вероятно, они знали, что у них всё отберут, и кроме того, странно было бы, что они, будучи в плену, смогли накопить такие богатства […]
На именины я получила наконец поздравительную телеграмму, подписанную: Вася Наташа Соня Петя Сафонова. Галя воскликнула: “Блокада прорвана”. А на днях пришли две телеграммы от Евгении Павловны. Она меня поздравляет и пишет: “Посоветуйтесь ехать или остаться Магадане зиму ответьте немедленно вашем согласии мой приезд добейтесь разрешения Ленсовета въезд прописку Ленинграде вашей жилплощади жду телеграммы”.
Восемь лет прошло, как ни за что ни про что оторвали бедную женщину от детей и бросили в каторжные работы. Восемь лет. Мы, отупевшие в рабстве, не отдаем себе отчета (как Стендаль пишет: “L’habitude de la servilité”, а у нас l’habitude des travaux forcés [“привычка к рабству”, …привычка к каторжным работам (фр.)]) во всем ужасе того, что творится среди нас, вокруг нас. Восемь лет без всякой личной вины, за вину мужа, который тоже был виноват только в том, что был умен и талантлив.
Во что превращена наша «пресса»! А сейчас, по слухам, опять высылают десятки тысяч эстонцев, литовцев, латвийцев. И хотим Триполитанию коллективизировать!!! Excusez du peu! Faut avoir du toupet tout de même [Не взыщите! Какую наглость надо иметь (фр.)]».

7 октября 1945 г.

«Нищета кругом подавляющая, стон стоит. Грабежи по городу. Подростки объединяются в банды, девушки проституируются. А как же иначе, коммерческие-то магазины на что?
Если литература ниже подвига народа, то правительство также недооценивает свой народ, и я думаю, даром это не пройдет».

9 октября 1945 г.

«Послала письмо в Англию Ржевской. Барышня на почте сделала мне строжайший выговор за домодельный конверт. “Я имею полное право не принять письмо, не так часто пишете за границу, могли бы в ДЛТ (коммерческий магазин) конверт купить”. Конвертов и бумаги в продаже нет. Письмо все-таки приняла, а я теперь боюсь, как бы цензура не задержала, чтобы fare una grande e bella figura [произвести большое и красивое впечатление (ит.)] перед Западом».
14 октября 1945 г.

«Вчера вечером неожиданно пришел Юрий [Шапорин], прямо из-за границы. Он в повышенном настроении, очень доволен поездкой и в восторге от тех стран, где побывал. А был он в Копенгагене (Берлин видел только с самолета), Норвегии, Стокгольме, Гельсингфорсе. Записывал все впечатления. Для поездки их одели!! Сделали ему черное пальто, два костюма. Шебалину сшили сине-фиолетовое пальто, и в одном из наших посольств при виде этого пальто им рассказали, что туда заезжали двенадцать человек, командированных в Америку, и на всей дюжине были одинаковые синие пальто! Какой это срам! Постыдный срам, как многое: коммерческие магазины, торгсины… и т.д. и т.д. Даже не варвары, а мелкие мещане.
Поразила Юрия налаженная комфортабельная жизнь даже в пострадавшей Норвегии, богатство, освещение в Швеции, великолепное исполнение “Царской невесты” в Стокгольме, причем на премьере был 80-летний Король. Поразила тишина на улицах: шоферы автомобилей ездят, почти не давая гудков».

30 октября 1945 г.



«Вчера, 6-го, в училище был ужин. Ужин запоздал, мы сидели в комнате директора и слушали речь Молотова. Говорил о победе, о напряжении всей страны, о том, что уничтожена опасность с Запада и Востока, что такую победу могла одержать только такая демократическая страна, как СССР. Говорил о наших приобретениях Кенигсберга, Украине, Порт-Артуре, Дальнем. Великодержавная внешняя политика меня радует, но когда он начал говорить о демократичности строя, дружбе народов, лучше уж бы молчал. Я верю, что История все поставит на свое место.
Вчера у меня была Маргарита Константиновна Грюнвальд, наконец вернувшаяся из своих десятилетних мытарств. Мало кого я так уважаю, как ее. Вопиющие несправедливости ее никак и нисколько не озлобили, все такая же мягкость к людям, любовь к молодежи, светлый взгляд на жизнь. Она преподает английский в университете и пишет диссертацию по истории. Вот подлинный аристократизм духа. Во время первой германской войны она была все время сестрой милосердия на фронте и получила две Георгиевские медали».

7 ноября 1945 г.

«Молотов говорил еще и повторил это несколько раз, что СССР – единственная страна, где нет эксплуатации человека человеком. На это я могу лишь сказать: если человек человеку волк, то “партия и правительство” человеку – крематорий. Звери слушали Орфея, лев лизал ноги Св. Иерониму, – крематорий не останавливается ни перед чем, количество жертв его не пугает, качество тем менее».
10 ноября 1945 г.

«Нюша рассказала. Получила письмо от тетки из Тверской губернии. Живет одна с больным сыном 15 лет. Другой сын кончил в Ленинграде техникум, умер с голода. Сын во флоте, куда-то уехал. Муж был председателем сельсовета. Когда пришли немцы, его сразу же взяли и угнали с собой. Когда немцы стали отступать, ему удалось бежать и вернуться к своим. “Свои” его арестовали за пребывание у немцев, отправили в концлагерь, где он и умер.
Тетка получила в колхозе по 250 граммов ржи на трудодень! […]
Саянов пишет в “Правде” возмущенную статью о концлагерях. Нельзя говорить о веревке в доме повешенного».

13 декабря 1945 г.

«Что нет продуктов – это вполне понятно, вся страна голодает. Но вот почему нету мыла, соли? Мы получаем полкуска мыла на два месяца».
23 декабря 1945 г.

«…Устала, было около 10 вечера. Галя мне отворяет: “Мамуленька приехала”. – “Что?” – “Мамуленька приехала”. Я не верила своим глазам: да, Евгения Павловна. Восемь лет прошло, а казалось, что их ей не пережить, что конца не дождаться. И все-таки дождалась. Девочки плакали весь день от счастья. Как посмотрят на мать, так и плачут. А сегодня рано утром она уже уехала в Лугу, пробыв с детьми два дня.
Кто, когда отомстит за надругательство над человеком?»

26 декабря 1945 г.

Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017.


Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (21, окончание)




«…Всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради»
Мф. 5, 11.


Не всех, однако, радовало это возвращение долголетних отношений в нормальное русло.
«…Из-за Анны Александровны и Григория Распутина, – записала 25 августа в свой дневник старшая сестра лазарета В.И. Чеботарева, – столько грязи набросали на Ее светлый образ […] Вчера Государыня была веселая, бодрая, довольная. Приехала после обедни в Екатерининский собор, была вдвоем с Марией Николаевной, а сегодня была там же… с Анной Александровной! И к нам с нею же приехала. И стало так грустно, так больно. Зачем этот вызов, эта бравада? Ведь знает же А.А., как ей не верят, зачем в такую минуту дразнить гусей» («Скорбный Ангел». Царица-Мученица Александра Новая в письмах, дневниках и воспоминаниях». Сост. С. Фомин. М. 2005. С. 301).



Слева направо: старшая хирургическая сестра В.И. Чеботарева, Великая Княжна Татьяна Николаевна, хирург княжна В.И. Гедройц, и доктор Неделин перевязывают корнета Д.Я. Маламу. Осень 1914 г.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/355964.html

Как видите, общество считало себя не только вправе судить, но уже и диктовать, с кем могла дружить и даже встречаться Государыня, а с кем нет. Отсюда было уже полшага до измены.
«…Постоянное пребывание Распутина в Царском Селе, – писал, имея в виду частые приезды Григория Ефимовича в Царское Село к поправлявшейся от ран А.А. Вырубовой, генерал В.Ф. Джунковский, – явилось причиной еще большего наплыва к нему посетителей, которые являлись к нему за разными благами. В течение месяца, с 9 января до 9 февраля, несмотря на то, что Распутин большую часть времени проводил в Царском, у него на квартире в Петрограде перебывало разных лиц – 53 человека, посещений же было 253» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 481)
Это не могло не волновать врагов Царского Друга и Анны Александровны, а заодно недругов Самодержавия. «Каждое слово госпожи Вырубовой, – подчеркивала баронесса С.К. Буксгевден, – каждый ее жест улавливались и комментировались сотнями и сотнями людей» (С.К. Буксгевден «Венценосная Мученица». М. 2006. С. 274). Духовные связи были чреваты аналогичными последствиями. По словам той же Анны Александровны, «фигура Гр[игория] Еф[имовича] всегда привлекала любопытство, подозрение и интерес публики» («Дорогой наш Отец». С. 219).
Ю.А. Ден свидетельствовала: «После этого она смогла ходить только на костылях, тело ее было изуродовано, но даже после этого клеветники не оставили ее в покое, а некоторые злые языки в Петербурге утверждали, будто Анна Вырубова не только подруга Государыни, но и любовница Императора!» (Ю. Ден «Подлинная Царица». С. 45).



Императрица Александра Феодоровна с А.А. Вырубовой и Ю.А. Ден.

Одна из любительниц подобного рода сплетен, старшая сестра лазарета Царицы В.И. Чеботарева записала в дневнике (17.7.1915):
«Ходят слухи, что Драчевский требует удаления и Ани [А.А. Вырубовой]… Того [Г.Е. Распутина] уже выслали, болтают что-то про письма, только теперь от него отобранные. Ведь в его чистоту верит и как жестоко страдает эта Благородная, Чудная Женщина [Императрица] ввиду только непонимания, глубоко объясняющего Ее истерический страх перед этим человеком. Всякое вмешательство в Ее личную жизнь так больно бьет по самолюбию. Ведь никто не знает, как Она высоко благородна и кристаллически чиста, потому и не допускает и не понимает необходимости уступок, отказа от своей [немецкой] крови даже» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // Новый журнал. № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 175).



Бывший с 1907 г. градоначальником С.-Петербурга, генерал-майор Даниил Васильевич Драчевский (1858–1918), поддерживавший польско-еврейский элемент в Градоначальстве, был причастен к убийству его предшественника В.Ф. фон дер Лауница (см. об этом в кн.: С.В. Фомин «Боже! Храни Своих!» Изд. 2. М. 2013. С. 426-429). В 1915 г. против Драчевского было возбуждено уголовное дело о растрате 150 тысяч рублей, продолжавшееся влоть до февральского переворота. Генерал Драчевский был исключен из Свиты Его Величества. Убит большевиками во время красного террора под Адлером.

Реакция на подобного рода мерзкие домыслы Государыни хорошо известна. В дни царскосельского заключения 1917 г. Императрица высказала Свое резкое неприятие поведением фрейлин, которые избегали посещать А.А. Вырубову во время ее болезни корью.
В ответ на объяснение обер-гофмейстерины Е.А. Нарышкиной: «…Это потому, что они считали, что она принесла Вам много зла», Государыня в сердцах воскликнула: «Она Мне всю жизнь отдала […] Я не могу им этого простить» («С Царской Семьей под арестом. Дневник обер-гофмейстерины Е.А. Нарышкиной» // «Последние Новости». № 5553. Париж. 1936. 7 июня. С. 2).
Правда иной раз даже те, которые собирали и распространяли всяческие сплетни, становились в тупик: настолько искусственно созданный образ разительно отличался от подлинника. Так, французский посол М. Палеолог, видевший А.А. Вырубову на обеде у Великого Князя Павла Александровича в воскресенье 2/15 августа 1915 г., писал: «Госпожа Вырубова еще не поправилась полностью после ужасного происшествия […] и она появилась на обеде, опираясь на костыли. […] На ней неброская одежда, соответствующая самому заурядному провинциальному стилю. На ней жемчужное ожерелье стоимостью не более тысячи рублей. Ни один фаворит какого-либо Монарха не выглядел столь скромно» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 342).



Государыня и А.А. Вырубова после выздоровления последней от ранения.

Однако не одним лишь повышенным интересом и злословием было чревато дальнейшее развитие событий.
Всю эту взаимосвязь и опасность понял еще летом 1914 г. во время покушения на Г.Е. Распутина в Покровском протоиерей Иоанн Восторгов, написавший на следующий день после случившегося Анне Александровне доверительное письмо:
«Трудно разобраться на первых порах в мотивах и обстановке преступления. Но ясно одно: человека затравили газетами, на нервнобольных людей воздействовали зажигательными речами в Думе и статьями в прессе буквально ежедневными, подготовили убийц […] …Надобно быть ему осторожным. И Вам лично нужно иметь осторожность; опасность ближе, чем Вы можете думать и предполагать; она – и из мести выйти может, и из нервной психопатии может родиться. […] …Вообще мысль об убийстве живет, это уже несомненно. […] От души желаю и молю Вам мира душевного и успокоения. Я сам много времени ходил под бомбами (в Тифлисе и здесь в 1905-6 гг.), испытал и выстрелы в упор в меня, – и знаю, как ожидания, волнения бывают мучительнее самой непосредственной опасности. Храни Вас Бог на то дело, о котором я писал Вам, и да подаст Он Вам и терпение, и смирение, и благодушие, и ту настроенность, без которой нельзя довести добра до конца» (ГАРФ. Ф. 623. Оп. 1. Е.х. 25. Л. 1-2).
И действительно, сразу же после выздоровления А.А. Вырубова стала получать письма с угрозами физической расправы. Приходили они в таком количестве, что Анна Александровна не могла игнорировать это. Посоветовавшись с Царем и Царицей, она, собрав их, 31 июля 1915 г. послала Дворцовому коменданту В.Н. Воейкову, сопроводив краткой пояснительной запиской: «Я получаю эти письма ежедневно. Их В[величества] мне приказали послать Вам, узнать, если возможно, кто и что – вчера я получила три. Тысячу приветов. А[нна] В[ырубова]» (Б.Г. Колоколов «Жандарм с Царем в голове. Жизненный путь руководителя личной охраны Николая II». М. 2009. С. 388. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Е.х. 627).



Императрица с Анной Вырубовой на зимней прогулке.

И всё-таки были люди, пусть и находившиеся вдали от Двора, но духом они были близки Царю и Царице, а вместе с Ними и Анне Александровне и Григорию Ефимовичу. Пусть их было не так много, но они были, да к тому же впоследствии подтвердили свои слова верности кровью.
Речь идет о выдающемся военачальнике, рыцаре Империи, генерале от кавалерии графе Ф.А. Келлере.



Генерал от кавалерии граф Федор Артурович Келлер (1857–1918) с личным своим значком с изображением Спаса Нерукотворного, Собственноручно вышитым для него Императрицей Александрой Феодоровной.


Судя по письму Императрицы Государю (17.6.1916), Федор Артурович заявил встретившемуся с ним брату Анны Александровны, что он и А.А. Вырубова одинаково, каждый на своем месте, служат Государю и Государыне. «Он так мило сказал Сержу Тан[ееву], что он (Келлер) и Аня одинаково Нам служат, каждый на своем месте, и вот почему он ее так любит. Поэтому Я сказала А[не], чтоб она попросила Нашего Друга за него помолиться, Я сказала ей вчера вечером, чтоб она передала Ему это сегодня».

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (20)




«Радостию друг друга обымем» (окончание)
Из стихиры Пасхи.


А вот выписка из еще одного письма Царицы 1915 года Государю на фронт, дающая повод не только проследить за Ее отношениями с Анной Вырубовой, но и рассказать о некоторых их общих знакомых.
(2 марта): «…Т[атьяна], М[ария] и А[настасия] ушли к Ане (чтобы повидать Анину невестку и Ольгу Воронову)…»
Ольга Константиновна Воронова (1894–1981) – одна из шести детей дсс, егермейстера Двора ЕИВ, графа Константина Петровича Клейнмихеля и Екатерины Николаевны, урожденной Богдановой, дочери Курского губернского предводителя дворянства. Родилась в г. Почепе Мглинского уезда Черниговской губернии.



Граф К.П. Клейнмихель с дочерью Ольгой. 1905 г.

В молодости она жила сначала в Москве, а затем в Петербуге. Ее семья была близка Великой Княгине Елизавете Феодоровне. В ноябре 1913 г. помолвлена с лейтенантом Гвардейского экипажа П.А. Вороновым (1886–1969), служившим на Императорской яхте «Штандарт».
Павел Алексеевич, сын потомственного дворянина Костромской губернии, окончил Морской Кадетский корпус (1908). Будучи гардемарином, участвовал в спасении жителей Мессины и др. сицилийских городов после известного землетрясения 28 декабря 1908 г.



П.А. Воронов с Цесаревичем Алексеем Николаевичем в Петергофе.

Как выяснилось недавно, П.А. Воронов был утаенной любовью Великой Княжны Ольги Николаевны. На венчании, состоявшемся в Царском Селе 7 февраля 1914 г., присутствовала вся Царская Семья, а Император и Императрица были посаженными отцом и матерью. Царь записал в дневнике: «…Поехал с Аликс и Сандро в полковую церковь на свадьбу П.А. Воронова и Ольги Клейнмихель поздравить молодых и выпить их здоровье».
«Дай им Господь счастья», – записала в дневнике Великая Княжна Ольга Николаевна.
«Всех наших офицеров пригласили на свадьбу в Царское Село, бракосочетание совершалось в Феодоровском соборе, присутствовал Государь с Княжнами. Потом состоялся прием у графини Клейнмихель. И Государь сделал честь молодым Своим с Княжнами присутствием на этом приеме» (Саблин Н.В. «Десять лет на Императорской яхте “Штандарт”». СПб. 2008. С. 312-313).



Великие Княжны Ольга и Татьяна Николаевны с П.А. Вороновым. 1910 г.

В годы Гражданской войны лейтенант П.А. Воронов выполнял опасные поручения штаба Добровольческой армии. А когда военное поражение белых стало очевидным, отбыл из Новороссийска в 1920 г. на английском крейсере «Ганновер» в Стамбул, а оттуда в 1928 г. в США, где служил сначала аналитиком в Военном министерстве, а затем в разных инженерных фирмах в Филадельфии и Чикаго. В 1922 г. у супругов родилась дочь Татьяна.
Павел Алексеевич скончался в 1967 г. и был погребен на кладбище Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле. Рассказывают, что на его могиле находится икона Царевны-Мученицы Татьяны.



Павел Алексеевич Воронов в последние годы жизни.

Его вдова переехала в Австралию, где и скончалась в возрасте 87 лет.
Одна из сестер Ольги Константиновны – Клеопатра (1886–1966) была замужем за внуком убийцы М.Ю. Лермонтова Г.В. Мартыновым (1880–1924).
О.К. Воронова оставила воспоминания о жизни при Дворе и в России «Потрясение». В 1932 году она вышла на английском: в Англии и Америке; в 1988-м ее издали на французском. На русский язык книгу пока что не перевели.



Титульный лист первого издания: O. Woronoff O. «Upheaval». London. Hutchinson & Co 1932 с владельческой надписью, свидетельствующей о принадлежности экземпляра баронессе Тамаре Сергеевне Нольде (1892–1975) – дочери генерала Сергея Сергеевича Саввича (1863–1939), присутствовавшего при отречении Государя; супруге (с 1912) барона Бориса Александровича Нольде (1885–1936), офицера Императорской яхты «Полярная Звезда» и полярного исследователя. Скончалась в Париже. На форзаце дарственная надпись: «На память о лете 1933 года. Сандра». Собрание московского музея «Наша Эпоха».


«Она была очень смиренная и благородная женщина, – вспоминает об О.К. Вороновой учившаяся у нее уже в США в 1960-х гг. в одном из католических колледжей для девочек в Нью-Йорке Мэрилин Суизи. – […] …Она рассказывала много о Царской Семье, о том, какие Они были настоящие православные люди, о том, что Они были мученики. Все Они были замечательные личности. И я Их тоже полюбила […] Они действительно были для нас живы, когда она рассказывала».


Мэрилин Пфайфер Суизи / Marilyn Pfeifer Swezey.

Американка эта приняла впоследствии православное крещение (1981). «В день моего перехода в Православие, – рассказывает она, – я получила из Англии в подарок небольшой крестик. Он принадлежал о. Николаю (Гиббсу). Сидней Гиббс (будущий о. Николай), англичанин, был учителем Царских Детей. Он находился с Царской Семьей в ссылке в Тобольске и был очень близок к Ним. По возвращении в Англию стал православным, принял монашество и умер в сане архимандрита. Крест мне прислал Георгий, приемный сын о. Николая, и сказал, что, возможно, крест принадлежал Царской Семье и С. Гиббс получил его от Них. На крестике есть надпись: 1908 год (т.е. год, когда С. Гиббс начал обучать Царских Детей). Это было в обычае Царя и Императрицы делать преподавателю Своих Детей какой-либо значительный подарок, тем более христианский».
Став затем секретарем епископа Вашингтонского Василия (Родзянко), Мэрилин Суизи работала вместе с историком Робертом Масси над составлением широко известного в США «Альбома Дома Романовых», основу которого составляли хранившиеся в Йельском университете альбомы А.А. Вырубовой.



Обложка первого издания: «The Romanov Family Album» by Marilyn Pfeifer Swezey (Editor), Anna Vyrubova (Contributor), Robert K. Massie (Introduction). Vendome Press. 1982.

При этом, по ее словам, у нее было знаменательное сонное видение, связанное с близкими когда-то ее преподавателю (О.К. Вороновой) людьми:
«Это было еще до канонизации. Я работала ночью над альбомом… и, может быть, в два или три часа я устала и заснула. Во сне я увидела очень элегантную фигуру, это была Императрица. Она ходила в саду с подругой. Может быть, это была Анна Вырубова, не знаю, не видела лица. Композиция сцены была очень фотографична, но это не было похоже ни на одну из фотографий, которые я видела. Когда во сне я увидела Ее, я подумала: это же Императрица, и надо обязательно сообщить Ей, что мы хотим опубликовать Ее фотографии в Америке. Я подбежала к Ней и говорю: “Ваше Величество, мы будем публиковать Ваши фотографии в Америке”. Она улыбнулась сияющей улыбкой, такой, какую я ни на одной фотографии не видела. Улыбка была какая-то долгая, необыкновенная, и Императрица сказала что-то одобрительное. Затем Она повернулась к Своей подруге, та взяла Ее под руку и они ушли, а я подумала во сне: “Я ее еще увижу”».

http://www.tzar-nikolai.orthodoxy.ru/n2/chud/1.htm#7


Ольга Константиновна Воронова.

А в тот самый весенний день 1915 г., когда Великие Княжны у А.А. Вырубовой общались с невестой ее брата Тинатин Ильиничной Джорджадзе (Государыня ошибается: «невесткой» она станет лишь 5 февраля 1917 г.) и О.К. Вороновой, случилась трагедия, которая буквально подкосила Императрицу Александру Феодоровну. В лазарете скончался юный офицер 14-го Грузинского Наследника Цесаревича Алексея Николаевича полка Давид Иванович Грабовский (Царица в Своих письмах обычно называла его Грабовым). В этом горе Государыню, как и всегда, поддержал Г.Е. Распутин.
К сожалению, эти печальные обстоятельства уврачеванию разлада с А.А. Вырубовой не способствовали. Начавшая было затягиваться рана, снова стала кровянить. Об этом опять-таки свидетельствуют письма Царицы.
(4 марта): «…Сказывается напряжение последних недель – Мне приходилось два раза в день навещать Аню, которой всё кажется, что этого мало. Сейчас она пишет, что ей хотелось бы почаще Меня видеть, чтобы беседовать со Мной (Мне нечего ей сказать, только выслушиваю неприятные вещи, Нини [Евгения Владимiровна Воейкова, урожденная графиня Фредерикс, супруга Дворцового коменданта генерала В.Н. Воейкова. – С.Ф.] гораздо лучше ее развлекает своей болтовней и сплетнями). Она просит, чтоб Я ей почитала, – кашляю все эти дни, а потому совсем не могу читать. […] Она меня ревнует к другим, Я это чувствую […] Она не обращает внимания на предостережения Боткина относительно Меня».
(5 марта): «А[ня] пишет, что Фред[ерикс] был страшно счастлив получить Твое письмо – конечно, она ему завидует. Быть может, Ты в телеграмме ко Мне упомянешь о Своей благодарности за ее письмо, приложенное к Моему, и пошлешь ей привет? Она сказала, чтобы Я сожгла ее письмо, если думаю, что оно рассердит Тебя, – откуда Я могу это знать? Я ответила ей, что Я его отправлю. Я надеюсь, что она Тебя этим письмом не раздосадовала, – она не понимает, что ее письма не представляют для Тебя интереса, тогда как для нее они имеют такое огромное значение
[1]. Я посылаю к ней Детей, чтобы они к ней пришли вечером, но они сказали, что хотят провести вечер со Мной, так как не видят Меня днем».
[1.] Из показаний сестры милосердия в лазарете Серафимовской общины Ф.С. Войно ЧСК в 1917 г.: «В Царя Вырубова была влюблена, но пользовалась ли взаимностью, не знаю. Она получала от Царя письма, и одно такое письмо было перехвачено Царицей. И тогда между Вырубовой и Царицей произошла ссора, которая, впрочем, скоро прекратилась. Вырубова сама предупредила меня и горничную, что у нее в несгораемом шкафу лежат письма Царя, и если она внезапно умрет, то эти письма нужно возвратить Царю» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». М. 2000. С. 106-107).

(6 марта): «А[ня] тормошит Меня, чтоб Я к ней пришла, но Боткин пойдет туда и скажет ей, что Мне этого еще нельзя и что Я нуждаюсь в полном покое в течение нескольких дней. […] – Опять она пристает, чтобы Я ей позвонила по телефону или чтобы пришла вечером, тогда как мы ей каждый день объясняем, что Мне это еще не разрешено. […] Опять получила любящее письмо от Нашего Друга. Он хочет, чтобы Я выходила на солнце, говорит, что это будет для меня полезнее (морально), чем лежанье».
Нужно полагать, что Лейб-медик Е.С. Боткин выполнил поручение Императрицы не без внутреннего удовлетворения:

http://www.nashaepoha.ru/?page=obj47150&lang=1&id=6026
(7 марта): «…Я забочусь о Своем здоровье и сегодня опять встала лишь к 8 часам. Аня этого не хочет понять. Доктор, Дети и Я ей это объясняем, и всё же каждый день приходит пять писем с просьбой прийти к ней, – она знает, что Я лежу и всё-таки удивляется. Такой эгоизм! Она знает, что Я никогда не упускаю случая прийти к ней, когда только могу, даже когда Я безумно устала, и всё же ворчит, почему Я два раза в день ходила к неизвестному офицеру. Она не обращает внимания на слова Боткина, что это он Меня не пускает; у нее гости целый день. Мои визиты к ней она считает Моей обязанностью (Мне кажется), и поэтому часто их не ценит, тогда как другие благодарны за каждую секунду, проведенную с ними. Ей очень полезно не видать Меня несколько дней, хотя во вчерашнем шестом письме она жаловалась, что так давно не имела Моих поцелуев и благословения. Если бы она хоть раз соблаговолила вспомнить, кто Я, она поняла бы, что у Меня есть другие обязанности, кроме нее. Сто раз Я ей говорила про Тебя, кто Ты, что Император никогда не посещает больных ежедневно (что бы подумали об этом!), что Ты, прежде всего, должен заботиться о Своей стране, что Ты устаешь от работы и нуждаешься в свежем воздухе, и должен гулять с Бэби и т.д. Это всё как об стену горох – она не желает понимать, потому что находит, что она должна быть на первом месте. Она предлагает пригласить вечером офицеров для Детей, надеясь залучить Меня к себе, но они ответили ей, что хотят остаться со Мной, так как это единственное время, когда мы можем спокойно посидеть вместе. Мы ее слишком избаловали, но Я серьезно нахожу, что она, как дочь Наших друзей, должна была бы лучше понимать вещи, и болезнь должна была бы изменить ее. Но теперь довольно про нее – скучно; это перестало огорчать Меня, как раньше, Меня только изводит ее эгоизм».
Государь, по-прежнему никак не реагировавший на темы, касавшиеся А.А. Вырубовой, в ответ на просьбу из письма от 5 марта весьма охотно откликнулся (7 марта): «Передай А[не] Мой привет и скажи, что Мне понравились стихи, которые она для Меня списала».
(8 марта): «…Лежу в постели, – к 4 ½ час. перехожу на диван, постепенно всё больше и больше, хотя каждый вечер сердце расширено, а Аня каждый день просит Меня прийти. […] Я сразу послала Ане Твой привет, – наверное, обрадовалась. Она, вероятно, думает, что она одна скучает без Тебя, – ах, она сильно ошибается!»
(9 марта): «…Письмо от Ани, – Я не знаю, как Ты смотришь на то, что она Тебе пишет, но Я не могу отказать, раз она просит, и лучше так, чем через прислугу».



А.А. Вырубова на балконе Александровского Дворца в Царском Селе. Весна 1915 г.

На Светлое Христово Воскресение, выпавшее в 1915 г. на 22 марта, враг снова отступил.
«Анна мало-помалу выздоравливала..., – вспоминала М.Е. Головина. – Весной она начала понемногу ходить, на костылях, потом с палкой, при помощи и поддержке сестры милосердия. […] Оказавшись дома, она почувствовала себя лучше, но нервы ее были совершенно подорваны, она плакала по пустякам. Государыня, желая ее порадовать, устроила у Анны Пасхальную заутреню, на которой были Григорий Ефимович, моя мать и я. Такое могло придти в голову только Государыне. Это было для Анны концом тоски, и это дало всем нам возможность объединиться в Пасхальной радости.
– Христос Воскресе! – повторял Григорий с сияющим лицом, христосуясь с нами, – “радостию друг друга обымем”, воспоем мы в сию нощь, “и ненавидящим нас простим вся воскресением”. Была бы у нас всегда Пасха, греха бы не было... – печально добавил он […] После службы Государыня позвонила нам по телефону, чтобы поздравить со Светлым Христовым Воскресением и обещала Анне зайти попозже…» («Дорогой наш Отец». С. 266).
За это время Г.Е. Распутин наверняка не раз пытался достучаться до сердца Государыни. Встречи Царской Семьи с Г.Е. Распутиным зафиксированы нами 20 и 22 марта, 1, 5 и 9 апреля (см. в 17-м по́сте).
Наконец, письмо Царицы от 5 апреля приоткрывает завесу над предметом этих разговоров: «Бэби […] вчера […] с Вл[адимiром] Ник[олаевичем] [Лейб-медиком В.Н. Деревенко. – С.Ф.] был у Ани, она была вне себя от радости; сегодня он опять пойдет повидать Родионова и Кожевникова
[2]. Сейчас у нее Вл[адимiр] Ник[олаевич] показывает, как электризовать ее ногу – каждый день новый доктор. Татьяна и Анастасия были у нее днем и встретили там Нашего Друга. Он сказал им ту же старую историю, что она плачет и грустит оттого, что видит мало ласки. Т[атьяна] очень удивилась, и он ей ответил, что А[ня] видит ласки много, но ей всё кажется мало. Ее настроение неважно (главная плакальщица), и записки холодны, а потому и Мои также. […]
[2.] Лев Матвеевич Кожевников – офицер Гвардейского экипажа.


Николай Николаевич Родионов (1886–1962) – окончил Морской корпус (1905). Старший лейтенант Гвардейского экипажа. С конца января 1917 г. в звании капитана 2-го ранга помощник по строевой части батареи Гвардейского экипажа Входил в ближайшее окружение Государя. Был частным партером по игре в теннис; особенно дружил с Великой Княжной Татьяной Николаевной. В дни февральского переворота, оставаясь верным присяге, принимал участие в защите Александровского Дворца. Был в составе Вооруженных сил Юга России. Капитан 2-го ранга. Эвакуировался из Одессы. В эмиграции во Франции. Секретарь объединения офицеров Гвардейского экипажа в Париже (1929). Вышел из кают-кампании в Париже в Морское собрание (1932). Скончался под Парижем 24 сентября 1962 г. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Жук довез Аню в колясочке до дома Воейкова, доктор Коренев [3] ее сопровождал – и она ничуть не устала – завтра она собирается ко Мне! О, Господи, а Я-то так радовалась, что надолго избавилась от нее! Я стала эгоисткой после девяти лет и хочу иметь Тебя, наконец, исключительно для Себя, а теперь она будет часто тревожить Нас по Твоем возвращении, или будет просить, чтобы ее катали в саду, раз парк заперт (чтобы встретиться с Тобой), и Меня не будет, чтобы ей помешать. Я прикажу Путятину впускать ее в парк, ведь ее колясочка не испортит дорожек. Я бы никогда не решилась так выйти – какой ужас! Одетая в шубу и с платком на голове, – по-Моему, лучше спортсменская шапочка и аккуратно заплетенные волосы – это менее некрасиво! Этот человек [доктор Коренев] нужен в Феод[оровском] госпитале, а она постоянно его берет. Я просила ее зайти к Знамению до визита ко Мне. – Я предвижу массу хлопот с ней, – всё истеричность! Она уверяет, что ей делается дурно, когда толкнут ее постель, но может кататься по улице в трясучей колясочке!»
[3.] Сергей Александрович Коренев – доктор медицины, д.с.с.


Князь Михаил Сергеевич Путятин (2.1.1861–24.5.1938) – окончил Морской корпус (1880); позднее Минный офицерский класс и Императорскую Академию художеств. Откомандирован в Сводный гвардейский батальон (1889). Офицер Лейб-Гвардии Преображенского полка. Полковник (1909). Офицер для особых поручений при Управлении Гофмаршальской части Министерства Императорского Двора. Начальник Царскосельского Дворцового управления (1.1.1911). Генерал-майор (1912). Наблюдал за работой по постройке Государева Феодоровского Собора в Царском Селе. Под его редакцией вышел «Летописный и лицевой изборник Дома Романовых» (Вып. 1. М. 1913). Эмигрировал во Францию. Старшие его сын Сергей был женат на Великой Княгине Марии Павловне Младшей, после развода ее со Шведским принцем. В эмиграции во Франции. Жил в Русском доме в Сент-Женевьев-де-Буа. Скончался в Париже. Похоронен в Кламаре.

(6 апреля): «…Аня была у Меня и назвалась к завтраку в один из ближайших дней. У нее хороший вид, но, кажется, она не была уж так сильно обрадована, увидев Меня, хотя целую неделю Меня не видала. Жалоб никаких не было, слава Богу, но опять эти жесткие глаза, как у нее часто теперь бывает».
(9 апреля): «Аня все-таки намерена прийти ко Мне, хотя Я сильно ее отговаривала – зачем промокать и подвергать этому Жука? Только для того, чтобы видеть Меня? – Это глупо и эгоистично. Она прекрасно может прожить день без Меня, но она хочет большего, говорит, что час в день ей слишком мало. Но для Меня сразу это слишком много, это Меня утомляет».
Настроение Матери, как это было уже отмечено ранее, передавалось Дочерям.
Татьяна (10 апреля): «Аню привозят к Мамá каждый день, и она лежит в своем кресле» («Августейшие сестры милосердия». С. 94).
Ольга (11 апреля): «Аня изволит являться к Мамá ежедневно, часов в 12, Жук, санитар Сводного полка, возит ее в кресле и помогает ходить на костылях» (Там же).



Великая Княжна Ольга Николаевна с Анной Вырубовой на балконе Александровского Дворца. Весна 1915 г.

Восстановление былых отношений Государыни с А.А. Вырубовой можно датировать серединой апреля 1915 г. Судя по письмам Царицы, появляется сочувствие, сострадание, возвращаются прежние чувства любви. Решающую роль в этом, безусловно, сыграли молитвы Григория Ефимовича, его наставительные беседы. Сами о том не ведая, об этом свидетельствовали некоторые мемуаристы. «Царица, – писал А.И. Спиридович, – была почти больна до половины апреля: сердце, нервы. Вышла лишь 15 апреля и сразу же посетила больную подругу А.А. Вырубову, куда приезжал на полчаса и “Старец”. […] Она уже около месяца не была в состоянии работать» (А.И. Спиридович «Великая война и февральская революция. 1914-1917». Т. 1. С. 147).
Вот как это обновление чувств выглядит в письмах Царицы:
(14 апреля): «У бедной Ани опять флебит и сильные боли в правой ноге, так что надо было прекратить массаж. Ей запрещено ходить, но катать ее можно, так как воздух ей очень полезен. Бедная, она теперь действительно хорошая, такая терпеливая. Очень ее жалко – как раз теперь надеялись снять у нее гипс. Вчера она первый раз прошла на своих костылях до столовой, без посторонней помощи. Страшно не везет».
(15 апреля): «…Чувствую Себя положительно лучше, так что хочу пойти к Ане и повидать у нее Нашего Друга, который желает Меня видеть. […] Ее мать опять больна. Аля с детьми также».
(17 апреля): «Аня сидела со Мной сегодня утром час».
(18 апреля): «Она лежит на диване и имеет менее больной вид: собирается прийти ко Мне, так как Я из-за сердца остаюсь дома».
(5 мая): «Аня посылает Тебе вложенную здесь открытку».
(6 мая): «Напиши в телеграмме привет Ане, в благодарность за ее открытку. Мы с ней посидели вместе вечер, так как она провела день в одиночестве – случайно у нее никого не было, кроме матери и сына Карангозова».



Н.К. Карангозов (сидит справа в первом ряду) среди раненых в Царскосельском лазарете.

Николай Константинович Карангозов (1892–1963) был сыном генерал-майора Константина Адамовича Карангозова (1852–1907) – происходившего из грузинского дворянского рода Карангозишвили героя Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., Георгиевского кавалера. В 1905 г., в дни восстания на броненосце «Потемкин», будучи военным комендантом, а затем временным генерал-губернатором Одессы, генерал своими отважными действиями сумел предотвратить присоединение к восставшим матросов с других кораблей, за что был приговорен революционерами к смерти и был застрелен 23 июля 1907 г. в Пятигорске, куда он приехал с семьей на отдых.
Сын его Николай учился в Одесском Великого Князя Константина Константиновича кадетском корпусе (1910). Окончив Пажеский ЕИВ корпус (1913), он был выпущен в Л.-Гв. Кирасирский Его Величества полк. В самом начале Великой войны Николай Константинович был ранен в бою под Каушеном (6.8.1914), став первым раненым в лазарете Государыни.
По выздоровлении он вернулся в свой полк. Впоследствии штабс-ротмистр. В сентябре 1918 г. Карангозов оказался в Киеве. В Вооруженных силах Юга России командир эскадрона. Резерв чинов ремонта. Ротмистр. Эвакуирован из Крыма в Катарро (Югославия). Жил в Белграде.
После второй мiровой войны в эмиграции в Аргентине. Полковник. Скончался 22 мая 1963 г. в Буэнос-Айресе. Похоронен там на Британском кладбище Супруга Елена Константиновна (1882–?). См. его воспоминания: «Последний полковой праздник Л.-Гв. Кирасирского Его Величества полка в Царском Селе, 21.6.1914 г.» // «Кирасиры Его Величества, 1902-1914. Последние годы мирного времени». Сост. Н.М. Девлет-Кильдеев, Б.А. Доленга-Ковалевский. Б.м., Б.г. С. 147-154.



Н.К. Карангозов (стоит слева с палочкой) с А.А. Вырубовой и ранеными офицерами в палате лазарета.

Ну, а мы продолжим выписки из писем Царицы.
А.Ф., п. (7 мая): «Сегодня утром после Знамения заглянула к Ане. Ее маленькие племянницы и Аля ночевали у нее, чтобы подышать новым воздухом. Затем мы были на операции […] Пошла к Ане и просидела до 5-ти».
(10 мая): «Я каталась с А[ней] до Павловска – Моя первая поездка с осени».
(11 мая): «Мы провели вчерашний вечер у Ани. Там от 8 до 11 ½ было несколько офицеров – они играли в разные игры. – Алексей был от 8 до 9 ¼ и очень веселился. Я вязала. […] Сегодня […] побывала в Большом Дворце, а затем лежала на балконе и читала Ане вслух, хотя было свежо. – Наш Друг виделся с Барком, и они хорошо поговорили в течение двух часов».
А вот как эти возобновленные былые отношения запечатлелись в памяти тех, кто служил в те дни А.А. Вырубовой.
Фельдшер А.И. Жук: «Когда Вырубова не могла ходить, к ней приезжала Царица очень часто... И потом Царица очень часто к ней приезжала, и они продолжали переписываться. Переписка была настолько частой, что иногда я не успевал вечером привезти Вырубову из Царских покоев в ее комнаты, как от Царицы уже приходили письма. И пока Вырубова соберется спать... случалось они раза 2-3 успеют обменяться письмами... Во Дворец она ездила каждый день от 3 до 5 дня и потом вечером от половины десятого до 12 или часу ночи...» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 326). «Вечером она не бывала у Царицы... в те дни, когда из Ставки приезжал Государь». «В дни отъезда Царя обычно Вырубова приглашалась во Дворец к обеду» (Там же. С. 327).
Служанка Анны Александровны Мария Беляева (1897–?): «В мае 1915 года... Вырубова вставала между 9 и 10, ехала в лазарет, где была до 1-2 дня, потом ехала к Царице во Дворец и там оставалась до 5 часов... Обедала она иногда у Царицы или в гостях. Но после обеда она каждый раз отправлялась к Царице, где оставалась до 12 часов» (Там же. С. 352).
Полное примирение произошло в преддверии тяжелых испытаний, подтвердивших, насколько необходимым был этот союз безкорыстной любви, как для всех них, так и для России, которую, в том числе и благодаря этому, удалось удержать от падения, пусть и на малое время.



Окончание следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (19)




«Радостию друг друга обымем» (начало)
Из стихиры Пасхи.


Обер-гофмейстерина Императрицы, княгини Е.А. Нарышкина (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/382003.html), одна из тех, кто снабжал французского посла М. Палеолога сведениями о придворных новостях, рассказала ему за завтраком 13/26 января 1915 г. о переживаниях Государыни в связи с ранением А.А. Вырубовой: «Вы знаете, что Императрица подверглась тяжелым испытаниям за последние несколько дней. И так как Она всё принимает близко к сердцу, то это не прошло даром для Ее состояния здоровья» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 234)
«Последующие шесть недель, – писала в своих воспоминаниях Анна Александровна, – я день и ночь мучилась нечеловеческими страданиями. […] Государыня, Дети, родители ежедневно посещали меня. Государь первое время тоже приезжал ежедневно; посещения эти породили много зависти: так завидовали мне в те минуты, когда я лежала умирающая!..
Государь, чтобы успокоить добрых людей, стал сначала обходить госпиталь, посещая раненых, и только потом спускался ко мне. […] Императрица привозила мне ежедневно завтрак, который я отдавала моему отцу, так как сама есть не могла. Она и Дети часто напевали мне вполголоса, и тогда я забывалась на несколько минут, а то плакала и нервничала от всего. […]
Ее Величество приезжала по вечерам. Государь был почти всё время в отсутствии. Когда возвращался, был у меня с Императрицей несколько раз, очень расстроенный тем, что дела наши на фронте были очень плохи. Помню, как тронута я была, когда на Страстной неделе Их Величества заехали проститься со мной до исповеди» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 84-85).




По вполне понятным причинам (не желая ворошить столь болезненное и уже преодоленное прошлое) Анна Александровна не писала о продолжавшемся между нею и Императрицею недоразумении, о котором не только, несомненно, хорошо помнила, но могла вновь его пережить благодаря опубликованной – практически одновременно большевиками и эмигрантами – переписке Царственных Мучеников. Но – главное – она знала итог, зафиксированный в письмах к ней Государя и Государыни, которые она хранила как великую святыню и опубликовала в приложении к своим воспоминаниям.
Возвращаясь к обстоятельствам зимы и весны 1915 г., следует понимать, что в то время проблемы всё еще существовали. После того, как жизнь Анны Александровны была уже вне опасности, оказалось, что даже катастрофа не исцелила до конца рану…
Всё сказанное находит полное подтверждение в дневниковых записях Царской Семьи и письмах.
Настроения Матери, несомненно, передались Дочерям. А.А. Вырубовой стали несколько тяготиться («Августейшие сестры милосердия». С. 69-70).
Ольга (5 января): «Ане лучше, но болит, и она нетерпелива».
Татьяна (6 января): «Были у Ани довольно долго. Очень безпокойная».
Татьяна (7 января): «Аня очень нервная, и мы у нее не сидели. У Мамá сердце очень болит…»
Но главным свидетельством событий тех дней были, конечно, письма Государыни Императору в период Его выездов в Ставку и на фронт.
(21 января): «Я постоянно буду извещать Тебя […] об Ане, называя ее А., либо “инвалидом”. Быть может, Ты иной раз в Твоих телеграммах ко Мне спросишь о ее здоровье? Это будет ей приятно, так как Твое отсутствие будет чувствительно для нее».
На это письмо Государь отреагировал незамедлительно (24 января): «Передай Мой теплый привет А.» Что касается последующих писем Императрицы, которые мы приводим далее, то примечательно, что Он ни разу не поддержал разговора о А.А. Вырубовой. Вероятно, на этот счет у Него было Свое особое мнение.




Но продолжим…
(22 января): «…В лазарете до часа посидела у Ани. Она поправилась».
(23 января): «…Посидела у Ани, – встретилась у нее с ее братом и его миловидной невестой. […] Аня спала лучше, вчера вечером 38,2, утром сегодня 37,8, но это не имеет значения, она надеется, что Ты поговоришь с Н.П. [Саблиным, старшим офицером “Штандарта”, флигель-адъютантом. – С.Ф.] о ее здоровье – думаю, что вы оба должны быть рады больше не слышать ее ворчанья».



Императрица с Дочерьми и Н.П. Саблиным (второй слева).

(24 января): «…Аня […] спала с перерывами, 37,4, вчера вечером – 38,6. Девочки вечером были в лазарете, но ей хотелось спать, а потому она не стала их задерживать. […] Утром я сделала 2 перевязки и посидела с Аней. Она всегда находит, что один час это слишком мало, и хочет Меня видеть и вечером, но Я оставалась дома из-за Бэби, и она это поняла. К тому же Я стала чувствовать такое утомление по вечерам, видеть одних страждущих становится несколько тяжело».
(25 января): «У Ани вчера ночью было 38,8, боль в ноге, спала лучше, сегодня утром – 37,3. […] Девочки зашли к ней вечером, но ей хотелось спать, а потому они посидели в другой палате».
(26 января): «…Немного посидела с Аней. У нее был куафер, чтобы распутать ее волосы. Завтра он снова придет и снова вымоет их. Зина опять больна, так что никто не в состоянии сделать это как следует. […] Она жаждет вернуться к себе домой […] Как утомительно будет это для Нас! Но, милый, Ты сразу тогда должен ей заявить, что Ты не можешь так часто ее навещать – потому что, если Ты сейчас не проявишь твердости, у нас опять пойдут истории, любовные сцены и скандалы, как то было в Крыму, – сейчас, на том основании, что она безпомощна, она надеется получить больше ласки и вернуть былое. Ты с первого же момента удержи всё в должных границах, как Ты это делал теперь, – чтобы этот несчастный случай принес пользу и привел к благоприятному результату. Ей сейчас значительно лучше и в моральном отношении».
(27 января): «Она опять толкует о переезде к себе домой. Предвижу, как тогда сложится Моя жизнь! Вчера вечером Я в виде исключения зашла к ней и хотела позже немного посидеть с офицерами, что Мне раньше никогда не удавалось, Она всецело поглощена тем, насколько она похудела, хотя Я нахожу, что у нее колоссальный живот и ноги (и притом крайне неаппетитны), – лицо ее румяно, но щеки менее жирны и тени под глазами. У нее бывает масса гостей; но, Бог Мой, как далеко она от Меня отошла со времени ее гнусного поведения, особенно осенью, зимой и весной 1914 г. – Всё потеряло для Меня прежнюю цену – она постепенно уничтожила это интимное звено в течение этих последних четырех лет, – Я не могу чувствовать Себя свободно с ней, как то было раньше, – хотя она уверяет, что очень Меня любит, Я знаю, что эта любовь теперь очень ослабела и всё обращено на нее – самое и на Тебя. Будем осторожны по Твоем возвращении».
(28 января): «У Ани легкие снова в хорошем состоянии, но она слаба, у нее головокружение, а потому ее велено кормить каждые два часа. Я Сама покормила ее. Она съела обильный завтрак, больше нежели Я могу съесть. Я подарила ей два кратких жития святых. Я думаю, это будет ей на пользу, наведет ее на размышления и заставит хоть временно не думать о себе самой, чего Я усиленно добиваюсь».
Судя хотя бы по приведенным отрывкам из двух последних писем, чисто женское Государыне было не чуждо. Недоразумение, безусловно, имело место, но, кажется, всё было преувеличено воображением…
Этот трагический разлад не мог, конечно, не тревожить Григория Ефимовича. «Мой отец, – пишет Матрена Распутина об Анне Александровне, – высоко ценил ее […] Он даже не раз защищал её перед Императрицей» («Дорогой наш Отец». С. 76).




(29 января): «…Аню видела только мельком. Наш Друг приходил туда, так как Он захотел Меня повидать. […] Ане лучше, но у нее неважное настроение, – Я Сама кормила ее, так что она питается как следует и вполне прилично высыпается».
Тон Государыни после ее беседы с Г.Е. Распутиным на некоторое время меняется.
(30 января): «Утром Я была на чудном молебне перед иконой Знам[ения], – затем сделала множество перевязок, а также посидела с Аней. […] Ее горло много лучше, 37,1, – но вчера ночью было 38,5, неизвестно почему. Не пошла к ней, слишком была утомлена. Она говорит чуть слышным голосом и весьма мрачна, бедняжка, – едва открывает рот, разве только для еды, ест она исправно. Ее бедная спина снова в пролежнях. Сегодня уже 4 недели, как она лежит».
(31 января): «Аня с нетерпением ждет Твоего возвращения. Она, действительно, очень похудела. Теперь, когда она лучше сидит, это более заметно».
Дело было, разумеется, не в том, что А.А. Вырубова сидела, а в слове и молитве Царского Друга.
Следующая группа записей относится к периоду после возвращения Государя в Царское Село, имевшего место 2 февраля. Августейшие сестры милосердия. С. 81-83
Ольга (2 февраля): «Долго сидели с Аней, ей лучше, и веселая».
Ольга (3 февраля): «Вечером мы 4, Папа и Мама к нашим. Аня именинница».
Царь (3 февраля): «После обеда посетили Аню и раненых».
Царь (8 февраля): «Вечером были у Ани и у всех раненых».
Татьяна (9 февраля): «Завтракали 5 с Папá, Мамá и князем Юсуповым. […] Обедали с Папá и Мамá. После поехали 3 к Ане. У нее сидели, потом с офицерами. Всех обошли».
Царь (10 февраля): «Вечером были у Ани в лазарете».
Ольга (18 февраля): «Заехали к Ане [15 февраля А.А. Вырубова, напомним, вернулась из лазарета к себе домой. – С.Ф.] за Мама и в лазарет. […] Вечером с Папá и Мамá к Ане».
Царь (21 февраля): «Посидел у Ани».
Царь (23 февраля): «Вечером читал и затем посетил Аню».
Царь (27 февраля): «Вечером читал. Провели полчаса у Ани с Григорием».
28 февраля Государь выехал в Ставку, где пробыл до 11 марта.




Последующие события показали, что Государыню отпустило не до конца. Такого рода настроения передает мемуарная запись А.И. Спиридовича: «…Вырубова еще больше раздражала своими капризами и претензиями» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 95). Из контекста воспоминаний вытекает, что слова эти относятся к положению дел после возвращения Царя из Ставки 2 февраля. Но приведенные нами дневниковые записи Государя и Его старших Дочерей не содержат даже и намека на раздражение…
Из приведенных нами далее отрывков из писем Государыни, видно как Она боролась Сама с Собой и как тяжело Ей это давалось. Но обретение достойного плода предполагало, что Она Сама должна была всё это выстрадать
(28 февраля): «Вечером мы пойдем к Ане. Она находит, что Я слишком мало бываю с ней, желает, чтобы Я с ней подольше сидела (и при том наедине), но нам почти не о чем говорить, не то, что с ранеными».
(2 марта): «Вчера мы провели вечер с Аней – Шведов и Забор[овский] тоже».
Упомянутые офицеры Собственного ЕИВ Конвоя были весьма близки Царской Семье и Анне Вырубовой. Они сыграли заметную роль в дни переворота, не раз фигурируют в письмах Царственных Мучеников и дневниках.
Благодаря недавней случайной находке в Ессентуках мы обладаем фотографиями конвойцев того времени, запечатленными вместе с Членами Царской Семьи.
В августе 2018 г. во время ремонта одного из домов на чердаке за одной из балок был обнаружен старый конверт с семью фотографиями и двумя открытками, подписанными Августейшими Особами офицеру Конвоя Анатолию Семеновичу Федюшкину, которому, как выяснилось, удалось выжить: он благополучно скончался в 1958 г. в Сан-Франциско.

https://etokavkaz.ru/istoriya/foto-iz-pozaproshloi-strany
Иная судьба была у его товарищей, запечатленных с ним на найденных снимках, упомянутых Царицей в письме, проведших с Ней и Ее Дочерьми вечер 1 марта 1915 г. у Анны Вырубовой в ее «маленьком домике» в Царском Селе.


Великие Княжны Мария, Анастасия и Ольга Николаевны. В нижнем ряду офицеры Собственного ЕИВ Конвоя Михаил Алексеевич Скворцов, Анатолий Семенович Федюшкин, Александр Константинович Шведов и Виктор Эрастович Зборовский.

Уроженец станицы Григориполисской, Лабинского отдела, Кубанского Казачьего Войска Александр Константинович Шведов (1888–после 1917), сын полковника, окончил Сибирский кадетский корпус (1905) и Константиновское артиллерийское училище (1908). В чине хорунжего в 1911 г. поступил на службу в Конвой. С 1917 г. подъесаул. Состоя при Императорской главной квартире, в мартовские дни 1917 г. он находился в Царской Ставке. Замучен большевиками в тюрьме.


Великая Княжна Ольга Николаевна с хорунжим А.К. Шведовым.

Подъесаул Собственного ЕИВ Конвоя Виктор Эрастович Зборовский происходил из казаков станицы Ладожской Кубанской области. Окончил 3-й Московский кадетский корпус (1907) и Николаевское кавалерийское училище (1909). В 1912 г. был переведен в Царский конвой; командовал взводом Л.-Гв. 1-й Кубанской казачьей сотни
Участник Великой войны. Георгиевский кавалер. Награжден Золотым Георгиевским оружием (4.10.1916). Сотник. В мартовские дни 1917 г. был при Государыне, Наследнике и Царских Детях в Царскосельском Александровском Дворце. Состоял в переписке с Царственными Узниками.
Во время гражданской войны воевал в Добровольческой армии. Участник Ледяного похода в составе конного отряда полковника Кузнецова. Служил в Кубанском гвардейском дивизионе (лето 1918). Есаул (26.1.1919). Полковник (весна 1919). Командовал названным дивизионом под Царицыном. Командир бригады в дивизии генерала Крыжановского (июль 1919). Начальник Кавказской горской дивизии (дек. 1919). Служил в конвое главнокомандующего Вооруженных сил Юга России (фев. 1920). Назначен командиром этого конвоя (март 1920). Участвовал в Кубанском десанте (авг. 1920). Тяжело ранен.
В ноябре эвакуирован в составе Русской армии на о. Лемнос, где был командиром Кубанского гвардейского дивизиона (лето 1921). Генерал-майор (1921). Начальник Кубанской казачьей дивизии в Югославии (осень 1925).



Главнокомандующий барон П.Н. Врангель и командир Кубанской казачьей дивизии генерал-майор В.Э. Зборовский.

Во время второй мiровой войны генерал Зборовский сражался в рядах Русского корпуса в Сербии.
Командир 1-го казачьего полка (23.10.1941). Был смертельно ранен в живот в бою под Ново-Село (26.9.1944). Награжден германским Железным крестом 2-го класса. Скончался от ран в Граце (Австрия) 9 октября; был похоронен на местном военном кладбище.



Виктор Эрастович Зборовский: в годы гражданской войны и в Русском корпусе.

Имя Виктора Эрастовича Зборовского попытались увековечить в Москве, поместив его имя на установленной в 1998 г. памятной доске «Вождям Белого движения и Казачьим атаманам» внутри церковной ограды храма Всех Святых на Соколе.



Доска, однако, простояла недолго. Красные патриоты и молодежные организации сначала обратились в прокуратуру с требованием убрать памятник, а затем под покровом ночи просто разбили его, надеясь на безнаказанность со стороны властей, что и подтвердилось впоследствии…




Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (18)




Новое покушение на Распутина?


8 января в газете «Петроградский Курьер» появилась небольшая заметка под названием «Несчастный случай с Григорием Распутиным». В ней говорилось:
«Вчера вечером на углу Загородного пр[оспекта] и Кузнечного пер[еулка] произошел несчастный случай со старцем Гр. Распутиным. Гр. Распутин направлялся на извозчике во Владимiрский собор. Около указанного места на сани налетел автомобиль и Распутин был выброшен на мостовую. При падении старец получил тяжкие ушибы тела и, как передают, лишился сознания. В автомобиле, благодаря которому пострадал Распутин, находилось одно высокопоставленное лицо – друг Распутина. Последний предоставил свой автомобиль для отвозки Распутина в больницу. Однако по дороге Распутин очнулся и заявил о своем желании отправиться на свою квартиру (Гороховая, 64). О случившемся дали знать на квартиру Е.Е., откуда прибыла проживающая у него сестра епископа Варнавы. Вначале вызванные врачи признали положение старца тяжким. Однако через несколько часов выяснилось, что ушибы, полученные Григорием Распутиным, не являются опасными для жизни. У старца оказались сильно помятыми ноги. Ночь Распутин провел безпокойно. Утром из Царского Села получен был ряд сочувственных телеграмм. Квартиру Григория Распутина посетил целый ряд высокопоставленных лиц, которые, однако, не были допущены к больному.
Наш сотрудник обратился к Григорию Распутину с просьбой принять его для беседы по поводу случившегося. Григорий Распутин просил передать через сестру епископа Варнавы
[1], что Петроградский градоначальник [2] запретил ему принимать кого бы то ни было во время болезни» («Несчастный случай Григорием Распутиным» // «Петроградский Курьер». 1915. 8 января. С. 4).
[1.] Наталия Александровна Прилежаева (1876–?) – сестра Владыки Варнавы (Накропина); супруга и.о. помощника столоначальника I отделения хозяйственного управления при Св. Синоде; была почитательницей Г.Е. Распутина. От его имени она посылала телеграммы А.А. Вырубовой («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 324). По свидетельству современников, это была «немолодая, неглупая, понимающая жизнь и людей женщина […], которую уважал и Распутин». Жила в 17-м доме по Таврической улице, почти напротив Государственной думы. Когда Владыка приезжал в Петербург, он останавливался там. Туда же заезжал к нему и Г.Е. Распутин («Падение Царского режима». Т. III. М.-Л. 1925. С. 252; Т. IV. С. 182, 437).
[2.] С июля 1914 до ноября 1916 г. Петроградским градоначальником был генерал-майор Свиты ЕИВ князь А.Н. Оболенский, с которым полицейское наблюдение зафиксировало одну встречу Г.Е. Распутина (О.А. Платонов «Пролог цареубийства. Жизнь и смерть Григория Распутина». М. 2001. С. 229). Приезжал на место катастрофы поезда, во время которой 2 января 1915 г. была ранена А.А. Вырубова.



Князь Александр Николаевич Оболенский (1872–1924) – из Пажеского корпуса выпущен (1891) в Л.-Гв. Преображенский полк. Командир батальона. Исключен из Гвардии за безпорядки в батальоне (1906). С 1907 служил по Министерству внутренних дел: Костромской вице-губернатор (1908), Рязанский губернатор (1908-1914), Петроградский градоначальник (1914-1916). Зачислен в Свиту ЕИВ (1916). Командовал бригадой, участвовал в Белом движении. С 1920 г. в эмиграции. Скончался в Париже. Похоронен на кладбище Батиньоль.

«Из заметки в „Биржевых новостях“..., – рассказал следователям ЧСК в 1917 г. знакомый Григория Ефимовича Л.А. Молчанов, – я прочел о том, как на его пролетку... налетел автомобиль» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 304). Комментируя эти слова, Э.С. Радзинский совершенно справедливо обращает внимание: «Столь редкий в те годы автомобиль налетает именно на ту пролетку, где едет Распутин...»
Происшествие 7 января, по-видимому, не имело серьезных последствий. 10 января у Григория Ефимовича был день Ангела. Накануне, т.е. через два дня после случившегося на Загородном проспекте, он приезжал в Царское Село. Сначала зашел к А.А. Вырубовой, а затем появился в Александровском Дворце. «После обеда, – записал Царь в дневнике, – к нам зашел Григорий от Ани и остался к чаю». Великая Княжна Ольга Николаевна уточняла: «После 10 часов Григорий Ефимович» («Августейшие сестры милосердия». С. 71).
И наконец, запись в Гоф-фурьерском журнале (9 января): «В 10 ч. с половиной вечера Ея В[еличество] изволили принимать Григория Ефимовича Распутина» («Хроника великой дружбы». С. 178).
В самый день Ангела, 10 января Григорий Ефимович телеграфировал Государыне, благодаря, по всей вероятности, за поздравления: «Невысказано обрадован – Свет Божий светит над Вами, не убоимся ничтожества» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 82).
В воспоминаниях М.Е. Головиной сохранились некоторые подробности этого празднования: «10 января: день рождения и именины Григория Ефимовича: память святителя Григория Нисского
[3]. Много народа, много подарков. Корзины с фруктами, торты...» («Дорогой наш Отец». С. 265). Однако бдительный Э.С. Радзинский тут как тут со своей ложечкой дегтя: «В то время, когда мужик весело и пьяно справлял именины, Вырубова лежала в безпамятстве – искалеченная на всю жизнь. Боролась с казавшейся неминуемой смертью…» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 323). Не в счет молитвы у одра раненой, побоку фрукты и торты. Даешь бутылку! Не иначе в тот день в квартиру на третьем этаже ее, скрыв в полах пальто, пронес наш болезный писатель-сладострастник. Кроме него, увы, больше некому. Но хочется очень!
[3.] По опубликованным в 1991 г. точным архивным данным Г.Е. Распутин родился 9 января 1869 г. (день памяти святителя Филиппа, митрополита Московского). Крестили его 10 января, в день празднования святителя Григория Нисского (А.В. Чернышов «Покровский “чудодей”. Григорий Распутин: документы против вымысла» // «Тюменская Правда». 1991. № 165. 12 сентября. С. 3).

Среди прочих гостей в тот день Г.Е. Распутина навестил давний его знакомый Л.А. Молчанов, которого хозяин упрекнул, что тот «его забыл». В своих показаниях в 1917 г. Леонид Алексеевич изложил причины, по которым он перестал бывать у Григория Ефимовича: «В начале 1914 г. я получил тревожные сведения о состоянии здоровья моего отца... 20 мая мой отец скончался». После кончины своего родителя, Владыки Алексия, Л.А. Молчанов и прекратил ходить на Гороховую. «У меня появилось апатичное настроение... кроме того, обозревая прошлое всех лиц, которые связали свою судьбу с Распутиным: Илиодора, Гермогена, Даманского, который через Распутина сделал блестящую карьеру, а потом заболел неизлечимой болезнью... я пришел, может быть, к суеверному убеждению, что у Распутина тяжелая рука...» (Там же. С. 323). Может быть, и так, а, может, и нет. Ведь не следует забывать, что показания Л.А. Молчанов давал после переворота, когда на общавшихся с Григорием Ефимовичем смотрели косо.
Характерно, что другие газеты, выходившие в столице, хранили по поводу случая с Григорием Ефимовичем 7 января полное молчание. Единственное упоминание этого происшествия удалось найти в т.н. дневнике французского посла Мориса Палеолога. «Безцветным собирателем питерских сплетен высшего света» называл его русский военный агент во Франции граф А.А. Игнатьев, обозначивший, кстати говоря, в своих изданных в СССР мемуарах и его происхождение: «потомок Греческих Королей [Византийских Императоров] и богатейших одесситов» (Граф Алексей Игнатьев «50 лет в строю Воспоминания». М. 2002. С. 350).
А вот и сама интересующая нас дневниковая запись дипломата: (20.1.1915 н.ст.) «Вчера Распутин попал на Невском проспекте под тройку, мчавшуюся на полной скорости. Его подняли с небольшим ранением на голове. После несчастного случая с госпожой Вырубовой пять дней назад, это новое предупреждение небес более чем красноречиво! Как никогда, Бог недоволен войной!» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 230).



Г.Е. Распутин.

Запись содержит множество неточностей, дипломат явно не читал приведенной нами заметки. Тем не менее, фиксация послом даже этого незначительного, с его точки зрения, случая весьма примечательна. Последние две фразы отсылают нас к другой записи, сделанной дипломатом через четыре месяца. Учитывая, что «дневник» посла по названию не является таковым по сути, а формой воспоминаний на основе дневника, – сопоставление этих двух записей весьма интересно.
Эта вторая заметка датируется тоже средой, но 26 мая: «Следующие друг за другом неудачи русских войск дают повод Распутину утолить непримиримую ненависть, которую он давно питает к Великому Князю Николаю Николаевичу. Он всё время интригует против Верховного главнокомандующего, обвиняя его в полном незнании военного искусства и в том, что он желает только создать себе в армии популярность дурного рода, с тайною мыслью свергнуть Императора. […]
Мне также стало известно, что в последнее время Распутин вновь вернулся к своей старой теме: “Эта война оскорбляет Бога!” Недавно вечером, когда он разглагольствовал в доме престарелой госпожи Г. [По-видимому, речь идет о Л.В. Головиной. – С.Ф.], одной из его наиболее восторженных поклонниц, он вещал тоном библейского пророка: “Россия вступила в эту войну против воли Господа Бога. Горе тем, кто по-прежнему отказывается верить в это! Для того, чтобы слышать Божий голос, нужно покорно слушать его. Но, когда человек полон сил, он весь раздувается от спеси: он считает себя умным и относится свысока к простым смертным, пока однажды Божий приговор не грянет над его головой, подобно грому среди ясного неба. Христос возмущен всеми этими жалобами, которые возносятся к Нему с Земли Русской. Но генералы безразличны к тому, что убивают мужиков; это не мешает генералам есть, пить и богатеть!.. Увы! Кровь жертв ложится несмываемым пятном не только на них: она позорит и Самого Царя, потому что Он Отец мужиков… Я скажу вам: Божье мщение будет ужасным!”
Мне рассказали, что эта вспышка священного гнева заставила всех присутствовавших буквально дрожать от страха. Госпожа Г. безпрестанно повторяла: “Господи, помилуй! Господи, помилуй!”» (Там же. С. 298-299).
Первая запись Палеолога (о новом покушении на Г.Е. Распутина) по сути дела – ответ на вторую. Ответ людей, преследовавших внешне различные цели («союзников», внутренних сторонников войны до победного конца и государственного переворота), тем, кто любил Россию, сохраняя верность Престолу и Императору.
С первых дней Великой войны французский посол пытался постоянно держать на контроле настроения Царского Друга.
В сентябре 1914 г. практически одновременно с Г.Е. Распутиным в Петроград вернулся пребывавший до этого в Европе граф С.Ю. Витте, заявивший себя противником войны. Британский и французский дипломаты были чрезвычайно обезпокоены этим возвращением. Безпокойство переросло в панику после того, как Сергей Юльевич стал открыто и притом во влиятельных кругах высказывать эти свои взгляды, а особенно после того, как стало известно о том, что этот заметный государственный деятель, не раз выступавший в зарубежной прессе с похвалами в адрес Г.Е. Распутина, завязал с ним личные контакты. (Подробнее об этом см.: С.В. Фомин «Страсть как больно, а выживу…» М. 2011. С. 290-328.)
Неожиданным подарком стала скоропостижная кончина графа в ночь на 28 февраля 1915 г. на 66-м году жизни при так до конца и не выясненных обстоятельствах. В своем дневнике президент Франции Пуанкаре записал: «Эта смерть чуть ли не имеет для Антанты значение выигранного сражения» (П.Л. Барк «Воспоминания» // «Возрождение». № 164. Нью-Йорк. 1965. С. 88).
Не исключено, что кончина С.Ю. Витте отсрочила на какое-то время убийство Г.Е. Распутина. Вряд ли «союзники» позволили бы этому мирному тандему действовать и далее, особенно в условиях, когда взгляды в русском обществе на войну существенно изменились.



Граф С.Ю. Витте на смертном одре.

Французский посол с тревогой фиксирует в своем дневнике некоторые разговоры, которые вели в салонах, клубах, учреждениях, магазинах и просто на улицах русской столицы.
(9.12.1914): Антиквар на Литейном: «…Эта война слишком долго тянется, и слишком ужасна. И потом, мы никогда не разобьем немцев. Тогда отчего бы не покончить с этим сразу? […] Вы, французы, быть может, и будете победителями. Мы, русские, – нет. Партия проиграна… Тогда зачем же истреблять столько людей? Не лучше ли кончить теперь же?» Престарелый барон Г.: «Теперь Император взбешен из-за Германии, но скоро поймет, что ведет Россию к гибели… Его заставят это понять… Я отсюда слышу, как […] Распутин Ему говорит: “Ну что, долго Ты еще будешь проливать кровь Своего народа? Разве не видишь, что Господь оставляет Тебя?..” В тот день, господин посол, мир будет близок» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 191-193).
(20.12.1914): «До меня доходит с разных сторон, что в интеллигентской и либеральной среде высказываются по отношению к Франции с таким же недоброжелательством, как и несправедливостью. […] …Глупое обвинение: это Франция вовлекла Россию в войну, чтобы заставить вернуть себе Эльзас и Лотарингию ценою русской крови. Я, как могу, противодействую этому, но моя деятельность по необходимости ограничена и секретна. Если я слишком обнаружу мои отношения с либеральной средой, то покажусь подозрительным правительственной партии и Императору; к тому же я даю ужасное орудие в руки крайне правых реакционеров, приспешников Императрицы, которые проповедуют, что союз с республиканской Францией представляет собою смертельную опасность для Православного Царизма и что спасение может прийти только от примирения с германским “кайзерством”» (Там же. С. 197-198).
(26.11.1915): «Финансовые круги Петрограда продолжают поддерживать, через посредство Швеции, постоянную связь с Германией. […] Тезис, который активно муссируется последние несколько недель […]: мы должны принимать вещи таковыми, какие они есть. Обе воюющие стороны должны понять, что ни одна из них никогда не добьется решающего успеха и не сможет сокрушить другую. Война неизбежно завершиться соглашениями и компромиссом. В этом случае – чем скорее, тем лучше». «Господин посол, – заявил в приватной беседе с Палеологом известный металлург и финансист Путилов, – ваши доводы сводятся к тому, что время работает на нас… Хорошо! Но я не уверен, что это касается России. Я знаю своих соотечественников: они быстро устают, им начинает надоедать эта война, они более не поддерживают ее» (Там же. С. 387-388).
(16.12.1915): «“Франция позволяет России нести всё бремя войны на своих плечах”. Это обвинение, которое я периодически слышу…» (Там же. С. 405).
Что касается Г.Е. Распутина, то он был выразителем русского взгляда (причем, как мы видим, самого широкого спектра общества) на эту проблему.
Вот почему при упоминании одного имени Г.Е. Распутина лицо одного из главных виновников вовлечения России в войну, министра иностранных дел С.Д. Сазонова, «искажалось судорогой»: «Ради Бога, не говорите мне об этом человеке. Он внушает мне ужас…» (Там же. С. 120).
Всю эту международную компанию, ответственную за поддержание должного накала в запаленном ими костре войны, можно было понять: прошло не так уж много времени, а настроения русского общества уже стали меняться и отнюдь не в пользу «сердечного согласия».
Прикрываясь трескучими фразами о прогерманских настроениях, сепаратном мире, шпионаже (Дж. Бьюкенен «Моя миссия в России». С. 192) и другими подобными эвфемизмами, эти господа, по существу, страшно боялись ясного русского взгляда на намеренно запутанные ими дела.
Позднее, когда, с одной стороны, всё уже улеглось и отстоялось, а с другой, обострилось, но уже по-иному, много повидавший на своем веку писатель М.М. Пришвин сделал 3 ноября 1941 г. (когда решалась судьба Москвы) такую примечательную запись в своем дневнике: «Война 14-го года осталась морально неоправданной, значит – неоконченной, теперь – продолжение…» (М.М. Пришвин «Дневники. 1940-1941». М. 2012. С. 309).
Что касается Г.Е. Распутина, то он, как мы уже писали, никогда после того, как война уже началась, не выступал против нее открыто. Однако про себя думал так же, как и многие русские люди (о чем свидетельствуют и приведенные нами записи из дневника Палеолога). Но те, с точки зрения союзников, были не столь опасны, как человек, имевший неконтролируемый доступ к Царю и Царице. Вот почему он подлежал ликвидации, перед которой его, однако, нужно было оболгать в глазах русского общества.
Свидетельство пристального интереса М. Палеолога к Г.Е. Распутину – записи в т.н. его дневнике под 30 июля/12 августа, 30 августа/12 сентября и 21 октября/3 ноября 1914 г., увенчавшиеся личной встречей дипломата и русского мужика 11/24 февраля 1915 г., в среду, в доме «г-жи О.». Обо всем этом мы подробно уже писали в одной из книг нашего «расследования» (С.В. Фомин «Страсть как больно, а выживу…» М. 2011. С. 284-287).



Морис Палеолог.

Последнюю из описанных здесь встреч прокомментировала в свое время А.А. Вырубова: «Читая записки Палеолога, я нашла в них много вымышленного насчет разговоров, касающихся моей личности. Равным образом автор неточно передал о своем знакомстве с Распутиным. Так как свидание происходило в доме моей сестры, то я имею возможность внести существенную поправку в его рассказ. Палеолог приехал в дом сестры с княгиней Палей (belle mere [Свекровью (фр.)] моей сестры), желая с ним лично познакомиться. При свидании княгиня Палей служила переводчицей слов Распутина; после почти часовой беседы Палеолог встал и расцеловался с ним, сказав: “Voila un veritable illumine” [“Вот истинный ясновидец” (фр.)]» («Дорогой наш Отец». С. 204).
«Думая о всё возрастающем влиянии Распутина и о его пагубной деятельности в области русской политики, – пишет Палеолог под датой 17/30 мая 1915 г., – я иногда размышляю над тем, а не стоит ли союзникам попытаться использовать мистические и другие дарования этого чародея для собственного блага путем его подкупа: таким образом мы станем направлять его “вдохновения” вместо того, чтобы всегда бить тревогу по их поводу, оказываясь на их пути и проявляя безсилие перед их лицом» (М. Палеолог М. «Дневник посла». С. 301).
«Могу признаться, – замечает он далее, – что меня подмывает попытаться самому подкупить Распутина […]; но я пришел к выводу, что это было бы безполезно, рискованно и опасно. Совсем недавно я осторожно и как бы мимоходом упомянул об этой идее высокопоставленному лицу, некоему Е., который вновь в моем присутствии дал волю своему оголтелому национализму».
Среди оголтелой и, в то же время, самой обыкновенной, к сожалению, для того времени лжи пробиваются всё же крупинки правды. Этот «Е.», в частности, заявил: «Распутина подкупить нельзя. […] …Во-первых, он не хочет денег: он получает их гораздо больше, чем ему нужно. Вы знаете, как он живет. На что ему тратить деньги, кроме своей небольшой квартиры на Гороховой? Он одевается, как мужик, а его жена и дочери походят на нищенок». К тому же, по словам собеседника французского посла, Распутин «очень щедрый человек: он много отдает бедным», «в своей деревне, в Покровском, […] строит церковь» (Там же. С. 301-302).
«Распутина, – совершенно справедливо замечал современник, – строго осуждали за вмешательство в дела государственные. Но, что несомненно устанавливается самими его обвинителями, это то, что они толкали и побуждали его к такому вмешательству со стороны Распутина. Когда им выгодно было, тогда они не стеснялись в средствах, прибегая не только к поощрению вмешательства Распутина, но и к подкупу его» (Н. Студенский «Отклики пережитого» // «Иллюстрированная Россия». Париж. 1939. № 22. С. 14). Однако, как было установлено следствием самих временщиков в 1917 г., искавших, как известно, самый малейший компромат на Царского Друга, своей главной цели они никогда не могли достичь.
«Как показало обследование переписки по сему поводу, – пришел к заключению один из деятелей ЧСК В.М. Руднев, – а затем, как подтвердили и свидетели, Распутин категорически отказывался от каких-либо денежных пособий, наград и почестей, несмотря на прямые, обращенные со стороны Их Величеств предложения, как бы тем самым подчеркивая свою неподкупность, безсребренность и глубокую преданность Престолу…» (В.М. Руднев «Правда о Царской Семье и “темных силах”». Берлин. «Двуглавый Орел». 1920. С. 11).
Что уж говорить о людях посторонних, а тем более сомнительных…



Продолжение следует.