Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (5)


Огюст Раффе. Прибытие в Кишинев. 4 августа 1837 г.


«…Она была феатром наших вечных войн» (окончание)


Встраивание в Империю вновь присоединенной к ней Бессарабской области происходило постепенно. Долгое время общего взгляд на способы интеграции не было. Сначала этому мешала Отечественная война 1812 г., потом заграничные походы 1813-1814 г., тревога, связанная с побегом Наполеона с острова Эльба, устройство общеевропейских дел на Венском конгрессе и, наконец, революционные события, охватившие континент, в том числе и Балканы. Огонь подбирался уже к самым границам России.
Подробнее с этими планами и историей этих попыток, непосредственным участником осуществления которых, как мы уже отмечали, был А.С. Пушкин, можно познакомиться в работах, написанных бессарабцами: уже упоминавшегося нами в прошлом по́сте ученого правоведа Л.А. Кассо и автора первой «Истории Бессарабии» А.Н. Накко. (В течение нескольких лет каждый день ходил я, будучи в Криулянах, мимо того места, где когда-то, пока не взорвали после войны церковь Архангела Михаила, находилась могила дедушки последнего – питара, молдавского боярина, ведавшего выпечкой хлеба при дворе Господаря, Алексея Наку, скончавшегося 10 марта 1806 года.)
По интересующему нас вопросу Алексею Николаевичу Накко принадлежат основополагающие труды: «Очерк гражданского управления в Бессарабии, Молдавии и Валахии во время Русско-турецкой войны 1806-1812 гг.» и «Очерк гражданского устройства Бессарабской области с 1812 по 1828 гг.». Обе работы увидели свет в «Записках Императорского Одесского общества истории и древностей»: первая в 1879 г. в XI томе, вторая в 1900-м в XXII-м.
Известно еще о двух рукописных работах А.Н. Накко на ту же тему. Одна из них еще в 1920-е гг. хранилась в личном архиве историка Павла Горе (1875–1927) в Кишиневе: «Бессарабская область от присоединения ее к России до Бухарестского трактата, с точки зрения экономической, статистической и исторической» (1871). Другая – «Бессарабская область со времени присоединения ее к России по Бухарестскому миру 1812-го года» (Кишинев, 23.2.1879) – до сих пор находится в Научной библиотеке Одесского национального университета имени И.И. Мечникова.



Алексей Николаевич Накко (1832–1915) – историк, поэт, драматург и переводчик. Родился в селе Бэлэнешты (в нынешнем Ниспоренском районе) в семье отставного штабс-капитана. Род его происходил от одной из ветвей молдавской боярской семьи, переселившейся за Днестр в 1711 г. Обучение проходил в Петербурге в Дворянском полку (в 1855 г. переименованном в Константиновский кадетский корпус, а в 1859 г. – в училище). Выпущен (1850) офицером в артиллерию. В 1853-1854 гг. вместе с полком находился в Бессарабии неподалеку от Прута, а во время войны 1854-1855 гг. – в Скулянах. Выйдя после женитьбы в отставку (1858), занимал различные административные посты: служил в канцелярии Бессарабского губернатора, был исправником в Бендерском уезде (1879), старшим советником Бессарабского губернского правления (1881), редактором неофициальной части «Бессарабских губернских ведомостей» (1881-1884). Кроме указанных ранее исторических исследований о гражданском управлении Бессарабией А.К. Накко был автором двухтомной «Истории Бессарабии с древнейших времен» (Одесса. 1873-1876), обзора книги П.Н. Батюшкова «Бессарабия» (1872) и очерка «Бессарабская старина» (обе работы вышли в «Бессарабском Вестнике»: первая в 1890-м, вторая – в 1892-1893 гг.). Были и работы, оставшиеся в рукописи: «О происхождении европейских евреев» (Кишинев. 1883), «Автобиография» и др. Вскоре после выхода в отставку (1892) переселился в Одессу, где и скончался в январе 1915 г. Похоронен на Новом кладбище.
Супруга его Ольга Егоровна Накко (1840–1919) – русскоязычная бессарабская писательница (историк Штефан Чобану называл ее «румынкой») родилась в Одессе в семье надворного советника Георгия Александровича Гурцова. Училась в Одесской женской гимназии (1854-1857), вышла замуж за А.Н. Накко (венчались 2.11.1858 г. в Одесской уездной церкви Архангела Михаила при женской обители). Переселилась в Бессарабию в имение супруга Фрэтештий де Сус (ныне Сынджерейский район). В 1870-е училась в Варшаве и Париже. Работала учительницей на юге Бессарабии. Писала прозу на русском языке. Сотрудничала в газетах «Бессарабский Вестник», «Новороссийский Телеграф», «Одесский Вестник» и «Одесский Листок». Автор четырех сборников, вышедших в Одессе в 1900-1913 гг. Ее очерк «Пушкин в Кишиневе», был помещен в «Пушкинском юбилейном сборнике» (СПб. 1899), а рассказ «Дни молодости» опубликован в «Пушкинском сборнике» петербургских литераторов (1899). Скончалась в Одессе.


Другим важным для нас трудом является книга Льва Аристидовича Кассо «Россия на Дунае и образование Бессарабской области», вышедшая в Москве в 1913 году. Значение ее заключается не только в том, что она была написана человеком, хорошо знавшим местные реалии. По словам известного русского юриста и ученого-правоведа В.А. Удинцева (1865–1945), автор ее «принадлежал к лучшим русским юристам. Своими научными вкусами и методами разработки юридических тем он возвращает нас к прошлым временам оживления интереса к отечественному праву. Его монографии напоминают нам диссертации старых юристов, уступающих Л. А. Кассо в отношении материала, метода и изящества построений, но несомненно усвоенных им в качестве элемента образования и служивших образцами при изучении родного права».
Не удивительно, что впоследствии его труды (и этот и те, о которых мы упоминали ранее) были переведены на румынский язык и изданы в Королевстве. Первой в 1923 г. в Бухаресте была издана книга Л.А. Кассо о Петре Манеге – составителе законов Бессарабии и знакомом А.С. Пушкина. В 1940 г. в Яссах, где скончался и был похоронен этот «забытый кодификатор», вышли еще две книги Л.А. Кассо в переводе профессора Штефана Берекета: «Византийское право в Бессарабии» и «Россия на Дунае и образование Бессарабской области».




После знакомства с этими трудами проясняется та переломная обстановка, когда решалось, по какому пути должно было пойти управление присоединенной к Российской Империи Бессарабской областью, свидетелем и участником чего был как раз находившийся там в это время А.С. Пушкин.
Причиной всех этих колебаний стало, как мы уже отмечали, расползание Революции по Европе, в орбиту которой включились и Балканы: Молдавское и Валашское княжества и Греция. Всё это заставило Императора Александра I пересмотреть первоначальные планы относительно администрирования Бессарабии, которые Он – было время – ставил даже в пример Королю Людовику XVIII:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/418514.html
Протагонистом смены курса выступал назначенный 19 мая 1823 г. на пост Новороссийского губернатора и полномочным наместником Бессарабской области граф Михаил Семенович Воронцов (1782–1856), обладавший на тот момент подходящим опытом: в 1815-1818 гг. он командовал Русским оккупационным корпусом во Франции, а в 1818 г. представлял Россию на Аахенском конгрессе.


Граф М.С. Воронцов. Рисунок А.С. Пушкина на черновике пятой строфы третьей главы «Евгения Онегина». 8 или 9 февраля 1824 г. Одесса.

У каждого из подходов (старого и нового) были свои резоны. Вот отрывок из заметок сопровождавшего графа в его объезде Бессарабии летом 1823 г. начальника канцелярии Н.М. Лонгинова:




(Н.М. Лонгинов «Путевые письма. Июнь-сентябрь 1823» // «Русский Архив». 1905. № 12. С. 569-570).

А вот описание позиции другой стороны в записках чиновника (с мая 1823 г.) по управлению Новороссийской губернии и Бессарабской областью (а в 1824-1826 гг. вице-губернатора) Ф.Ф. Вигеля, являвшегося – что весьма важно подчеркнуть – сторонником воронцовской линии (в мемуарах он пытался представить себя даже ее изобретателем):
« Когда, в конце 1815 года, Государь вторично воротился из Парижа, вспомнил Он о сделанном Им в эти шумные годы небольшом завоевании, на которое дотоле Он не обращал внимания. Бессарабия была сперва управляема, по гражданской части, престарелым молдавским бояром, русским действительным статским советником, Скарлатом Дмитриевичем Стурдзою, по военной генерал-майором Иваном Марковичем Гартингом. Первый скоро умер, и обе власти соединились в руках последнего.
Неустройствам там не было конца, самоуправление было чрезмерное. Сын умершего Стурдзы, столь известный Александр Скарлатович, находился тогда при уважаемом Государем статс-секретаре Каподистрии, был его другом и сотрудником. Исполненный тогдашних идей и зная склонность Александра отделять от России сделанные ею завоевания, он затеял из частицы своего отечества сделать маленькое образцовое государство с представительным правлением.



Граф Иоанн Антонович Каподистрия (1776–1831) – уроженец греческого острова Корфу, выпускник медицинского и философского факультетов Падуанского университета. После Тильзитского мира 1807 г был принят на русскую службу в Министерство иностранных дел (1809). Секретарь русского посольства в Вене (1811), управляющий дипломатической канцелярией русской Дунайской армии (1812), получив там поручение выработать проект административного устройства Бессарабии. В следующем году в качестве начальника Императорской канцелярии сопровождал Александра I. Заметно проявил себя на Венском конгрессе 1815 г., что повлияло на его стремительную карьеру. В 1815 г. он статс-секретарь, а с августа следующего года уже управлял Министерством иностранных дел. Должность эту он занимал вплоть до 1822 г., когда из-за сочувствия революции в Греции был сначала отправлен в отпуск для поправки здоровья, а в 1827 г. получил формальную отставку. В апреле 1827 г. был избран правителем Греции. Убит в результате нападения на него 9 октября 1831 г.

Через Каподистрию он успел в том: подольский военный губернатор Алексей Николаевич Бахметев назначен полномочным наместником в Бессарабскую область, и она сделана независимою от власти Сената и наших министров. Еще хотелось ему, чтобы, по примеру Польши и Финляндии, назначен был для нее особый министр-статс-секретарь, и это желание отчасти исполнилось. Граф Каподистрия согласился докладывать Государю по делам нового края, а Стурдза, заправляя ими, приготавливать доклады, и некоторым образом сделался статс-секретарем по сей части.
Таким образом продолжалось до 1821 года, до возвращения Государя из Лайбаха. Когда греки восстали на турок, положение России в отношении к сему делу было самое затруднительное. Возмущение сие совпадало с другими совершившимися на Западе, казалось, в тайной связи с ними и как бы продолжением мятежной цепи от Тага до Босфора. Стараясь усмирять одних, как можно было явно помогать другим против султана, законного владыки, в нарушение святости трактатов?
Католический мiр, французское правительство и особенно Австрия открыто держали сторону турок; Англия, по обыкновению, смотрела спокойно на резню народов. Нам же, с другой стороны, без всякого участия внимать воплям наших братий, наших единоверцев, наших первых наставников и учителей во святой нашей вере, было невозможно. Все народы европейские, вся Россия взывали к Государю; а Турция, тайно подстрекаемая, вероятно, самими же либералами, своими дерзкими поступками сама вызывала нас на бой.
Демократический дух этого возмущения один уже должен был нас от того удерживать. Целому свету известна тут умеренность Александра; по моему мнению, никогда не поступал Он столь осторожно, столь благоразумно и, смею прибавить, столь справедливо. Греку Каподистрии, которого турки подозревали, обвиняли и который явно показывал республиканские наклонности, оставаться при нем долее было бы трудно. Он оставил и нашу службу и Россию; за ним последовал и Стурдза, вышел в отставку и поселился в южном крае» (Ф.Ф. Вигель «Записки». Кн. II. М. 2003. С. 1028).



Портрет А.С. Стурдзы из фондов Одесского художественного музея.
Александр Скарлатович Стурдза (1791–1854) поступил на службу в Министерство иностранных дел Российской Империи 1810 г. сначала на должность писца, потом чиновника особых поручений, а в 1811 г. драгомана (переводчика), поскольку, кроме русского и румынского, свободно владел греческим, немецким, французским и латинским. В 1812 г. он занимал пост секретаря при главнокомандующем Дунайской армией адмирале П.В. Чичагове, а в 1814 г. его прикомандировали к российскому посольству в Вене. Здесь он принимал участие в Конгрессе 1815 г., после которого уехал в Париж в качестве секретаря графа И.А. Каподистрии. По поручению Императора Александра I во время Аахенского конгресса 1818 г. написал для его участников записку о германских университетах, как рассадниках революционного духа и атеизма. В 1820 г. для делегатов конгресса в Троппау составил замечания о революциях в Испании и Неаполе и о внутренних делах в Австрии. В 1821 г. принимал участие в работе конгресса в Лайбахе. Испросив в октябре 1821 г. в Петербурге безсрочный отпуск, поселился в Одессе. Оттуда он внимательно следил за развертывавшейся в Греции Этерией, помогал беженцам. В связи с этим он составил и издал специальную записку на французском языке «Греция в 1821 и 1822 гг.» (Лейпциг. 1822). Скончался 13 июня 1854 г. в бессарабском имении своей сестры в Манзыре. Похоронили Стурдзу на Воскресенском кладбище в Одессе.


При случае Ф.Ф. Вигель представил графу М.С. Воронцову свою «Записку о Бессарабии». «Прочитав ее, дня через два сказал он мне: “знаете ли вы, что вы с глаз моих как будто сняли повязку; так явственно изображены положение края и характеры людей”. Можно представить себе что я почувствовал, услышав такие слова из уст человека, которого мнение так высоко я ценил. Надобно знать, что в это время необыкновенно-умный и хитрый Брунов, с большими, основательными теоретическими познаниями, имел великое влияние на графа. Настроенный Александром Стурдзой, с коим имел тесные связи, он настаивал, чтобы в Бессарабии молдавские права и обычаи были не только сохранены, но еще более распространяемы, и чтобы там введено было какое-то новое судопроизводство; одним словом, чтобы страна сия еще более отрезана была от России. Доводы его были так сильны и умны, что должны были нравиться человеку, воспитанному в конституционном государстве» (Там же. С. 1075).
При таких обстоятельствах весьма важным для Ф.Ф. Вигеля было свести знакомство и с самим А.С. Стурдзой. Путь к этому лежал через весьма влиятельную его сестру (с обоими в свою бытность в Одессе общался поэт):
«…Под именем графини Эделинг находилась тут женщина, которой Каподистрия обязан был доверенностью Александра […] При Дворе, где почти всегда красота предпочиталась уму, в Роксандре Скарлатовне Стурдзе видели только безобразнейшую из фрейлин, и все от неё отдалялись, как нечаянный случай сблизил ее с Императрицей Елисаветой Алексеевной. Тогда ее распознали и невольно стали благоговеть пред необыкновенным превосходством её ума.



Графиня Р.С. Эдлинг-Стурдза: литография из собрания князя А. Гагарина и первое из обнаруженных изображений графини в кишиневской рукописи А.С. Пушкина, датирующееся апрелем 1821 г. (Л.А. Краваль «Графиня Роксандра Эдлинг в жизни Пушкина» // «Кодры». Кишинев. 1991. № 6. С. 194).
Графиня Роксандра Скарлатовна Эдлинг (1786–1844), урожденная Стурдза – после переезда ее семьи в Петербург в 1801 г. близко сошлась с братьями графами де Местрами, графом Каподистрией, Инсиланти. В 1811-1816 гг. состояла фрейлиной при Императрице Елизавете Алексеевне. Во время пребывания в Веймаре познакомилась со своим будущим мужем – графом Альбертом Каэтаном фон Эдлингом (1792–1841), министром иностранных дел и гофмаршалом Веймарского герцога, вместе с которым в 1822 г. поселилась в пожалованном ей Государем имении Манзырь в Бессарабии, время от времени выезжая для лечения за границу. Скончалась 16 января 1844 г. и была похоронена на Воскресенском кладбище в Одессе.


Государыня взяла ее с Собой за границу, и на Венском конгрессе все отличные мужи и многие принцессы искали её знакомства, а некоторые и сдружились с ней. Лишившись надежды выйти за Каподистрию, встретила она человека, с которым была счастливее, чем бы, может быть, с этою знаменитостью. Граф Альберт Эделинг, обер-гофмейстер Саксен-Веймарского двора, был один из тех старинных немецких владельцев – баронов, честных, добродушных, благородных, коих тип сохранился ныне только в романах Августа Ла-Фонтена, которых также едва ли ныне найти где можно. Он душою полюбил девицу Стурдзу, и она его; сочетавшись с нею браком, он согласился оставить отечество и поселиться с нею в южной России.


Манзырь – так назвала поместье, образованное после пожалования Царем 10 тыс. десятин земли, его владелица графиня Р.С. Эдлинг. Находилось оно в Бендерском уезде Бессарабской области (с 1945 г. село Лесное Тарутинского района Одесской области). Переселенцами из Центральной России (людьми свободными, не крепостными) здесь была образована земледельческая колония, образцовая для того времени: с храмом, садом, приходским училищем, аптекой и госпиталем.

Наружностью её плениться было трудно: на толстоватом, несколько скривленном туловище, была у неё коровья голова. Но лишь только она заговорит, и вы очарованы, и даже не тем, что она скажет, а единственно голосом её, нежным, как прекрасная музыка. И когда эти восхитительные звуки льются, льются, что выражают они? Или глубокое чувство, или высокую мысль, или необыкновенное знание, облеченное во всю женскую грациозность, и притом какая простота! Какое совершенное отсутствие гордости и злобы! Превосходство души равнялось в ней превосходству ума.
Из Бессарабии, где у неё были родные, писали к ней обо мне чудеса, и оттого-то сею четою был я принят, можно сказать, с отверстыми объятиями. Во мне оставалось еще довольно греколюбия, филлэлинства, чтобы и с этой стороны ей угодить. Как любил я ее в эти минуты, когда, всегда спокойная, она вдруг приходила в восторг при имени геройски борющейся тогда Греции. Ну, право, житье мне было: посмеявшись с графиней Гурьевой, наглядевшись на графиню Ланжерон, спешил я наслушаться графиню Эделинг. Лишивши меня полуцарских милостей Воронцовой, судьба послала мне взамен большие утешения.



Графиня Р.С. Эдлинг. Портрет, приложенный к журналу «Русская Старина» (1896), и рисунок А.С. Пушкина 1835 г. Поэт мог встречаться с графиней Р.С. Эдлинг еще в Царском Селе, когда та была фрейлиной Императрицы Елизаветы Алексеевны; затем в 1819-1820 гг. в Петербурге. Выйдя замуж, в 1822 г. она поселилась в подаренном ей имении Манзырь в Бессарабии, где в это время находился и А.С. Пушкин.
На изображении из пушкинской рукописи ей в это время 49 лет. «Портрет легко узнаваем: выступающий подбородок, крупный нос; излюбленной формы чепец и большой воротник приняли вид средневекового монашеского капюшона с оплечьем, как бы подчеркивая углубленность в религию Роксандры Скарлатовны. […] Печально она рассматривает сквозь очки нечто на своих растопыренных пальчиках. Но что? Крупным планом дается рисунок части руки с перстнем-печаткой.. Считается, что это пушкинская рука и пушкинский перстень-талисман. Возможно. Но ведь известно, что из Одессы Пушкин получал письма, запечатанные подобным перстнем. Предполагается, что это были письма графини Е.К. Воронцовой. Но портрет Р.С. Эдлинг рядом с зарисовкой кольца-печатки подтачивает эту легенду» (Л.А. Краваль «Графиня Роксандра Эдлинг в жизни Пушкина». С. 197).



Почти также, как у г-жи Эделинг, был я принят у брата ее, Александра Скарлатовича Стурдзы. Сперва два слова о матери и о жене его. Первая казалась весьма умна и всегда сердита, имя ей было Султана. Другая, дочь знаменитого немецкого врача Гуфланда, принадлежала к числу тех прежних немок, кои, будучи домашним сокровищем, единственно супругами и матерями, не имели никакой наружной цены и не искали её.
Отца его, Скарлата Димитриевича, лет десять как не было на свете. Преданный России, он в последнюю войну с турками при Екатерине бежал из Молдавии и, кажется, лишился части своего имения; за то щедро был он вознагражден богатым поместьем близ Могилева, чином действительного статского советника и Владимiрской звездой. Он был женат на вышереченной Султане, дочери Молдавского государя князя Мурузи.
Три поколения из сей фамилии за Россию в Цареграде прияли мученическую смерть. И сия пролитая кровь, налагая на нас долг благодарности, должна бы и в них возродить привязанность к нашему отечеству; но не совсем оно так было. В глубокой старости на Скарлата Стурдзу возложено было тяжкое бремя управления новоприобретенной Бессарабии; он, видно, изнемог под ним, ибо вскоре умер.
Изобразить самого Александра Стурдзу не безделица: в этом человеке было такое смешение разнородных элементов, такое иногда противоречие в мнениях, такая выспренность в уме; при мелочных расчетах в действиях, он так весь был полон истинно христианских правил и глубокого, неумолимого злопамятства, осуждаемого нашею верою, что прежде чем начертать его образ, надлежало бы, если возможно, химически разложить его характер.
Грек по матери, он более сестры принимал участие в судьбе эллинов; молдаван по отцу, он искренно любил своих соотечественников и всегда горячо за них вступался, забывая, что они враги его любезным грекам. Едва не сделавшись в Германии жертвою преданности своей к законным престолам, он обожал её философию и женился на немке. Желая светильник наук возжечь на Востоке, он сей священный огонь хотел заимствовать у поврежденной уже в рассудке Европы. Друг порядка и монархических установлений, он мечтал о республике под председательством Каподистрии. Друг свободы, он ненавидел Пушкина за его мнимо-либеральные идеи. [Это последнее ядовитое замечание весьма предвзятого и язвительного мемуариста было весьма далеким от действительности. – С.Ф.]
Он был всё; к сожалению только совсем не русский. Воспитанный в Могилевской губернии, не понимаю, как он мог приобрести запас учености, с которым вступил на дипломатическое поприще; в знании языков древних и новейших мог бы он поспорить с Меццофанти. С 1815 года сделался он известен вместе с покровителем и другом своим, Каподистрией, в 1822 вместе с ним сошел со сцены (как где-то уже я сказал), и на покое, также как ныне я, строил историческо-политические воздушные замки.



Фрагмент черновой рукописи А.С. Пушкина второй главы романа «Евгений Онегин». Одесса. Начало ноября 1823 г. Слева два профиля графа И.А. Каподистрии. За ними изображение графини Р.С. Эдлинг. Под профилями графа Каподистрии изображение ее брата – А.С. Стурдзы. Под ним фрагмент автопортрета А.С. Пушкина (Л.А. Краваль «Графиня Роксандра Эдлинг в жизни Пушкина». С. 194-198).

Мне весьма памятны его беседы со мной; ибо, вследствие их, мнения мои о делах Европы и Востока начали изменяться. Он не скрывал желания своего видеть Молдовлахию особым царством, с присоединением к ней Бессарабии, Буковины и Трансильвании. Освобождением одной Греции, по мнению его, дело на Востоке не должно было кончиться.
Из слов его заметить было можно надежду, что греки, окрепнув, через несколько лет одолеют окончательно прежних притеснителей своих, восстановят по прежнему Императорское достоинство в Константинополе, и что, исключая Молдовлахии, все народы, живущие на Север от сей столицы вдоль по Дунаю, войдут в состав сей возобновленной империи. Угадывая его мысль, я отвечал на нее тем, что сие весьма было бы желательно, но что исполнение мне кажется невозможным. В кратковременное пребывание мое в Кишиневе (сказал я ему), мог я убедиться от живущих в нём болгаров, сербов, арнаутов, как все славянские народы не терпят греков, и уверен, что их владычеству предпочтут они даже турецкое иго. “Мудрое правление – отвечал он – будет всегда уметь заставить полюбить свою власть”.
И поныне сии господа уверены, что восстановят Греческую империю. Да когда же была Греческая империя? Был новый Рим, Римская Восточная империя; и Константин, и Феодосий, и Юстиниан, и даже Ираклий были римляне. Гораздо позже, когда завоевания готов, славян и турецких племен сузили сие царство до того, что во владении своем имело оно только то, что составляло древнюю Грецию, тогда только начали появляться на престоле Комнины, Дукасы и Палеологи. По мнению г. Тютчева, сия Восточная Римская, отнюдь не Греческая, империя никогда не переставала существовать, а перенесена только с Босфора на берега Москвы-реки, а потом на Неву» (Там же. С. 1081-1083).
Эту узость мышления пытался в свое время преодолеть известный русский мыслитель и дипломат К.Н. Леонтьев (1831–1891), скончавший свои дни монахом у стен Лавры Преподобного Сергия.
«Цветущая сложность», каковой Константин Николаевич почитал Империю, не есть построенное по ранжиру, стриженное под одну гребенку единообразие. Это не Армия – один из главных институтов и важнейший инструмент Империи, но, тем не менее, вовсе не ее модель. Не машина (пусть даже идеальная), а живой, меняющийся организм.
В самом общем виде (без нюансов, иногда очень важных) К.Н. Леонтьев грядущее освобождение Царьграда, которое он считал неизбежным, связывал с созданием вокруг него Великого Восточного Союза, в состав которого должны были войти не только греки, славяне и румыны, но и нехристианские народы: персы и те же турки.



М.М.Иванов. «Российская эскадра под командованием Ф.Ф. Ушакова, идущая Константинопольским проливом 8 сентября 1798 года». Бумага, акварель. 1799 г. Русский музей.

Одним из ближайших его сотрудников в последние годы жизни был любимейший ученик Леонтьева – Иван Иванович Кристи (1861–1894), сын богатого бессарабского помещика, племянник настоятеля Ново-Нямецкого монастыря игумена Феофана, возрождавшего в Бессарабии традиции старца Паисия Величковского. Вполне понятен в связи с этим интерес, который он уделял осмыслению возможного участия в этом будущем проекте своих соотечественников.


Выпускник Катковского лицея и Московского университета (кандидатское сочинение писал под руководством В.О. Ключевского) И.И. Кристи. Впоследствии он слушал лекции в Гейдельберге, был вольнослушателем Московской духовной академии. В Троице-Сергиевой Лавре часто посещал старца Варнаву Гефсиманского, близко сошелся с будущим епископом Никоном (Рождественским). (Сведения О.Л. Фетисенко.)

В одном из первых своих писем К.Н. Леонтьеву, написанном в имении своего отца 2 июня 1883 г., И.И. Кристи делится своими мыслями:
«Знаете, между прочим, о чем я думаю здесь много? Какое место займет и должна занять молдаво-валахская нация после взятия Царьграда, каким элементом она должна стать в будущей православной культуре. Я не говорю о румунах княжества, которые стали такими же пошлыми буржуа, как и французы, но там, в простом народе, и у нас есть миллионы православных менее горячих, чем греки, менее мягких, чем славяне. Притом нужно сказать, наши бессарабские, под влиянием ли русских, стали более апатичны, а также эгалитарны, в особенности интеллигенция, которая почти не отличается от русской, разве известной грубостью (внешней). А вот кто мне по нескольким образцам страшно понравился, это дворянство молдавское, перешедшее к Австрии при разделении Буковины. […]



Буковинские румыны у традиционного дома:
https://humus.livejournal.com/4009918.html

Представьте себе что-то среднее между хорошим польским паном и нашим дворянином. Меньше чванства, чем у поляка, но оттенок такой боярства. Да и по рассказам, знаете, видно – феодализма еще у них в нравах много: замки, псарни, охоты, словом – хорошего типа барин и притом православный. Вероятно, они заразились немного слепой верой в конституцию, но все-таки я видел, что это элемент, эгалитарности не сочувствующий и к России расположенный, Это может пригодиться нам, и это меня наводит на мысль, что действительно наш путь в Царьград через Вену не оттого, чтобы иначе нельзя было взять его, но чтобы не потерять тамошних православного и славянского элемента» (К.Н. Леонтьев Полн. собр. соч. в 12 томах. Приложение. Кн. 2. СПб. 2016. С. 56-57).


Буковинские румынки.

Такого рода взгляды открывали для Имперского проекта новые горизонты. Однако решающего влияния на реальную политику, увы, не оказали. Как писал тот же И.И. Кристи (Леонтьеву эта мысль была особенно близка; он ее особо выделял): «Можно рисовать в воображении очень красивые и даже правдоподобные картины будущего, но из них нельзя выводить исторических законов и ими обусловливать необходимость того и другого шага в настоящем» (К.Н. Леонтьев. Полн. собр. соч. в 12 томах. Приложение. Кн. 2. СПб. 2016. С. 174).
То, к чему вело последовательное проведение в жизнь победившей точки зрения (размывание народа, атрофия языка), понимали и сторонники такого подхода, не чувствуя в этом, однако, угрозы, находя запущенный ими процесс если и не полезным, то, по крайней мере, безвредным, естественным.
Для примера приведем отрывок из тех же записок Ф.Ф. Вигеля, содержащий размышления, возникшие у него весной 1826 г. в связи с увиденным после пересечения Днестра – административной и естественной границы Бессарабской области:
«Переправившись чрез сию реку, которая от неё, казалось, навсегда меня отделила, я стал дышать свободнее. Городок Дубоссары до присоединения Бессарабии был значительным пунктом: в нём находилась пограничная почтовая контора, через которую проходила вся русская переписка с Константинополем. Пока линии таможенная и карантинная не были сняты на Днестре, городок сей всё еще казался оживленным; ныне же, будучи заштатным, безуездным, говорят, приходит в упадок.
Многие думали, и я в том числе, что эта сторона Новороссийского края населена выведенными из Украины крестьянами; но нет: в двух уездах, Ольвиопольском и Тираспольском, остались первобытные жители, молдавские хлебопашцы. После Ясского мира, с 1792 года, частые сношения их с земляками заднестровскими должны были прекратиться, и в тоже время начали они сближаться с соседями своими, малороссиянами, с коими и в обычаях, и в одеянии, и в образе жизни имеют совершенное сходство. Время ныне до того уподобило их украинцам, что они забыли молдавский язык.
Вот что случилось, как утверждают, и в трех северных цинутах бессарабских; вот что неизбежно последует с целою Молдавией, если она присоединена будет к России, не составляя особого, отдельного княжества» (Ф.Ф. Вигель «Записки». Кн. II. М. 2003. С. 1190).



Филипп Филиппович Вигель (1786–1856) – в 1815-1818 гг. член парамасонского кружка «Арзамас» («Арзамасского общества безвестных людей»); состоял на службе в Московском архиве Колллегии иностранных дел. По протекции графа М.С. Воронцова получил назначение вице-губернатором Бессарабии (29.12.1825–21.6.1826). Позднее был Керчь-Еникальским градоначальником и директором Департамента иностранных исповеданий. Автор известных «Записок», полное издание которых (в семи частях) вышло в 1892 г.

Такая участь уготована была не только людям простым, но и высокообразованным интеллектуалам, носителям национальной культуры и идентичности.
Тот же историк и писатель А.Н. Накко, когда-то высокопоставленный бессарабский чиновник, выехал в конце концов в Одессу, где издавал свои труды и скончался. Л.А. Кассо также жил и скончался не на родине, а в Петербурге. Книги, написанные ими об истории края и изданные ими по необходимости на русском языке, как оказалось, не утратившие с годами своей значимости, были впоследствии переведены на румынский и напечатаны в Бухаресте и Яссах.
Запечатленное Вигелем в его записках положение вещей на примыкавших к Бессарбии землях на левом берегу Днестра нашло отражение в бытовавшей там поговорке: «Мама рус, папа рус, а Иван – молдаван».
В годы последовавшей вслед за большевицким переворотом смуты это породило нешуточные проблемы, до сих пор должным образом не осмысленные:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/162421.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/162938.html

У войны на Днестре 1992 г. – те же корни.
Однако значение этого явления и еще много шире; оно вовсе не ограничивается одним Приднестровьем/Транснистрией.
Всё это «человеческое море» к востоку от Днестра является составной частью гигантского явления (сущность которого то ли не хотят, то ли боятся изучить или уж не в состоянии и осмыслить) под условным названием «Новороссия», по временам дающего о себе знать Urbi et orbi: говорящая на т.н. суржике общность людей, ментально и морально готовая к формовке хоть в «советский народ», хоть в «Русский мiр», связь которого с Исторической Россией, однако, весьма и весьма условна.
Утрата языка и денационализация по всем прочим параметрам, приводящая якобы к обретению «новой идентичности», вещь соблазнительно-иллюзорная и весьма опасная, ибо ведь не зря говорят: кровь в воду не превращается, – что отсылает нас к Св. Писанию: «душа тела в крови», «кровь есть душа» (Лев. 17, 11; Втор. 12, 13).



Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (4)


Огюст Раффе. Прибытие в Кишинев. 4 августа 1837 г.

В качестве иллюстраций к этому по́сту мы даем снимки старинных кишиневских домов времен пребывания в городе А.С. Пушкина из статьи румынского историка Петре Константинеску-Яшь (1892–1977): P. Constantinescu-Iaşi «Cele mai vechi case din Chişinău» // «Comisiunea monumentelor istorice». Secţia din Basarabia. Anuar. Vol. III. Chişinău. 1931. P. 19-45.


«…Она была феатром наших вечных войн» (начало)


Вот кишиневский карантин:
Шлагбаум по случаю холеры.
Разбег холмов, кизячий дым.
Остались позади Бендеры,
Остался за плечами Крым.
. . . . . . . . . . . . . . .
Извилист путь среди холмов.
Россия, Питер – дальней далью.
Осенний вечер Кишинев
Уже окутал черной шалью».

Михаил ХАЗИН «Приезд».


Как известно, Пушкин никогда не бывал за границей. Однажды формально он всё же покидал пределы Империи, правда вместе с Армией: в 1829 году в Закавказье. Пребывание его в 1820-1824 гг. на юге в какой-то степени компенсировало эту его жажду видеть иные земли и людей, их населяющих…
Бессарабия открывала окно на Балканы: в Молдавию, Валахию, Грецию, Сербию, Болгарию, Албанию, Турцию… А Одесса – и еще дальше: в Западную Европу; там возможно было общение с выходцами из Франции, Италии, Швейцарии, сохранявшими тесные связи со своей исторической родиной…




Дорога – это то, что стягивало огромные просторы России в единую Империю.
Нужно ли говорить, что Пушкин любил дорогу, охотно отправлялся в путь, имел к этому вкус.
Для того, чтобы лучше осознать это, можно обратиться к «Словарю языка Пушкина», обратившись к языковым гнездам слов «дорога», «колокольчик», «коляска», «кибитка»…
А можно просто почитать его «Дорожные жалобы» или повесть «Мятель»; послушать «Дорогу» Георгия Свиридова…
Известный собиратель пушкинского наследия и создатель музея поэта в Париже А.Ф. Онегин/Отто (1845–1925) заметил однажды в своем дневнике: «Хотя Пушкин не про себя сказал: всю жизнь провел в дороге [об Императоре Александре I], но сам замечательно исколесил Россию. […] Чуть не попал (не желая) в Соловки, просился в Китай – через Сибирь – интересовался Камчаткой, мечтал об Европе… Поедем, я готов…» («Два века с Пушкиным. Материалы об А.С. Пушкине в фондах Отдела рукописей Российской национальной библиотеки. Каталог». СПб. 2004. С. 207).
Вот крайние точки, где удалось побывать поэту: юг – Арзрум, запад – Полоцк и западная граница Бессарабской области, восток – Оренбург; на севере он вряд ли бывал далее Санкт-Петербургской губернии.
А сколько попутешествовал он по Бессарабии?



Дом Загородного (по имени владельца в 1930 г.) в Кишиневе на улице Огородной, 72 (нынешняя ул. Грэдинилор). Построен в 1800-1810 гг. Существовал еще и в 1959 г.

Никак при этом не обойти вопрос, как он попал на Юг…
Как правило, пушкинисты (в особенности советские) излишне драматизировали ситуацию, говоря о «ссылке», «расправе» и т.д.
Однако, если отбросить эмоции, – это был перевод перешедшего грань дозволенного чиновника Коллегии иностранных дел и за то наказанного, причем, учитывая содеянное, весьма мягко:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/418514.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/418821.html



Дом Стоянова (по имени владельца-болгарина) в Кишиневе на улице Бэлческу (до революции Ба́льшевской), ныне не существующей. Построен в конце XVIII в.

Следует также помнить, что в описываемое время А.С. Пушкин был не более чем подающим надежды талантливым молодым человеком, писавшим весьма недурные стихи; не более того.
В последнее время появились, правда, более адекватные оценки случившегося. Первоначально, считают такие исследователи, Император действительно намеревался сослать совершившего непозволительную дерзость молодого поэта в Сибирь или на Соловки, однако в результате хлопот заступников отправил его всё же «в порядке перевода по службе в цветущую Бессарабию» (Л.М. Аринштейн «Пушкин. Непричесанная биография». 4-е изд. М. 2007. С. 248).



Подорожная А.С. Пушкина: «Показатель сего, Ведомства Государственной Коллегии иностранных дел Коллежский секретарь Александр Пушкин отправлен по надобностям службы к Главному попечителю Колонистов Южного края России. Г. Генерал-Лейтенанту Инзову; почему для свободного проезда сей пашпорт из оной Коллегии дан ему в Санкт-Петербурге мая 5 дня 1820-го года».
Документ был приобретен балетмейстером и коллекционером Сержем Лифарем (1905–1986) в 1937 г. на книжном развале на набережной Сены в Париже и в 1961 г. подарен им Пушкинскому дому.


При этом нельзя не учитывать и некоторые особенности характера самого поэта. Один из лучших стилистов своего времени и пропагандист русской литературы, немецкий писатель К.А. Фарнхаген фон Энзе (1785–1858) отметил в своей дневниковой записи (8.3.1842) разницу между попавшими в опалу Пушкиным и Овидием: «Пушкин полон упорства и мужества, второй льстивого подчинения» («Два века с Пушкиным». С. 148).
Следует внести и еще одно важное уточнение: Пушкин ехал не в Молдавию (хотя и это слово он также употреблял), а в Бессарабию.
Какая разница, спросят иные?
Исторически слово Молдавия связано всё же с иной территорией. Все центры Молдавского княжества в разное время находились вне Бессарабии (Бая, Сирет, Сучава, Яссы). Однако не только ядро, но и основная часть территории собственно Молдавии (ее и по сию пору именуют Запрутской Молдовой) находится вне Бессарабии. Последняя же составляла всего лишь восточную часть Княжества, как и всякая вообще окраина или пограничье населенная весьма пестрым людом.
Более того, Бессарабией эти земли стали называться только после присоединения их в 1812 г. к Российской Империи. До этого, с конца XVII в., так (в честь Господаря Валахии Басараба Великого, правившего в начале XIV в.) называлась только южная ее часть – Буджак, захваченный в XVI в. Османской империей и заселенный ею татарами.
Язык, на котором говорило коренное население Княжества, включая Бессарабию, был общим с соседним Валашским княжеством и давно подпавшей под власть Венгрии Трансильванией (Семиградьем).
Вот что писал в связи с этим современник А.С. Пушкина, уроженец Овидиополя Херсонской губернии и выпускник Кишиневской духовной семинарии, профессор Петербургского университета, драгоман Азиатского департамента Российского МИДа Яков Данилович Гинкулов (1807–1870) в предисловии к составленному им учебнику:
«…Название Ромын не есть гадательно До учреждения Воеводства Молдавского жители обоих Княжеств известны были под общим именем Ромынов. В последствии оно осталось в удел югозападным потомкам Ромынов, Валахам, которые и поныне продолжают называть себя Ромынами; северо-восточные же собратья их предпочли имени Ромын название, заимствованное ими от имени новой отчизны Молдавии и однако, в низшем быту народном, все еще изредка повторяют древнее имя предков своих. (Странно только, что Молдаваны, сложивши с себя родовое имя свое, не охотно дают его и своим родичам – Валахам, называя их Мунтянами/Горцами.) – Следственно при общем обозрении ближайших отродий одного и того же племени мы в праве держаться общего названия их; следственно Ромынский может служить общим знаменателем Валахского и Молдавского наречий» (Я. Гинкулов «Начертание правил валахо-молдавской грамматики». СПб. 1840. С. I-II).
Так в самых общих чертах выглядела сцена, куда 21 сентября 1820 г. прибыл А.С. Пушкин. Здесь, в Кишиневе он оставался вплоть до начала июля 1823-го, когда выехал в Одессу, которую он оставил 30 июля 1824 г., отправляясь уже в настоящую ссылку в Михайловское.



Дом на Минковской улице, названной по имени помещика Минку (1818 г.), ныне Георге Кошбука. Владельцы называли дом «турецким», т.е. построенным до 1812 г.

Присоединении Бессарабии к России по Бухарестскому миру, подписанному 16 мая 1812 г., незадолго до того, как разразилась Гроза Двенадцатого года, произошло сто лет спустя после закончившегося неудачей Прутского похода 1711 г., в котором Царь Петр Алексеевич сражался с турками бок о бок со Своим союзником – Господарем Молдавии Димитрием Кантемиром, потерпев тогда поражение.
По общему счету, начиная с XVI в., это была уже восьмая русско-турецкая война (до начала ХХ в. произошло еще четыре). Кампания 1806-1812 гг. сопровождалась резким уменьшением населения будущей Бессарабской области, и не только в результате военных действий…
«…По мере приближения рокового дня выполнения договора, – писал румынский хронист, автор “Истории Молдавии за 500 лет” постельник Манолаке Дрэгич (1801–1887), – народ собирался толпами, ходил взад и вперед по берегам Прута и, как стадо, бродил по деревням. В течение нескольких недель все прощались с отцами, братьями и родственниками… вплоть до того времени, когда им пришлось расстаться, быть может, навсегда» («История XIX века». Под ред. Лависса и Рамбо. Т. 2. М. 1938. С. 209).
Через какое-то время пограничный Прут получил в народе название «Проклятой реки».




Вряд ли стоит, конечно, и преувеличивать национальной самосознание молдавских крестьян начала XIX века, перенося на ту конкретную ситуацию реалии следующей эпохи; идейными носителями новых веяний были уже совершенно иные социальные группы населения. Тогда же, в 1812-м причины безпокойства и горя были более приземленными, зато и более весомыми для молдавских земледельцев. Резали-то ведь по-живому, рушились связи, в том числе наиболее чувствительные – родственные…
Не стоит преувеличивать и реальную непроницаемость границы, экстраполируя более позднюю ситуацию (с «Карацупой и его верным Джульбарсом») на ту давнюю. «…В первой половине XIX века, – читаем в биографии пушкинского знакомого, молдавского писателя К. Стамати, – очень легко проникали через границу России и Задунайских княжеств не только идеи, но и люди. Поэтому между Бессарабией и Запрутской Молдавией была тесная связь, особенно по линии культуры» (Константин Стамати «Избранное». Кишинев. 1959. С. 6).
В системе представлений того времени население завоеванного края представляло скорее объект истории; ни о какой субъектности не могло идти и речи. В лучшем случае о его нуждах задумывались и по мере возможности и в соответствии с господствовавшей моралью (в особенности учитывая единую веру) удовлетворяли.
Получалось примерно так, как писал в одном из своих стихотворений А.С. Пушкин, пусть и имея в виду совершенно иное:

Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.

(1823).
Кстати уже в ту пору стали подчеркивать, что Бессарабия была отторгнута от Османской империи, а не от Молдавского княжества, ранее захваченного турками. «Тело Турецкой империи, – писал российский генеральный консул в Яссах, а впоследствии директор Царскосельского Лицея В.Ф. Малиновский, – составленное из чужих народов, помертвело. Надлежит отделить зараженное от здорового, дабы всё вместе не пропало» (И.С. Достян «Русская общественная мысль и балканские народы. От Радищева до декабристов». М. 1980. С. 110). Стоит ли говорить о формальности такой логики, не случайно взятой на вооружение в советское время.
В Александровскую эпоху так, между прочим, думали не одни лишь представители гражданской администрации или военные, но и т.н. передовая, либерально (но не в привычном нам современном смысле) мыслившая часть общества и даже те, кого потом именовали «декабристами».
Не представлял из себя исключения и Пушкин. «Бессарабия, известная в самой глубокой древности, – пишет он в примечаниях к ранней редакции “Цыган”, – должна быть особенно любопытна для нас», уточняя в одном из вариантов: «От Олега и Святослава до Суворова и Кутузова она была феатром наших вечных войн».
И в более раннем послании Е.А. Баратынскому «Из Бессарабии» (1822):

Сия пустынная страна
Священна для души поэта:
Она Державиным воспета
И славой русскою полна.

Всё это, вероятно, отражает не только то, что он ощутил, будучи в Бессарабии, но в какой-то степени и те знания, которые он получил во время учебы в Лицее и позднее, но еще до приезда на Юг. (К этому мы еще вернемся позднее.)


Деревянные резные столбики кишиневских домов Загородного, Стоянова и на улице Минку.

Даже посетивший почти что сто лет спустя те же края В.В. Розанов испытывал примерно те же чувства.
Вот его запись, датированная 9 июля 1916 г. (до крушения Российской Империи оставалось чуть меньше семи месяцев), из «Последних листьев»:
«…“Планетарный характер” “Русской Империи” я впервые в Бессарабии испытывал. […]
Это было имение, с любовью возделываемое обрусевшею молдаванкою госпожею Богдан (румынский аристократический род), – Сахарна.
И вот, смотря на Днестр, на поля, я всё переносился мыслью к “времен Очаковских и покоренья Крыма”. Тут передо мною был кусочек русского завоевания. И, смотря вот тут на эту землю, я как будто видел солдатские сапоги, месившие молдаванскую глину, – впрочем, чернозем, – но вообще грязь невылазную, тяжелую и страшную.
Под солнцем, столь южным.
Спину печет. Ноги вязнут. А говорят:
– Иди!
И солдат шел. Шли полки. Бились. Стреляли. “Сколько вас, солдатушки, убито??”
– А невесть сколько. О те поры не считали.
– А ведь у каждого была матушка, сестрица, невеста была, и кого убили – о том плакали.
– Это мы неведомы. Надо быть, плакали. Не знаем.
– А как же вы месили-то землю?
– Приказано.
И умерли. Сперва уставали. Все месили, все месили. Глядь, ночью пальба – и полегло половина их, половина нас. Но оттягали. И вот – культурное имение. Художество (даровитая до гениальности хозяйка), беседы. Но в основе всего:
– Что топтали те солдатские ноженьки эту землю. И убиты многие. А кто – неведомо.
Даже не запомнено. Даже нет страницы истории. Вырван этот клок бумаги, где бы записать имена.
А был великий труд и великий пот.
И вот здесь, в Бессарабии, я как-то филологически, как бы упав на землю двумя пятернями и впившись ими в грязь – почувствовал, до чего всякий завоеванный клок земли есть великий труд и пот, и мука и кровь, и смерть в безвестии. Мне стало страшно, и грустно, и благодарно (солдатам), и мы вот, “сегодня пьющие кофе”, просто не понимаем, на какой страшной земле сидим… до какой степени мы все “былинка и пустота” около тех страшных и печальных и покорных солдат.
Мне стало страшно и великолепно за русскую историю. Где “столько труда”. […]
Россия – это правда Русское Царство, потому что от Халилы [Императорский санаторий в Великом Княжестве Финляндском. – С.Ф.] до Бессарабии она вся сделана Царскою заботою и солдатским трудом и крестьянским и поповским долготерпением.
И это что-то достойное и великое. Это самостоятельное и сильное, и “ни у кого совета и указания не спрашивает”. Потому что стоит на своих ногах» (В.В. Розанов «Последние листья». М. 2000. С. 170-172).



Дом Стоянова. Юго-восточный угол.

Особость новоприсоединенной территории подчеркивало и ее официальное название – Бессарабская область (не губерния, каковой она стала лишь в 1873 г.).
Ко времени приезда туда Пушкина работа Русской Администрации по интеграции Бессарабии в пространство Российской Империи была еще не вполне завершена, и ему самому довелось принять в этом процессе непосредственное участие.
«Пушкин, живя в одном со мной доме, – докладывал 28 апреля 1821 г. генерал И.Н. Инзов графу И.А. Каподистрии, – ведет себя хорошо. […] Я занял его переводом на русский язык составленных по-французски молдавских законов» («Русская Старина». СПб. 1887. № 1. С. 243).
Ключевым лицом комиссии по составлению свода местных законов для Бессарабской области был Петр Васильевич Манега (1782–1841), наиболее значительные сведения о биографии которого содержатся в трудах бессарабцев: пушкиниста Г.Г. Безвиконного (G. Bezviconi «Profiluri de ieri şi de azi. Articole». Bucureşti. 1943. P. 179-180; G. Bezviconi «Contribuţii la istoria relaţiilor romîno-ruse». Bucureşti. 1962. Р. 293) и Льва Аристидовича Кассо – профессора-цивилиста и государственного деятеля Российской Империи.



Лев Аристидович Кассо (1865–1914) происходил из семьи одного из богатейших помещиков Бессарабии. Родился в Париже, учился там в Лицее Кондорсе (1883-1885) и в Школе права, получив степень бакалавра (1885). Продолжил образование на юридическом факультете Гейдельберского и Берлинского университетов, получив степень доктора гражданского права (1889). Преподавал в Дерптском (с 1892 г.), Харьковском (с 1895 г.) и Московском (1899-1910) университетах. Директор Императорского Лицея в память Цесаревича Николая (1908-1910). Управляющий (сент. 1910) и министр (с фев. 1911) народного просвещения в чине тайного советника. Сторонник консервативной, охранительной линии; известен увольнением в 1911 г. большой группы либеральной профессуры из Московского университета (108 профессоров и 74 приват-доцента). Скончался 26 ноября 1914 г. в санатории в Петербурге в результате полученных 25 июля травм при избиении его немецкими студентами на берлинском вокзале после получения известия о вступлении России в войну. Согласно завещания был похоронен в родовом имении Чутулешты Сорокского уезда. После присоединения Бессарабии к СССР могила была уничтожена.

О Петре Манеге обычно пишут как о греке. В действительности по происхождению он был куцовлах (аромун, македонский румын). Его отец был родом из города Арты, находящейся ныне в составе греческой Македонии (Эпира). На въезде в этот город находится известный по многочисленным преданиям знаменитый «мост Арты», заставляющий нас вспомнить об архетипической румынской «Легенде о Мастере Маноле»:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/149401.html
Сам Петр Манега родился в Валашском княжестве. Хороший знакомый его семьи, бывший архиепископ Артский, а в 1810-1812 гг. митрополит Унгровлахийский в Бухаресте Игнатий, тесно сотрудничавший с русской военной администрацией, рекомендовал его на Венском конгрессе 1815 г. графу И.А. Каподиистрии. Но тогда поступить на русскую государственную службу у него не вышло и Манега отправился в Париж на учебу, где он пробыл вплоть до 1820 г., получив степень бакалавра филологического факультета (1818), а потом кандидата права (1820) в известной Школе права. (Вопреки тому, что он впоследствии сообщал о себе, доктором права он никогда не был.)


Огюст Раффе. Бухарестская митрополия. 1837 г.

В 1820 г. П.В. Манега еще раз решил попытать счастья. Приехав на Конгресс Священного Союза, проходивший в Троппау, он вновь обратился к графу И.А. Каподистрии, на сей раз порекомендовавшего его в письме от 16 октября 1820 г. генералу И.Н. Инзову: «Может быть, познания его в молдавском языке и систематическое исследование прав будут не безполезны комиссии, установленной для Свода местных Законов в Бессарабии». В ответном письме от 21 января 1821 г. генерал подтвердил полезные качества Манеги. Впоследствии его деятельность снискала ему репутацию «человека серьезного и почтенного».
Характерно, что в своем письме от 1 апреля 1821 г. графу И.А. Каподистрии П.В. Манега, получивший юридическое образование в Париже и гораздо лучше владевший французским, нежели русским, просил пригласить в Комиссию «коренного француза для чисто редакционной работы, ибо незнание русского языка всеми членами комиссии, не исключая и Манеги, заставило вначале писать Уложение на молдавском языке, а в последующих работах при участии Манеги прибегать к французскому языку» (Л.А. Кассо «Петр Манега. Забытый кодификатор Бессарабского права». СПб. 1914. С. 14-15).
Роль такого «коренного француза», по всей вероятности, была предоставлена А.С. Пушкину, за блестящее знание этого языка получившего в Лицее, как известно, даже прозвище «Француз». Об этом свидетельствует приведенный нами выше фрагмент из письма генерала Инзова графу Каподистрии, написанного 28 апреля, т.е. более чем через три недели после обращения Манеги к графу.
Таким образом, А.С. Пушкин, несомненно, хорошо знал П.В. Манегу, принимая непосредственное участие в подготовке законов для вновь присоединенной области.



Дом на улице Минку. Вид со двора.

Работа по кодификации велась вплоть до 1825 г.; результат ее был представлен в виде «Проекта Гражданского Уложения для Бессарабии» в четырех книгах на французском языке.
Это был единственный результат так и не осуществленного – из-за смены официального государственного курса – проекта. В 1830 г. Комиссия была закрыта. Ходатайства П.В. Манеги о принятии его на государственную службу не увенчались успехом.
Начиная с 1830 г., П.В. Манега был членом попечительного совета Кишиневской публичной библиотека, на торжественном открытии которой 17 мая 1832 г. он произнес речь на французском языке.
Способствуя формированию ее фонда, в т.ч. книгами из знаменитой библиотеки И.П. Липранди, которой пользовался А.С. Пушкин, он пробыл на этом посту вплоть до 1840 г., когда навсегда покинул Бессарабию и Россию.
Уехав в Яссы, он скончался там уже в августе 1841 года. Как установил известный знаток бессарабской старины профессор Штефан Берекет (1885–1946), могила его находится в ясском монастыре Голия.



Книги Л.А. Кассо о Петре Манеге.

«Трудно объяснить, – писал автор единственной посвященной Петру Манеге книжки, – не зная может быть скрытой причины, почему этот человек, тогда уже близкий к старости, получивший блестящее для того времени и, во всяком случае, редкое в тогдашней Валахии образование, каким образом этот человек, принадлежавший к семье с положением и со средствами, мог провести без определенного дела столько лет в чуждом для него и неприглядном городе, о неустройстве и непривлекательности которого сходятся в своих суждениях русские и иностранцы. Очевидно, здесь тайна, которой не суждено, по всему вероятию, раскрыться» (Л.А. Кассо «Петр Манега». С. 19-20).


Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (3)




Предуведомление к неизданной книге


Итак, помянутая в прошлом по́сте небольшая статья пушкиниста Г.Ф. Богача в одной из кишиневских газет (вырезки из которой, к сожалению, я так и не смог найти в своем архиве) сильно повлияла на меня, заставив, образно говоря, посмотреть себе под ноги, оглядеться…
Помню как поразила меня неожиданно возникшая мысль: и здесь – на окраине Российской Империи, в только что присоединенной области – побывал Пушкин; по этой дороге проезжал, видел окружающую природу, Днестр. Да и только ли он один. Сколько других известных людей проехали тем же путем…
С небольшой этой заметки собственно и начался путь к моей книге. Но сначала, понятно, были разрозненные выписки, складывавшиеся в статьи и очерки, от случая к случаю публиковавшиеся уже не только в Молдавии, но и в Москве. Именно они, расширенные и дополненные, составили в конце концов книгу, которую еще в середине 1980-х я предложил одному из кишиневских издательств. (Теперь, выставляя ее в моем ЖЖ, в начале каждой из глав буду давать ссылки на первую публикацию каждой из них.)
Кстати говоря, по счастливому стечению обстоятельств, тот же Г.Ф. Богач дал моей книге путевку в жизнь.



Георгий Феодосьевич Богач родился 20 апреля 1915 г. в селе Василиуцы Хотинского уезда (ныне село Васыливка Сокирянского района Черновицкой области Украины) в семье священника. Со сменой мест служения отца менялись и лицеи, в которых обучался будущий ученый: Хотин, Четатя Албэ (Белгород Днестровский), Болград. В 1938 г. Г.Ф. Богач окончил литературно-философский факультет Ясского университета, на котором был оставлен в качестве ассистента на кафедре славистики. Преподавал в Ясском лицее. Оказавшись в 1940 г. в Бессарабии, учительствовал в селе Богатое Измаильского района. В 1941 г. его призван в армию, на фронте он оставался до самого конца войны. С 1946 г. Богач научный сотрудник Института языка и литературы АН МССР; впоследствии (вплоть до 1969 г.) заведовал там сектором фольклора.

Это был удивительный человек: живой, яркий, запоминающийся, не вписывавшийся в академическую среду, буквально выламывавшийся из нее. И что еще гораздо важнее: это был именно бессарабский (не «советский» или даже «молдавский») пушкинист. Он продолжал прерванную второй мiровой войной традицию. Причина была не только в том, что первые его публикации появились еще в довоенной Румынии (одна из статей вышла еще в 1936 г.); довольно многие его сверстники «перековались».
Георгий Феодосьевич был лично знаком со многими своими коллегами того, казалось, навсегда канувшего в Лету, переписывался с некоторыми из тех, кто потихоньку доживал свой век в Румынии и в СССР. Но самое главное – продолжал в своих работах ту изначальную линию, следуя ее духу и стилю, сохраняя прежний подход к отбору и интерпретации источников.



Конверт первого дня с почтовой маркой и спецгашением, выпущенные Почтой Молдавии к столетию со дня рождения Г.Ф. Богача в 2015 г.
На конверте помещены обложки трех главных пушкиноведческих книг исследователя: «Пушкин и молдавский фольклор» (Кишинев. 1963 и 2-е изд.: 1967); «Далече северной столицы» (Иркутск. 1979) и «Алте паӂинь де историографие литерарэ» (Кишинэу. 1984). Помимо них было еще множество журнальных и газетных статей, опубликованных в Кишиневе и Иркутске, никем, к сожалению, до сих пор не собранных, а жаль. В последние годы Георгий Феодосьевич занимался – и весьма успешно – идентификацией пушкинских рисунков южной поры.


Именно поэтому я очень счастлив, что именно он напутствовал ту мою первую, пусть и невышедшую, пушкинскую книгу, теперь много лет спустя выставляемую наконец в моем ЖЖ – в формате непредставимом в том далеком 1985 году, когда Г.Ф. Богачем была написана рецензия для издательства:









В личных разговорах Георгий Феодосьевич был сдержан; к тому же во время встреч, не столь частых, нам и без того хватало тем для разговоров. Я всегда воспринимал его как живого хранителя традиций бессарабской пушкинистики, которую, узнав, всегда высоко ценил, и потому всякий раз пользовался возможностью напитаться ее духом. Тем отраднее было совершенно неожиданно, окольным путем узнать его оценку первого моего опыта.
Одно из свидетельств содержится в письме ко мне от 24 ноября 1985 г. известного молдавского литературоведа, специалиста в области русско-молдавских литературных связей XIX в., доктора наук, профессора Кишиневского университета Иона Ефимовича Осадченко (1927–1994):





В Иркутске (моем родном городе) Г.Ф. Богач волею судеб оказался еще в 1969 г.: сначала он преподавал там в Институте иностранных языков, а в 1971-1989 гг. в пединституте. В июне 1987 г., по его настоянию, я ездил туда на Всесоюзную научную конференцию «Пушкин – Сибирь – декабристы» и выступал там с докладом, вошедшим затем в мою книгу.
Это был последний мой приезд на родину и одна из последних наших встреч с Г.Ф. Богачем (были еще две короткие в Москве и одна в Кишиневе, но не столь плодотворные и длительные, как летом 1987-го в Иркутске). Георгий Феодосьевич и скончался в Москве (во время своих безконечных путешествий) 28 ноября 1991 г.; похоронили его в Кишиневе…
Незадолго до этого вроде бы что-то сдвинулось и с изданием моей книжки в Кишиневе, как я потом узнал, не без определенных усилий со стороны Георгия Феодосьевича, замолвившего за меня словечко. (Сам я тогда занимался в Москве уже совершенно иными делами…)
Вместо издательства «Литература артистикэ» договор пришел от издательства «Hyperion»:




Но и у этого нового издательства политика вскоре изменилась, да и просуществовало оно недолго. Впрочем, как и другое (вполне солидное и казалось надежное) в Москве: памятное многим издательство «Книга», в котором было запланировано издание моего с супругой перевода книги Георгия Гавриловича Безвиконного «Пушкин в изгнании», вышедшей в 1947 г. в Бухаресте.
Она сопровождалась подробным биографическим очерком о ее малоизвестном у нас авторе, обширными комментариями и приложением, включающим никогда не печатавшиеся работы этого бессарабского пушкиниста и другие сопутствующие материалы (в том числе мою работу о знаменитой библиотеке И.П. Липранди, основанную на документах кишиневских архивов).
В московской «Книге» дело дошло даже до гранок. Но перестройка разрушила все планы и не только наши…






И вот теперь, много лет спустя, я наконец-то решился собрать осколки того моего пушкинского сборника и, пополнив его новыми, обнаруженными мною за последнее время данными, выложить его, наконец, в своем журнале.
Не нужно, конечно, возлагать на текст и чрезмерных упований: это не биография А.С. Пушкина или даже сколько-нибудь связанная ее часть. Однако ведь и разыскания пушкиноведов-краеведов, сами по себе часто незначительные, помогают (бывает, что и весьма существенно) биографам поэта, литературоведам, текстологам, искусствоведам. Подобно маленьким еле заметным ручейкам и родникам они питают полноводную реку большого пушкиноведения.
Обращу в связи с этим внимание и на первоначальное (рабочее) присутствующее в договоре название моей книжки: «Алмазные искры», почерпнутое из слов друга поэта, писателя Владимiра Ивановича Даля, давшего потомкам своего рода напутствие-задание: «Много алмазных искр Пушкина рассыпались тут и там в потемках; иные уже угасли, и едва ли не навсегда; много подробностей жизни его известно на разных концах России: их надо бы снести в одно место…»



Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (2)




При дороге на Днестре (окончание)


Встреча моя с Пушкиным, как я уже писал, произошла в Криулянах. Именно там я впервые ощутил его присутствие.
Случилось это так. Однажды на глаза попалась мне газетная статья бессарабского пушкиниста Георгия Феодосьевича Богача, с которым впоследствии я тесно сошелся (именно он писал рецензию и рекомендовал к печати эту мою невышедшую книгу о Пушкине, к публикации которой я сейчас приступаю).
В ней он упомянул «Почтовый дорожник» 1824 г., позволивший ему проложить маршрут пушкинской поездки в ноябре 1820 г. из Кишинева в Киев и Каменку. По словам Г.Ф. Богача, поэт непременно должен был проезжать через Бошканы, Криуляны и Дубоссары: в этих пунктах, расположенных на почтовом тракте, меняли лошадей.



Второе издание того самого «Почтового дорожника».

Известие это тогда меня почему-то сильно поразило, оказав влияние не только на ход мыслей, но и на направление моих занятий в течение довольно продолжительного времени.
Пользуясь случаем, приведу подборку собранных мною впоследствии выписок из путевых записок и мемуаров тех, кто в разное время, до и после Пушкина, проезжал этой дорогой.
Одно из самых ранних упоминаний об этих населенных пунктах, располагавшихся на этом тракте, встречается в записях 1799 г. автора известного описания Новороссии, сенатора Павла Ивановича Сумарокова (1767–1846), племянника известного русского писателя, относящихся таким образом ко времени еще до присоединения Бессарабии к России.
В его дневнике под 3 и 4 августа читаем: «Следуя к городу Дубоссару, оставляют в виду на той стороне Днестра слободу, старые Дубоссары; а не доезжая оного версты за 4 учреждены на нашем берегу таможня и карантин, против коих имеет свое положение в Молдавии селение Криуляны, где ходит по реке паром, и где был обыкновенный переход наших войск в то Княжество.



Бессарабия. Паром через Днестр:
https://humus.livejournal.com/4256860.html

Город Дубоссары расстоянием в 15 верстах от Григориополя сидит на берегу Днестра. В нем до 300 дворов, и обыватели его молдаване, греки, булгары, жиды и несколько русских, никакого порядочного торга не имеет; однако же множество тут лавок с мелочными вещами, и разные их промыслы приводят весь город в движение.
Местоположение его есть весьма приятное; внизу крутой горы простирается под ним вдоль берега пространная площадь, покрытая садами; разделения между оными составляют тенистые к реке наподобие проспектов дороги, и величественные тополы [sic!] украшают их зеленеющимися пирамидами.
Сии сады, коих я по оставлении Крыма в пути моем более 700 верст нигде до сих мест не встречал, продолжаются отсюда вдоль Днестра во всех селениях» (П.И. Сумароков «Путешествие по всему Крыму и Бессарабии в 1799». М. 1800. С. 234-235).



Излучина Днестра вблизи Григориополя.

Проезжавший теми же местами, правда, уже в мае 1808 г., во время начавшейся русско-турецкой войны 1806-1812 гг., одним из результатов которой стало присоединение к Российской Империи Бессарабии, Д.Н. Бантыш-Каменский (везший Святое Мvро в Сербскую Православную Церковь) опубликовал в 1810 г. дневники этого своего путешествия.
«Третьего дни в полночь, – сообщал Дмитрий Николаевич, – приехал я в сей город [Дубоссары], любезный друг, и остановился на почтовом дворе. […] Каменных строений в Дубоссарах весьма мало. Дворов здесь считается до 300. Жители состоят из молдован, греков, булгар, жидов и некоторого числа русских. Картина сего города прекрасна по безчисленным фруктовым садам, в нем находящимся, и по Молдавским горам, по ту сторону Днестра возвышающимся. […] Переправившись через Днестр (Река сия весьма узка у Дубоссар, но глубока и очень быстра) на пароме, я ехал с русским ямщиком до местечка Кривульны, в семи верстах от Дубоссар находящегося. Там началась молдованская почта…» (Д.Б. Б[антыш-]Каменский «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию». М. 1810. С. 63, 67, 69).



Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский (1788–1850) – сын известного историка и потомок ближайшего родственника союзника Императора Петра I Господаря Молдавии Дмитрия Кантемира. С 1814 г. состоял на службе в Коллегии иностранных дел в Петербурге. Хорошо знавший его А.С. Пушкин пользовался его трудами: четырехтомной «Историей Малой России от присоединения её к Российскому государству до отмены гетманства» (1822) – при работе над поэмой Полтава»; неизданными материалами «Исторического словаря» – для «Истории Пугачева». В свою очередь поэт сообщил историку некоторые «словесные предания» о своем предке А.П. Ганнибале. Бантыш-Каменский включил в свой восьмитомный «Словарь достопамятных людей Русской земли» (1836, 1847) биографию Пушкина, используя свидетельства отца поэта и свои личные воспоминания. Скончавшись в Петербурге, был погребен в московском Донском монастыре, где была могила его отца.

В 1818 г., т.е. незадолго до прибытия А.С. Пушкина в Бессарабию, этими же местами (по дороге из Балты в Одессу) проезжал польский писатель и историк Юлиан Урсын-Немцевич (1757–1841). Бывший мятежник, во время восстания 1794 г. состоявший адъютантом Костюшко, с 1813 г. он стал секретарем Сената Царства Польского, совершая поездки по территории бывшей Речи Посполитой, где искал и описывал памятники истории. Рассказ о поездке в Одессу в 1818 г. он включил в свою книгу «Исторические путешествия по землям польским между 1811 и 1828 годами», вышедшую посмертно на польском языке в Париже в 1858 г.
«Первый ночлег мой, – описывает он свои впечатления от поездки, – был в Дубоссарах. Вечером шел проливной дождь, и дорога сделалась скользкая, неприятная и тяжелая. Было десять часов, когда экипаж мой остановился пред постоялым двором какого-то немца. Измученный, обмокший, я заранее утешал себя мыслью о спокойном отдыхе, как хозяин объявил, что не мог принять меня по случаю большого съезда гостей, прибывших на завтрашний базар. […] На другой день город наполнился народом; пригнали множество быков для продажи. В ужасающей грязи топтались немецкие колонисты, цыгане, молдаване, евреи. Двадцать лет назад здесь было разве несколько татарских землянок, а теперь 350 домов, которые, впрочем, весьма жалки и покрыты тростником» (А.С. Афанасьев-Чужбинский «Поездки в Южную Россию». Ч. II. Очерки Днестра. СПб. 1863. С. 365).
К тому же времени относятся и воспоминания пушкинского знакомца, офицера и писателя А.Ф. Вельтмана (1800–1870), немало поездившего по Бессарабии:
«Природа Днестра со стороны Бессарабии очаровательна. Вдоль всего берега тянется цепь садов виноградных и фруктовых; селения богаты, но вообще не похожи на наши, которые, образуя улицу, суть зародыши городов. Молдавские саты (сату – деревня, село; татары называют сату торг; тиргу по-молдавски город, торговое место) похожи более на разбросанные шатры табора; касы (сходно с италианским саза, или с готфским hus, дом) стоят дверями во все стороны; это – мазанки, построенные из плетня, обмазанного глиной, и выбеленные; совершенно похожи на малороссийские хаты, но гораздо опрятнее; снаружи и внутри выбелены, часто раскрашены узорами – вохрой и умброй. Арабески, выведенные на стенах рукой самой хозяйки и ее дочери, очень похожи на синайские письмена.



Крытая соломой бессарабская изба:
https://humus.livejournal.com/4009918.html

Смазывание глиной полов, беление и крашение стен возобновляется перед каждым праздником. В каждой половине кассы, разделенной надвое сенями, близ дверей соба, печка. Устье очень низко, не более, как на четверть от полу. За трубой на печи обыкновенно бывает обитель старух – слепых, неподвижных, ничего уже не чающих, и хортов, гончих собак, которых молдаване нежат как детей. И они сто́ят того: молдаван, отправляясь в степь, берет с собою хорта и зайцы – не попадайся на встречу! […]
…Река Днестр сохраняет везде и крутизны, и частые села, и сады, богатые виноградом, волошскими орехами (грецкими), яблоками, сливами, вишнями, черешнями, грушами, абрикосами, не уступая даже степным местам в богатстве баштанов (полей, засеянных арбузами, дынями, тыквами, турецкими огурцами и баклажанами). На Днестре аромат акаций, песни ночных соловьев, в полтора аршина стерляди, с лишком в сажень осетры, посреди плавней непереводимая дичь – дикие гуси, утки, все роды шнепов и куликов. Здесь народ деятельнее, женщины прекраснее. Но, говоря о красоте женщин простого народа, – гористые здоровые места Орхеевского цынута должны славиться ими: там цвет здоровья и роскошь форм» («Бессарабские воспоминания А.Ф. Вельтмана и его знакомство с Пушкиным» // «Русский Вестник». 1893. № 12. С. 25, 27-28).




В своей повести «Кирджали» А.С. Пушкин так описывал езду на местной почте: «Может быть, вы не знаете, что такое каруца. Это низенькая, плетеная тележка, в которую еще недавно впрягались обыкновенно шесть или восемь клячонок. Молдаван в усах и в бараньей шапке, сидя верхом на одной из них, поминутно кричал и хлопал бичом, и клячонки его бежали рысью довольно крупной. Если одна из них начинала приставать, то он отпрягал ее с ужасными проклятиями и бросал на дороге, не заботясь об ее участи. На обратном пути он уверен был найти ее на том же месте, спокойно пасущуюся на зеленой степи. Нередко случалось, что путешественник, выехавший из одной станции на осьми лошадях, приезжал на другую на паре. Так было лет пятнадцать тому назад. Ныне в обрусевшей Бессарабии переняли русскую упряжь и русскую телегу».
Сопровождавший Новороссийского губернатора графа М.С. Воронцова в его поездке по Бессарабии летом 1823 г. начальник 1-го отделения его канцелярии Н.М. Лонгинов (одесский знакомый поэта) приводит в путевых заметках дополнительные подробности: «Почты тут походят на чухонские; упряжь из снурочков, хомутов и вожжей нет, а лошадей молдаване запрягают в коляску по 13 штук и гонят их, сидя верхом, присмешными понукиваниями, как стадо собак; глядя издали, подумаешь, что бежит с поля табун дрянных лошаденок. Канавы кое-где рыты, но дороги не сравнены и не представляют следов устройства» (Н.М. Лонгинов «Путевые письма, Июнь-сентябрь 1823» // «Русский Архив». 1905. № 12. С. 569).
Эта характерная для здешних мест езда ямщиков вместо привычного облучка на переднем коне наряду с упряжью почтовой повозки (каруцы) поражала многих путешественников, как русских, так и иностранных. В опубликованной в 1830 г. в «Московском Телеграфе» повести «Цыганка» друг А.С. Пушкина В.И. Даль так вспоминал о своей поездке от русской границы до Ясс:
«Суруджу мой, ямщик, верхом на левой коренной с ужасным протяжным воем “ауй-гагой!” щелкал длинным, тяжелым бичом на коротком кнутовище выносных, так что с них порою шерсть летела. Повозки здешние – арбы и каруцы. Первые поражают неуклюжею огромностью своей и тяжелыми, дубовыми колесами на тонких боковых осях, которые никогда не смазываются, и потому ревут несносно, вторые – каруцы, собственно почтовый экипаж, перекладные бывают полтора аршина длины и едва ли более вышины от земли, почему и походят почти на ручные повозки. Вы садитесь, согнув ноги или подвернув их под себя, ямщик верхом на левой коренной, и четверка с выносом мчит вас через пень, через колоду, едва переводя дух на половине дороги […] Я имел несколько более удобства, ибо ехал в собственной бричке. Но к такому экипажу, особенно если дорога дурна, прицепляют здесь нередко до дюжины кляч, мал мала меньше, половины коих и не удостоивают ни вожжей, ни недоуздков. Таким образом, отъехал я было верст около десятка, как вдруг – шкворень брички моей пополам, и суруджу мой поскакал с полверсты под гору, покуда сумел и смог остановить строптивых кляч, которые, радостно покачивая головами, мчали легкий груз передка».
В первом своем поэтическом опыте, элегии «Căruţa poştei» («Почтовая повозка»), бессарабский баснописец и переводчик Александру Донич (1806–1865) передавал это так (русский перевод):
Мчитесь быстрей, мои кони,
Мчитесь на гору, к почтовой станции.
Там – конец дороги,
Там вас ждет отдых.



Огюст Раффе. Езда на почтовых лошадях в Бессарабии. 1837 г.

Близкий знакомый Донича, румынский писатель и литературовед Георге Сион (1822–1892) в своей речи по случаю принятия его в Академию Румынии 6 сентября 1870 г., передавая, по всей вероятности, рассказы своего приятеля и переводчика пушкинских произведений, рассказывал: «Во время пребывания в бессарабском изгнания Пушкин, чтобы рассеять скуку, искал развлечений. Самым большим для него удовольствием были поездки по Бессарабии в молдавской каруце. Стремительный бег резвых бессарабских коней, оглушительный скрип несмазанных колес и особенно своеобразные покрики на коней молдавского ямщика казались русскому поэту любопытной экзотикой, вдохновившей его на поэму “Почтовая каруца”».
Приводившая это свидетельство Е.М. Двойченко-Маркова считала: «Авторство Пушкина не исключено. Возможно, что русский поэт действительно отразил свои впечатления от поездок по Бессарабии в стихах, которые никогда не были опубликованы и распространялись, как и ряд его других стихотворений, в рукописных списках, до нас не дошедших. В ясских архивах, например, хранится несколько списков стихотворений Пушкина (A. Andronic «În legătură cu unele manuscrise rusește din Biblioteca central a Universității din Iași» // «Relații româno-ruse din trecut». București. 1957. P. 294). Более внимательные розыски могли бы привести к неожиданным для пушкинистов находкам и, быть может, оправдать в рассказе Сиона то, что сейчас в нем считается “фантастикой”» (Е.М. Двойченко-Марковой «Пушкин в Молдавии и Валахии» (М. 1979. С. 143, 145).



Огюст Раффе. Станция конной почты в Бессарабии. 19 июля 1837 г.

С течением времени в Бессарабии мало что менялось. Отправившийся в Севастополь в качестве военного корреспондента писатель, историк и журналист Николай Васильевич Берг (1823–1884) сообщал в октябре 1854 г. из Кишинева своим друзьям: «В Дубоссарах дали нам обывательских лошадей, и на козлы сел какой-то нескладный и неловкий молдаван, совсем не умевший править. В самом городе, почти на совершенно ровном месте, он чуть не опрокинул тарантаса; воин не вытерпел, сел на козлы – и лошади понеслись, почуяв другую, ловкую руку. Мы летели как птицы, ночью, между каких-то кустов, ныряя и виляя поминутно. Я таки побаивался, но мой лихач верил во свою русскую звезду, и кони выносили благополучно и на гору, и спускали с горы; молдаван сам дивился, как те же лошади стали вдруг не те же…» (Н.В. Берг «Отрывки писем из Кишинева» // «Москвитянин». 1855. № 12. С. 31-32).


Рисунок дома И.Н. Инзова в Кишиневе, сделанный Н.В. Бергом. Бумага, тушь, перо. 1854.
В экземпляре, хранящимся ныне в рукописном отделе РНБ, под рисунком надпись: «Дом бывшего наместника Бессарабии Инзова, где жил Пушкин; его окна – три, к деревьям, здесь, говорят, он написал “Цыган”. – Снято в 1854. Дек. 14. Н.Б.» («Два века с Пушкиным. Материалы об А.С. Пушкине в фондах Отдела рукописей Российской национальной библиотеки. Каталог». СПб. 2004. С. 157).


Криуляны, располагавшееся на Днестре, в 40 верстах от Кишинева, уже во времена Пушкина «по торговому значению» считались одним из замечательнейших в Бессарабии местечек (Л.С. Мацеевич «От Кишинева до Калуги в 1833 г.» // «Записки Императорского Одесского Общества истории и древностей». Т. ХХII. Одесса. 1900. С. 21).
Упоминавшийся нами офицер-топограф А.Ф. Вельтман особо отмечал это место, как «главную переправу через Днестр» («Бессарабские воспоминания А.Ф. Вельтмана и его знакомство с Пушкиным». С. 28).
«…4 марта [1826 г.], – описывал свой отъезд из Бессарабии знакомый поэта еще по “Арзамасу” вице-губернатор Ф.Ф. Вигель, – оставил я Кишинев. Всё это вместе день выезда моего сделало радостным для меня днем. Узы, которые прежде мне казались столь легки и даже приятны, давили уже меня своею тягостью, и я рвался из них. Немного времени было нужно, чтобы спасаться из Бессарабии: от Кишинева до местечка Криулян на Днестре всего сорок верст. Переправившись чрез сию реку, которая от неё, казалось, навсегда меня отделила, я стал дышать свободнее» (Ф.Ф. Вигель «Записки». Кн. II. М. 2003. С. 1190).



Бричка. Рисунок А.С. Пушкина.

А вот свидетельства более поздние, но не менее ценные для нас: в те времена изменения были не столь скоры (а значит и маршруты и бытовые подробности не претерпели с пушкинской поры больших перемен).
«Неведомо, простился ли я с Вами, или нет; в записной книжке в заглавии стоит Оницканская станция, – делился впечатлениями о своей поездке инспектор Кишиневской семинарии игумен Антоний (Жумин) в письме от 30 августа 1833 г. – Почтеннейший сопутник, сопровождавший меня до Днестра по своему усердию, […] воспрянул недалеко от Криулян и, вспомнив, что за неделю перед тем какой-то посессор, или прикащик приглашал к себе, велел остановиться вознице – и воротился в деревню, которую оставили было далеко за собою».
«Эта деревня, – замечает публикатор, – очевидно, Слободзея-душка – в шести верстах от Криулян, – и продолжает прерванное письмо: – Это было на рассвете. Как звать, не знаем; надобно было смотреть, где лучший домик. Долго стучались в одном и прислуга встревоженная, в открытое окно повестила, что боиерул (господин, барин молд.) нет дома и что он не тот, кого спрашивают подорожние. В другом доме также в окно отвечали, что в нем живет старая кукона (госпожа, барыня молд.) и почивает. Ретпрада. В Криулянах надобно было отдохнуть; а прозябнувши за ночь, проспали часу до 1-го. Паринте (отец, батюшка, священник молд.), у которого остановились, спасибо, приготовил ухи стерляжьей и мы, поукрепившись, могли торжественно въехать в Дубоссары…» (Л.С. Мацеевич «От Кишинева до Калуги в 1833 г.» // «Записки Императорского Одесского Общества истории и древностей». Т. ХХII. Одесса. 1900. С. 21).
«Заштатный город Херсонской губернии при Днестре, – пишет публикатор о помянутых Дубоссарах, – уже на левом его берегу. Принадлежал в 1832 году еще Кишиневской епархии – вместе с городами Тирасполем, Ананьевым и Одессой. Только в 1837 г. он отошел к епархии Херсонской».



Бессарабские крестьяне.

Путешествовавший в конце 1850-х гг. теми же дорогами известный в свое время беллетрист и этнограф Александр Степанович Афанасьев-Чужбинский (1817–1875) писал: «Из Резины ехал я вдоль крутого берега [Днестра] красивой дорогой до местечка Кривулян, наискось от которых, левее, стоит заштатный городок Херсонской губернии Новые Дубоссары, куда и завернул познакомиться с новой для меня местностью. […]
Когда Дубоссары возникли, для какой цели сделаны городом и потом оставлены за штатом – доискаться трудно и несомненно лишь одно, что они играли роль в то время, когда Днестр составлял пограничную линию. И теперь еще близ моста, ведущего в Криуляны, виднеется упраздненное здание, не то карантин, не то таможня – но только одно из двух, не помню. Впрочем, ту или другую роль играло упраздненное здание – для читателя все равно, потому что оно приходит в разрушение.
Дубоссары, не смотря на свою видимую порядочность, состоящую, прочем, из нескольких сносных домиков, все-таки принадлежит к тем городкам, наводящим на приезжего уныние, которых так изобильно во всех губерниях Империи. […]
…Хотя я приехал и в сухое время, однако лужи и топи заливали улицы и площадь, требуя от прохожего знания местности, чтобы не увязнуть по колени. […] Дубоссары ведут торговлю сырыми произведениями, благодаря еврейскому населению, которое, как и везде, не лежит сложа руки, и пользуется малейшею возможностью зашибить копейку.



Один из немногих уцелевших в Дубоссарах до сей поры старинных домиков.

Днестр здесь представляет уже небольшие препятствия к судоходству, состоящие в мелях, которые, конечно, могли б быть устранены, но торговля преимущественно пользуется сухопутным сообщением по случаю недальнего расстояния от Одессы, хотя иногда расстояние это требует очень много времени, по причине глубокой и можно сказать чудовищной грязи.
Левый берег Днестра, начиная с Подольской губернии и вплоть до самого Черного моря, отличается как-то невылазной грязью: во время продолжительных дождей, особенно весною и осенью – здесь решительно нет возможности ехать даже в самой легкой повозке, а города, не исключая и Одессы, – делаются буквально непроходимыми» (А.С. Афанасьев-Чужбинский «Поездки в Южную Россию». Ч. II. Очерки Днестра. СПб. 1863. С. 363-366).



Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (1)



Выкладываю начало обещанной ранее первой пушкинской серии материалов из моего архива с исправлениями и дополнениями, а также написанными специально для этой публикации предисловием и двумя вступительными главами.




«Приди, о друг, дай прежних вдохновений.
Минувшею мне жизнию повей!..
Не могу изъяснить тебе моего чувства при получении твоего письма. Твой почерк, опрятный и чопорный, кишиневские звуки, берег Быка, Еврейка, Соловкина, Калипсо. Милый мой, ты возвратил меня Бессарабии! я опять в своих развалинах – в моей темной комнате, перед решетчатым окном или у тебя, мой милый, в светлой, чистой избушке, смазанной из молдавского - - - - -. Опять рейн-вейн, опять Champan, и Пущин, и Варфоломей, и всё...»

Из письма А.С. Пушкина Н.С. Алексееву
1 декабря 1826 г.


При дороге на Днестре (начало)


Вкус к пушкиноведению возник у меня впервые во второй половине 1970-х во время недолгого, но навсегда врезавшегося в мою память, ставшего существенной частью моей жизни, пребывания в Молдавии.
Странно, конечно, что это не случилось раньше, когда каждое лето, да и вообще, когда выдавалось хоть какое-то свободное время, жил я у бабушек в Подмосковье в подмонастырской слободе Саввино-Сторожевской обители, которую не раз навещал поэт, оставив в память этого стихи:

На тихих берегах Москвы
Церквей, венчанные крестами,
Сияют ветхие главы
Над монастырскими стенами.
Кругом простерлись по холмам
Вовек не рубленные рощи,
Издавна почивают там
Угодника святые мощи.



Монах. Рисунок А.С. Пушкина к стихотворению «Отцы пустынники и жены непорочны» (1836).

Рядом – Захарово, с которым связано его детство. Чуть подальше – Большие Вяземы, следы которых сохранились в «Борисе Годунове» и Пиковой Даме».
Казалось, чего уж боле… Но именно Криуляны на Днестре, на родине моей супруги, где после прокатившегося здесь в годы второй мiровой войны огненного вала, не осталось буквально камня на камне, высекли ту искру…
Моя жена Тамара привела меня в редакцию районной газеты, где когда-то сама, будучи еще школьницей, подрабатывала летом.



На втором этаже этого здания располагалась редакция газеты.

С этого началась моя журналистская карьера, счастливо соединившаяся с моим интересом к истории.
Новые места и люди, земля с неведомым мне прошлым – со всем этим мне непременно хотелось познакомиться, узнать.



Редактор Криулянской районной газеты «Победитель» Мария Филипповна Анашкина (справа) была человеком «политически и идеологически выдержанным», но, мягко говоря, с большими пробелами в образованиями, а потому и легкоуправляемой партийным начальством. Свою карьеру она, когда-то трактористка, начинала комсомолкой-активисткой в Приднестровье. Ее левобережный молдавский шокировал даже немолдаван и лучше любых книг или статей демонстрировал суть процессов протекавших в Молдавской Автономной ССР в предвоенную пору. Нелегко приходилось порой нам с ней, а ей – с нами…

Помню как поразила меня необыкновенная красота долины реки Реут с пещерным монастырем с сохранившимися старинными надписями, сообщавшими, что здесь однажды зимовали казаки гетмана И.С. Мазепы.


У входа в пещерный монастырь в Бутученах. Лето 1979 г.

Другим запомнившимся мне местом было расположенное неподалеку село Машкауцы с одной из немногих не закрытых в то время церквей, в которой летом 1978 г. мы крестили нашу старшую дочь Руксанду (Александру)…


Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Машкауцах. Крестил нашу дочь священник Александр Ротару, в прошлом механизатор, погибший в аварии в 1990 году.

В церковном дворе, где в тот день проходило крещение, было многолюдно. Атака на Церковь коммунистического режима шла безостановочно: власть, время от времени ослабляя удавку, при первой возможности вновь прибегала к всевозможным, часто самым диким ограничениям.
Действующих храмов в районе на ту пору было крайне мало. На Пасху представители райкома партии с группами актива разъезжались по храмам, стыдя пришедших туда колхозников и рабочих совхозов. Хуже всего приходилось замеченным там учителям и служащим: их брали на карандаш. Время от времени просматривали и записи в книгах крещений и венчаний в церквах. Машкауцкий священник не всех вносил в список, а потому к нему и шли гораздо охотней, нежели к другим…
Доходило и до повторений варварства 1920-1930-х годов в России. Так в мою бытность в Криулянах, летом 1979-го (или 1978-го) взорвали давно закрытую церковь Святой Параскевы в соседнем селе Слободзея-Душка. Для успокоения населения пустили молву, что камень, мол, пустят на строительство школы. Ничего подобного, конечно, не произошло.
Пользуясь случаем, публикую сохранившиеся в моем архиве снимки, запечатлевшие этот акт коммунистического вандализма.



Храм Святой Параскевы после взрыва.


Еще до рождения дочки, бывая в Машкауцах, приметил я в Покровском храме выгравированные стихи, подписанные Ионом Сырбу (1830–1869), как оказалось местным помещиком и поэтом. Заметив интерес, указали мне и его могилу на расположенном неподалеку от церкви местном кладбище.
Вскоре, оказавшись на месячных журналистских курсах в Кишиневе, пошел я в архив, где обнаружил материалы об этом полузабытом поэте, написав сначала серию статей для районной газеты, а потом и для кишиневского русскоязычного журнала писателей Молдавии «Кодры». С этого собственно я и веду отсчет моих историко-литературных занятий.



Начало моей первой публикации («Кодры». 1980. № 1) и обложка второй моей книги «Пером и мечом сотруждаяся…» (Кишинев. «Штиинца». 1990) с расширенным очерком о поэте Ионе Сырбу.


На прошедших в январе 1980 г. юбилейных мероприятиях, посвященных 150-летия поэта, в Машкауцах и Криулянах от приглашенных на них литературоведов я впервые узнал о бессарабском историке и пушкинисте Георгии Гавриловиче Безвиконном (1910–1966), а вскоре получил бухарестский адрес его вдовы Татьяны Александровны, завязал с ней переписку, завершившуюся в январе 1984 г. поездкой по ее приглашению в Румынию и работой в личном архиве Г.Г. Безвиконного, как оказалось буквально за несколько месяцев до ее кончины:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/157273.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/216255.html



Долина реки Реут у Машкауц.

Где тот архив и библиотека сейчас – неведомо, но выписки из него и некоторые материалы с тех пор находятся у меня…
Так, отталкиваясь от того, что окружает тебя и при этом связывает с отдаленной большой историей, создается – петелька за петелькой – новая ткань с неведомым до времени единым рисунком.



Продолжение следует.

БРЕМЯ УЗУРПАТОРА




«Не в силе Бог, а в Правде»


«…Когда действие уже явно противно тому, что все человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии. Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного.
Для великого – нет дурного. Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик. […]
И никому в голову не придет, что признание величия, неизмеримого мерой хорошего и дурного, есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости.
Для нас, с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды».

Граф Л.Н. ТОЛСТОЙ «Война и Мир».


«Власть имеет свойство развращать, а абсолютная власть развращает абсолютно. Великие люди почти всегда дурные люди, даже если они используют только свое влияние, а не власть; и уж тем более, если учесть, что причастность к власти обычно или даже всегда развращает. Поэтому нет горшей ереси, чем утверждение, будто высокое положение освящает тех, кто его занимает».
Лорд АКТОН, историк и политик.
Из письма от 3 апреля 1887 г.



«Огромное тело, теневидное, почти неразличимое между стеблей, завершалось ликом, изрытым всеми скорбями, терзающими абсолютных монархов, – жестокостью, раскаянием, старением, гордыней, себялюбием, одиночеством и мыслями, непосильными для рассудка отдельной личности.
Господин Ща висел или парил перед ними, углы его обширной иронической пасти были навек оттянуты вниз, как бы от некой печали […] Он был безпощаден, лишен иллюзий, наделен логическим складом ума, – хищный, свирепый, безжалостный, – но глаза его, огромные, переливчатые, как драгоценные камни, казались глазами раненого оленя – большие, испуганные, нежные и полные скорби. Он не шелохнулся, но окинул их горестным взглядом. […]
– На свете нет ничего, – сказал монарх, – за вычетом силы, коей ты притворно взыскуешь: силы перемалывать и силы переваривать, силы искать и силы отыскивать, силы ждать и силы предъявлять права, все это сила и все – безпощадность, и зарождаются они в тебе, немного ниже затылка. […]
Любовь – всего лишь обман, навязанный нам силами эволюции. Наслаждение – приманка, подброшенная ими же. Существует лишь сила. Сила принадлежит индивидуальному разуму, но силы разума недостаточно. В конце концов, все решает телесная мощь и Один Только Сильный Прав».

Теренс Хэнбери УАЙТ «Меч в камне» (1938).

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (19)




«Царский Друг» и «Николаша» (окончание)


«Распутину самому, – писал А. Симанович, – приходилось много страдать вследствие враждебности Николая Николаевича. […] Николай Николаевич, став злейшим врагом, повел против него отчаянную борьбу. […] [Однако] даже неограниченные полномочия Главнокомандующего русскими армиями не помогли Николаю Николаевичу сломить власть Распутина. […] В борьбе с Великим Князем скоро были замешаны общественность, войска и, наконец, широкие массы народа» (А. Симанович «Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина». М. 1991. С. 62, 147).
При этом борьба с Г.Е. Распутиным (даже если бы такая цель почему-либо ставилась) не могла ограничиться только им одним. Она неминуемо обращалась и против Тех, Чьим он Другом был.
«Все рассказы и появившиеся в печати намеки на какие-то грязные отношения Распутина к Государыне и Ее Дочерям, – к таким выводам пришел приглашенный в 1917 г. на работу в ЧСК Временного правительства полковник Р.Р. фон Раупах, – представляют сплошную гнусную ложь. […] …Установленная расследованием обстановка жизни Царской Семьи не оставляла ни малейшего сомнения в нелепости и злонамеренности этих слухов. Эта заведомая лживость и упорство в распространяемой клевете и привели Руднева к убеждению в существовании какого-то определенного источника, из которого они исходили. Сложное расследование дела Распутина, к сожалению, не было окончено, частью вследствие ухода Руднева, вызванного разногласием со стоявшим во главе комиссии Н.К. Муравьевым, частью вследствие насильственного прекращения октябрьским переворотом деятельности всей Следственной комиссии» (Р.Р. фон Раупах «Facies Hippocratica (Лик умирающего)». СПб. 2007. С. 167).
Особенно явным существование оппозиционного центра стало в годы Великой войны. Да ведь и сама А.А. Вырубова свидетельствовала: «Самое сильное озлобление на Распутина поднялось в два или три последних года его жизни» («Дорогой наш Отец». С. 197).
Одним из таких очагов, в котором затевались, а затем ретранслировалась на всю страну клеветнические измышления, была Ставка. Слухам, исходившим оттуда тем более охотно верили, что время было военное: генералы и офицеры находились в чести, а популярность разрекламированной фигуры Верховного главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича буквально зашкаливала. «И на эту удочку, – опять-таки по словам А.А. Вырубовой, – словили всех: и мудрых, и глупых, и бедных, и богатых» (Там же. С. 193).




Сохранились даже кое-какие свидетельства. «В бытность мою сенатором, – вспоминал С.П. Белецкий, – ко мне в конце 1914 года обратился через посредство [своего] управляющего хозяйственной частью дворцового полковника Балинского, Великий Князь Николай Николаевич, жена которого и он сам перестали уже принимать Распутина с момента его проникновения во Дворец, с просьбой, не могу ли я дать сведения о порочных наклонностях Распутина, так как, по словам полковника Балинского, Великий Князь решил определенно переговорить с Государем об удалении Распутина из Петрограда. Сведения я эти дал, черпая материал из имевшейся у меня лично на руках сводки. Впоследствии уже я узнал, что Великий Князь свое желание осуществил…» («Падение Царского режима». Т. IV. М.-Л. 1925. С. 150. См. также: «Падение Царского режима». Т. III. М.-Л. 1925. С. 392).
Уточним: принимать Г.Е. Распутина Николай Николаевич и его супруга перестали вовсе не «с момента его проникновения во Дворец», а со времени, когда они поняли, что Г.Е. Распутин не станет их послушным орудием. И еще: принимать или не принимать семейно Григория Ефимовича Великокняжеская чета никак не могла, ибо вступили в брак лишь в 1907 г., обманным образом используя того же Г.Е. Распутина. Обращение Николая Николаевича к С.П. Белецкому означает только одно: Великий Князь был осведомлен, что тот может легко нарушить свой служебный долг. Что же касается «сведений», то опять-таки ясно: если есть спрос, есть и предложение. Не за объективными сведениями, а за порочащими обращался Августейший «проситель». И последнее замечание: полицейская «сводка», в нарушение всех правил, находилась на руках у уволенного из ведомства экс-директора Департамента полиции.
Тому, что именно Ставка была средоточием интриг, есть немало свидетельств, причем со стороны тех, кто сам там служил.
Захлебывавшийся от прямо-таки неутолимой ненависти, «Данилов черный» (генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов) утверждал: «Императрица, Вырубова и Распутин образовали без предварительного между собою сговора тесный, неразрывный триумвират, в котором главную роль злого гения играл Распутин. Вырубова исполняла роль граммофонной пластинки, Императрица же – резонатора, неотразимо действовавшего на безвольного Императора. […] Распутин заботился лишь о сохранении и укреплении собственного положения. Вырубова, верившая в Божественное призвании явленного “старца”, ставила себе целью охранение его жизни и влияния для счастья и благополучия обожаемой ею Царской Семьи, а Императрица, отождествлявшая благоденствие России с идеей Самодержавия, заботилась более всего об укреплении власти Своего Мужа, долженствовавшей впоследствии перейти к Ее Сыну» (Ю.Н. Данилов «На пути к крушению». С. 171-172).
Подобные вещи завораживали тех, кто, в силу своего положения, не мог судить, исходя из личного непосредственного опыта, а также людей недалеких – своей похожестью на действительность, тем, что так могло быть. Правда во всех этих слухах, густо перемешанная с ложью и клеветой, заманивала легковеров, тех, которые не были тверды в своих убеждениях и устоях. Получалось как в известной поговорке: Я тебе правду такую расскажу, что хуже всякой лжи.



Император Николай II и Великий Князь Николай Николаевич в Ставке. Барановичи. Декабрь 1914 г.

Подготовленный многолетним (еще со времен того же Великого Князя) злословием в Ставке по поводу всех лиц, так или иначе близких Императрице, дежурный генерал при Верховном Главнокомандующем П.К. Кондзеровский так отзывался впоследствии (когда Верховным стал уже Сам Император) о А.А. Вырубовой, приезжавшей вместе с Царской Семьей в Ставку: «Она тоже произвела на меня прескверное впечатление: она хотела что-то из себя изобразить, играть какую-то роль» (П.К. Кондзеровский «В Ставке Верховного». С. 101).
Но зададимся вопросом: а не пытались ли «играть роль» военачальников, не «изображали» ли из себя полководцев сами эти набившиеся в Ставку выпускники Академии Генерального Штаба, не оказавшиеся в состоянии не только победить, но не умевшие даже, используя полученные ими знания, как следует противостоять противнику, к войне с которым всю жизнь готовились? «Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучек из глаза брата твоего» (Лк. 6, 42).
Не был исключением и весьма близкий Великому Князю протопресвитер Георгий Шавельский, в связи с А.А. Вырубовой задававшийся вопросом: «Что заставляло ее благоговеть перед “старцем”: разврат ли, как утверждали одни, глупость ли или безумие, как считали другие, или что-либо иное, – судить не берусь. […] Но, несомненно, что до конца дней “старца” она была самой ярой его поклонницей. Скорее всего, благоговение Царя и Царицы перед “старцем” оказывало наибольшее давление на ее небогатую психику. [Значит, отрицаемое многими благоговение всё-таки было! – С.Ф.] Чем, в свою очередь, объяснить влияние Вырубовой на Императрицу, на многое смотревшую ее глазами […], – это для меня представляется еще большей загадкой. Императрице всё же, несмотря на все особенности Ее духовного склада, нельзя было отказать в уме. А Вырубову все знавшие ее не без основания называли дурой. И, однако, она была всё для Императрицы. […] Одно остается добавить, что более безталанной и неудачной “соправительницы”, чем Вырубова, Царь и Царица не могли выбрать» (Протопресвитер Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 193-194).
Клеветал ли о. Георгий намеренно или, обремененный своей еще не перебродившей кровью, этот выкрест действительно не в состоянии был понять ни христианства, ни его ценностей – гадать мы не будем. Гораздо важнее для нас понять, кто есть кто и установить круг общения каждого подобного краснобая.
Сейчас уже ни для кого не являются секретом контакты Николая Николаевича с председателем Думы М.В. Родзянко и личным врагом Государя А.И. Гучковым. Основным предметом разговоров Великого Князя с наезжавшим в Ставку М.В. Родзянко был Г.Е. Распутин и Императрица. «…Я передал ему, – писал председатель Думы, – петроградские слухи. […] Великий Князь жаловался на пагубное влияние Императрицы Александры Феодоровны. Он откровенно говорил, что Она всему очень мешает. В Ставке Государь бывает со всем согласен, а приехав к Ней, меняет Свое решение» (М.В. Родзянко «Крушение Империи и Государственная дума и февральская 1917 года революция». С. 112).



М.В. Родзянко.

«…При Дворе […] его не любили и ему не доверяли», – сетовал, имея в виду Николая Николаевича, генерал Ю.Н. Данилов (Ю.Н. Данилов «На пути к крушению». С. 39). Но, посудите сами, как могло быть иначе, если, по словам служившего в Ставке адмирала А.Д. Бубнова, все вокруг только и говорили о том, что Николай Николаевич «требовал заточения Государыни в монастырь» (А.Д. Бубнов «В Царской Ставке». С. 27).
О настроениях, которые царили в Ставке относительно Императрицы, свидетельствуют мемуары многих служивших под началом Великого Князя лиц. Тот же А.Д. Бубнов писал «о пагубном влиянии на Государя нервно и душевно нездоровой Царицы, бывшей во власти проходимца Распутина и его омерзительной клики, которая через посредство Царицы вынуждала Государя принимать пагубные для России решения» (Там же. С. 128).
Страницы мемуаров адмирала, недаром, видимо, напечатанных известным либеральным эмигрантским издательством «имени Чехова», выпустившим такого же сорта воспоминания выкреста Шавельского, буквально сочатся злобой и ненавистью: «…Иностранная Принцесса, родившаяся в культурной западноевропейской среде и воспитанная при Английском Дворе в духе позитивизма и реализма, подпала под неограниченное влияние некультурного мужика, очутилась в таком мраке мистицизма и стала исповедовать столь отсталые взгляды на государственное правление», как Самодержавная Монархия (Там же. С. 208). Будучи «безгранично подверженной воле Распутина», Императрица, «пользуясь безмерной любовью к Себе Государя», «заставляла Его исполнять Ее желания». Именно «за Свои невольные заблуждения» Царица, по мнению этого изменника, верой и правдой служившего масонскому Временному правительству, и приняла «мученический венец».



Протопресвитер Георгий Шавельский в Ставке.

«При том мракобесии, которое, опутав жизнь Царской Семьи, начинало всё больше и сильнее расстраивать жизнь народного организма, – вторил адмиралу о. протопресвитер, – Великий Князь казался нам единственной здоровой клеткой, опираясь на которую этот организм сможет побороть все злокачественные микробы и начать здоровую жизнь. В него верили и на него надеялись» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 303).
Особенно забавно звучат эти слова главы военного и морского духовенства после того, что мы уже знаем о «духовности» Николая Николаевича, его жены и свояченицы! И все же главным тут было иное: по словам тех, кто близко наблюдал деятельность о. Георгия в Ставке, тот был «решительным противником Распутина и его приспешников» (А.Д. Бубнов «В Царской Ставке». С. 33).
Чувства ненависти к Григорию Ефимовичу Царский дядя не только не скрывал, но, видя, что оно работает на его популярность, выставлял даже напоказ. Широко был распространен его ответ на попытку Г.Е. Распутина приехать в Действующую Армию и благословить войска: «Приезжай – повешу». До сих пор неизменно тиражирующийся в большинстве книг разоблачительного свойства, этот ответ Великого Князя никогда не вызывал у тех, кто его воспроизводил, совершенно законных вопросов: где, когда и при каких обстоятельствах он был произнесен или написан (некоторые утверждают, например, что это была телеграмма), собирался ли вообще Г.Е. Распутин когда-либо приезжать на фронт (ведь известно, что и впоследствии, когда Главнокомандующим стал Государь, Григорий Ефимович в Могилев не ездил).
Невзирая на отсутствие вразумительных ответов на все эти законные вопросы, адепты Великого Князя и, одновременно, враги Исторической России, дружно и, вместе с тем совершенно бездумно и бездоказательно, всё ставят и ставят эту давно заигранную фальшивую пластинку.
Так, английский посол Дж. Бьюкенен, переворачивая всё с ног на голову, утверждал: «У Распутина действительно была особая причина ненавидеть Великого Князя, так как, когда в начале войны он телеграфировал с просьбой о разрешении ему приехать на фронт благословить войска, Великий Князь ответил ему: “Приезжай. Повешу”» (Дж. Бьюкенен «Моя миссия в России». С. 187).
Однако столь безапелляционно могли писать одни лишь иностранцы. Их отечественные единомышленники не могли позволить себе столь безпардонной, легко разоблачаемой лжи. И они делали это с оглядкой. «Григорию Распутину, пожелавшему приехать в Ставку, – пишет в мемуарах Шавельский, – Великий Князь будто бы телеграфировал: “Приезжай – повешу” и т.д. Такие легенды росли, плодились независимо от фактов, от данных и от поводов, просто, на почве укоренившегося представления о “строго-строгом”, воинственном Князе» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 128).
Тем не менее лукавый протопресвитер не упускает возможности подпустить: «Он, не моргнув глазом, приказал бы повесить Распутина и засадить Императрицу в монастырь, если бы дано было ему на это право» (Там же. С. 129). Это, между прочим, к вопросу, почему бодливой корове Бог рогов не дает.
Такой ответ, по словам адмирала А.Д. Бубнова, «был слишком распространен народной молвой и был встречен таким всеобщим энтузиазмом, что не мог, конечно, не дойти до Государыни. Однако вряд ли Великий Князь мог привести такую угрозу в исполнение […] Но энтузиазм, с которым по всей России была встречена эта легенда, как нельзя более ярко выражает глубина той духовной трагедии, которую переживала страна, вступая в гигантскую борьбу, благоприятный исход которой мог быть достигнут лишь при условии единодушного устремления всех духовных сил народа исключительно на борьбу с грозным внешним врагом» (А.Д. Бубнов «В Царской Ставке». С. 27-28).
На широкое распространение в эмигрантской мемуаристике всей этой нелепости не могла не отреагировать в своих воспоминаниях и дочь Г.Е. Распутина. «Без конца, – писала она, – распространялись еще более нелепые слухи. А именно, говорили, что мой отец собирается в Ставку; что он-де сообщил о своем намерении Великому Князю Николаю Николаевичу, а тот отвечал: “Приезжай, повешу!”
Надо знать отношения, сложившиеся между этими двумя людьми, чтобы понять нелепость этой выдумки. Отец настолько хорошо отдавал себе отчет в преступной политике, проводимой Великим Князем по отношению к Государю и Государыне, что не боялся разоблачать эту игру, вполне сознавая, сколь велика была ненависть Великого Князя к нему.
Мог ли он в таких условиях помыслить о приезде в Ставку?» («Дорогой наш отец». С. 108).
Николай Николаевич также не мог открыто подтвердить подобной глупости, однако в разговоре со своими оппозиционно настроенными собеседниками, одновременно, и не отрицал этого, создавая таким образом своего рода двусмысленность: понимай, мол, как хочешь. Во время одного из своих наездов в Ставку М.В. Родзянко, передавая этот «петроградский слух», поинтересовался, «правда ли это». «Великий Князь засмеялся и сказал: “Ну, это не совсем так”». В своих мемуарах эти уклончивые слова Николая Николаевича известный любитель подобного рода сплетен, как и следовало ожидать, интерпретировал как ему на душу легло: «По его ответу было ясно, что что-то в этом роде имело место» (М.В. Родзянко «Крушение Империи и Государственная дума и февральская 1917 года революция». С. 112).



Царская Семья в Ставке.

Находились и такие, кто простодушно верил всему этому. Правда эта простодушность не вязалась как-то с высоким положением, которое занимали некоторые такие излишне доверчивые лица. Одним из них был, например, лидер Белого движения генерал А.И. Деникин (А.И. Деникин «Путь русского офицера». М. 1990. С. 288).
В одной из своих книг наилиберальнейший Антон Иванович с целью героизации предательства генералитета и офицерства Русской Армии, сначала обвинявшего Императрицу в измене, а затем, после переворота, составившего костяк Белой, по существу своему республиканской, армии, совершил следующий подлог: «Рассказывают, что попытки Распутина попасть в Ставку вызвали угрозу Николая Николаевича повесить его. Так же резко отрицательно относился к нему генерал Алексеев. Этим двум лицам мы обязаны всецело тем обстоятельством, что гибельное влияние Распутина не коснулось старой армии» (А.И. Деникин «Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917 г.». М. 1991. С. 17
В этих трех фразах всё ложь. И мнимое желание Григория Ефимовича попасть в Ставку: зачем это было ему, да и нет тому ни единого достоверного свидетельства. И никакой телеграммы, как мы в этом уже убедились, Великий Князь не подавал. Отрицательное отношение к Царскому Другу Николая Николаевича и генерала М.В. Алексеева это, разумеется факт. Что же до «гибельного влияния» на «старую армию», то оно было; однако вовсе не Григорий Ефимович был тому причиной. По словам генерала Н.А. Епанчина, в годы Великой войны, в отличие от Русско-японской, «разложение пошло сверху, от самых старших начальников, и в том числе и со стороны Великого Князя Николая Николаевича, и было направлено против Царя…» (Н.А. Епанчин «На службе трех Императоров. Воспоминания». М. 1996. С. 368
Что же до мифического ответа Г.Е. Распутину, то он был по существу ветром в паруса Великого Князя. Но в марте 1917 г., после конечного акта предательства Государя, этот парус Николая Николаевича, до тех пор усиленно надуваемый извне, неожиданно (для него самого, в первую очередь) сдулся. Но разве могло быть иначе, ведь мавр уже сделал свое дело



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (18)




«Царский Друг» и «Николаша» (продолжение)


Возвращаясь к Г.Е. Распутину, нельзя его считать противником Сербии как таковой. Подтверждение этому находим мы во многих письмах Государыни, отправленных Ею в годы Великой войны в Ставку Императору.
(3.10.1915): «Вечером видела Нашего Друга у А[ни] и простилась с Ним. Он очень просит Тебя послать телеграмму Королю Сербии, потому что очень боится, что Болгария совсем уничтожит их, – так Я прилагаю эту бумагу для Тебя, она тебе будет нужна для телеграммы; изложи смысл Своими словами, разумеется, вкратце, напомнив им об их святых и так далее в этом же роде».
(7.10.1915): «Противная Болгария двинется теперь на нас с юга, – или Ты думаешь, что она обратится лишь против Сербии и Греции? Это подло. Телеграфировал ли Ты старому Королю Петру, как этого так сильно желал наш Друг?»
(6.11.1915): «Да поможет Бог этим несчастным сербам! – Я боюсь, что они уже погибли, и мы не сможем вовремя прийти к ним на помощь. – Проклятые греки так нечестно покинули их в беде!»
К сожалению, кровавые события 1903 г. нисколько не образумили ни самих черногорок, ни их мужей.
Особая роль сестер в возникновении Великой войны не могла ускользнуть и от внимания противников Антанты.



Стана и Милица.

Вот отрывок из статьи «Стана и Милица», помещенной 5 декабря 1915 г. в одной из газет Центральных Держав («Pester Lloyd»): «“Две черногорские Принцессы в 1889 году вышли замуж за русских Великих Князей. С тех пор в политике России и стали проявляться новые силы. Эти силы старались, чтобы Россия выступила энергичнее на Балканах. Под влиянием Станы и Милицы возникла Великокняжеская партия, во главе которой стал Николай Николаевич. Эта партия всё время побуждала к объявлению войны Австро-Венгрии и Германии. 25 лет энергично и неустанно работала Великокняжеская партия, скрываясь за кулисами политической жизни, над созданием общеевропейской войны. Вся Европа чувствовала результаты деятельности этой партии, хотя и не догадывалась о ее существовании.
Великому Князю Николаю Николаевичу, мужу черногорской Принцессы Станы, удалось осуществить свою волю и стать во главе Русской армии. Черногорская Принцесса Зорка была замужем за Королем Сербии Петром, который дал непосредственный повод к войне. Таким образом, Король Сербии – шурин Николая Николаевича. Третья дочь черногорского Короля, Принцесса Елена, вышла замуж за Короля Италии. Стало быть, Виктор Эммануил тоже стал шурином Великого Князя Николая Николаевича, Черногорские Принцессы вызвали европейскую войну. Принцесса Анастасия после своего развода с Герцогом Лейхтенбергским вышла замуж за Николая Николаевича”. […]



Король Черногорский Никола имел 12 детей, девять из которых были дочери, выданные замуж, в основном, за Венценосцев Европы
Старшая Зорка Любица была замужем за Королем Сербии Петром Карагеоргиевичем. Дочь ее Елена была замужем за Князем Императорской Крови Иоанном Константиновичем, а сын, Король Югославии Александр I вступил в брак с Принцессой Марией Румынской, правнучкой Императора Александра II».
Следующая, Милица стала супругой Великого Князя Петра Николаевича. Её сестра Стана во втором браке была за братом свояка – Великим Князем Николаем Николаевичем.
Ещё одна дочь Короля Николая, Елена вышла замуж за будущего Итальянского короля Виктора-Эммануила III (1869–1947) и, как говорили, во всем руководила своим супругом. Одна из их дочерей, Иоанна, была замужем за Болгарским Царём Борисом III.
Шестая дочь, Анна стала супругой Принца Франца Иосифа Баттенбергского, четвертого сына Принца Александра Гессенского, племянника Императрицы Марии Александровны и двоюродного брата Императора Александра III, состоявшего в родстве с Английской королевой Викторией.
Восьмую дочь, Принцессу Ксению за ее мужской характер прозвали «Регентшей»; одно время она претендовала на Трон Албании.


Газета выводит […], что уже в 1889-1890 гг. черногорская княжеская семья, может быть, при содействии Петра Карагеоргиевича, ее близкого родственника, составила своего рода заговор. Пользуясь безспорной красотой черногорских Принцесс, Негоши и Карагеоргиевичи “сделали карьеру, создали при петроградском Дворе свою могущественную партию, неразрывным образом сплотили между собой интересы Белграда, Петрограда и Цетинье... Сербско-черногорским Принцессам, которых Герцог Лейхтенбергский шутливо прозвал ‘черногорскими пауками’, удалось в течение долгих лет ценой неимоверных усилий опутать, точно паутиной, многих... Эти пауки довели в 1914 году дело до ужаснейшей войны, надеясь при помощи ее достигнуть высших степеней славы и могущества”» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1914-1915». С. 391-392).
Практически к тем же выводам – на основе изучения переписки и других архивных материалов – приходит автор современного биографического очерка о семействе Черногорского Короля Николы, причем исследователь, настроенный к его членам более чем доброжелательно: «Милица пристально следила за развитием политической ситуации на Балканах и вообще в Европе. Когда начался Боснийский кризис 1908 г., она составляла расчеты о расстановке сил в Европе в случае возникновения войны. Она полагала, что в этой ситуации Россия может положиться лишь на Англию и Австрию, а вот на Германию рассчитывать не стоит, ибо ее Император норовит всё повернуть против России […]
Основываясь на письмах периода Балканских войн и начала Первой мiровой войны, можно согласиться с черногорским историком Р. Распоповичем в том, что Милица являлась неофициальным дипломатическим представителем Черногории в России. Она пыталась вести политическую линию своего отца.
Эта “черногорка № 1” писала трогательные и милые письма своему Другу, Императору Николаю II, щедро снабжая их политическими идеями о будущем Черногории. Она постоянно упоминала о “вопросах важных в глазах своего отца”, о “поручении отца”, “желании отца”, таким образом показывая, с одной стороны, что она здесь как бы ни при чем, но лишь является проводником и представителем интересов Николы. С другой стороны, Великая Княгиня отмечала, что ее мнение совершенно совпадает с мнением ее отца, следовательно, она решала вопросы, важные для нее самой. […]
…Став русской Великой Княгиней, Милица оставалась черногоркой в душе, пытаясь проводить в жизнь интересы своей родины. Именно этого и добивался ее отец. […] …Еще до окончания Первой мiровой войны в России строились планы предварительного территориального разграничения балканских государств. Великая Княгиня Милица Николаевна лично принимала в нем участие, отстаивая интересы Черногории и ее Короля. […] Тем самым буквально создавалась Великая Черногория – заветная мечта Черногорского Короля» (Н.Г. Струнина «Никола Петрович-Негош и его дочери – русские Великие Княгини Романовы». С. 194-195).



Король Никола и Королева Милена. Цетинье.

Что касается Григория Ефимовича, то его позиция вошла в непримиримое противоречие с замыслами Великого Князя Николая Николаевича и черногорок еще в 1912 г., во время первой Балканской войны.
«В 1912 году, – писал один из русских эмигрантов, – когда балканские славяне, не считаясь с мнением России, разыграли две войны, одна вскоре после другой, при Дворе развилась самая оживленная дамская дипломатия. Великие Княгини Анастасия и Милица Николаевны – черногорки, развили очень оживленную агитацию за принятие участия России в балканской склоке сербов и болгар. Муж Анастасии Николаевны, Великий Князь Николай Николаевич, вел за собою группу сторонников войны и под влиянием, очевидно, своей супруги энергично настаивал на вмешательстве в эту шовинистическую балканскую войну. Я не знаю, конечно, каким влияниям был в то время подвергнут Государь со сторон “за” и “против” этого вмешательства.
Слава Богу, Россия в эту паршивенькую, а по своим последствиям, в случае нашего вмешательства, очень опасную войну, не вмешалась. Наши Великие Князья, думая головами своих балканских жен, втянули бы Россию в это страшное несчастье […] двумя годами раньше. При Дворе в то время шептали о том, что только Распутину удалось убедить Царя остаться в стороне от безсовестной и братоубийственной склоки на Балканах.
Стали известны слова Старца, сказанные им будто бы Царю: “Как долго я живу, не допущу ни до какой войны”. Россия, как видите, не понесла своей головы тогда на плаху по воле Царя и, возможно также, сибирского мужика Распутина против воли Великого Русского Князя, правой руки Государя. […] Старец с тех пор приобрел в лице Великого Князя Николая Николаевича опасного и влиятельного врага. Зато и в Питере и во всей России он заслужил и большое признание, и многих друзей» (В. Криворотов «Придворный ювелир. (Страшное иго)». Мадрид. 1975. С. 23).
Первая по времени информация об этом принадлежала графу С.Ю. Витте, о чем мы подробно писали в одной из книг нашего расследования (С.В. Фомин «Страсть как больно, а выживу…». М. 2011. С. 318-322).
Не повторяя их, отметим всё же, что первая фиксация такого рода рассказов содержится в недавно опубликованном дневнике гофмейстера графа И.И. Толстого, вице-президента Императорской академии художеств, бывшего министра народного просвещения (13.12.1912): «Около ½ 5-го приехал ко мне С.Ю. Витте, просидел у меня минут 20 и рассказал кое-что интересное: так, предсказывает, что мир, к[оторы]й будет заключен на Балканах, не будет прочным и не разрешит ближневосточного вопроса, благодаря бездарному руководительству нашей политикой Сазонова, причем Г[осуда]рь поддерживает его миролюбие, будучи побуждаем Григорием Распутиным (“называл Льва Толстого – сумасшедшим преступником за проповедь мира, а Распутину поверил!”). Самое возмутительное, по мнению Витте, что Сазонов подчеркивает перед австрийцами, что мы ни за что не будем воевать!» («С.Ю. Витте на страницах дневника И.И. Толстого (1906-1915 гг.)». Составители Л.И. Толстая, Б.В. Ананьич (Санкт-Петербург) // «Отечественная История». М. 1992. № 3. С. 127).



Великая Княгиня Милица Николаевна.

Некоторыми современниками, до которых дошли сведения о подобных разговорах Сергея Юльевича, эта информация подвергалась большому сомнению.
«Это мнение графа С.Ю. Витте о Р[аспутин]е меня прямо поразило, – записал Великий Князь Андрей Владимiрович в дневнике, – Я всегда считал и до сих пор считаю С.Ю. за из ряда вон выдающегося человека, какого в России давно не было. Думаю, что многие того же мнения. Но каким образом С.Ю. мог прийти к такому странному выводу в отношении Р[аспутина]а, остается пока для меня загадкой» («Военный дневник Великого Князя Андрея Владимiровича Романова (1914-1917)». С. 184).
«…Вспоминаю, – писал в своих мемуарах русский посол в Париже А.П. Извольский, – как я был удивлен в то время слышать столь странное утверждение с его стороны» (А.П. Извольский «Воспоминания». Минск. 2003. С. 103).
Однако подтверждение тому русский дипломат нашел позднее в книге филолога-востоковеда, корреспондента «The Daily Thelegraph» Эмиля Джозефа Диллона (1854–1933) «Россия в упадке» («The Eclipse of Russia». London, 1918). По его словам, английский журналист утверждал в ней, что Император «отказался начать войну в связи с событиями на Балканах в 1912 году, следуя совету Распутина» (Там же. С. 210).
Что же касается Великого Князя Андрея Владимiровича, то ответ на его сомнения содержится в той же его собственной поденной записи. Имеем в виду зафиксированные им слова самого графа С.Ю. Витте о Григории Ефимовиче: «Вы не знаете, какого большого ума этот замечательный человек. Он лучше, нежели кто, знает Россию, ее дух, настроение и исторические стремления. Он знает всё каким-то чутьем…» («Военный дневник Великого Князя Андрея Владимiровича Романова (1914-1917)». С. 184).



Великая Княгиня Анастасия Николаевна (Стана). 1913 г.

Именно благодаря рассказам графа С.Ю. Витте широкая западная общественность была впервые оповещена о благотворной роли мужика-миротворца на внешнюю политику Российской Империи.
При этом следует подчеркнуть, что сведения о той роли, которую сыграл Г.Е. Распутин во время Балканских войн, вовсе не сводились к свидетельствам одного лишь Сергея Юльевича.
Вызванный в 1917 г. в Чрезвычайную следственную комиссию банкир и сотрудник столичного журнала «Дым Отечества» А.Ф. Филиппов, занимавшийся в свое время выпуском книжек Г.Е. Распутина, показал: «В 1912-13 гг., в самый разгар разрешения Балканского вопроса, когда мы были накануне войны с Австрией, Распутин, отвечая мне на мои резкие требования, чтобы Россия активно вступила в войну против немцев в защиту славянства, заметил: “Немцы – это сила, а братушки просто свиньи, из-за которых не стоит потерять ни одного русского человека” […] Распутин находил, что мы не готовы воевать с немцами […] пока не окрепнем от потрясений японской войны» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 216).
Это мнение Григория Ефимовича находит себе весьма значимые параллели. Вспомним слова Государыни из Ее письма Императору (1.11.1915): «Наш Друг был всегда против войны и говорил, что Балканы не стоят того, чтобы весь мiр из-за них воевал, и что Сербия окажется такой же неблагодарной, как и Болгария». И сравним их с одной из самых известных фраз германского «железного канцлера» Бисмарка: «Весь Восточный вопрос не стоит костей одного померанского гренадера».
Более подробная (хотя всё же крайне скудная) информация на эту тему содержится в свидетельствах людей, близких Григорию Ефимовичу.
В 1917 г. А.А. Вырубова показывала на следствии: «Распутин был решительным противником какой бы то ни было войны… Во время Балканской войны он был против вмешательства России» (Там же).



Король Черногорский Николай в госпитале у раненых.

В своих эмигрантских воспоминаниях Анна Александровна более подробно писала о событиях того времени: «Это было в 1912 году, когда Великий Князь Николай Николаевич и его супруга старались склонить Государя принять участие в Балканской войне. Распутин чуть ли не на коленях перед Государем умолял Его этого не делать, говоря, что враги России только и ждут того, чтобы Россия ввязалась в эту войну, и что Россию постигнет неминуемое несчастье» («Дорогой наш Отец». С. 201).
В детских воспоминаниях Матрены, по рассказам отца, так запечатлелся этот эпизод: «Уже в ходе первого конфликта с Австро-Венгрией, который разразился в 1912 г., когда Великий Князь Николай Николаевич и его супруга пытались всеми средствами заставить Государя принять решительные меры, отец пал на колени перед Его Величеством и умолял Его не нарушать европейский мир.
“Подумай, – говорил он Ему, – что Тебя постигнет. Что постигнет Твой народ. Война и до сего дня была величайшим злом и величайшим преступлением человечества против Бога. Потоки крови, тысячи невинных жертв, разрушенные семьи, океан слез и страданий – вот последствия войны. Ты должен принести любую жертву, чтобы избежать войны”.
Это вмешательство моего отца живо впечатлило Государя Императора» (Там же. С. 103-104).
В лагере сторонников войны это вызвало неописуемую злобу. Председатель Орловского окружного суда К.Я. Чихачев так передавал слова Григория Ефимовича: «Прежде он [Николай Николаевич] меня ужасно любил […] Дружбу вел до самой Балканской войны. Он хотел, чтобы россияне вступили в войну. А я не хотел, супротив говорил. С тех пор он на меня и сердит…» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 217).
После февральского переворота 1917 г. газетчик Петр Рысс так описывал свою встречу с Г.Е. Распутиным в июне 1914 г. в поезде. Среди явной неправды (зачем сдерживаться, ведь революция!) и забавных нелепостей (откуда журналисту-провинциалу, да вдобавок еще и едва выбравшемуся из черты оседлости, знать особенности жизни при Дворе) попадаются вещи, которые не придумаешь. Вот как, например, рассказывал, по его словам, о своих отношениях с Великим Князем Григорий Ефимович. «Не любит меня. Зверем смотрит… А мне ничего. Я к нему злобы не питаю… Сидит он, а меня увидел, уходить собирается. А я ему: посиди, говорю, чего торопиться, время раннее… А он, значит, Царя соблазняет… всё на Ерманию Его наговаривает. Ну, а я и говорю: кораблики понастроим, тоды и воевать, а теперь, выходит, не надо… Рассерчал Николай Николаевич, кулаком по столу… и кричать, а я ему: кричишь-то зачем?.. Он Царю докладывает, Ты б его, говорит, выгнал. Мне с ним о государстве не разговаривать… А я Царю объясняю, что я правду знаю и всё наперед скажу. А негоже Николаю Николаевичу со мной в комнате, пущай уходит… Христос с ним… а безпорядок в квартире производить негоже. Вскочил Николай Николаевич, ногою топнул, да прочь. Дверью только потряс крепко» (П.Я. Рысс «Распутин и Царский Дом» // «Казнь Гришки Распутина». Сост. Е. Сно. Пг., 1917. С. 9-12).
Не следует, конечно, искать в приведенной цитате буквальной передачи фактов. Такой встречи втроем, скорее всего, не было. Не мог так говорить и Распутин. Но настроение, мотивы, сдается, переданы верно…
Поводом для новых разговоров о роли черногорок в развязывании войны и политических интригах их отца стал военный разгром Черногории в ходе Великой войны.
«Когда до него дошла весть об оккупации Черногории австро-венгерской армией, – вспоминала Матрена Распутина о своем отце, – он с горечью заметил, что дочери Короля хотели войны» («Дорогой наш Отец». С. 118).



Черногорская Королевская семья в эмиграции. Сидят: Король Николай и Королева Милена. Стоят (слева направо): их дочери Принцессы Ксения и Вера, супруга Наследника Данилы – Милица, Лазарь Миушкович и Королевич Данила. Лион (Франция) 1916 г.

Подобные же настроения прослеживаются и в письмах Государыни.
(5.1.1916): «Я прочла, что эвакуировано Цетинье и что их войска окружены. Ну, вот теперь Король с сыновьями и черными дочерьми, находящимися здесь и так безумно желавшими этой войны, расплачиваются за свои грехи перед Богом и Тобою, так как они восстали против Нашего Друга, зная, кто Он такой! Господь мстит за Себя. Только Мне жаль народа, это все такие герои, а итальянцы – эгоистичные скоты, покинули их в беде, – трусы!»
(7.1.1916): «Что Ты скажешь о Черногории? Я не доверяю этому старому Королю и боюсь, что он замыслил злое, так как он ничуть не внушает доверия и, главное, неблагодарен. Что сделали бедные сербские войска, которые пошли туда? Италия внушает мне отвращение своей трусостью: она легко могла бы спасти Черногорию».
(13.1.1916): «Ради денег и личной выгоды он [Король Никола] способен на всё, хотя Я думала, что он любит свою родину...»
Григорий Ефимович так же хорошо, как и Императрица, понимал разницу между трагедией простого народа и расплатой их правителей за свои преступные планы. Вот одно из таких свидетельств, запечатленное в письме Царицы (6.1.1916): «Наш Друг горюет о черногорцах и о том, что враг забирает всё».



Продолжение следует.