Category: животные

«My Joy!» – «МОЯ РАДОСТЬ!» (1)




«Безмолвный свидетель» (начало)


Кликнуть не забудь
Пса в далекий путь…

«МИОРИЦА».


«Что видел маленький Джой в ту ужасную ночь 16 июля? Он до последнего был с Императорской Семьей. Был ли он свидетелем трагедии? Очевидно, в его голове сохранялась память об огромном потрясении, и его сердце было разбито».
Баронесса С.К. БУКСГЕВДЕН.


Держать собак среди Членов Российской Императорской Фамилии, как и у родственной Ей Английской Королевской Семьи, было давней традицией.
Питомцы, как правило, сопровождали своих Хозяев во всех путешествиях. Неподалеку от Дворцов обеих Династий были устроены даже специальные кладбища для собак.
В Собственном Его Императорского Величества саду в Гатчине до сих пор сохранился выполненный по распоряжению Императора Александра III памятный знак на месте захоронения общей любимицы – собаки Камчатки, погибшей во время трагического крушения Царского поезда 17 октября 1888 г. у станции Борки под Харьковом.




Вся Императорская Семья тогда чудесным образом спаслась за исключением белой с подпалинами камчатской лайки, следовавшей за Государем повсюду и ночевавшей, к неудовольствию Лейб-медиков, в Его спальне в Аничковом Дворце.


Император Александр III с Семьей и собакой Камчаткой в Гатчинском Дворце. 1886 г.

Император велел похоронить Камчатку в склепе, соорудив над ним обелиск в форме пирамиды «из красного гранита, с вырубкой на нем надписи и постановкою его на указанное место в Гатчино». Кроме клички «Камчатка» там значились также точные даты ее короткой жизни: «30 Июня 1883 – 17 Октября 1888».
Страсть к собакам Отец передал и Своему Сыну – Императору Николаю II. Не забудем, что известной любительницей собак была также бабушка Его Супруги, Императрицы Александры Феодоровны – Английская Королева Виктория.



Император Николай II и Императрица Александра Феодоровна с шотландской овчаркой Шилкой на прогулке в Александровском парке Царского Села. 1908 г. Снимок из альбома А.А. Вырубовой.

«Вся Царская Семья, – вспоминала А.А. Вырубова, – любила животных. У Государя долго была собака Иман. После того как Иман околел, Государь не брал собак к Себе в комнату, а только гулял с 11 английскими колли, которые помещались в маленьком домике в парке. У Государыни был маленький английский терьер Эра; я ее не любила, так как она имела обыкновение бросаться неожиданно из-под кресла или кушетки. Когда Эра околела, Императрица плакала по ней».
Не удивительно поэтому, что собаки были любимцами и постоянными спутниками Царских Детей.
В августе 1917 г. в ссылку в Тобольск вслед за Венценосной Семьей отправилось три четвероногих друга: Джой, Ортипо и Джемми. Насколько дороги Им были дороги эти животные, можно судить хотя бы по частоте и теплоте отзывов о них в письмах из заточения.



Царские Дети со Своими питомцами.

Французский бульдог Ортипо в октябре 1914 г. был подарен Великой Княжне Татьяне Николаевне одним из раненых офицеров – корнетом Лейб-Гвардии Уланского ЕИВ Александры Феодоровны полка Дмитрием Яковлевичем Маламой (1891–1919), в бою 5 августа тяжело раненым в ногу и награжденным за храбрость золотым оружием.


Великая Княжна Татьяна Николаевна перевязывает корнета Д.Я. Маламу в Царскосельском лазарете. Осень 1914 г.

«Малама, – вспоминал также находившийся на излечении в том же лазарете капитан И.В. Степанов, – был молод, румян, светловолос. Выдвинулся перед войной тем, что, будучи самым молодым офицером, взял первый приз на стоверстном пробеге [на кобыле “Коньяк”]. В первом же бою он отличился и, вскорости, был тяжело ранен. В нем поражало замечательно совестливое отношение к службе и к полку, в частности. Он только видел сторону “обязанностей” и “ответственности”. Получив из рук Императрицы заслуженное в бою Георгиевское оружие, он мучился сознанием, что “там” воюют, а они здесь “наслаждаются жизнью”. Никогда ни в чем никакого чванства. Только сознание долга. Императрицу он любил горячо. Рассказывал как, провожая в Петергофе полк на войну, Она “горько плакала [во время молебна навзрыд], точно провожала родных детей”.
Мы встретились с Маламой в Киеве в 1918 году и долго вспоминали лазарет… Он был убит в конной атаке под Царицыным…»
Рассказывали, что Д.Я. Малама, к тому времени в чине штабс-ротмистра командовавшего эскадроном своего полка, входившего в состав Сводно-Горской дивизии, получив известие о расстреле Царской Семьи, искал смерти в бою. Он и погиб в августе 1919-го в конной атаке на красных. Похоронили Дмитрия Яковлевича в Екатеринодаре.



Бульдог Ортипо на коленях его хозяйки – Великой Княжны Татьяны Николаевны.

У Великой Княжны Анастасии Николаевны тоже была своя собака Джемми, подаренная ей А.А. Вырубовой. Породу ее передают по-разному: «болонка», «рукавный пекинес». Однако, по словам самой дарительницы, это был «кинг-чарлс».
Кинг-чарльз-спаниели принадлежат к декоративным собакам. Они небольшие, весьма складные, обладают прекрасным телосложением; глаза у них черного цвета, яркие, взгляд добрый и озорной; лапы короткие и сильные; шерсть длинная, шелковистая.
Выведенная еще в XVI в. в Англии, порода эта популярная некогда среди лордов, погибла вместе с падением Монархии, однако затем была восстановлена одним заводчиком по старинным картинкам.



Великая Княжна Анастасия Николаевна с Джемми.

Любимцем Наследника Цесаревича Алексея Николаевича был английский кокер-спаниель Джой.
Выведенная в начале XIX в. в Англии, эта порода тут же распространилась по всему мiру. Считаясь идеальными охотничьими псами, кокер-спаниели отличаются неуемной энергией. Они постоянно в движении, повышенно общительны и дружелюбны, игривы и веселы, чувствительны к настроению хозяина, проявляя при этом недоверие к посторонним людям.



Император Николай II с Джоем. Финские шхеры. 1914 г.

Кто и когда подарил Наследнику этого пса – неизвестно. Кличку Джой («My Joy» / «Моя Радость» – говорил Цесаревич) дала ему Государыня Александра Феодоровна, что, следует признать, весьма соответствовало его нраву.



Джой был верным другом Алексей Николаевича, участником Его игр, постоянным спутником на прогулках, сопровождал во всех поездкам, в том числе и в Ставку в Могилев.



Сохранились даже кадры кинохроники, на которых запечатлены игры Наследника с Джоем в 1916 г. во время пребывания в Царской Ставке:
https://youtu.be/VSIkguTGaaQ



После февральского переворота 1917 г. четвероногие друзья скрашивали сначала жизнь Царственных Узников в Александровском Дворце, а затем, сохраняя верность своим Хозяевам, последовали за Ними в Тобольск, а там и в Екатеринбург.
А Джемми на руках Великой Княжны Анастасии Николаевны сошла вместе с Семьей своей Хозяйки в подвал Ипатьевского дома, приняв там смерть…
«Царевна дочь Анастасия, – вспоминал пулеметчик Сухоруков, – несет на руках маленькую курносую собачку…»




Примечательно, что убийцы в какой-то мере опасались беззаветно преданных своим Хозяевам животных, заранее настоятельно «рекомендуя» – через Лейб-медика – не брать собак, спускаясь в подвал, с Собой.
«…Хотя я Их предупредил, – писал Янкель Юровский, – через Боткина, что Им с Собой брать ничего не надо, Они однако набрали какую-то разную мелочь, подушки, сумочки и т.д. и кажется, маленькую собачку».
И, наверное, опасения эти были не напрасны…
Джемми, например, принадлежала к породе собак-компаньонов. По словам специалистов, «они безгранично преданы своему хозяину и везде готовы следовать за ним. Это очень жизнерадостные подвижные животные, которым необходимо постоянное внимание и нежность, они способны на полную самоотдачу ради своего хозяина».
Один из цареубийц, чекист Михаил Медведев-Кудрин вспоминал: «Красноармеец принес на штыке комнатную собачонку Анастасии – когда мы шли мимо двери (на лестницу во второй этаж) из-за створок раздался протяжный жалобный вой – последний салют Императору Всероссийскому. Труп песика бросили рядом с Царским.
– Собакам –собачья смерть! – презрительно сказал Голощекин».
Тогда же умертвили и бульдога Ортипо, оставшегося в доме и не допущенного в «комнату смерти».



Цесаревич Алексей Николаевич и Великая Княжна Татьяна Николаевна с бульдогом Ортипо.

«Когда я вбежал на чердак, – вспоминал другой чекист Михаил Кабанов, – увидел, что в Горном институте, расположенном через улицу, загорелся свет. Хорошо были слышны выстрелы, и сильный вой царских собак. Я немедленно спустился в комнату казни и сказал, что стрельба в городе хорошо слышна, что очень силен вой царских собак, что против нас, в Горном институте, во всех окнах горит свет […] Я рекомендовал […] умертвить царских собак, которые сильно выли».
«После этого, – продолжает он, – я вернулся на чердак к пулемету и через слуховое окно наблюдал, как носили на санитарных носилках трупы казненных и укладывали в грузовую машину, постланную новым белым брезентом. Всего было уложено в машину 11 трупов людей и 3 трупа собак». (Здесь Кабанов путает: были убиты две собаки, а всего собак у Царской Семьи было не четыре, как утверждал он и другие его подельники, а три.)




Еще один чекист-цареубийца Григорий Никулин рассказывал: «…Остались две собаки. Их собаки. – Одна – бульдог... низкорослый такой, знаете, бульдожистый. И вторая, такая, – не то болонка, не то какая-то особая собачка... Собаки почувствовали, что нет хозяев, понимаете ли, и давай выть... Расстрелять ведь тоже нехорошо... после того, как мы и так много шуму понаделали... Ну, выманили их кое-как на улицу. Во двор выманили, понимаете, и кончили их».
Однако убийство царских собак было не только актом живодерства. Оно было еще и частью ритуала, попыткой поругания и десакрализации с далеко идущими целями.
Безтолковая болтовня исполнителей и молчание инициаторов не может помешать нам реконструировать сам замысел, поскольку то же самое неоднократно происходило до этого: и при убийстве Царского Друга, а потом во время уничтожении его останков, да и вообще при убийстве значимых в Христианском мiре особ (не только в России):

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/176075.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/170138.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/173434.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/175845.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/180572.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/301489.html




Иное поведение Джоя спасло ему жизнь.
По словам помянутого нами Михаила Кабанова, «одну из собак, Джоя, как не производившую вой, не тронули...».
А вот как описывал следующий, после убийства, день в своих показаниях охранник Анатолий Якимов: «Дверь из прихожей в комнаты, где жила Царская Семья, по-прежнему была закрыта, но в комнатах никого не было. Это было ясно: оттуда не раздалось ни одного звука. Раньше, когда там жила Царская Семья, всегда слышалась в их комнатах жизнь: голоса, шаги. В это же время там никакой жизни не было. Стояла только в прихожей, у самой двери в комнаты, где жила Царская Семья, Их собачка и ждала, когда ее впустят в эти комнаты. Хорошо помню, я еще подумал тогда: напрасно ты ждешь».




В это самое время Джоя приметил один их охранников – Михаил Летёмин. Необычная собачка ему понравилась и он, наряду с другими принадлежавшими Царской Семье вещами, присвоил себе и ее.
По Джою Летёмина потом и нашло белое следствие. Список похищенного, обнаруженного в доме у мародёра, составил 79 наименований, включая собаку.
На допросе красный охранник заявил, что забрал всё это только 22 июля, после убийства Царской Семьи, как брошенное имущество.



Окончание следует.

ХОЖЕНИЕ К АГАФЬЕ ЛЫКОВОЙ (7)




ХОЖЕНИЕ
старообрядца Александра Лебедева
на Каа-Хем-реку и в горы Саянские
в лето от Сотворения мiра 7497-е,
от Рождества же Христова 1989-е
(продолжение)


Приехал за нами лесник Николай Артемонович Мурачев. Накануне, воспользовавшись попутной лодкой, Лев Степанович послал записку ему в Ужеп, чтобы он нам помог выбраться из Чёдуралыга. В тайге, кроме рек, дорог нет. Ждать же десять дней вертолета мы, конечно, не можем.
… Перед нами река. Садимся в узкую лодку, длиной метров девять с высокими, почти что вертикальными бортами.




Плыть нам по Каа-Хему вниз километров семнадцать. Кругом покрытые лесом высокие горы, иногда отвесные скалы.
Прекрасная погода, голубое небо, легкий ветерок – красота удивительная.




Приплыли в Усть-Ужеп, где живет наш лодочник. Нужно заправиться бензином.
Еще в Москве Лев Степанович Рассказывал мне о местном наставнике Макарии Ермогеновиче Рукавишникове. К нему я и отправился, не теряя времени.
Войдя через калитку во двор, я увидел женщину. Поздоровавшись и отрекомендовавшись, спросил Макария Ермогеновича, которого, увы, не оказалось дома. Он был в тайге. Хозяйка меня приняла осторожно. В дом не пригласила. На вопрос – где бы побеседовать, открыла амбар. «Давайте здесь, здесь поговорим». Вскоре к нам пришла и ее соседка – мать нашего лодочника. Разговаривали мы часа полтора. Хозяйка всё сокрушалась, что мужа дома нет: «Вот уж он бы с вами поговорил».
Расставалась она со мной совсем по-другому. Предложила взять орехов, но сумки у нее не было. Хозяйка засуетилась, нашла сумку, и со словами: «Простите уж, орехи-то прошлогодние», – собрала мне гостинец из стоящего рядом мешка.
– Спаси Христос – мне не до роскоши.
– Приезжайте. Будете у нас – заходите.
– С большим удовольствием, коль Бог приведет.
Прощаемся, я спешу к берегу.
Кормчий везет нас только до порога. Это километров пять. Дальше лодка пройти не может.
– Николай Артемонович, а были ли смельчаки, которые на лодках проходили порог?
– Не знаю таких. Там не проплывешь. Дальше пойдете берегом, дорогой.




Здесь у излучины стоит охотничья избушка. В ней нары, покрытые сеном.. железная печка. Воткнутый в чурбан топор, рядом охапка дров, спички на полочке. На подоконнике небольшая парафиновая свеча.
Расположившись, варим кашу. Пьем чай и идем смотреть порог, шум которого отчетливо слышен, хотя до него больше километра. Это первый и самый большой порог на Каа-Хеме – Байбальский. От него вниз по реке на протяжении почти что тридцати километров идут пороги меньшей величины. С приближением к порогу шум нарастает.
Я никогда не видел порога и представить его себе заранее не мог. Но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания!




Стоял жуткий грохот. Разговаривать было невозможно. Глазам предстала страшная картина рассвирепевшего Енисея, покрытого белой пеной, из которой вздымались валуны величиной с дом. Всё вокруг крутилось и стремительно куда-то неслось в вихре. Какая-то лесина, прыгая в волнах, вставала порой вертикально и снова падала, крутясь в водоворотах.



И только острые скальные пики, торчащие из воды, словно зубы в пасти диковинного зверя, стояли насмерть посреди этой бешеной стихии. Поскользнись на мокром камне – погибнешь у всех на глазах. Никто тебе не поможет. В лучшем случае мелькнет голова в пенном хаосе – и всё. Спотыкаясь, вздыбливаясь!
Еще в Чёдуралыге мне рассказывали про это страшное место. Много здесь погибло старообрядцев. Их здесь казнили во время гонений, а уж в тридцатые годы...




Возвращаясь к избушке, набрали грибов. В основном попадались солонухи, но встречались и правские грузди – бело-желтые, лохматые снизу. Вот бы насолить их с кадочку. Но, как известно, «за морем телушка – полушка да рубль перевоз». Нам же нужны грибы на суп, а вот их здесь как раз и нет. Нашли всего несколько подберезовиков, моховичков и мокрух.
Приятно сидеть у костра. Пить чай, разговаривать. Кругом густая тьма. Завтра утром – в поход. Спим в избушке. Шумит ветер. Что там тебя ждет…



У охотничьей избушки на пороге. Рисунок Эльвиры Мотаковой.

6 августа. Проснулся раньше всех. Сегодня воскресенье. Обедню служат в церкви. Кладу поклоны. Но вот и все встают. Начинается обычная суета. Решили пересмотреть и уровнять рюкзаки.
Ну, Господи, благослови! В путь. Покидаем многострадальный Байбалык. Помяни, Господи, погибших здесь православных христиан!
Дорога идет вдоль Каа-Хема. Кругом густая тайга. Иногда взлетают рябчики и садятся на ветки. Я иду в кедах, в которых был вполне уверен. Странная это обувь. Оказывается, она годится только для ходьбы по городскому асфальту, а вот в поход лучше не брать. При первой же серьезной нагрузке (мой рюкзак весит около тридцати килограммов) кеды вышли из строя – протерлась стелька. Вынужден был идти босиком и только на привале сделал стельку из бересты и тогда обулся.




Прошли мы километров двадцать, когда нас догнал мотоцикл, который вела молодая женщина. Впереди нее на бензобаке примостился мальчик лет пяти. Сзади сидел муж и держал ребенка, завернутого в одеяло. Он носил бороду, а, стало быть, из старообрядцев. Звали его, как выяснилось, Алексеем, а супругу Полиной. Поравнявшись с нами, предложили кому-нибудь из нас сесть в коляску, но мы порешили положить туда рюкзаки. Сами-то и так дойдем.
Много мне приходилось в европейской России «голосовать» на дорогах. Чаще приходится слышать шелест покрышек проносящихся мимо тебя машин, нежели скрип тормозов. Другое дело такие вот христиане. И садиться-то толком некуда и дорога далеко не асфальт, а все же предлагают. И совершают это доброе дело безкорыстно.
Сложив все пять рюкзаков на коляску, сказал супругам: «Я вас, пожалуй, награжу». На что Алексей ответил настороженно и категорично: «Нам ничего не надо».
– Ну что же вы говорите – не надо, когда не знаете, что я вам хочу дать.
Достав из кармана небольшой сверточек, разворачиваю и даю им по нательному кресту. Алексею мужской, Полине – женский. Они, конечно, удивлены такому обороту дела на таежной дороге. Дивятся чуду.
Рассматривают и выбирают себе два мужских креста. Надо сказать, что и на Чёдуралыге брали тоже кресты только мужские. Разница между мужским и женским крестами лишь в том, что последний более округлый.
Без рюкзаков, конечно, идти стало вольготней. До Сизима, куда мы держим путь, осталось не так уж далеко: каких-нибудь девять километров.
Вскоре возвращается и Алексей, сажает наших женщин и увозит.
Самые тяжелый последние километры. Но тут снова появляется Алексей и забирает нас всех. Так кончается наш сегодняшний пеший поход. Едем с ветерком.
В Сизиме, прощаясь с Алексеем, я попросил его собрать вечером старообрядцев у него дома, если, конечно, это можно. Побеседуем, у меня есть, что им показать и рассказать. Условились на девять вечера.
Поселок Сизим, куда нас вывела таежная дорога, стоит на притоке Каа-Хема, речке кристальной чистоты. В нем несколько улиц. Дома деревянные. На улице встречаются мужики с окладистыми бородами. Но многие при этом ходят с папиросой в зубах, что вызывает неприятное чувство. Как их называть, не знаю. Есть в Сизиме и аэропорт, из которого мы завтра должны лететь в Сарак-Сеп.



Село Сизим, входящее в состав Каа-Хемского района Тувы.

До завтрашнего утра для отдыха нам посоветовали пойти в лесничество. Большой пятистенный дом, несколько вытянутый и вследствие этого похожий на барак. Забор из красных досок лиственницы, загорелых на солнце.
Дверь в лесничество не заперта. Две комнаты, заставленные письменными столами, да куча бумаг на них. Рядом, за стенкой, занимая четверть этого большого дома, жилая комната. Здесь, как мы потом узнали, обитал лесничий. Двери тоже не заперты. В коридоре и двух комнатах хаос. Чувствуется лесничий мужик холостой. Живет свободно. Прибирать у него в доме некому, а ему самому, видно, некогда заниматься такими пустяками.
Что нам делать и где располагаться? Этот вопрос мы обсуждали во дворе, где еще лежали наши тяжелые рюкзаки, поднимать которые почему-то не хотелось. И тут я увидел женщину, появившуюся из-за дома. Она стояла и внимательно рассматривала пришельцев, потом не спеша подошла к нам. Поздоровались и познакомились. И Лев Степанович попросил Устинию (так звали новую нашу знакомую) взять над нами шефство.
Мне кажется, такое поручение ее устраивало, и она сейчас же велела располагаться нам в конторе, ужин готовить на газовой плите.
Сама Устиния, жена лесника Николая, жила во второй половине дома. Женщина она молодая, энергичная, лет тридцати пяти, словоохотливая. Очень ей подходила ее фамилия – Борзенко.
Расположившись в конторе, рядом с письменными столами, и расстелив на полу какой-то брезент, мы повалились на пол. Но отдыхать нам долго не пришлось. Устиния пришла раз, проверила, как мы себя чувствуем здесь, в новых условиях, пришла другой, сказала, что затопить нам собирается баню. Одним словом, с женщинами не отдохнешь. Вечно давай это, давай то. Никакого покоя. Да и пообщаться интересно.
Устиния – старообрядка, не приемлющая священство. Безпоповка.
Затопив баню, снова прибежала к нам в контору. И пошел у нас интересный разговор о церковной жизни. Сначала она слушала, вставляя иногда свои замечания или реплики, а вот когда я стал ей показывать фотохронику жизни нашей Старообрядческой Церкви, Устиния вдруг решительно и твердо сказала:
– Всё это вранье.
– Как вранье?
– А вот так! Всё это! И бороды здесь все приклеены!
– А у меня борода тоже приклеена?!
– У тебя – нет, а вот у них, – показывает пальцем на наших иерархов в церковном календаре, – приклеена»,.
– Устиния, откуда у тебя такое представление?
– Я как-то в никонианской церкви была и видела, как священник, такой красивый, видный мужчина, отслужил обедню, положил бороду в карман, сел в лимузин и уехал. Понял?! И всё, что ты мне тут показываешь, – неправда.
Попробуй ее теперь убеди, что не все священники такие, как тот поп, что нет у нас священников с приклеенной бородой. Она и слушать ничего не хотела. Как «аспид глухой, затыкающий уши свои да не слышит гласа обавающего», так и она: «Вранье! Вранье! Вранье!»
Услыхав такое, я убрал календарь. Еще этого не хватало, чтобы поносили наших иерархов все, кому не лень. Это уж слишком. Не стал я больше убеждать Устинию, давно наслышавшись, что безпоповцы крайне упрямый народ и слушать истину не хотят.
Да и с какой стати я буду перед ней рассыпаться? Не веришь – и не верь.
Устиния ушла смотреть баню. Лев Степанович, воспользовавшись ее отсутствием, заметил, что я очень невыдержанный, нет у меня терпения вести спор.
– Согласен, Лев Степанович, что и невыдержанный, и практики нет, и многого другого, но Устиния наших иерархов поносит. Не хочу я с ней и разговаривать!
– Ах, Александр Семенович, вы должны иметь безконечное терпение к таким людям, как Устиния, и всегда искать к ним особый подход.
– Но, Лев Степанович, объяснять ей, что воду в ступе толочь. Слушать она всё равно не будет. Для нее бело – черно и черно – бело.
Устиния приходит вскоре. Разговор начинает Лев Степанович, подключаюсь и я. Но опять нет и нет! Тут я ее спрашиваю: «Устиния, а ты веришь, что на Луну летали?» – «Нет! Всё это вранье! Ты мне еще скажешь, что Земля вертится? Да?» Такого мы с Черепановым совсем уж не ожидали...
Нужно сказать, что Устиния женщина вовсе не темная. Она окончила сельскохозяйственный техникум, работает ветеринаром. По натуре человек добрый, приветливый. А вот спор она вела страстно, горячо, решительно и вдохновенно. Когда меня не было, она сказала обо мне Льву Степановичу: «Правильно написано в Священном Писании: настанет день, когда придут в благообразном образе и будут звать в церковь. Вот он и наступил».



Сизим зимой.

Устиния зовет всех в баню. Проводив Черепанова с Пролецким, сам я в баню не пошел, ведь было воскресенье. Решил посмотреть поселок. Выйдя из дома, увидел наших женщин, стирающих рубашки. Здесь же стояла и Устиния с мужем. Он был слегка под хмельком.
– А почему же вы в баню не идете вместе с Черепановым? – спросила Устинья.
– Я по воскресеньям в баню не хожу. Ты же вот не моешься сегодня в бане?
Устинья смотрит на меня внимательно:
– Мне еще бабушка говорила, что человек, моющийся в воскресенье в бане, всё равно что в собственной крови моется.
– Ну, вот видишь, всё-то ты знаешь, а спрашиваешь. Надо, Устиния, закон соблюдать и не топить бань по воскресным дням, дабы не быть причастным к беззаконию. Понятно?
Услышав это, муж Устиньи, Николай спросил меня: «А ты соблюдаешь закон?» – «Да, вот, видишь, не стираю рубах в воскресенье».
Когда я вернулся, Лев Степанович с Николаем Петровичем уже пришли из бани и молча сидели на стульях. Они мне живо напомнили мое детство. В суббту в деревне бабушка топила баню. Первыми ходили мыться всегда мужики. После бани садились по лавкам все мои дядья с дедом и я.
Как сейчас вижу… В избе полумрак. Полная тишина, и только сверчок тихонько стрекочет под печкой. Горит перед Образом лампада, бросая тени по стенам. Полнейший покой. Никто – ни слова. И видно, как струйки пара поднимаются от распаренных мужиков. Даже шевелиться не хочется. Все в каком-то оцепенении. И так до самого прихода женщин. Тут уже кончался всякий покой.
Вот и наши размякшие, распаренные, красные мужики, отдыхая после сегодняшнего похода, сидели так же.
– Ах, Семеныч! Какая баня! Ты просто полжизни потерял!
– С легким паром, ребята!
В девять вечера, видя, что Алексей не идет, я иду к нему сам.
Хозяин поосторожничал и никого, конечно, не позвал. Семья у Полины большая. Детей шесть человек, две бабушки да сами. Всего десять. Настоящая семья старообрядца. Встретили меня приветливо. В доме чисто и опрятно. Разговаривали часа полтора. Проговорили бы и еще, да уже было поздно.
На улице – полная темнота. Дорогу можно было нащупать только ногами. Вскоре догнала меня машина, на которой ехал наш лесник с Черепановым. Они ездили к Филарету, который выдал отца Палладия властям в 1930-е годы.
– Ну как, Лев Степанович, видались с Филаретом?
– Да, поговорили. Ему уже под семьдесят.
– Какие же впечатления?
– А какие могут быть впечатления. Предательство оно и есть предательство. Старик оправдывался, конечно, но нет ему оправдания.
– Как же он его выдал?
– Приехал к Палладию будто бы на исповедь, а сам скрутил его и на лошади отвез властям. Вот и всё…




По приезду домой мы были приглашены нашей хозяйкой к ужину. Устинья нажарила хариусов. Вот тут-то я его и попробовал. Рыба прекрасная! Хозяйка как-то пообмякла, разговаривала теперь спокойней и терпимей. Смеялась. Я спросил Николая, как у них здесь с медведями? Тут Устинья поведала, что прошлой осенью медведь пришел к ней прямо во двор.
– Я уже спать легла. Николай-то в тайге был. Знает медведь, когда приходить. Слышу, во дворе залаяла собака. Лает и лает. Я в одной сорочке вышла: «Замолчи ты! Что привязалась?!» А тут вдруг корова заорала дурным голосом. Я в хлев. А медведь сидит уже верхом на корове. Вот и запустила я в него камнем. Медведь с коровы слез, корова бежать. Я тоже. Повисла на заборе в одной сорочке. Медведь за коровой, а я за ружьем. Выбежала и давай палить! Отбила-таки корову, а она, бедная, вся в крови! Что тут было! Давай ее перевязывать. Выхаживали мы ее два месяца. Но потом так и пришлось ее сдать.
– А как же медведь?
– А медведь на следующий день задрал корову в другом дворе. Его, наверное, от ягод уже тошнило – мяса захотел. Встретила меня на улице соседка Татьяна и говорит, что вчера у Ксении корова телилась, да так тяжело теленочка рожала, больно ревела. А я ей: «Тань, а не медведь помогал?» – «Да ну что ты, – говорит, – какой медведь». А у Ксении медведь корову-то и задрал. Мужики вечером решили подкараулить его на этой корове. Вот здесь у нас собирались, еще светло было, а медведь-то уж ее опять пришел жрать. Тут они его и застрелили.
Наслушавшись этих страшных рассказов, пошли мы спать. Был уже совершенный мрак. В такую темень что медведю и не прийти.



В Сизиме до сей поры живут старообрядцы, сохранив уклад древнерусской жизни. Мужчины здесь с бородами. Замужние женщины носят темные платки, повязанные на традиционные головные уборы шамшуры.

7 августа. Утром Николай отвез нас в аэропорт к самолету. Около порта, заметив новых людей, подошел к нам председатель Сизимского райисполкома. И началось: «Кто такие? Как попали в погранзону? Есть ли у вас на это положенные документы?» Документов у нас, конечно, нет, да и залетели мы сюда нелегально на пожарном вертолете. Всё это нам грозило длительным разбирательством. Спасло нас от неприятностей имя Агафьи. Узнав, что мы прилетели сюда по Агафьиному делу, мэр Сизима сменил гнев на милость. Слава Богу – отстал!
Итак, прощай, Тува! Как интересно было побывать здесь. Посмотреть тихую женскую обитель, необычное одеяние монахинь. А знакомство с местным пением?
Отрадно видеть, что оно всё то же, сохранено в дораскольной чистоте. Сохранены и обычаи. Здесь старообрядцы живут натуральным хозяйством, даже паспортов не имеют и денег не приемлют. Пенсий не получают. Это ли не интересно в наш век, когда кругом только и видишь одну погоню за наживой! И ничего больше.
По словам Максимилы: «У нас здесь только один Абрам (Авраам) пенсию получает, так мы с ним не молимся». А Николай, что руку себе отхватил топором? Вот характеры! Попробуй такие найди в Европе!
А трагедия с Байбалыком в 30-е годы? Каа-Хем с его порогами, горами, тайгой? Все это еще предстоит продумать и понять.
Но вот и Абакан. Здесь нам необходимо найти следы Агафьи. С этой целью нужно отыскать туристов, с которыми она сплавлялась на плотах.



Продолжение следует.

ГРИГОРИЙ РАСПУТИН: ИЗГЛАЖДЕНИЕ ИМЕНИ (4)


Этот пост мы иллюстрируем картинами Владимiра Любарова из серии «Еврейское счастье».


Растворение в Русской Земле (продолжение)


Обычай этот («каппарот») был безоговорочно принят евреями (первые упоминания о нем относятся еще к VII в.).
«Народ видел в этом обряде, – читаем в дореволюционной “Еврейской энциклопедии”, – символ прощения грехов и перенесения заслуженной человеком кары на животное. Петух считался для этого символом наиболее подходящим. […] В XV–XVI вв. под влиянием мистицизма обычай принял более грубый характер, приблизившись в представлении народном к жертвоприношению».
Этот «мистицизм» есть ни что иное, как погружение в язычество, что является одним из коренных отличий ветхозаветного иудейства от современного талмудизма. Каббалисты же – просто язычники.
Прежние – до прихода Христа в мiр – иудеи, без лишних разговоров, просто бы побили их камнями. Со времени отвержения Спасителя иудеи (и до того нередко уклоняясь с истинного пути) сильнейшим образом стали тяготеть ко всякого рода паганизму (язычеству), а через него, понятно, и к прямому сатанизму.
«Каппарот (мн. ч. от каппара; “искупление”), – сообщает современная еврейская энциклопедия, – ритуальный обычай, по которому смерть или бедствия, сужденные человеку за грехи, символически переносятся на домашнюю птицу. Ритуал обычно выполняется в вечер, предшествующий иом-кипур […]




Мужчина или женщина, совершающие ритуал, произносят стихи […], а затем вращают над головой петуха или курицу, соответственно приговаривая: “Это моя замена, это мое возмещение, это мое искупление. Этот петух (курица) обречен на смерть, а я – на добрую, долгую жизнь и покой”. Все это повторяется трижды. […]
…Каббалисты И. Лурия и И. Горовиц наделили ритуал каппарот мистическим смыслом, в результате чего он стал весьма популярным в широких массах, особенно после того, как многие раввины не только примирились с ним, но даже признали его обязательным.
Для ритуала каппарот, по мнению каббалистов, особенно желательны белые петух или курица».
Сравните: белый петух – Белый Царь




На самом деле принесение в жертву этой белоснежной птицы несло в себе глубокий смысл.
Считается, что «жертвенной птицей у скандинавов являлся петух, что подчеркивается непосредственно связанной с ним солярной символикой».
В русском фольклоре петух, как известно, связан с солнцем, а через это – с Царской властью.
Жертвоприношение петуха обычно было тесно связано с добыванием огня. При этом существовало строго разграничение жертвенных птиц по окраске оперения: светлые и красные – были связаны с солнцем и огнем; черные – с водой и подземным царством. Одним из определяющих был мотив петуха, своим криком разгоняющего нечистую силу.
В Новом Завете петух имел значение «некой решающей грани» (Мф. 26, 34, 74-75; Мк. 13, 35), «становится эмблемой святого Петра, знаком раскаяния».
Из средневековых рукописей узнаем и вовсе удивительное: «Лев […] боится петуха, а найпаче белого, и его пения слышати не может» (Белова О.В. Славянский бестиарий. М. 2000. С. 159-160).
Исследовавший появление в Византии государственного герба (Двуглавого Орла), отечественный исследователь геральдики В.И. Кулаков отмечал появление в 950-1000 гг. «устойчивых символических изображений… на щитах варяжской дружины, из которой рекрутировались телохранители Византийских Императоров».
«Что же до варягов, носящих мечи на плечах – писала дочь Византийского Императора Анна Комнина, – то они рассматривают свою верность Императорам и службу по их охране как наследственный долг, как жребий, переходящий от отца к сыну; поэтому они сохраняют верность Императору и не будут даже слушать о предательстве».
Но продолжим изложение наблюдений В.И. Кулакова за изображениями на щитах телохранителей-варягов. По его словам, это была «в отличие от ворона, отпугивавшего реально существовавших птиц, вертикально рассеченная птица-жертва (петух?), обозначавшая совершенное жертвоприношение», которая «должна была охранять воинов от враждебных действий потусторонних сил».
Что касается «отпугивающих» птиц, то вот описание обычая, существовавшего в горной деревушке межвоенной Румынии, в рассказе писателя Василе Войкулеску «Колдовская любовь»:
«Какой-то длинноволосый старичок, встав на колени, одной рукой держал гигантского ястреба и громко его отчитывал, а другой рукой пытался раскрыть ему крылья. Хищная птица яростно защищалась, и из рук человека, исцарапанных когтями, струилась кровь. Но старик не сдался, пока не растянул крылья ястреба на кресте. И, вбивая в них гвозди, распиная ястреба, он читал ему мораль, припоминая всех украденных кур и наседок [...]
Птица, застыв от бешенства и боли, глядела на него своими круглыми обведенными красным золотом глазами, горевшими ненавистью. Крест с заживо распятым ястребом был привязан к верхушке высокого шеста, поднят в воздух... и процессия направилась к воротам, где шест с распятием был укреплен у столба. Птица осталась там, в воздухе, она висела, распластав крылья, точно готовая улететь. [...]
Позже я обратил внимание, что не было ворот, у которых мы не встретили бы распятых птиц, иногда и по две, по три на одном шесте. И мы шли по селу, как по легиону, расквартировавшему свои когорты с орлами стягов, поднятых к бою».



Орел Римского Легиона.

Всё это – пусть и не всегда адекватно понимаемое – живо и ныне:
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/3348.html

Изображения двуглавой птицы, встречающиеся в Балтийском регионе в раннем средневековье, по мнению исследователя, «представляют принесенную в жертву, рассеченную вертикально птицу на последнем этапе культового действия».
Таким образом, «символ княжеской жертвы, отражавший его высшую сакральную функцию, стал впоследствии эмблемой всей полноты его власти».
Изображение жертвенного заклания белого петуха на ритуальном камне жрецами сохранилось на «памятном камне» конца VIII в. в Стура Хаммаре на острове Готланд в Швеции.



Ритуальное заклание белого петуха. Изображение на камне и прорись. Остров Гтланд (Щвеция). Конец VIII в.


Таким образом, «в дружинном искусстве Севера и Востока Европы в середине Х в. возникает (не исключено, что под финно-угорским влиянием) образ принесенного в жертву богу-громовнику петуха. Данное изображение становится эмблемой неперсонифицированной княжеской власти […]
Эмблема жертвенной птицы, направленной рассеченной головой вверх, к началу XI в. исчезает в искусстве народов Балтийского субрегиона. Одновременно ее черты появляются в изображении Двуглавого Орла Византии. Этот факт, видимо, связан с появлением в 988 г. в Константинополе варяжской дружины» (Кулаков В.И. Предшественники эмблемы Византии // Гербовед. М. 1994. № 5-6).
Итак, со временем образ жертвенной птицы оказался соединенной с другой птицей – орлом – со всеми особыми представлениями о ней и богатыми мифами (т.е. уже с совершенно иной символикой) и, наконец, с геральдическим Двуглавым Орлом Хеттского Царства VII в. до Рождества Христова.



Герб Хеттских Царей. Малая Азия. XIII в. до Р.Х.

Все это нерасторжимо сплавилось в единое целое в Двуглавом Орле – гербе Византийской Империи с конца XIII в., являя все же иногда каждую из трех составляющих ее граней.


Герб Византийской Империи XV в.


Гербовый Орел с Единорогом на Большой Государственной печати Царя Иоанна Грозного (1582).


Гербовый Орел Российской Империи (1914).

В том числе напоминая и о закланной птице.
Исследователи отмечают: «Два признака жертвенной птицы Х в. – поперечные полосы на крыльях и крест* между раздвоенной головой – надолго вошли в иконографические схемы византийского и русского искусства, где прослеживаются с конца Х в. вплоть до XVI в.»
Что же касается креста, то первоначально он не имел отношения к христианской символике, будучи связанным с культом Перуна-Тора.
Таким образом, в образе белого жертвенного петуха, наряду с Царственным Главой Третьего Рима, талмудические резники символически закалали ненавистное, проклинаемое ими Римское государство…



Атакующий Рим.

Но до Царя было решено расправиться с Его Другом, который им очень мешал, без убийства которого они, видимо, не могли подступиться к Государю и Его Святому Семейству.
Григорий Ефимович был сыном той России, которую мерзавцы всех времен и народов без устали клеймили «тюрьмой народов», «страной рабов», «немытой», «грязной»…
Все это, в конце концов, приводит (не может не привести!) к чисто талмудической характеристике (квитэссенции всей этой всесветной ненависти): Россия – страна нечистая, трефная.
Которую – для того, чтобы сделать ее пригодной для их проживания, – предстоит еще немало потрудиться всякого рода чистильщикам.




Не случайно, думается, изуверы вместе с телами Царственных Мучеников сожгли и Их верных слуг – тем самым, как бы, предавая огню и всю «Россию верных».
Что же касается «страны рабов», то о ней напоминает надпись на недавно установленном в «знаковом» месте (у московского храма Христа Спасителя) памятнике Императору Александру II: «...освободителю от многовекового рабства...»
Памятнике и личности усиленно прославляемой известного сорта людьми: Борисом Немцовым, Леонидом Гозманом, Владимiром Соловьевым…



Продолжение следует.

«ДА, ПОМНЮ Я ВАШ ДОМ, РАДУШЬЕМ ЗНАМЕНИТЫЙ…» (часть 25, окончание)

218.
Снова все в сборе. В гостиной Зелинских. Во главе с Царем-Мучеником!

Конец встреч в Никитском

В 1992 г. наши встречи в гостиной Зелинских постепенно сошли на нет.
Одна из причин – гибель их дочери Ирины Дьяковой (1966†1991).
К несчастью, я слишком хорошо понимаю, что это значит…
Изредка мы ее видели.
«Дочь Шишиной, – вспоминает Л.Е. Болотин, – я знал, мы познакомились с ней сразу после пожара в музее, вместе перетаскивали вещи, экспонаты. Она читала мою статью о Кирилловичах, несколько раз звонила мне, о чем-то подолгу разговаривали: я из вежливости, а она с какими-то поэтическими эмоциями, стихами. Потом узнал о её внезапной смерти, которая шокировала меня. Кажется, Шишина подарила мне книгу стихов дочери, а может быть, еще при жизни та сама подарила. Сейчас уже точно не помню…»
Возможно, речь идет о книге Ирины Дьяковой «Вещая птица», изданной в 1994 году в Твери, а, может, о книге самой Ю.Г. Шишиной «Сны», напечатанной в 2000 г. и посвященной памяти Ирины…
О чувствах Юлии Григорьевны можно, хотя, конечно, лишь отчасти, судить по ее стихотворению, которое так и называется – «На смерть дочери»:


Вещая птица по небу мчится
Вещая птица вдали…
Вещая птица ночью приснится,
Вещая птица любви…
Вещая птица в окна стучится,
Вещая птица хочет проститься,
Крыльями машет,
Голову клонит,
Синие перья в крови…
Дух отлетает
В небесные дали,
Но остается в руках
Легкий обрывок лазоревой шали,
Птичий язык в облаках…


Стихотворение это помечено 28 октября 1991 г.

Память о дочери не отпускала Ю.Г. Шишину и после…


Не вспоминать! –
О, мiр так зыбок,
Плывущий мiр, скользящий свет.
В аквариуме – стая рыбок:
Мелькнуло… Плавало… и нет!
Но сон жесток.
Он возвращает
Нас в будто пролетевший миг.
Опять мгновения пылают,
Из сердца исторгая крик.
Она кричала:
– Ты не хочешь, не хочешь!
Чтобы я пришла! –
Я в трубку повторяла:
– Доченька!
Тебя так долго я ждала! –
Стол цвёл под круглым абажуром.
Сидели гости у стола.
Светился самовар ажурный.
– Тебя так долго я ждала! –
А дочь кричала зло, безумно,
Сжималось сердце страхом дней.
Я помертвевшими губами шептала:
– Приходи скорей! –
О, Божья Матерь! Я молю:
Смягчи её ожесточенье,
Смягчи взаимные мученья,
Скажи, что я её люблю!
Ужель и после жизни сна,
Когда её увижу снова,
Она мне выкрикнет былого
Меня пытавшие слова?..


***
Я вспоминаю о своей дочери,
О том времени, когда она была
Маленькая и нежная.
Я думаю о своей матери,
О том времени, когда она была
Ещё живая.
Я наматываю на руки
Пряжу времени,
Она рвётся и путается,
А руки мои слабеют.


***
Яблоня плачет
О веточке…
Курица ищет
Цыплят.
Я всё горюю о
Деточке,
Вижу доверчивый
Взгляд.
Слышу слова её вещие:
«Как будешь жить
Без меня?»
Ночью брожу обеpчещена
Тенью вчерашнего
Дня.
Деточка,
Доченька милая,
Где ж ты,
Святыня моя?
Я угасаю безкрылая
Без моего соловья.

ПЕТЕРБУРГСКИЕ АДРЕСА Г.Е. РАСПУТИНА (часть 7).

32.
В этот дом на Литейном проспекте (№ 37) в 1906 г. к супругам Лохтиным не раз приходил в гости Г.Е. Распутин.

Литейный проспект, дом 27

Возвращаясь к показаниям епископа Феофана (Быстрова) 1917 г., напомним: пропустив из солидарности имя о. Романа Медведя, Владыка называет имя одного из владельцев следующей квартиры, в которой Григорий Ефимович жил довольно продолжительное время: «а затем поселился в Петрограде у чиновника Владимiра Лохтина».
«Это был прекрасный семейный дом, – вспоминал близко знавший эту семью полковник Д.Н. Ломан. – Сама Лохтина была красивая светская женщина и имела прямо очаровательную дочку [Людмилу]».
Согласно справочной литературе, действительный статский советник, инженер Владимiр Михайлович Лохтин (член правления Пейского золотопромышленного товарищества) проживал по адресу: Литейный проспект, 37 – в доме постройки 1903-1904 гг., принадлежавшем Главному управлению уделов. Супруга его Ольга Владимiровна (1862†после 1923), по происхождению дворянка из Казани, была одной из наиболее ревностных духовных дочерей Г.Е. Распутина.


33.34.
На лестничной клетке в доме на Литейном проспекте.

Сегодня мы точно знаем, кто их познакомил. «Распутина, – рассказала на следствии в ЧСК в 1917 г. О.В. Лохтина, – я увидела первый раз 3 ноября 1905 г. К тому времени я разочаровалась в светской жизни, у меня произошёл духовный переворот, к тому же я сильно болела неврастенией кишок, приковавшей меня к постели. Я могла передвигаться только придерживаясь рукой за стену… Священник отец Медведь пожалел меня и свёл с Распутиным… С момента появления в доме отца Григория я сразу почувствовала себя здоровой и с тех пор освободилась от своего недуга…» О.В. Лохтина не раз бывала в Покровском: документально зафиксировано ее пребывание здесь в ноябре 1905 и 1906 гг.

ПЕТЕРБУРГСКИЕ АДРЕСА Г.Е. РАСПУТИНА (часть 4).

17.
Улица 2-я Рождественская (2-я Советская), дом 4. Именно в этом дворовом флигеле жил о. Роман. Тут останавливался у него Г.Е. Распутин.

Улица 2-я Рождественская, дом, 4, кв. 1

В своих показаниях 1917 г. Владыка Феофан не случайно не упоминает, где поселился Г.Е. Распутин после того, как тот оставил ректорский флигель академии. По всей вероятности, он не хотел раскрывать связи Царского Друга с человеком, которого знал, в дом которого он сам приходил повидаться с Григорием Ефимовичем. Речь идет о священнике Романе Ивановиче Медведе (1874†1937).

18.
Священник Роман Медведь. Фото 1905 г.

В 1902 г. о. Романа перевели в Петербург, где определили священником к церкви Св. Равноапостольной Марии Магдалины при Училище лекарских помощниц и фельдшериц (т.н. «Рождественские курсы»). Храм относился к Ведомству Протопресвитера военного и морского духовенства. Супруги Медведи жили тут же, в ведомственной квартире: ул. 2-я Рождественская, д. 4, кв. 1, рядом с Николаевским (ныне Московским) вокзалом. Незадолго до рукоположения в сан он венчался (7.1.1901) на Анне Николаевне Невзоровой, дочери новгородского священника. Союз этот был заключен по благословению Кронштадтского Пастыря, духовными детьми которого почитали себя супруги.

19.
Анна Николаевна Медведь.

Добрые отношения о. Романа и Г.Е. Распутина зафиксированы во многих дошедших до нас документах. Подпись священника стояла под письмом Государю в октябре 1906 г. с просьбой принять сибирского крестьянина Г.Е. Распутина, желавшего благословить Императора иконой св. праведного Симеона Верхотурского. С этим последним документом, вероятно, связан адрес проживания в Петербурге Григория Ефимовича, приведённый в письме Царя П.А. Столыпину от 16 октября 1906 г.: «СПб. 2-я Рождественская, 4. Живёт у священника Ярослава Медведя». В фонде Г.Е. Распутина в Государственном архиве Российской Федерации до сих пор хранится недатированный конверт с надписью: «Священнику Ярославу Ивановичу Медведю с передачей Гр. Еф.»

20.
Училище лекарских помощниц и фельдшериц. Угол 2-й Рождественской (2-й Советской) и Суворовского проспекта (дом 4). На третьем этаже была устроена церковь св. Марии Магдалины, в которой служил о. Роман. Ныне сохранился барабан без купола и креста.

Супруги запросто бывали у Г.Е. Распутина в Покровском. Согласно документам полицейского наблюдения, А.Н. Медведь еще в ноябре 1905 г. приезжала туда и жила у Григория Ефимовича целую неделю. В июле следующего года они приезжали уже оба. «Целое лето, – по словам очевидца, – гостили они у Григория тихо, смирно и никаких подозрений ни в ком не вызывали. Делали визиты батюшкам, местным кулакам и знати, исправно посещали церковь, катались, гуляли». В ноябре Анна Николаевна вновь наведывалась в Покровское. На расспросы любопытных отвечала, что приехала «посмотреть на жизнь Распутина и послушать его наставлений».
Все это, несомненно, свидетельствует, по крайней мере, о благожелательном отношении матушки о. Романа по отношению к Г.Е. Распутину. По словам писателя В.В. Розанова, часто бывавшего на петербургской квартире Медведей и там познакомившегося с сибирским странником, Анна Николаевна «была прекрасный человек. Особенно меня привлекала к ней простота».


21.
Леон Бакст. Портрет В.В. Розанова. 1901. Государственная Третьяковская галерея.

Частые встречи с Г.Е. Распутиным и телеграммы с просьбой помолиться связаны с болезнью о. Романа (туберкулезом), из-за которой он в 1907 г. вынужден был оставить столицу. Этот отъезд, наряду с некоторыми другими причинами, постепенно свел на нет взаимоотношения священника с Царским Другом. Последний, однако, помнил эту дружбу: по свидетельству приходивших в покровский дом старца, они видели там фотографии хозяина с о. Романом.
В августе 2000 г. на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви о. Роман Медведь был прославлен в лике новомучеников и исповедников российских.


22.
Икона священноисповедника Романа Московского.