Category: архитектура

В ГОСТЯХ У КОРОЛЯ ЛЮДВИГА II (14)




«Резчики Господа Бога»


Одним из традиционных занятий жителей Обераммергау, сохранившихся с давних пор, является резьба по дереву.
Наряду с Passionsspiele жителей этого поселения вдохновили появившиеся в то время в Европе вертепы, представлявшие Рождественские и Пасхальные сцены.




Вокруг был лес, а рядом – монастырь, в который и шли многие изделия мастеров: распятия, фигурки святых, переносные алтари.
Не зря их потом назовут «резчиками Господа Бога».




Начиная с церквей и братств вплоть до простых обывателей – многим были потребны их резные фигурки.



Труд их востребован и до сих пор. В витринах местных магазинов представлено всё разнообразие трудов талантливых мастеров.





Благодаря близости к Нойшванштайну, в который не иссякает поток туристов, у них есть свой, пусть и не столь великий, но стабильный заработок


Король Людвиг II.


Императрица Елизавета Австрийская.


Замок Нойшванштайн.

Король и до сих пор кормит Своих подданных.















Никто здесь не бросался лозунгами «Всё лучшее – детям!»; тут просто так было.
И во времена Фрица и Мари из гофмановского «Щелкунчика».
И – сегодня.














Продолжение следует.

В ГОСТЯХ У КОРОЛЯ ЛЮДВИГА II (11)




«Вдруг стало видимо далеко во все концы света…»


Кроме кухни, разрешено снимать и окрестности со смотровой площадки.







А вот и мост, куда нам идти…
Оттуда открываются еще более захватывающие виды на окрестности Нойшванштайна.




Подвесной мост Марии (Marienbrücke) переброшен через ущелье Пеллат, над 45-метровым водопадом, на высоте 92 метров.



Это было одним из любимейших мест Короля Людвига II, откуда, обычно по вечерам, Он любовался Своим замком и окрестностями.





Назван мост был в честь Его матери – Королевы Марии Фридерики (1825–1889).
Приехав сюда из Пруссии и впервые увидев Альпы, Она была поражена красотой гор, став первой альпинисткой во времена, когда и для мужчин занятие это было еще в диковинку. Королева учредила даже специальную награду «Альпийская роза»: серебряный цветок вручали дамам, отважившимся покорить какую-либо из вершин в районе ее любимого замка Хоэншвангау. Во время войны с Италией в 1859 г. Она отправилась в лазареты помогать раненым: баварцам и итальянцам, провозгласив Свои принципы: «На поле сражения нет врагов, на поле сражения есть те, кто нуждаются в нашей помощи!»
Овдовев в 1874 г., она уединилась, попеременно живя то в загородном доме в долине Лехталь, то в замке Хоэншвангау. Погребли Ее рядом с супругом Королем Максимилианом II Баварским в Театинеркирхе в Мюнхене на Одеонсплац – той самой, о которой мы писали, когда вели речь о Мюнхенском восстании 1923 года.
Портрет Королевы Марии кисти Йозефа Штилера в Галерее красавиц в Нимфенбургском дворце мы также уже приводили, рассказывая о месте, где появился на свет Людвиг II.




…К мосту Марии от замка – через лес – идет тропа.
Место, на котором когда-то любил подолгу стоять Людвиг II, доступно сегодня миллионам туристов со всего света.


























Продолжение следует.

В ГОСТЯХ У КОРОЛЯ ЛЮДВИГА II (9)




Восхождение на замковую гору


И вот мы на подъезде к замку…
Первое явление Нойшваштайна…




… после которого он уже не исчезает из виду…







Наконец мы въезжаем в деревушку у подножия горы…







…оставляем там машину и начинаем подъем.













Всё, мы на горе, в замке!









Продолжение следует.

В ГОСТЯХ У КОРОЛЯ ЛЮДВИГА II (9)




Путь к Лебединому Утесу


Но вот и наступил долгожданный день поездки в Нойшванштайн – самый знаменитый замок, построенный Баварским Королем.
Выезд из Нимфенбурга в западном Мюнхене, где жили всё это время.
Символично, что совсем рядом замок, в котором 25 августа 1845 г. родился Король Людвиг II.






Нимфенбург – летняя резиденция Виттельсбахов – считается одним из самых больших Королевских дворцов Европы.
Одно из его крыльев (общий размах дворца – 632 метра – превосходит даже Версаль) является резиденцией Герцога Баварского Франца (род. 1933), нынешнего главы Виттельсбахов.



Комната, в которой родился Король Людвиг II.


Большой праздничный или каменный зал Нимфенбурга.


Вид из дворца.

В столовой в южном крыле дворца, в личных апартаментах Королев Баварских, находится Галерея красавиц.
Серия из 38 женских портретов была написана в 1827-1850 гг. художником Йозефом Карлом Штилером по заказу Короля Людвига I, ориентируясь на идеал красоты Монарха. Статус портретируемых поэтому был самый разный: от дам королевской крови до простолюдинок.



Королева Мария Фридерика – супруга Короля Максимилиана II Баварского, мать Людвига II (1843).


Корнелия Феттерлейн – дочь комиссара налоговой инспекции и внучка байройтского придворного садовника (1828).


Хелена Кресзенц Зедльмайр – дочь сапожника, доставляла товар из магазина игрушек; была выдана Королем Людвигом I за гофмаршала Его Двора. (1831).


Лола Монтес – танцовщица, фаворитка Короля Людвига I, приведшая к отречению Его от Престола (1847).

Итак, мы прощаемся с Нимфенбургом и отправляемся в путь…



Ехать до Нойшвантайна от Мюнхена 130 километров. Первая остановка за двадцать километров до цели: в Штайнгадене. Здесь находится знаменитая паломническая церковь Вискирхе, в 1983 г. включенная в список всемiрного наследия ЮНЕСКО.
Этот белоснежный храм стоит прямо в поле в пастушеской деревушке Вис в предгорьях Альп.






Возник он в результате почитания статуи Страждущего Христа. Изготовили ее в 1730 г. в баварском монастыре Штайнгаден и носили раз год в процессиях в Страстную пятницу, пока, за ветхостью, она не попала к крестьянину Лори в деревушку Вис.
14 июня 1738 г. Мария Лори, зайдя зачем-то на чердак, где хранилась статуя, заметила выступившие из глаз Спасителя слёзы, о чем она тут же рассказала священнику.




Вслед за этим к дому Лори потянулись люди: сначала местные крестьяне, потом жители соседних мест. Всё это привело к строительству небольшой часовни, в которой уже в 1744 г. было разрешено читать мессу.
Между тем число паломников, прибегавших к помощи Страждущего Христа и получавших, по молитвам, чудесное исцеление от недугов, всё возрастало, и в 1745-м в Висе было начато строительство большого храма, продолжавшееся девять лет.
Храм строился по проекту одного из лучших немецких архитекторов того времени Доминика Циммермана при участии его брата Иоганна Батиста, живописца и декоратора. (О значении, которое придавал архитектор своему творению, свидетельствует то, что он приобрел дом возле храма, в котором жил до самой своей кончины в 1766 г.)




Внешне скромный облик церкви резко контрастирует с внутренним великолепием, исполненным в стиле баварского рококо; подобно бренности внешнего и нетленности внутреннего, истинного, связанного со Христом и Верою.





В считанные годы Вис стал крупнейшим в XVIII в. паломническим центром Европы. Поклониться Страждущему Христу приезжали не только из немецких городов, но и из Швеции, Голландии, Дании, Норвегии, Франции, Испании и даже России.





В Баварском Королевстве было воздвигнуто более ста храмов, посвященных Страждущему Спасителю, создано около полутора тысяч копий этого Образа.


Хранящиеся в Вискирхе картины, написанные по обету исцеленными.


И снова в дорогу…
До Нойшванштайна остается всего двадцать километров. Как-то он нас встретит?..


Продолжение следует.

В ГОСТЯХ У КОРОЛЯ ЛЮДВИГА II (2)




Королевства стольный град (окончание)


Другая усыпальница Династии Виттельсбахов, но более раннего времени, находится в Соборе Пресвятой Девы Марии, в обиходе именуемом Marienkirche или Frauenkirche. Располагается он на центральной площади Мюнхена Мариенплац.
Строительство этого огромного храма началось в 1468 г., а освятили и начали богослужение там в 1494-м. Позднее соорудили купола и башни.
Кафедральный собор – символ баварской столицы. На референдуме 2004 г. мюнхенцы решили запретить строительство зданий выше Мариенкирхе, т.е. выше ста метров.




Само строительство храма связано с Династией Виттельсбахов, всегда бывших верными «защитниками и покровителями истинной веры». Сначала он стал их семейной церковью, а затем семейной усыпальницей.
В особо устроенной крипте находится фамильный склеп, в котором погребены останки Монархов Баварии. Доступ сюда туристам закрыт.




Собор вмещает до 20 тысяч прихожан, в то время как всё население Мюнхена в те время, когда его возводили, составляло всего 13 тысяч человек.
Внутри, однако, он выглядит гораздо менее вместительным. Такое визуальное впечатление возникает за счет 22 массивных колонн.




В отличие от большинства барочных баварских церквей, Мариенкирхе построена в готическом стиле. Потому и барочная музыка звучать здесь не может: не позволяет акустика. Однако грегорианские хоралы или моцартовские мессы – это дело иное. Архитектура выявляет всю красоту такой церковной службы.



У самого входа в собор Пресвятой Девы Марии на полу хорошо виден отпечаток ноги. Согласно старинной легенде ее оставил дьявол, с которым архитектор заключил сделку.
По одной из ее версий, он обещал помочь в строительстве в обмен на душу человека, который первый войдет в собор. Когда же дьявол пришел за обещанной платой, архитектор прогнал его, заявив, что в здании слишком много недочетов.
Разгневанный «строитель» топнул ногой, отпечаток которой с кончиком хвоста у пятки остался у церковных дверей.
Своего должника он не простил: архитектор скончался в течение года и был погребен под северной башней.




А вот какой в Мариенкирхе католический епископ, на кого-то неуловимо похожий, вполоборота:



...и в профиль:



Собор Пресвятой Девы Марии сильно пострадал в годы второй мiровой войны. Свод и оконные проемы, во время реставрационных работ в 1948-1953 гг., были заменены железобетонными и облицованы кирпичом.



Нынешние потомки Виттельсбахов, утверждают мюнхенские гиды, являются прихожанами другой, с виду неприметной, церкви. Здесь некоторые из них венчались.




Это так называемая Гражданская церковь (Bürgersaalkirche), располагающаяся в исторической части города возле Карловых ворот, на главной пешеходной улице Мюнхена – Нойхаузер штрассе, 14.





Построенное в 1709 г. швейцарским архитектором Викарди в стиле барокко, в 1778 г. здание было переделано в церковь.
Во время войны, в результате авианалетов, храм был полностью разрушен. Неповрежденным оставался лишь главный фасад. После войны его восстановили.






В церкви Виттельсбахи обычно занимают первую скамью справа, перед алтарем:




Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (29)


Привоз арестованных в Думу.


Женщины под стражей


Первые сведения о появлении в Таврическом дворце арестованных женщин относятся к 8 марта.
В тот день, пишет в своих мемуарах Г.Г. Перетц, «поздно вечером в Министерский павильон была доставлена статс-дама Елена Нарышкина, урожденная Толь, которая с трудом говорила по-русски». Речь идет о Елене Константиновне Нарышкиной (после 1853–1931), урожденной графине Толь, супруге штабс-капитана Императорской Гвардии Дмитрия Константиновича Нарышкина (1853–1918).
В газетах, сообщавших об этом, указывалось на то, что она имела «одно время огромное влияние при Дворе бывшего Императора».
Одна из вероятных причин ее ареста заключалась, возможно, в том, что молва приписывала Нарышкиной близость с послом Австро-Венгрии в России князем Лихтенштейном. 10 марта Е.К. Нарышкина была освобождена из-под стражи. Впоследствии ей удалось эмигрировать. Скончалась она во Флоренции.
На следующий день, 11 марта, женская часть Министерского павильона пополнилось еще двумя представительницами слабого пола. Утром привезли «арестованную по ордеру министра юстиции» Керенского супругу военного министра Е.В. Сухомлинову (1882–1925).
Екатерина Викторовна имела крайне болезненный вид. Перетц писал, что она «симулировала чуть ли не умирающую женщину», однако тут же отметил: «Сухомлинова охотно подчинилась установленному в павильоне порядку и вела себя очень корректно».



Екатерина Викторовна Сухомлинова.

Полной противоположностью Е.В. Сухомлиновой была доставленная «под вечер» в тот же день в Таврический дворец купчиха 1-й гильдии, активная участница монархического движения, товарищ председателя и казначей Союза Русского Народа, одна из организаторов Всероссийского Дубровинского Союза Русского Народа Е.А. Полубояринова (1864†1919).
Воспоминания о ней Г.Г. Перетца так и пышут племенной ненавистью:
«Невысокого роста, седая, с дерзким, наглым выражением лица, богатая женщина, привыкшая действовать нахрапом, она попробовала и тут проявить свои обычные тактические приемы.
Доставленная под конвоем в Министерский павильон, она позволила себе кричать на караульного начальника и чинов караула, осматривавших, во исполнение служебного долга, ее вещи. Ее поведение было настолько вызывающим, настолько недопустимым, что мне пришлось решительным образом потребовать, чтобы она замолчала, сказав, что я не гарантирую ее безопасность, если она позволит себе оскорблять доблестно несущих тяжелую караульную службу моих товарищей-преображенцев.



Преображенцы, несшие революционную службу в Таврическом дворце. Среди них – Г.Г. Перетц.

Но она только тогда угомонилась, когда я сказал, что вынужден буду поставить около нее двух часовых с винтовками, которые, при малейшем ее неповиновении требованиям караульного унтер-офицера, употребят в дело оружие. Только эта угроза заставила смириться погромщицу.
При осмотре платья Полубояриновой, в карманах оказалось несколько чековых книжек, из которых было видно, что она выдавала большие суммы, доходящие до нескольких тысяч рублей, видным деятелям Союза Русского Народа. […] Арест Полубояриновой был произведен как раз вовремя.
А.Ф. Керенский при одном из своих посещений Министерского павильона хотел выпустить Полубояринову. Этот идейный, мягкой души человек пожалел старую женщину. Он не видел в ней той силы, которая может поколебать новый строй. Но узнав о вызывающем ее поведении и дерзком обращении с чинами караула, которых она называла “жандармами”, с явною целью оскорбить, распорядился задержать ее еще на некоторое время под стражей».



Елена Адриановна Полубояринова.

Впоследствии Е.А. Полубояринова, по словам автора очерка о ней А.С. Степанова, «очень достойно вела себя на допросе, не пыталась выгородить себя и не предала соратников по борьбе. В итоге на запрос прокурора Петроградской судебной палаты ЧСК сообщила 13 июня 1917 г, что “при настоящем положении расследования преступной деятельности Союза Русского Народа не добыто материала, изобличающего Елену Полубояринову в каком-либо преступном деянии и потому привлекать ее в качестве обвиняемой Комиссией не предположено”. Тем не менее, ее продолжали содержать в тюрьме…»
Освободиться она смогла только после октябрьского переворота. Вскоре, однако, она была расстреляна чекистами во время «красного террора».
Ночью 21 марта в Министерский павильон были доставлены из Торнео супруги Риман. От одного имени генерал-майора Николая Карловича Римана (1864–1917? 1938?) профессиональных революционеров буквально трясло. Именно он в 1905 г. совместно с полковником Г.А. Мином, командуя Лейб-Гвардии Семеновским полком быстро и решительно подавил восстание в Москве.
«Когда Римана, – писал Г.Г. Перетц, – привели в Министерский павильон, то его сразу узнал ефрейтор Преображенского полка Дмитрий Пальчиков, служивший ранее в Семеновском полку в роте Римана. Между ними произошел следующий интересный разговор:
– Здравствуйте, господин генерал!
– Здравствуйте.
– Вы помните бывшего Вашего подчиненного роты Ея Величества Семеновского полка Дмитрия Пальчикова?
– Помню, помню… (пауза). Я очень не рад видеть своего солдата при таких обстоятельствах; моей роты солдат должен находиться рядом со мной».
В этом был весь прямой и честный Риман.
Супруга Николая Карловича Александра Александровна, фрейлина Двора Императрицы Александры Феодоровны, также была арестована и помещена в Министерский павильон.



«Молодец!» Приписка Императора Николая II на Всеподданнейшем рапорте о действиях Лейб-Гвардии Семеновского полка под командой полковника Николая Карловича Римана по усмирению мятежников в годы первой революции.

Личных друзей Императрицы А.А. Вырубову и Ю.А. Ден арестовывал сам Керенский. Произошло это в Александровском Дворце Царского Села 21 марта 1917 г.
«Лили, – сказала Государыня Ден, прощаясь, – страдая, мы очищаемся для Небес. Прощаемся мы не навсегда. Мы встретимся в ином мiре».
«Там и в Боге мы всегда вместе!» – сказала Императрица Вырубовой, обнявшись и обменявшись кольцами.
Даже тяжелая болезнь Вырубовой (корь) не остановила министра юстиции.
«Я была настолько слаба, – писала впоследствии Анна Александровна, – что меня почти на руках снесли к мотору […] День был пасмурный и холодный; у меня кружилась голова от слабости и волнения. Через несколько минут мы очутились в Царском павильоне, в комнате, где я так часто встречала Их Величества. Нас ожидал министерский поезд – поезд Керенского. У дверей купе встали часовые. […] Влетел Керенский с каким-то солдатом и крикнул на меня и на мою подругу, чтобы мы назвали свои фамилии. Лили не сразу к нему повернулась. “Отвечайте, когда я с вами говорю”, – закричал он. Мы в недоумении на него смотрели. “Ну что, вы довольны теперь?” – спросил Керенский солдата, когда мы наконец назвали наши фамилии».
«Неожиданно до меня дошло, – излагает тот же эпизод в своих мемуарах Ю.А. Ден, – что кто-то кричит и стучит по полу палкой. Я отпрянула от окна, чтобы узнать, в чем дело, и тут увидела Керенского, злобно уставившегося на меня.
– Послушайте, Вы! Почему не отвечаете, когда с Вами разговаривают? – неистовствовал он.
Я взглянула на него, не говоря ни слова. Никто еще не обращался со мной таким образом! Женщина я высокая; возможно, мой рост (я смотрела на него сверху вниз) и невысказанное презрение заставили его поубавить тон.
– Просто я хотел уведомить Вас о том, что я везу Вас в дом предварительного заключения при Дворце правосудия, – продолжал Керенский. – Оттуда Вас переведут в другое здание, – многозначительно добавил он, – где Вы и останетесь.
Я по-прежнему смотрела на него как на пустое место, и он ретировался в свое купе. Через десять минут мы прибыли в Петроград».



Юлия Александровна Ден (1885–1963).

«…Мрачным нам показался город… – вспоминала Вырубова. – […] Подъехали к Министерству юстиции. […] Офицеры привели нас в комнату на третьем этаже без мебели, с окном во двор; после внесли два дивана; грязные солдаты встали у двери».
Когда женщины остались одни, Ден спросила Вырубову о бумагах, бывших при ней. «У меня при себе несколько писем Государыни, кое-какие письма от Григория и две его фотографии». Все этот тут же было разорвано на мелкие кусочки.
На следующий день, пишет Анна Александровна, «около трех часов вошел полковник Перетц и вооруженные юнкера и меня повели. Обнявшись, мы расстались с Лили».
Ден запомнился один из пришедших офицеров. Было видно, как он растерялся, увидев в руках у Вырубовой костыли. По писаниям газетчиков и расхожим рассказам он представлял ее совершенно иной.
«Перед ним стояла мнимая Распутинская сообщница – крохотное дрожащее существо с миловидным лицом и жалобным детским голоском. Офицер глазам своим не верил.
– Так вы хотите сказать, что Вы инвалид? – неуверенно проговорил он. […]
Появилась стайка журналистов обоего пола, но одинаково растрепанных и неухоженных. Они что-то торопливо записывали, посматривая полупрезрительно-полусочувственно на исчезнувшую в темноте жалкую фигурку».



Заметка с фотографией из газеты революционного времени, повествующая о Вырубовой как о «самой неистовой поклонницы Гришки Распутина».

22 марта, вспоминал Г.Г. Перетц, «утром от секретаря министра юстиции была получена телефонограмма с требованием выслать в здание министерства автомобиль с самым надежным караулом. Я сам поехал, взяв с собой юнкеров Владимiрского училища. [По свидетельству А.А. Вырубовой, юнкера сплошь были евреями.]
По поручению Керенского я принял из его квартиры арестованную им лично накануне в Царском Селе Анну Вырубову, самую близкую женщину к Царице и поклонницу Григория Распутина.
Мне приходилось много слышать раньше о Вырубовой, ее называли красавицей, но каково же было мое удивление, когда я увидел перед собой обрюзгшую пожилую женщину, лет за сорок, толстую, с красным лицом и на костыле! Вырубова хромала со времени катастрофы в 1915 году на Царскосельской железной дороге, где ей повредило ногу.
Вместе с Вырубовой в комнате была фрейлина Ден, которая помогла одеться Вырубовой, но осталась в квартире Керенского под арестом. Одета Вырубова была скромно; лиловое шерстяное платье, бархатный сак с маленьким меховым воротником, простенькая шляпка, на руках несколько колец, тоже недорогих, среди них 1-2 монастырской работы с надписями.
Мне было поручено с Вырубовой заехать в Таврический дворец, захватить там Е. Сухомлинову и обеих отвезти в Петропавловскую крепость, где заключить в Трубецкой бастион».
«Перетц, – читаем в воспоминаниях А.А. Вырубовой, – приказал мне сесть в мотор; сел сам, вооруженные юнкера сели с ним, и всю дорогу нагло глумились надо мной. Было очень трудно сохранить спокойствие и хладнокровие, но я старалась не слушать. “Вам с вашим Гришкой надо бы поставить памятник, что помогли совершиться революции!”
Я перекрестилась, проезжая мимо церкви. “Нечего вам креститься, – сказал он, ухмыляясь, – лучше молились бы за несчастных жертв революции”… Куда везут меня? – думала я. “Вот, всю ночь мы думали, где бы вам найти лучшее помещение, – продолжал полковник, – и решили, что Трубецкой бастион самое подходящее!”
После нескольких фраз он крикнул на меня: “Почему вы ничего не отвечаете?” – “Мне вам нечего отвечать”, – сказала я. Тогда он набросился на Их Величества, обзывая Их разными оскорбительными именами, и прибавил, что, вероятно, у Них сейчас “истерика” после всего случившегося.
Я больше молчать не могла и сказала: “Если бы вы знали, с каким достоинством Они переносят все то, что случилось, вы бы не смели так говорить, а преклонились бы перед Ними”. Перетц замолчал».
«…Она, – читаем в мемуарах последнего, – стала говорить о болезни Детей Царицы, о своей болезни (у нее была корь), о настроении в Александровском Дворце, причем сказала буквально следующее:
– Они там все совершенно спокойны. Всегда спокоен, кто никому зла не делал, а Они никому зла не желали!
В этот момент автомобиль въехал во двор Таврического дворца, и мысли Вырубовой перенеслись к детским годам. Она не выдержала, тяжело вздохнула и уронила фразу:
– Здесь я девочкой так часто каталась на коньках!
На щеке ее блеснула слеза, но она быстро овладела собой…»
«Юнкера, – отметила А.А. Вырубова, – выглядели евреями, но держали себя корректно. […] Подъезжая к Таврическому Дворцу, он сказал, что сперва мы едем в Думу, а после в Петропавловскую крепость. Хорошо, что в крепость, почему-то подумала я; мне не хотелось быть арестованной в Думе, где находились все враги Их Величеств».



Анна Александровна Вырубова.

Оставшейся после увоза А.А. Вырубовой в Министерстве юстиции и вскоре выпущенной на свободу Ю.А. Ден А.Ф. Керенский совершенно откровенно «зловеще и многозначительно» дал понять, в чем ее вина: «Вы знаете слишком много. С самого начала революции Вы неизменно находились в обществе Императрицы. Если захотите, то сможете совершенно иначе осветить недавние события, относительно которых мы придерживаемся иного мнения. Вы опасны».
Для всех остальных была готова стандартная версия. Ее занес уже 22 марта в свой дневник Д.В. Философов: «Вырубову пришлось арестовать, чтоб над ней не совершили самосуда».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (25)


«Генерал Иванов». Лубок периода Великой войны.


Революционные заслуги генерала Иванова


Одним из последних арестантов, прибывших в Таврический дворец, был генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Член Государственного совета Николай Иудович Иванов (1851†1919). Доставили его 18 марта в три часа дня.
Миссия генерала всерьез тревожила заговорщиков. 27 февраля, напомним, он был назначен Императором командующим Петроградским военным округом с чрезвычайными полномочиями и во главе Георгиевского батальона отправлен в Петроград для восстановления порядка.
В связи с эти еще 27 и 28 февраля обитатели Таврического дворца испытывали большую неуверенность в будущем. «Слухи о подступающих к Петрограду правительственных войсках, – писал Г.Г. Перетц, – становились все более и более определенными. Население шло в Таврический дворец за оружием, тут раздавались винтовки, револьверы, патроны и снаряжение. Таврический дворец походил на крепость, приготовляющуюся к обороне. Кругом были расставлены пулеметы; у портала стояли орудия; чувствовалось, что все надежды петроградцев – в Думе, в Таврическом дворце».



Защитники «свободы».

О том, что к противодействию правительственным войскам там готовились всерьез, имеется немало свидетельств. «Немедленно, – читаем в воспоминаниях В.М. Зензинова о событиях 28 февраля, – было отдано распоряжение об организации наружной охраны, выдвинуты воинские заслоны на соседние улицы, в самих комнатах Таврического дворца, которые уже кишели различными только что созданными комиссиями, расставлена была стража. […] Это был, действительно, острый психологический момент – реальная угроза возможного общего разгрома вдруг встала перед нами».
По словам депутата М.М. Ичаса, отвечавшего за охрану внутреннего порядка внутри Думы, 28 февраля во дворец «стали привозить на грузовых автомобилях муку, сахар, чай и всякие съестные припасы».
«Попадаю в Круглый зал, – писал очевидец. – Грязь, разорванная бумага на полу… Все в верхней одежде, в калошах… В правой стороне зала – груды каких-то ящиков, мучные кули и прочие предметы продовольствия. Был приказ запасать все это, на случай осады».



Зал собраний Государственной думы. Дореволюционная открытка.

«Таврический, – писал понимавший всю серьезность обстановки член Военной комиссии С.Д. Масловский (Мстиславский), – был, по существу говоря, не боеспособен. Хотя в первую же ночь удалось стянуть туда значительные запасы оружия и дворец был переполнен солдатами, – в случае удара скопление это содействовало бы лишь вящшей панике: бросить его на встречный удар – нам, работникам Военной комиссии, не удалось бы. В этом убедил нас инцидент 2-го марта, в безопасный уже для революции момент, когда подобравшаяся по чердакам к самому Таврическому команда протопоповских пулеметчиков открыла огонь по дворцу […]
Можно сказать с уверенностью: если бы в ночь с 27-го на 29-е противник мог бы подойти ко дворцу даже незначительными, но сохранившими строй и дисциплину, силами, он взял бы Таврический с удара – наверняка; защищаться нам было нечем: утомленные за день люди, вповалку лежавшие по коридорам и залам, спали мертвым сном… под прикрытием двух нестрелявших пулеметов и орудия, смотревшего жерлом к Литейному, но не имевшего ни одного снаряда».



Царский автомобиль-сани, конфискованный временщиками.

Предметом торга в случае неудачи могли стать арестованные мятежниками Царские сановники. Заложники – это ключевое слово по отношению к арестованным министрам было произнесено в первые дни революции известной журналисткой (сотрудницей «Речи»), членом кадетской партии, супругой корреспондента лондонской газеты «Таймс» масонкой А.В. Тырковой-Вильямс (1869–1962).
В заложников участники переворота поспешили превратить и Саму Царскую Семью: Императрицу и тяжело больных корью Наследника и Великих Княжен.
В девять часов вечера 1 марта эшелон генерала Иванова прибыл на Царскосельский вокзал.
С часа до половины третьего ночи шла беседа Императрицы с генерал-адъютантом. Тотчас по возвращении Н.И. Иванова из Дворца в его вагон пожаловали трое делегатов гарнизона и представителей «передовой общественности» Царского Села.



Генерал-адъютант Николай Иудович Иванов (1851 – 1919) – генерал от артиллерии. В 1914-1916 гг. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта. Принимал участие в Белом движении. Скончался в Одессе от тифа.

В ответ на приказ генерала арестовать смутьянов возглавлявший делегацию начальник тракторной школы капитан В.А. Нарушевич заявил, что в случае их невозвращения, а также если генерал не оставит немедленно Царского Села, Александровский Дворец подвергнется разрушительному артиллерийскому обстрелу.
Однако ничего бы не помогло заговорщикам, решись власти на план, который еще 27 февраля был бы вполне реален.
«…Один из моих друзей, – писал министр торговли и промышленности князь В.Н. Шаховской, – поделился со мною своей мыслью. Он считал, что для водворения порядка необходимо уничтожить, прежде всего, революционное гнездо Таврического дворца. Для этого, по его мнению, надо предписать летчикам Царского Села, бывшим в то время в числе верных войск, сбросить ночью бомбы на Таврический дворец и не оставить там камня на камне. К сожалению, [военный министр] Беляев не решился сделать это, боясь громадного числа жертв. Но, пожалуй, это был единственный способ эффективного подавления бунта солдатского и бунта думского».



Обложка мемуаров князя В.Н. Шаховского, вышедших в Париже в 1952 г. с дарственной надписью автора. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).


«3-го марта, – писал по горячим следам событий Г.Г. Перетц, – окончательно ликвидирован был старый строй, и Временное правительство, заседавшее в Таврическом дворце, приняло самые решительные меры, чтобы предупредить всякие попытки бороться с новым режимом.
Вместо генерала Иванова, назначенного старым правительством, главнокомандующим войсками Петроградского военного округа был назначен известный боевой генерал Корнилов, о чем председатель Государственной думы Родзянко, телеграммой за № 185, поставил в известность генерала Иванова, дав ему соответствующие директивы. […]



Первый состав Временного правительства. Агитационный плакат. Март 1917 г.

“Генерал-адъютант Алексеев […] просит передать Вашему Высокопревосходительству приказание о возвращении Вашем в Могилев”. […]


А.Ф. Керенский и генерал М.В. Алексеев.

…Поход на Петроград был ликвидирован. Из Могилева генерал Иванов отправился в Киев, где и был, по постановлению местного Совета рабочих депутатов, арестован и препровожден в Петроград в Таврический дворец. Там он был взят на поруки самим министром юстиции Керенским, признававшим за генералом большие боевые заслуги в Галиции, вследствие чего и не считал необходимым держать его в заточении вместе с такими господами, как Штюрмер, Голицын, Протопопов и т.д.»
Дело было, разумеется, не в боевых заслугах генерала, а в услугах, оказанных им революции.
Встретивший ген. Н.И. Иванова комендант Таврического дворца писал: «Хорошо известный всем бывший главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал Иванов безпрекословно подчинился всем формальностям ареста, сдал караульному начальнику золотое оружие, перочинный ножик и портфель с бумагами, показал унтер-офицеру карманы и только просил передать по телефону помощнику военного министра генералу Маниковскому его просьбу заехать в Таврический дворец.



Алексей Алексеевич Маниковский (1865–1920) – сын надворного советника. Во время Великой войны начальник Главного артиллерийского управления Военного министерства. Генерал от артиллерии (1916). Член масонской ложи. После февральской революции помощник военного министра. Поступил на службу в Красную армию. Погиб во время крушения поезда по пути в командировку в Ташкент.

Скромный обед вполне удовлетворил невзыскательного генерала: кто-то из арестованных уступил ему диван, и он лег отдохнуть после пережитых волнений. Проснувшись, генерал Иванов спросил бумагу, перо, чернила и сел писать письмо военному министру. В этом письме он подробно излагал все события дней переворота, начиная с 28 февраля».
Приведенные нами свидетельства Г.Г. Перетца (тонко чувствовавшего степень полезности человека их делу) заставляют еще раз задуматься о причинах провала миссии генерала Н.И. Иванова, посланного Государем не только усмирить столицу, но и обезопасить Свою Семью.
Впервые на это обстоятельство мы обратили внимание в одном из наших комментариев к книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-Мученик», вышедшей в 1997 г. Написан он был нами, кстати говоря, в связи с помянутым в приведенной выше цитате Г.Г. Перетца генералом М.В. Алексеевым.



Титульный лист первого первого издания книги игумена Серафима (Кузнецова), напечатанной в Пекине в Русской типографии при Духовной миссии в 1920 г. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

Вот этот комментарий:
«Имеются небезынтересные сведения о происхождении генерала Алексеева из кантонистской семьи. В 1827--1856 гг. действовали правила отбывания евреями рекрутской повинности натурой. Кого сдать в рекруты, предоставлялось решать общинам (сдавали, как правило бедных, не имевших возможности заплатить выкуп, или пойманных безпаспортных единоверцев, не обладавших никакими связями). Как неспособных, как правило, носить оружие, этих еврейских мальчиков чуть старше 13 лет, не спрашивая их согласия, переводили в православие. Это были т.н. кантонисты, общее число которых за 29 лет составило около 50 тысяч человек. “...Многие из них сделали неплохую карьеру как на военной, так и на гражданской службе. Вступая в брак с русскими, они полностью обрусели и для еврейства были потеряны” (Дикий А. Евреи в России и в СССР. Исторический очерк. Нью-Йорк. 1967. С. 93).
Но так ли это? Известный израильский ученый С. Дудаков приводит отрывок из романа писателя Н.П. Вагнера “Темное дело” (1882). Выступающий в 1850-х гг. перед соплеменниками за кулисами театрально-циркового балагана в одном из провинциальных городков раввин говорит: “Братья божьей семьи! Страдания, гонения, скитания – удел наш, но всемогущий когда-нибудь выведет народ свой из неволи и приведет в землю обетованную. Враг восстал на нас с мечом, но мы положили золото на чашу гнева божия, да умилостивится! Враг силен своими полчищами, но унас есть чем купить их. Он сосет кровь из нас и чад наших. Мы сосем из него золото. Он сделал кантонистами детей наших. Но это маленькие львята, которые вырастут, посеют раздор в полках его и растерзают его внутренности. У него сила, у нас хитрость. Мы лисы Самсона и пожжем хвостами своими пажити филистимлян. Глада и разорения выпьют они полную чашу. Матери и жены их проклянут свою плодоносную жилу, видя, как чада их у ног их будут умирать с голода. Мы, тощие кравы, пожрем жирных крав, но сперва выдоим все сосцы их. Смерть филистимлянам! Смерть врагам народа Божьего”.
Внешне израильский профессор недоумевает: “Что имел в виду Вагнер, сказать трудно”. Но тем не менее дает к этому месту комментарий: “Еще в 1910 году генерал А.А. Поливанов сделал запись в своем дневнике о масонских связях генералов А.Н. Куропаткина, Я.Г. Жилинского, Д.И. Субботича, а также о цели евреев проникнуть в армию, в часности в Генеральный штаб, в котором уже и так были представлены они под русскими фамилиями. В последнем случае мы видим ясный намек на генерала М. В. Грулева (см.: Поливанов А.А. Из дневника и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. 1907--1916. М. 1924. Т. 1. С. 94). Кто из упомянутых или не упомянутых генералов был выходцем из кантонистской семьи – сказать трудно, но есть несколько лиц безусловно кантонистского происхождения: Иванов Николай Иудович, генерал-лейтенант, командующий Юго-Западным фронтом, генерал Василий Федорович Новицкий, генерал Александр Памфамилович Николаев. Последние двое перешли на сторону советской власти. Более того, попавший в плен к Юденичу генерал Николаев ‘отказался покаяться’ и со словами: ‘Да здравствует III интернационал и мiровая революция!’ – был казнен белогвардейцами. Имеются сведения, что и генерал М.В. Алексеев происходил из кантонистской семьи. [...] Вышеупомянутый генерал М.В. Грулев, временно исполнявший в 1909 году должность военного министра, был крещенным евреем. [...] Что же до проникновения в Генеральный штаб, то А.И. Деникин в своих мемуарах писал о семи своих товарищах – евреях-выкрестах, учившихся вместе с ним в Академии Генерального штаба, шесть из которых к первой мiровой войне были генералами (см.: Деникин А.И. Путь русского офицера. Нью-Йорк. 1953. С. 283)” (Дудаков С.Ю. История одного мифа. Очерки русской литературы XIX—XX вв. М. “Наука”. 1993. С. 246, 259)».



Надпись князя Н.Д. Жевахова на книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-Мученик»: «Получил от автора – Игумена Серафима. В библиотеку Барградского Подворья Св. Николая». 1938 г. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

Керенский, весьма неохотно освобождавший арестованных, генерала Иванова, тем не менее, практически сразу же освободил из заключения, переведя под домашний арест. Причем, как и в случае с одним из причастных к убийству Г.Е. Распутина, Великим Князем Димитрием Павловичем, не побоялся из-за этого вступить в конфликт с Советом рабочих и солдатских депутатов.
Выступая 26 марта на заседании солдатской секции Совета, министр юстиции заявил: «Ген. Иванова я освободил, но он находится все время под моим контролем на частной квартире. Я освободил его, так как он болен и стар, и врачи утверждают, что он не проживет и трех дней, если останется в той среде, куда он был помещен…»



Французские союзники также весьма ценили генерала Иванова.

Не так Керенский поступал с другими арестованными, пусть даже и отягченными более серьезными болезнями. Это отметили и некоторые участники событий.
«…И на сторонников самых мягких мер, – писал Н.Н. Суханов, – этот акт произвел сильное и неприятное впечатление. Допустим даже, что этого господина следовало освободить. Но ведь не больше же было к тому оснований, чем для освобождения многих и многих сидящих в Петропавловке и в других местах […] …Надо же считаться с психологией масс (да еще избирателей, не так ли?), учитывающих характер преступления и болезненно реагировавших именно на Иванова».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (15)



«Прежде и теперь». Карикатура 1917 г.


В штабе переворота


Важным источником фактологии событий тех дней служат воспоминания коменданта Таврического дворца полковника Г.Г. Перетца, первого тюремщика деятелей старого режима, к тому же участвовавшего в целом ряде таких арестов. Вышли они в 1917 г., еще до октябрьского переворота; основаны, по всей вероятности, на поденных записях. Именно они дают нам представления о подлинных масштабах арестов.
«…В условиях, когда еще был неясен исход февральских событий, – справедливо пишет автор первой биографической справки о Перетце, современный петербургский историк А.В. Островский, – занять этот пост мог лишь человек, разделявший идеи, под знаменем которых осуществлялся переворот; а его руководители могли доверить свой штаб – Таврический дворец – лицу хорошо им знакомому и надежному».
Григорий Григорьевич Перетц (1870–?) происходил из семьи мещан С.-Петербургской губернии. После окончания гимназии Императорского человеколюбивого общества (1892) поступил вольноопределяющимся в 148-й пехотный Каспийский полк. Закончив военно-училищные курсы Киевского пехотного юнкерского училища (1894), зачислен подпоручиком в 92-й Печорский пехотный полк. Батальонный адъютант, помощник заведующего учебной командой. Поручик (1898). Направлен на учебу в Александровскую военно-юридическую академию. Женился на Зинаиде Фицтум фон Экстедт, дочери преподавателя Императорского училища правоведения. После окончания академии (1901) штабс-капитан Перетц направлен военным следователем в Варшавский военно-окружной суд. Служил на Кавказе, в Казанском и Московском военных округах. Подал прошение об отставке (23.7.1913). Подполковник. Получил известность в качестве журналиста по военным вопросам.



Комендант Таврического дворца, подполковник военно-юридического ведомства Г.Г. Перетц в группе преображенцев, несших службу по охране Думы. Единственная фотография, которую нам удалось выявить.

Между тем в биографии Перетца существует еще немало белых пятен. Причем, даже в официальной дореволюционной ее части. Излагая ее, помянутый нами А.В. Островский пишет: «Складывается впечатление, что кто-то, имевший достаточное влияние, покровительствовал ему».
Темным было и само происхождение Г.Г. Перетца. Тот же историк предполагает, что его прадедом был проходивший по делу декабристов Григорий (Герш) Абрамович Перетц.
Как бы то ни было, после февральского переворота 1917 г. полк. Г.Г. Перетц явился в революционную Думу в качестве сотрудника газеты «Речь» и практически сразу же был назначен комендантом Таврического дворца (1 марта).
Арестованные Царские сановники принимались лично комендантом, минуя думские комиссии, и затем передавались в ведение министра юстиции.
Помощником Г.Г. Перетца был также еврей Юлий Савельевич (в действительности Иуда Саулович) Гессен.
Занимавшийся коммерцией в Батуме и Ростове-на Дону, в 1908 г. он перебрался в Петербург, поступив в «Русский для внешней торговли банк», в котором прослужил вплоть до революции. В Таврический дворец его, скорее всего, устроил брат – небезызвестный Иосиф Владимiрович (так его звали после крещения) Гессен (1865–1943), один из создателей партии кадетов, член ее ЦК и соредактор милюковской газеты «Речь».
В отличие от брата (выехавшего в эмиграцию). Ю.С. Гессен остался в Петрограде, скончавшись в 1934 г. Дочь его Лидия Юльевна (1903–1969) вышла замуж за дивизионного комиссара Самуила Евгеньевича Рабиновича (1901–1938), политработника Красной армии, состоявшего в секретариате К.Е. Ворошилова, писавшего наркому доклады, а заодно и консультировавшего писателя Н.А. Островского, у которого супруга Рабиновича состояла секретарем во время написания им романа «Рожденные бурей».



Обложка книжки Г.Г. Переца, вышедшей в Петрограде в 1917 г.

Вернемся, однако, к послепереворотным дням.
«…Состав комендатуры подобрался исключительно выдающийся…», – с легко узнаваемой интонацией писал Перетц, перечисляя своих сотрудников далее пофамильно: Н.К. Тямковский, Ю.С. Гессен, старший лейтенант Филипповский, подпоручик Вульфиус, прапорщик Алеев, студент Кириллов, прапорщик Знаменский, штабс-капитан Вержбицкий и Пестов.
За подписью Г.Г. Перетца были опубликованы «Правила законного порядка производства арестов и обысков».
Г.Г. Перетц оставил свой пост коменданта Таврического Дворца 6 апреля, когда принимаемые им высокие арестанты были отправлены под замок.
«Государственная дума, – писал, вспоминая первые дни после переворота, очевидец, – представляла как бы военный лагерь: на каждом шагу вы наталкивались на чудо-дезертиров, в эти дни находивших в Думе радушный прием и сытный стол. Даже дворы Государственной думы были заполнены военными грузовиками, броневиками, автомобилями и т.д. В управлении коменданта сидело безконечное число лиц, окруженных толпою посетителей. Писались какие-то бумаги, пропуски; ставились какие-то печати…»
«Освобожденные почти все шли в приставскую часть Думы за пропуском в Думу, – вспоминал другой современник, – в первые дни революции это были наиболее надежные документы для охраны личности. Бланки их лежали на всех столах, все сами заполняли их и надо было только найти Карташевского, старшего помощника пристава, у которого была печать приставской части для приложения ее к пропуску».



Пропуск в приемную Государственной думы. 1917 г.

Потом положение еще более упростилось. Так, в качестве выдающего документы 2 марта оказался сын премьер-министра И.Л. Горемыкина Камергер Высочайшего Двора, действительный статский советник.)
«В большом председательском кабинете, – писал Михаил Иванович (1879†1927), – почти мертвая тишина. […] В середине стола, облокотившись головой на положенные на стол руки, сидит депутат Орловской губернии Л.И. П[ущин]. Это мой товарищ по лицею, и я давно близко его знаю. […]
– Ты зачем пришел?
– За пропуском.
– А! Это я выдаю, заменяю коменданта Дворца. Бери на столе, что тебе надо – пиши сам, тут все бланки.
– Печати?
– Вот тут! Я, голубчик, сорок восемь часов не спал – не могу больше, я лягу, а ты, если кто придет, выдавай, что попросят.
– Подписывать?
– А подписывай! За меня, так за меня.
Он отошел, положил пальто на пол, лег и тотчас заснул. […]
Господи! Да что же это? Ведь они – должны руководить революцией! Я знаю, вожаки другие, а не эти, но за вожаками будто бы эти стоят, ведь на них они опираются. Два дня у них была власть в руках – где она? […]
Приходят несколько человек просить пропуска. Первого привел член Думы К. Он с удивлением посмотрел на меня. “П[ущин] просил меня писать за него”. – “А! так дайте пожалуйста”. Я выдаю бумагу и подписываю какой-то закорючиной. Потом стали приходить еще и еще. Я подписываю “за” кого-то – не помню, не то коменданта Дворца, не то члена Думы.
Выдавались пропуска на выезд из столицы, на вход во Дворец, на пользование автомобилем, предписания оказывать подателю содействие при подавлении уличных безпорядков и еще что-то. Сам я себе написал всевозможные бумаги. Между прочим, пропуск в Петропавловскую крепость, который потом был очень много мне полезен».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (4)


Открытка, выпущенная в 1917 году.


Государственный переворот


«27-го, – рассказывал А.Ф. Керенский, – меня разбудили в 8 часов и сообщили, что в Думе получен указ о роспуске и что восстал Волынский полк. О роспуске мне сообщил Некрасов; я побежал в Думу и с тех пор в продолжении 5 дней домой уже не возвращался».
«Не могу не отметить, – писал М.В. Зензинов, – что активную роль (чисто технически) сыграл в этот момент А.Ф. Керенский, который по получении в Думе указа о роспуске самовольно нажал звонок, созывавший всех депутатов на заседание. Собравшиеся по этому экстренному звонку депутаты объявили открытым “частное совещание членов Государственной думы” и решили созвать совет старейшин. Совет старейшин, собравшийся в экстренном заседании и ознакомившись с указом о роспуске, постановил: “Государственной думе не расходиться – всем депутатам оставаться на своих местах” (т.е. не разъезжаться из Петербурга)».
И в данном случае автору, считавшемуся, по словам Н.Н. Суханова, «рупором, энергичным (закулисным) помощником и верным оруженосцем» Керенского, можно верить, ибо далее Зензинов ссылается на солидный источник информации: «Передаю эту подробность со слов генерала А.И. Спиридовича, начальника секретной охраны Императора Николая II с 1906 г. по осень 1916, прочитавшего 14 марта 1952 года, незадолго до своей смерти, публичную лекцию в Нью-Йорке о “Февральской революции 1917 года” и впервые об этом факте сообщившего».
Днем 27 февраля председатель Государственной думы М.В. Родзянко отдал категорический приказ, чтобы находившийся в Таврическом дворце военный караул «не оказывал бы сопротивления и не пускал бы в ход оружие».



У Казанского собора в Петрограде после переворота.

Этот приказ (напомним, отданный человеком военным) был доведен до начальника караула прапорщика 86-й пешей Вологодской дружины М.К. Медведеву в следующем виде: «охранять и поддерживать порядок словами убеждения и не прибегать ни в каком случае к действию оружием».
В два часа дня 30-тысячная революционная вооруженная толпа подошла к Думе. Начальник караула исполнил полученный приказ в точности: оружие не применял, отказавшись пропустить подошедших в здание. Один из штатских выхватил револьвер… Раздалось несколько выстрелов… Пролилась первая кровь «великой безкровной».
(В результате полученного ранения прапорщику (до призыва контролеру 1-го разряда Петроградской конторы Государственного банка) была ампутирована рука. Временным комитетом Государственной думы 4 апреля он был причислен к «жертвам революции» и ему выделили пособие в тысячу рублей.)



Перешедшие на сторону Думы войска с красным флагом идут по Невскому проспекту близ Аничкова моста.

Вот как описывал впоследствии этот эпизод оказавшийся как раз в это время в думском лазарете один из депутатов (А.А. Ознобишин): «…Окна лазарета выходили в садик, со стороны главного подъезда; чрез открытые, как всегда, ворота железной решетки, отделяющей здание Думы от Шпалерной улицы, въехали два украшенных красными флагами грузовых, на которых находилось человек двадцать вооруженных людей, напоминающих рабочих. Остановив автомобили у думского подъезда, люди эти бросились на дежурившего у входа часового и разоружили его; из бокового флигеля Думы выскочил офицер, начальник караула, с остальными солдатами, но прежде чем растерявшийся офицер успел что-либо предпринять, он был дважды ранен и упал на землю; немногочисленный караул сопротивления не оказал и вооруженные люди проникли в здание Думы. Раненый офицер был внесен в думский лазарет; он оказался прапорщиком запаса, служил до призыва чиновником в Государственном банке, по политическим убеждениям был кадет».
Вскоре после выстрела в дверях появилась фигура Керенского. (Это он был «руководителем восставших солдат», призвав восставшие войска идти в Таврический дворец. Таким образом, один запрещал стрелять, а другой призывал революционные массы: типичная, привычная думцам, провокация.)
«…Начался томительно-мучительный для одних и возбуждающий для других подход войск к Думе, – так оценивал создававшуюся не без его активного участия ситуацию А.Ф. Керенский. – […] Я считал, что войска должны были подойти к Думе. Послал через товарища за Волынцами. […] Подошли войска; я увидел, что тут стоят в нерешительности, там стоят. Я решил с этим покончить. Подошел к ним и приветствовал их».



Поддержавшие переворот воинские части под красными флагами подходят к Таврическому дворцу.

«Граждане-солдаты, – прозвучал в морозном воздухе скрипучий голос Керенского, – приветствую вас, поднявших свое оружие в защиту прав народа и свободы!» Так пало средостение между толпами восставших солдат и рабочих и думцами-переворотчиками.
«Великая заслуга Керенского, определившего отношение к восставшим войскам, которые он горячо приветствовал и толкнул в определенном направлении», – заявил позднее думец и масон М.С. Аджемов.
Далее, по словам Керенского, он «предложил» мятежным солдатам «изобразить из себя 1-й караул. Тут произошла комическая сцена: мне пришлось их вести.
Когда войска подошли, то это было уже решительно для всех. Надо отдать справедливость и исторически признать заслугу, что в руководящих кругах Думы не нашлось попытки противодействовать совершившемуся. Ведь вначале предполагалась не революция, а переворот типа дворцового. Возможность такая была, но у тех, кто должен был это произвести, не хватило решимости; и, не решившись, натолкнулись на это. Психология была подготовлена. Они приняли для них менее приятное, но, во всяком случае, неизбежное».




Одновременно с проникновением в Таврический дворец революционной толпы было образовано и само мятежное правление.
Согласно воспоминаниям князя С.П. Мансырева, частное совещание депутатов в полуциркульном зале началось в четвертом часу 27 февраля. Решение об образовании комитета происходило «наспех» и именно в тот самый момент, когда из соседнего круглого зала были явно слышны «крики и бряцание ружей» прорвавшихся во дворец мятежных солдат.
Исследователи отмечают это вторжение в Таврический дворец вооруженных толп как переломный и решающий момент в «психологическом настрое» думцев (И.Л. Архипов).
Первое название органа переворотчиков – «Комитет членов Государственной думы для водворения порядка в столице и для сношения с лицами и учреждениями». (Это потом он стал называться Временным комитетом Государственной думы.)
Депутат М.М. Ичас вспоминал, что тогда «удивился такому длинному названию». Ему объяснили: «Это важно с точки зрения уголовного уложения, если революция не удалась бы».
Опытные интриганы понимали, что в случае чего рискуют своей головой, и пытались заранее подстелить себе соломку…



Уничтожение символов старой власти.

«Дума не рискнула сразу выдвинуть из своей среды полномочное временное правительство, – оценил ситуацию побывавший в Таврическом дворце 28 февраля сенатор профессор М.П. Чубинский, – и выбрала лишь комитеты “для сношения с народными организациями”.
За последним дело не стало: сейчас же создали явочным порядком “Советы рабочих депутатов”, и когда, спустя два дня, Дума все же образовала правительство из комиссаров (в которое по некоторым причинам не вошел никто из думских лидеров), а затем и временный совет министров, куда вошли уже лидеры, – было уже поздно: ставший в оппозицию к новому правительству совет рабочих депутатов стал выпускать от себя разные “приказы” и в том же направлении стали работать действующие его именем группы и подгруппы, причем все это стало группироваться в Таврическом дворце, захватывая там помещения и немедленно вступая в сношения с подходящими воинскими частями и депутациями, которые приходили изъявлять, что они отдают себя в распоряжение Государственной думы, и сразу же попадали в сферу агитации социалистической левой, сгруппировавшейся около совета рабочих депутатов».



Продолжение следует.

КАК ОНИ ЕГО ЖГЛИ (4)


На могиле Г.Е. Распутина в дни революции.


У разрытой могилы


«К распутинской могиле, – писал в мартовские дни 1917 года корреспондент «Биржевых ведомостей» Л. Ган (Гутман), – ведет чудная дорога, похоронили его в поразительно красивом месте, недалеко от Александровского дворца. Из окон Дворца, как говорят, открывается богатая панорама на могилу Распутина.
Когда я спросил извозчика, знает ли он дорогу к могиле Распутина, он ответил:
– Как же-с. Слава Богу, возили сюда из Дворца не одного и не одну.
В этой стороне Царского Села установился прекрасный санный путь. По утрамбованной снежной елевой дороге Царской аллеи, среди дремучих сосен, елей и дубов извозчик направляется к [...] могиле. По одну сторону дремучий лес Александровского сада, по другую сторону позади и впереди разбросаны стильные здания конвоя, музея; недалеко царская ферма.
Минуя железные ворота, извозчик останавливается у сторожевой царской лесной будки. Дальше ехать нельзя, так как ведет кривая дорога для пешеходов.
За лесной будкой виднеются три строящиеся деревянные здания. Строящийся храм, под наблюдением фрейлины Вырубовой, какое-то здание для приюта и здание для служителей предполагаемой церкви.



Общий вид части главного здания Серафимовского лазарета. Фото 1917 г.

В населении Царского Села циркулирует молва, что в этом месте проектировалось учреждение большого монастыря.
У одного из этих строящихся зданий видно много публики и солдат.
Кто-то из проходивших спрашивает:
– Где был похоронен Распутин? Не там ли, где находятся люди?
Я направляюсь к тому месту, где собралось много людей.
Вокруг дощечки с надписями «посторонним лицам вход строго воспрещается».
На месте мне удается узнать от людей, живших поблизости, некоторые чрезвычайно любопытные подробности о том, как хоронили Распутина.
Труп Распутина был привезен на автомобиле около 5 час. утра в темную зимнюю ночь. Его доставили в Царское Село агенты охранного отделения.
Немедленно же по доставлении трупа все сторожа и лесники были удалены от этого места и что далее произошло в этот день сторожа не знают.
Они только видели, как у места, где теперь строится часовня, долго стояли 4 автомобиля. Туда явился вскоре полковник Мальцев, причем солдаты его части вырыли могилу и опустили туда цинковый гроб с телом Распутина. В следующие дни приходил полк. Мальцев и какой-то архитектор, который разработал план постройки часовни. На закладке присутствовал митрополит Петроградский и Ладожский Питирим, [Императрица] Александра Феодоровна, фрейлина Вырубова и другие представители Двора.
Вырубову лесники и сторожа у могилы Распутина встречали каждый день. Александра же Феодоровна приходила к могиле Распутина раз в неделю и чаще всего по праздничным и воскресным дням.
Полковник Мальцев (арестован в Царском Селе) поставил караулы, которые день и ночь охраняли могилу».



Дорога к Серафимовскому убежищу, где был погребен Г.Е. Распутин.

Своя дорога к месту упокоения Г.Е. Распутина была у Е.М. Лаганского:
«Смеркается. [...] Вдоль безконечной ограды Александровского дворца, ныне как бы вымершего, с редкими часовыми у ворот, мы спешим к месту раскопок. Против павильона “Императорской фотографии” останавливаемся: дальше ехать нельзя. Узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинкой мы, в сопровождении нескольких солдат воздушной батареи, двигаемся гуськом. Парк окончился, и пред нами волнистая, белая пелена, вплоть до самой железной дороги. На пригорке, у самой опушки, высится строящийся деревянный сруб будущей Серафимовской часовни. Постройка закончена наполовину».
«Сегодня, – излагает события 8 марта корреспондентка «Дня» Л. Богуцкая, – около 6-ти часов дня, я выехала вместе с моими коллегами по перу, с караульным офицером и с командиром воздушной батареи капитаном Климовым к могиле Распутина. Обогнув Александровский дворец в Царском Селе, автомобиль мчался мимо ограды дворцового парка, а затем свернул вправо в примыкавший к парку лес. В глубине леса мы остановили машину. Здесь начиналась тропинка, открытая капитаном Климовым.
Тропинка извивается между старых елей, совершенно скрывающих ее. Пройдя с четверть версты, мы увидели воротца, срубленные из молодых березок, а дальше – мостки, по обеим сторонам которых устроены перила также из молодых березок. Мостки кончались у опушки леса, у сруба недоконченной постройкою деревянной часовни. Саженях в ста от часовни виднеются лесные материалы, охранять которые якобы должен был часовой, стоявший не у лесных материалов, а у самой часовни.



Арка по дороге к могиле Г.Е. Распутина. Рисунок. 1917 г.

Солдаты, стоявшие на этом посту, рассказывают, что сюда очень часто приезжала Александра Федоровна со Своими Дочерьми. Их обыкновенно сопровождал полковник Мальцев. Как только они приезжали, часовому давался серебряный рубль или гостинцы и тотчас же часовой отсылался к лесным материалам – “считать бревна”. Если часовой поворачивал голову в сторону часовни, чтобы посмотреть, что делают у строящейся часовни Александра Федоровна и сопровождавшие Ее, к нему немедленно подбегал полковник Мальцев и, выругав крепкими словами, приказывал не оборачиваться, а внимательно считать, чтобы не сбиться со счета.
Иногда и офицеры интересовались, зачем часовой поставлен так далеко от лесных материалов. Полковник Мальцев объяснил им, что в часовне устроено центральное отопление, а часовой для того и поставлен, чтобы охранять это центральное отопление.
Подойдя к часовне, мы обошли ее кругом и вышли к восточной стене. Тут должен был находиться алтарь. Под этим будущим алтарем и похоронен Распутин».
«По деревянным доскам и балкам мы карабкаемся наверх, – пишет Е. Лаганский, – чтобы лучше разглядеть разрытую под самым срубом могилу старца. Но уже опять смеркалось, и в черной зияющей под нами дыре ничего не видно. Я спускаюсь вниз, снимаю пальто и шляпу, чтобы удобнее пролезть в узкое отверстие, проделанное солдатами в основании сруба, откуда можно заглянуть в самую могилу. Однако, несколько солдат уже опередили меня. Здесь темно, и только спички в руках солдат и зажженная лучина мерцающими огоньками освещает белесоватую массу на самом дне дыры. Глаз привыкает к темноте, и я несколько отчетливее различаю обстановку.
На небольшой глубине, аршина в полтора [105 см], в земле вырыто отверстие, шириною не более аршина [70 см], откуда виднеется развороченная свинцовая крышка гроба, открывающая покойника до груди».
В действительности верхний гроб был цинковым. В нем находился гроб дубовый. По словам Ю. Ден, «гроб был самый простой. Лишь православный крест на крышке свидетельствовал о религиозной принадлежности покойного». «Застекленное окошечко», якобы имевшееся в гробе, о чем наперебой писали тогда едва ли не все газеты, – не более чем злонамеренная выдумка.



Люк в полу недостроенного храма Преподобного Серафима, ведший к могиле старца. Рисунок. 1917 г.

Но продолжим повествование Лаганского: «Лицо трупа совершенно почернело. В темной длинной бороде и волосах куски мерзлой земли, на лбу черное отверстие от пулевой раны.
Со всех сторон из гроба торчат куски пакли и распоротого полотняного савана. Голова покоится на шелковой кружевной подушке. Остальная часть туловища вместе с гробом еще покрыта землею: кап. Климову нужно было только убедиться в том, что найденный в гробу покойник – есть именно Григорий Распутин.
Вследствие темноты и почерневшего лица покойника я затрудняюсь безошибочно определить в нем Распутина. Мало ли кто мог быть здесь погребен, тем более, что весьма осведомленные лица говорили, что труп Распутина отправлен на его родину. Мной овладевают сомнения, и глаза в этом мрачном подземелье невольно ищут доказательств. Внезапно я получаю их. Сомнений больше нет. Под бородой я замечаю какой-то широкий квадратный блестящий предмет, наклоняюсь со спичкой и вынимаю небольшую деревянную икону Богородицы, без всяких украшений и оправы. На белой оборотной стороне иконы, посредине, под инеем, покрывшим дерево иконы, отчетливо видны следующие, в стихотворном порядке сделанные карандашом надписи:



Александра.
Ольга.
Татиана.
Мария.
Анастасия.


С левой стороны в углу датировано:

11-го Дек: 1916 г.
Новгород.


Как известно, в декабре [1916 г.] Александра Феодоровна с дочерьми посетила Новгород, откуда, очевидно, они и привезли икону в подарок Распутину.
В правом углу доски также карандашом сделанная надпись как бы дрожащей рукой: Анна (Вырубова)».

Некоторые журналисты даже утверждали, что вокруг перечня имен рамку образовали слова: «Твои – Спаси нас – и Помилуй». Последнее, однако, не подтверждается имеющейся фотографией оборотной стороны иконы.
Все надписи мы приводим в соответствии с факсимиле, помещенном в одиннадцатом номере журнале «Огонек» за 1917 год.
Что касается Лаганского, то у него как в газетной статье 1917 г., так и в журнальной 1926 г. порядок имен другой: Александра, Ольга, Татиана, Анастасия, Мария, что противоречит факсимиле, которое сопровождает его же собственную публикацию:



Факсимиле из публикации Е.М. Лаганского 1926 г.

«На солдат, – читаем далее у Лаганского, – моя находка производит большое впечатление. Слышны меткие остроты и иронические замечания. Кап. Климов просит меня отдать ему икону для передачи коменданту Царского Села подполк. Мацневу. Как ни жалко расстаться с этим “историческим” документом, подчиняюсь необходимости. Между тем, слух о находке трупа быстро распространяется по городу и среди гарнизона, отовсюду, по узкой тропинке, среди вековых деревьев парка, видны торопливые фигуры солдат, спешащих к Серафимовской часовне. Подходят и обыватели».
А вот что увидела Л. Богуцкая, вместе с Е. Лаганским побывавшая в Серафимовском храме: «Проползши под стеной, мы увидели как бы колодец, аршина в четыре [280 см] глубины. Внутри колодца видна верхняя крышка металлического цинкового гроба. Крышка эта взрезана, так что оказалось отверстие, приблизительно в поларшина [35 см] диаметром, как раз над головой Распутина.
При свете зажигаемых самодельных факелов ясно видны борода и густые волосы “старца”. Лицо его почернело. В виске – крохотное отверстие, заткнутое куском ваты. Сюда попала пуля, прекратившая жизнь Распутина.
Возле часовни, когда мы приехали, было человек 5 солдат. Все они с любопытством пролезали под стену и наклонялись над гробом, а некоторые спускались на дно колодца, чтобы ближе заглянуть в лицо покойника. Один из них просунул руку в отверстие около головы и вытащил небольшую деревянную икону Знамения Пресвятой Богородицы. [...]
Осмотрев могилу, мы отправились обратно. По тропинке тянулись уже десятки солдат и граждан Царского Села, услышавших об открытии могилы [...] Мы ехали обратно мимо дворцового парка, а из города шли все новые и новые толпы любопытных».



Недостроенный домовый храм Преподобного Серафима в лазарете-убежище в Царском Селе с могилой Г.Е. Распутина. Рисунок 1917 г.

Третьим в этой компании был представитель газеты «Русское слово» (возможно, им был В. Филатов, подписавший в следующем номере большой материал из Царского Села «Арест Николая II»): «Ваш корреспондент посетил около 6-ти часов вечера могилу Распутина. [...] Мостки кончились у самой опушки леса, где белеет свежий сруб часовни. Обойдя часовню, мы подошли к восточной стороне. Пришлось ползти между срубом и землей, так как вход из часовни наглухо забит досками. Здесь должен был находиться алтарь. В центре алтаря оказался свежевырытый колодец, глубиной в 4-5 аршин [280-350 см]. На дне колодца виден металлический гроб. Таким образом, по мысли А. Вырубовой, строившей часовню, гроб Распутина должен был находиться в алтаре, как раз под престолом.
Мы спустились на дно колодца и при свете факелов осмотрели верхнюю крышку гроба. В крышке видно отверстие, приблизительно в ¼ аршина [17,5 см]. В отверстие видна голова Распутина. Лицо почернело, глаза ввалились. Видны борода и густые волосы на голове. На лбу, около виска, – отверстие, заткнутое ватой: это – след от пули, убившей Распутина.
Один из солдат при нас просунул руку в отверстие крышки гроба и вытащил деревянную икону. На обратной стороне иконы оказались сделанные химическим карандашом собственноручные надписи [...] Икону капитан Климов, сопровождавший вашего корреспондента к могиле Распутина, передал коменданту Царского Села.
Когда мы осматривали могилу, здесь находились человек 5 солдат, караульный офицер, капитан Климов и еще два лица [вероятно, журналисты. – С.Ф.]. Но к 7-ми часам по Царскому Селу распространилась уже весть об отрытии могилы, и к часовне потянулись несметные толпы солдат и народа. К 8-ми часам вечера могилу окружила огромная толпа в несколько тысяч человек».
«Оставалось только сообщить об этом заинтересованным лицам из временного правительства, – писал с присущим ему чувством собственной значимости Е.М. Лаганский. – Я осуществил эту часть задачи, позвонив по телефону из ратуши в Государственную Думу. “Самого” Керенского не нашли. Позже, вернувшись в Гос. Думу, он приказал по телефону начальнику гарнизона Царского Села Кобылинскому принять меры к срочному извлечению гроба с Распутиным из его временного убежища и самым тайным образом перевезти его в Петроград».
В тот же день, 8 марта, по свидетельству Л. Богуцкой, «в 8 часов вечера комендант Царского Села отдал приказание отправить отряд солдат на могилу Распутина, чтобы выкопать его гроб и перевезти в закрытое помещение до получения распоряжений от временного правительства».
Корреспондент «Русского слова» дополняет: «Через полчаса гроб был отрыт и на грузовом автомобиле доставлен в Царское Село, где помещен в закрытом здании, под охраной караула. Комендант Царского Села по телефону запросил Временное правительство о дальнейших распоряжениях».
Позднее газета уточняла: «...В 8 часов вечера наряд солдат под командой прапорщика Вахтадзе [в других статьях: “Бахтадзе”, “Вачнадзе”, “Бавтадзе”. – С.Ф.] прибыл на могилу Распутина для окончательного вырытия гроба. Мерзлая земля с трудом поддавалась усилиям работавших, однако, в течение часа гроб был совершенно освобожден от лежавшей на нем земли и поднят наверх. Металлический цинковый гроб был настолько тяжел, что целый взвод солдат с трудом извлек его на поверхность.
На грузовом автомобиле гроб был доставлен в Царское Село в ратушу. Его внесли в здание, где гроб был вскрыт. Тело Распутина оказалось завернуто в тонкую кисею и затем зашито в полотно. Голова покоилась на шелковой кружевной подушке. Руки скрещены на груди, левая сторона головы разбита и изуродована. Тело почернело.
В это время у ратуши собралась огромная толпа любопытных, проникших и в самою ратушу. Цинковую крышку гроба разломали на куски. Каждый хотел оставить себе на память кусок крышки. [...]
Составив протокол осмотра, тело вновь уложили в гроб и отвезли на Царскосельский вокзал. Здесь гроб был оставлен в товарном вагоне, двери которого, по распоряжению коменданта, были закрыты и опечатаны».
Что касается гроба Г.Е. Распутина, то, вероятно, речь шла о крышке дубового гроба, частично взломанной при разрытии могилы. Из приводимых далее свидетельств очевидно, что при транспортировке использовалась цинковая крышка гроба. Впоследствии цинковый гроб (включая крышку) по одной версии был передан в Петроградское градоначальство, а по другой – расплавлен.



Царскосельская городовая ратуша.

«После составления протокола, – свидетельствовал член Царскосельского городского временного комитета А.Г. Гроссман, – гроб с телом Распутина был опечатан и на автомобиле отправлен на товарную станцию М[осковско]-В[индаво]-Р[ыбинской] жел. дороги, где установлен в товарный вагон, опечатанный пломбой».
Е.М. Лаганский, вернувшийся вечером 8 марта в Петроград (уж не для личного ли доклада власть имущим?), на следующее утро снова был в Царском, приехав специально для того, чтобы наблюдать за приездом сюда арестованного Императора.
«Я приехал в Царское Село, – пишет он, – к 8 час. утра 9 марта. Городок еще спит. [...] У меня еще целый час впереди. Еду при свете дня снова обозреть разрытую могилу Распутина. Через аршинное отверстие, вырезанное в деревянном полу строящейся часовни, вижу разрытую и... пустую могилу. Оказывается, что еще вчера ночью, по приказу начальника гарнизона, труп Распутина увезли в ратушу, дабы скрыть от взоров любопытных. Однако, по плотно утоптанному тысячами ног снегу вокруг строящейся часовни я вижу, что распоряжение начальника гарнизона несколько запоздало, так как обыватели Царского Села успели побывать на могиле».
Паломничество к оскверненной могиле в Царском Селе продолжалось и позднее. (К тому времени деревянные постройки церкви преп. Серафима были сожжены). Свидетельства тому содержатся в различных воспоминаниях тех лет. Вот одно из них.
Будущий известный архиепископ Русской Православной Церкви Заграницей Леонтий (Филиппович, 1904†1971), а в годы революции семинарист, посетил могилу в 1918 г.: «Подходя к этому месту, мои спутники попросили сказать мое ощущение при присутствии на этом месте. Мы подошли к глубокой разрытой яме. Не из чувства симпатии к Григорию Распутину, ибо я всегда относился к нему с предубеждением, почему-то вдруг душу объяла непонятная жгучая тоска и печаль, так что я попросил своих спутников поскорее уйти с этого места. Отойдя, они мне также поведали о таком же ощущении. Этого странного явления я до сих пор объяснить не могу...»



Отец Леонтий (впоследствии Архиерей). Фото 1920-х годов.

Известный американский писатель и журналист, один из организаторов компартии США Джон Рид (1887–1920) в своей известной книге о русской революции писал как вечером 30 октября/12 ноября 1917 г. во время большевицкого обстрела Царского Села, «когда войска Керенского отступили [...], несколько священников организовали крестный ход по улицам, причем обращались к гражданам с речами и уговаривали их поддерживать законную власть, т.е. Временное правительство.
Когда казаки очистили город и на улицах появились первые красногвардейцы, то, по рассказам очевидцев, священники стали возбуждать народ против Советов, произнося соответствующие речи на могиле Распутина, находящейся за Императорским Дворцом. Один из этих священников, о. Иван Кучуров [sic!], был арестован и расстрелян раздраженными красногвардейцами». (Речь идет о священномученике протоиерее Иоанне Кочурове, расстрелянном солдатами 31 октября 1917 г. в Царском Селе).



Протоиерей Иоанн Кочуров.

В течение всего дня 9 марта, сообщали «Биржевые ведомости», «товарный вагон с гробом Распутина стоял на путях товарной станции Царского Села».
«Под охраной войск, – читаем в «Петроградском листке», – вагон был предоставлен в распоряжение главнокомандующего ген.-лейт. Корнилова».
Из неоднократных упоминаний имени Л.Г. Корнилова в связи с акцией временного правительства по уничтожению тела Распутина видно, что генерал играл в ней серьезную (правда, пока еще не до конца ясную) роль.
Сын отставного офицера Сибирского казачьего войска, генерал-лейтенант Лавр Георгиевич Корнилов (1870†1918), получивший из рук Государя Георгиевский крест III степени, одновременно с отречением от Престола был назначен Императором 2 марта 1917 г. командующим Петроградским военным округом.



Командующий Петроградским военным округом генерал Л.Г. Корнилов принимает у Зимнего Дворца парад юнкеров. 13 марта 1917 г.

По убеждениям своим Корнилов был республиканцем. Именно он лично наградил печально известного унтер-офицера Волынского полка Кирпичникова, убившего собственного командира, Георгиевским крестом. Генерал дважды посещал Государыню в Александровском дворце (5 марта совместно с А.И. Гучковым и 8 марта).
Об этих посещениях пишут по-разному, однако, как бы то ни было, а именно он, обязанный своим положением и карьерой Царю, осуществил, по распоряжению Временного правительства, в отсутствие Государя Императора, арест Императрицы и больных корью Августейших Детей, находившихся в Александровском Дворце Царского Села.
«Среда, 8 (22) марта, – пишет в своих воспоминаниях ближайшая подруга Государыни Ю. Ден, – день, знаменательный в истории “свободной России”, поскольку именно тогда состоялся арест женщины и пятерых Ее больных Детей вместе с Их приверженцами, которым было известно, что значит Дружба и Долг. [...] В полдень во Дворце появился генерал Корнилов с приказом об аресте Императорской Семьи. Государыня встретила его в одежде сестры милосердия и искренно обрадовалась, увидев генерала, пребывая в заблуждении, что Корнилов расположен к Ней и ко всей Ее Семье. Она жестоко ошиблась, поскольку Корнилов, полагая, что Ее Величество недолюбливает его, не упускал ни одной возможности, чтобы распускать о Ней самые отвратительные слухи. Генерал сообщил Императрице, что дворцовая охрана будет заменена революционными солдатами».



Лавр Георгиевич Корнилов.

О предшествовавших приезду в Царское Село генерала Л.Г. Корнилова обстоятельствах полковник Е.С. Кобылинский дал позднее следующие показания следователю Н.А. Соколову:
«5 марта поздно вечером мне позвонили по телефону и передали приказание явиться в штаб Петроградского военного округа. В 11 часов я был в штабе и узнал здесь, что вызван по приказанию генерала Корнилова [...], к которому должен явиться. Когда я был принят Корниловым, он сказал мне: “Я Вас назначил на ответственную должность”. Я спросил Корнилова: “На какую?” Генерал мне ответил: “Завтра сообщу”. Я пытался узнать от Корнилова, почему именно я назначен генералом на ответственную должность, но получил ответ: “Это Вас не касается. Будьте готовы”. Попрощался и ушел. На следующий день, 6 марта, я не получил никаких приказаний. Так же прошел весь день 7 марта. Я стал уже думать, что назначение мое не состоялось, как в 2 часа ночи мне позвонили на квартиру и передали приказ Корнилова – быть 8 марта в 8 часов утра на Царскосельском вокзале. Я прибыл на вокзал и увидел там генерала Корнилова со своим адъютантом прапорщиком Долинским. Корнилов мне сказал: “Когда мы сядем в купе, я Вам расскажу о Вашем назначении”. Сели мы в купе. Корнилов мне объявил: “Сейчас мы едем в Царское Село. Я еду объявлять Государыне, что Она арестована. Вы назначены начальником Царскосельского гарнизона”».
По свидетельству корреспондента «Биржевых ведомостей» Л. Гана, генерал Корнилов «заявил присутствовавшим во Дворце, что с этого момента все оставшиеся во Дворце объявляются арестованными, для чего устанавливается усиленная охрана Александровского дворца. Внешняя жизнь Дворца с этого момента замирает. Никто из проживающих во Дворце не имеет права общения с внешним мiром. Генерал Корнилов тут же в приемной в присутствии обер-гофмарашала Бенкендорфа предложил служащим и прислуге Дворца, желающим покинуть Дворец, немедленно же его оставить. Те же, кто решил остаться во Дворце, лишается свободы и не имеет права выхода из Дворца».



А.Ф. Керенский со своей охраной и представителями Царскосельского гарнизона. Царской Село. Март 1917 г.

Деяния Л.Г. Корнилова первых дней революции, а также его прикосновенность к уничтожению тела Г.Е. Распутина не остались без воздаяния.
Генерал был убит 31 марта/13 апреля 1918 г. во время штурма Екатеринодара. «Неприятельская граната, – писал генерал А.И. Деникин, – попала в дом только одна, только в комнату Корнилова, когда он был в ней, и убила только его одного. Мистический покров предвечной тайны покрыл пути и свершения неведомой воли».
Тайно похороненное в немецкой колонии Гначбау (даже могилу «сравняли с землей»), тело генерала было вырыто из нее пришедшими сюда большевиками и перевезено в Екатеринодар.
«Отдельные увещания из толпы, – говорилось в документе Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, – не тревожить умершего человека, ставшего уже безвредным, не помогли; настроение большевицкой толпы повышалось [...] С трупа была сорвана последняя рубашка, которая раздиралась на части и обрывки разбрасывались кругом. Несколько человек оказались на дереве и стали поднимать труп. Но веревка оборвалась, и тело упало на мостовую. Толпа все прибывала, волновалась и шумела. После речи с балкона стали кричать, что труп надо разорвать на клочки. Наконец отдан был приказ увезти труп за город и сжечь его. Труп был уже неузнаваем: он представлял из себя безформенную массу, обезображенную ударами шашек, бросанием на землю. Тело было привезено на городские бойни, где, обложив соломой, стали жечь в присутствии высших представителей большевицкой власти, прибывших на это зрелище на автомобилях. В один день не удалось докончить этой работы: на следующий день продолжали жечь жалкие останки; жгли и растаптывали ногами и потом опять жгли»...
Уже после первой публикации нами очерка были обнаружены новые потрясающие подробности. Помимо всего прочего, они заставляют еще раз задуматься над причинами такого попущения Божия...
«В редакции “Эха” доставлен номер эсеровской газеты “Новое дело народа” от 19 июня 1918 г. В этом номере напечатана любопытная заметка о "похоронах" Корнилова. Мы приводим эту заметку, сохраняя знаки:
“В только что полученном в Москве номере издающейся в Ростове на Дону газеты ‘Вестник Добровольческой армии’ напечатаны некоторые новые подробности ‘похорон Корнилова’, еще не появившиеся в печати.
Вот как описывает это событие очевидец.
2 и 3 апреля, после отхода корниловской армии из-под Екатеринодара, большевики, прибыв в станицу Елизаветинскую, убедились ‘воочию’, что Корнилов похоронен в церковной ограде, что и подтвердил местный священник.
Торжеству большевиков не было конца, и сейчас же было решено отправить тело знаменитого ‘контрреволюционера’ в Екатеринодар, для обозрения ‘революционным народом’.
Действительно, 3 апреля по Красной улице двигалось шествие, своим видом отодвинувшее нашу жизнь на несколько сот лет назад в средние века.
Нелепым казался быстро мчавшийся электрический трамвай, среди дикой картины, которая представилась запуганному интеллигенту.
Окруженные всадниками в красных костюмах с густо вымазанными сажею лицами, с метлами в руках, медленно двигались дроги. На них, покрытый рогожей, лежал в нижнем белье труп Корнилова, как громко возвещали народу прыгавшие вокруг дикари. Запряженной в дроги лошади вплетены были в гриву красные ленты; а к хвосту прикреплены генеральские эполеты.
Вокруг телеги толпа баб, разукрашенных красными лентами, с метлами, кочергами и лопатами в руках, дальше – мужчины с гармошками и балалайками в руках.
Всё это пело, играло, свистело, грызло семечки и улюлюкало. Процессия медленно подвигалась по улице; желающие, – а их было много в толпе, плевали и глумились над трупом, предвкушая удовольствие от картины сожжения трупа.
Наконец, труп подвезли к вокзалу Черноморской ж.д.; толпа волнуется, все хотят посмотреть, как будут сжигать на костре генерала. Бабы с детьми на руках пробиваются вперед, труп снимают с повозки и кладут на штабель дров, облитых керосином...
Через несколько времени толпа начинает расходиться от удушливого дыма; более любопытные остаются у костра”».



Фотография вырытого из могилы тела генерала Л.Г. Корнилова с дарственной надписью командующего Кавказской красной армией Чистова: «На память товарищу американцу Акселю Гану». 23 апреля 1918 г. Тихорецкая.


Еще до аудиенции у Императрицы 8 марта, на которой, как мы писали, Л.Г. Корнилов объявил Ей об аресте, генерал «в течение часа» «совещался с комендантом Царского Села». Позднее, уже после посещения Дворца, «генерал Корнилов уехал в ратушу, где его ожидали представители города, представители местного городского комитета от солдат и населения и новые начальники квартирующих в Царском Селе воинских частей». Среди последних был, конечно, и капитан Климов.
Разумеется, в том и другом случае речь, главным образом, шла об организации предстоявшей охраны Александровского дворца с Царственными Узниками. Но, думается, говорили и о судьбе тела Их Друга. На эту мысль наводит факт вступления в игру князя Г.Е. Львова в сочетании со следующим сообщения прессы:
«Исполнив поручение временного правительства, генерал Корнилов уехал в Петроград. По прибытии он сейчас же сделал доклад премьер-министру князю Г.Е. Львову».


Продолжение следует.