?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: армия

[sticky post] ПОСЕТИТЕЛЯМ МОЕГО ЖЖ




Ставлю в известность посетителей моего ЖЖ о том, что вплоть до начала сентября буду появляться лишь время от времени: предполагаю передохнуть, почувствовать лето – погулять, почитать, послушать музыку, пообщаться с близкими и знакомыми…
Всё это коснется лишь ответов на комменты, реагировать на которые не обещаю. Поэтому пока лучше от них воздержаться или, в крайнем случае, не обижаться, что на них не отвечают.
По́сты при этом выходить будут: все они уже выставлены в «отложенных записях». Завершится публикация серии о Роберте Вильтоне; начнется новая – о некоторых из тех, кто окружал Семью последнего Императора.
Надеюсь, что осенью в журнал придут новые темы, о чем я писал уже не раз, но все как-то не доходили руки. Но и прежние, разумеется, также будут присутствовать…

«БОЖЕ, ХРАНИ СВОИХ!» (2)


Памятная медаль в честь Коронации Императора Николая II и Императрицы Александры Феодоровны. 1896 г.


Тот трагический выстрел во время салюта стал потом предметом внимания многих мемуаристов.
Дополнительные подробности сообщают те авторы воспоминаний, которые были сами свидетелями происшествия, либо те, которые, по своему высокому положению, – знали важные подробности.
В специальной записи «О несчастном случае во время водосвятия 6 января 1905 г.» в подготовительных материалах к воспоминаниям графа С.Ю. Витте читаем: «6 января во время традиционной процессии Крещения, когда Его Величество со всем духовенством и блестящей Свитой вышел в беседку присутствовать на освящении воды Митрополитом, и когда после этого священного акта традиционно с Петропавловской крепости, находящейся против беседки, на другой стороне Невы, начали стрелять орудия, то оказалось, что одно из орудий было заряжено не холостым зарядом, а боевым, хотя и весьма устарелым. Тем не менее, если бы этот снаряд попал в беседку, то он мог бы произвести большую катастрофу.
Из расследования потом оказалось, что это был простой промах, простая случайность, и Государь Император отнёсся к лицам, допустившим этот промах, эту случайность, крайне милостиво, как вообще Государь всегда относился к военным – к этому сословию Его Величество особливо милостив, особливо добр. Тем не менее случай этот во многих слоях общества трактовался как покушение, и покушение если не на Царскую жизнь, то на Царское спокойствие» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 1. Кн. 2. СПб. 2003. С. 664).



Происшествие в день Крещения Господня у Зимнего Дворца 6 января 1905 г. Рисунок на обложке журнала «L`Illustrazione Italiana» (1905. № 6. 5 февраля).

«6 января 1905 года на Неве перед Зимним Дворцом, – вспоминала сестра Государя, Великая Княгиня Ольга Александровна, – происходила традиционная церемония водосвятия. Как всегда, на льду был сооружен помост для Императора, Свиты и духовенства. Члены Императорской Семьи, дипломаты и придворные наблюдали за происходящим из окон Дворца.
Во льду была проделана прорубь – Иордань, куда митрополит Санкт-Петербургский погрузил золотой крест, торжественно освятив воду. Раздался салют из орудий Петропавловской крепости, находившейся на противоположном берегу Невы. Обычно салют производился холостыми зарядами. Но в 1905 году, несмотря на все меры предосторожности, группе террористов удалось проникнуть в крепость и зарядить орудия боевыми снарядами.
Одним из снарядов был тяжело ранен городовой, стоявший позади Императора. Второй ударил в Адмиралтейство. Третьим снарядом разбило окно во Дворце – всего в нескольких метрах от того места, где стояли вдовствующая Императрица и Великая Княгиня. Из разбитого окна слышались крики, доносившиеся снизу. Все пришли в замешательство – полицейские и военные бегали во всех направлениях. На несколько минут Мать и Дочь потеряли из виду невысокую, худощавую фигуру Императора. Затем они снова Его увидели. Николай стоял на том же месте, на котором находился в начале церемонии. Стоял, не шевелясь, и очень прямо.
Обеим женщинам пришлось ждать, пока Император вернётся во Дворец. Увидев сестру, Он рассказал, что слышал свист летящего снаряда.
– Я понял, что кто-то пытается убить Меня. Я только перекрестился. Что мне еще оставалось делать?
– Это было так характерно для Ники, – прибавила Великая Княгиня. – Он не знал, что такое страх. Но с другой стороны, казалось, что Он смирился с Собственной гибелью» (Великая Княгиня Ольга Александровна «Мемуары». М. 2003. С. 126-127).
Такими же качествами, основанными на неколебимой Вере, обладала и Императрица Александра Феодоровна. «Она считала, – писала одна из Ее фрейлин, – что возможность покушения на Их жизнь неотделима от Их положения, и никогда не упоминала об это и прекращала размышления по этому поводу, Это было вероятно, и это надо было смело признать, а при Своей глубокой вере Она верила, что всё в руках Божиих. Конечно, Она волновалась иногда, в поздние годы, когда Император поздно возвращался с каких-либо мероприятий, хотя никогда этого не признавала.. Она не подавала вида, но Ее безпокойство можно было заметить по тому облегчению,, которое загоралось на Ее лице, когда Она Его встречала. До по-настоящему опасного мятежа в Кронштадте Она никогда не боялась и Император с Императрицей оставались в Петергофе со Своими Детьми, хотя Кронштадт находился почти напротив» (Баронесса Софья Буксгевден «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах». М. 2012. С. 132).



Во время одного из выходом на Иордань у Зимнего Дворца в годы Царствования Императора Николая II.

Но вот что, однако, писал вскоре после крещенского выстрела человек, слывущий и по сию пору «православным мыслителем» (Л.А. Тихомиров): «Приезжал Нилус и рассказывал, что “Государь молится и плачет”… Бедный! И невольно задаёшь себе вопрос: почему Ему Бог не даёт помощи? [Как это знакомо: Если Ты Сын Божий, помоги Себе Сам!.. – С.Ф.] […] А Государь “молится и плачет”. Жалко Его, а Россию ещё жальче. Не умеет сделать, что нужно, и ведёт Себя и весь народ в полон жидовско-русско-польско-финско-немецкой интеллигенции…» («25 лет назад. (Из дневников Л. Тихомирова)» // «Красный Архив». Т. 39. М.-Л. 1930. С. 55).
Таковы были в ту пору «монархисты», что же говорить об остальных…

О Льве Тихомирове подробнее см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/245281.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/245679.html



Перенесение полковых знамен от Иордани на Неве в Зимний Дворец. 6 января 1904 г.
https://humus.dreamwidth.org/9557937.html

«В самом начале этого злополучного года, 6 января, в день Крещения, – писал в своих мемуарах непосредственный свидетель этого события, директор Пажеского корпуса ген. Н.А. Епанчин, – произошло печальное событие, кажется, до сих пор не выясненное окончательно. В этот день, как всегда, после Литургии в соборе Зимнего Дворца состоялся крестный ход на Неву, на Иордань, для великого освящения воды. Так как в церемонии участвовали пажи, то и я должен был находиться на Иордани. Во время водосвятия я стол в трёх шагах за Государем. Когда митрополит опустил св. крест в воду, начался, как полагается, салют из орудий Петропавловской крепости и из полевых орудий, стоявших у здания биржи на Васильевском острове. Во время салюта мы услышали звон разбитых стёкол в окнах Зимнего Дворца, и у моих ног на красное сукно упала круглая пуля; я её поднял – это была картечная пуля, величиной как крупный волошский орех. Государь проявил и на этот раз полное самообладание.
Когда мы возвращались во Дворец, я показал пулю Великому Князю Сергею Михайловичу, как артиллеристу, и он сказал мне, что это учебная картечь и не понятно, как она могла попасть в орудие, так как салют производился холостыми зарядами. Оказалось, что выстрел был произведён Гвардейской конной батареей, которой командовал полковник [Юстиниан Леопольдович] Гаспарини [1864–1911].
Когда я в августе 1907 г. вступил в командование 42-й пехотной дивизией, то Гаспарини в это время командовал 42-й артиллерийской бригадой, которая в лагерное время подчинялась мне, а с 1910 г. вошла в состав дивизии. Встречаясь часто с генералом Гаспарини, я всё же не считал возможным расспрашивать его об этом случае, столь для него неприятном.



Жертва выстрела 6 января 1905 г. Рисунок из австрийского журнала «Wiener Bilder» (1905. № 4).

6 января во время водосвятия дежурным камер-пажом при Государе был фельдфебель 1-й роты корпуса Александр Иванович Верховский. Когда я приехал домой, командир 1-й роты доложил мне, что выстрел произвёл на Верховского такое сильное впечатление, что он рыдал в карете, когда он с ротным командиром возвращался в корпус. Верховский, как и все после этого печального случая в первое время, считал, что это было покушение на Государя, и страшно возмущался; по приезде в корпус его пришлось поместить в лазарет». (Н.А. Епанчин «На службе трех Императоров. Воспоминания». М. 1996. С. 315).
Не исключено, что случай этот оказал сильнейшее психологическое воздействие на помянутого фельдфебеля и камер-пажа, повлияв на всю его дальнейшую жизнь.
Александр Иванович Верховский (1886–1938) – родился в дворянской семье в С.-Петербурге. Поступил в 1-й кадетский корпус, из которого был переведен в Пажеский корпус с отличной аттестацией. И отец (морской офицер), и мать Верховского были людьми неуравновешенными (последняя даже страдала неврастенией). Эта наследственность, вероятно, повлияла и на их сына.
После событий 6 и 9 января 1905 г., а также убийства 4 февраля Великого Князя Сергея Александровича имело место «нетактичное» высказывание об убиенном Царском дяде Верховского в разговоре с товарищами. Он также осудил применение войск при наведении порядка в столице и высказывался в пользу введения конституции. Воспитанники старшего специального класса заявили, что «они не могут допустить, чтобы Верховский, при своем образе мыслей, окончил курс и носил Пажеский знак, считаясь нашим товарищем», категорически потребовав, чтобы он немедленно (за два месяца до производства в офицеры) покинул корпус. После тщательно проведенного расследования последовало Высочайшее повеление: Верховского, лишив камер-пажеского звания, перевести на службу в 35-ю артиллерийскую бригаду вольноопределяющимся унтер-офицерского звания. Таким образом он и попал в Маньчжурию, на театр боевых действий русско-японской войны. Будучи наводчиком полевого артдивизиона за выказанную храбрость его наградили Георгиевским крестом и произвели в офицеры (18.6.1905).



Превращения А.И. Верховского: после окончания Николаевской академии и в годы Великой войны.

В 1905-1908 гг. А.И. Верховский служил в Гельсингфорсе. В 1911-м окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Когда окончившие курс академии представлялись Государю, Император сказал, что «надеется, что Верховский забыл старое и будет служить как следует».
Дальнейшая служба офицера вроде бы соответствовала этому пожеланию. В 1913 г. он был старшим адъютантом штаба 3-й Финляндской стрелковой бригады. Во время Великой войны находился в штабах 22-го армейского корпуса, 9-й, а затем 7-й армий. В марте 1916 г. произведен в подполковники. В январе 1917 г. Верховский начальник штаба Черноморской дивизии, предназначенной для десанта с целью овладения Царьградом.
После февральского переворота начался этап спуска: с разрешения командующего Черноморским флотом адмирала Колчака, Верховский объявил солдатам и матросам о присоединении офицеров к революции. Он товарищ председателя Севастопольского совета РСД, принимал активное участие в революционном «переустройстве» армии. 3 мая 1917 г. одновременно с присвоением звания полковника назначен командующим войсками Московского военного округа. Осудив Корниловское выступление, участвовал в его подавлении. Получив звание генерал-майора, с 30 августа до 22 октября был Военным министром Временного правительства.
Испросив отставку, выехал на Валаам. Узнав там о большевицком перевороте, 3 ноября вернулся в Петроград. После провала попытки сформировать при Ставке «общесоциалистическое правительство» отошел от политической деятельности. Летом 1918 г. арестовывался ВЧК по делу о восстании эсеров. Будучи мобилизованным в 1919 г. в Красную армию, получил назначение начальником оперативного отдела при штабе Петроградского военного округа. Инспектор военно-учебных заведений республики (окт. 1919). Член Особого совещания при главкоме (2.5.1920) и одновременно главный инспектор военно-учебных заведений республики (12.8.1920). Главный руководитель Военной академии РККА (июнь 1922). На преподавательской работе. Военный эксперт советской делегации на Генуэзской международной конференции (1922). Начальник штаба Северокавказского военного округа (1929).
В 1931 г. А.И. Верховского арестовали по делу «Весна» и приговорили к расстрелу, замененному 10 годам лагерей. После досрочного освобождения (1934) был направлен в распоряжение Разведывательного управления РККА. Преподавал на курсах «Выстрел» и в Военной академии имени Фрунзе. Комбриг (1936). Старший руководитель кафедры тактики высших соединений Военной академии Генерального штаба. В марте 1938 г. вновь арестован по обвинению в военном заговоре и подготовке террористических актов и 19 августа расстрелян на спецобъекте «Коммунарка».



Превращения А.И. Верховского: военный министр Временного правительства, (1917); в декабре 1935 г.; из расстрельного дела (1938).

Но продолжим о событиях, разыгравшихся в 1905 г. в день Крещения Господня прямо у Царской Резиденции.
Брат фрейлины графини А.В. Гендриковой (своей жизнью запечатлевшей верность Царственным Мученикам) Петр Васильевич, служивший в Кавалергардском полку, вспоминал: «6-го января 1905 года я находился со взводом полка в Зимнем Дворце на Крещенском параде. Торжество происходило по следующему церемониалу: после Обедни в Дворцовой церкви, Государь вместе со Свитой выходил на набережную Невы, где в особом шатре Митрополит освящал воду.
В это время батарея Гвардейской конной артиллерии, поставленная на противоположном берегу Невы, производила пушечный салют.
По окончании водоосвящения Государь вернулся во Дворец и в Гербовом зале принял парад, в котором участвовало по взводу от каждой части Петербургского гарнизона. Мы все во Дворце слышали салют, но никто из нас не знал, что на Иордани произошло нечто неслыханное. Государь, вернувшись с Иордани, как всегда ласковый и спокойный, принял парад и затем удалился во внутренние покои.
Лишь вернувшись в полк, я узнал, что во время салюта боевой артиллерийский снаряд попал в Царский шатёр, по чудесной случайности не причинив никому вреда.
От отца [обер-церемониймейстера Двора графа В.А. Гендрикова. – С.Ф.], который присутствовал на Иордани, я узнал все подробности злодеяния. Государь после боевого выстрела даже не переменился в лице, и только после водосвятия обернулся к Главнокомандующему Великому Князю Владимiру Александровичу со словами: “Расследовать, в чём дело”.
Самообладание Императора предотвратило панику, которая едва не началась среди окружавших Царский шатёр лиц и публики.
Командир и офицеры батареи были отданы под суд, и следствие выяснило, что перед Царским салютом орудия не были осмотрены. Благодаря этому неизвестному злоумышленнику, которого так и не нашли, удалось заложить боевой снаряд в орудие, дуло которого было как раз направлено на Царский шатёр. Виновные офицеры были приговорены к нескольким годам крепости и к исключению со службы.
В день Св. Христова Воскресения Государь их помиловал и возвратил на военную службу. Так Он отнесся к людям, которые, хотя и невольно, но явились соучастниками в злодейском покушении на Его жизнь» (Граф П.В. Гендриков «Государь Император Николай Александрович и Его Августейшая Семья» // «Двуглавый Орел». Париж. 1927. № 3. 15/28 января. С. 13-14).



Продолжение следует.



Кавалер солдатского Георгия


Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.

Николай ГУМИЛЕВ.


После приезда вместе с делегацией русских писателей и журналистов из Англии в марте 1916 г. Роберт Вильтон вернулся к основной своей работе.
Тут следует заметить, что его прежние регулярные поездки на фронт сменяются иной деятельностью: к осени 1916 г. он «сосредотачивается на политических новостях» (Phillip Knightley «The First Casualy». N.Y. 1975. Р. 141).
Этому, однако, предшествовало одно событие, оставшееся не только навсегда в его памяти, но и существенно повлиявшее на всю его дальнейшую жизнь.
«…Англичанин, давнишний корреспондент “Таймс” в Петрограде, – кратко сообщал об этом в 1923 г. в предисловии к русскому изданию книги “Последние дни Романовых” ее переводчик князь А.М. Волконский, – […] в одном жарком деле под Барановичами выказал такое хладнокровие, что, будучи штатским, был, наперекор орденскому статусу, награжден Георгиевским крестом».

***
Роберт Вильтон прибыл на позиции 67-й пехотной дивизии в окрестностях Барановичей вечером 7 июля.


Приезд корреспондента газеты «Таймс» Роберта Вильтона в 267-й Духовщинский пехотный полк.
Наш пост мы иллюстрируем снимками этого полка, сделанными в 1916 г.:
http://humus.livejournal.com/5137608.html
https://humus.livejournal.com/5150875.html
https://humus.livejournal.com/6247409.html



Здесь в это время проходила наступательная операция, призванная поддержать Брусиловский прорыв. Основные события разворачивались в районе деревень Скробово: Горного и Дольного. Здесь Русская армия понесла тяжелые потери. Место это еще долго называли «Долиной смерти».
Духовщинский полк входил в состав 67-й пехотной дивизии, которая, в свою очередь, была составной частью 35-го армейского корпуса.



Знамя 267-го Духовщинского пехотного полка.

И дивизия и полк были сформированы сразу же после мобилизации 18 июля 1914 г. в Новгородской губернии – в тех самых местах, в которых, как мы уже писали, Роберт Вильтон арендовал охотничьи угодья.
С тех пор он, видимо, и поддерживал связи с некоторыми из офицеров. К ним он и приехал в июле 1916-го, узнав о предстоящих военных операциях.



Духовщинский полк на представлении 35-го армейского корпуса, в который входила 67-й пехотная дивизия. 1916 г.

Сам Духовщинский пехотный полк уже с ноября 1914 г. участвовал в боях.
4 июля его из армейского, в котором он находился с марта 1916-го, перевели в групповой резерв, а в ночь с 10 на 11 июля, сменив гренадерскую дивизию, он занял позиции у фольварка Горное Скробово. В разгоревшихся затем т.н. «Скробовских боях», продолжавшихся вплоть до самой осени, часть понесла ощутимые потери.
Вот выписка из полкового журнала военных действий только лишь за 12-17 июля: «Позиция впереди дер. Горное-Скробово; в течение всей недели немцы ураганным огнём днем и ночью с небольшими перерывами из многих тяжёлых и легких батарей обстреливали участок полка, всякий раз приводя окопы и ходы сообщения в полное разрушение. […] Потери за неделю убито н.ч. 78, ранено 250; офицеров убито – 1, ранено 4, контужено 2».



Полк за несколько дней до боя под Скробовым.

Некоторые подробности этих событий, в которых принимал непосредственное участие Роберт Вильтон, содержатся в вышедшей в 2014 г. в Минске мизерным тиражом в 150 экземпляров книге «Забытая война», написанной уроженкой Скробово, учительницей истории средней школы Ириной Иосифовной Дубейко.
В ней, в частности, приведены вот эти свидетельства самого Роберта Вильтона:
«Это была самая потрясающая гроза из тех, которые я когда-нибудь видел. Настоящий циклон клонил гигантские леса, как солому. Немцы, нервно воображая, что мы спешим укрыться, стали интенсивно обстреливать наши укрепления. Я пошел посетить полк, который только что вернулся с передовых окопов и потерял половину своего состава убитыми и ранеными. Где еще найти таких людей, которые стремились бы вернуться на передовую!
Я сделал несколько фотографий. Затем посетил лазареты. С обычным пренебрежением к человеколюбию немецкие самолеты каждое утро прилетали их бомбить.
Утром генерал Драгомиров и начальник его штаба полковник Искрицкий во время завтрака со мной поделились, что днем планируется артподготовка и атака в сторону Городища. Я должен был увидеть эту атаку с близкого расстояния. Было решено атаку проводить в ночное время. Меня отправили в Горное Скробово в 67-ю дивизию.
Мог ли я предположить, какие день и ночь ожидают меня?



Церковная полковая служба.

Было около 11 часов 7 июля 1916 года. Все задыхались от жары и пыли, хотя окопы, позиции были в грязи. Меня повели в гору через грязные траншеи связи, которые располагались под прямым углом к дороге. Карабкаясь по пояс в грязи, мы с проводником поднимались к высоте. Грохот русских пушек был оглушительным. Немецкие артиллеристы нанесли ответный огонь. Под покровом огня достигли передовых позиций. Это были высокие песчаные гряды, испещренные землянками. Почти на вершине размещались подземные помещения двух полковых штабов.
Один из командиров, к которым я шел, полковник Калиновский, лежал в землянке, так как был очень болен. Я посидел немного у него, чтобы попить чая и восстановить дыхание.



Офицеры на мостике.

Мне дали двух человек сопровождения, глубокий ров связи благополучно привел нас к другой стороне хребта. Перед нами была небольшая кучка деревьев и разрушенных зданий селения. Это все, что осталось от бывшей фермы. Добежав до руин, мы заметили группу солдат. Это были разведчики, притаившиеся здесь. Целый час просидели вместе с ними.
Немцы усилили огонь, и мы наблюдали, как они били по телефонисту, который ремонтировал провода. Он то исчезал в воронке, то вновь появлялся. Порой казалось невозможным, чтобы он мог остаться в живых. Когда мы потеряли его из виду и решили, что он присоединился к небожителям, он вдруг появился среди нас.
– Грязное дело, а ведь другие счастливчики получают Георгиевские кресты. Никто не думает о нас, – с веселой улыбкой произнес он.
Я узнал, кто он, записал его данные, чтобы ходатайствовать о представлении к награде.
– Я просто делал свою работу. Это в порядке вещей, – сказал он в ответ.
Позднее я сообщил командованию о нем. Он получил свой крест, бедняга, но немного серебра на черно-оранжевой ленте было отправлено домой, а ему был дарован другой крест – деревянный.
Едва наступило затишье, мы выползли из своего укрытия и продолжили свой путь. Наконец вскарабкались через остатки проволочных заграждений и попали в большой австрийский окоп, который был чрезвычайно глубоким, хорошо сложенным, но чрезмерно переполненным солдатами. Почти все они спали от переутомления. Мы буквально шли по ним, пока добрались до блиндажа. Он был длиною в 22 шага и мог вместить значительные силы.
Офицеры сидели вокруг небольшого стола и совещались. Они уже знали о моем приезде и определили меня в один из блиндажей. Здесь я познакомился с капитаном Рауном. Его предки со стороны отца приехали в Россию из Германии, но он был патриотом своей родины и воевал не хуже русских. Он рассказал мне, что был несколько раз тяжело ранен, его назначили на подготовку резерва, но он не выдержал и вернулся назад на передовую.



Штабс-капитан Александр Августович Раун – уроженец Подольской губернии. В 1914 г. поручик 3-го Кавказского полка. После ранения (1914) прикомандирован к 267-му Духовщинскому пехотному полку. Командир четвертого батальона. Штабс-капитан (1916). Получив 25 июня/ 8 июля ранение в шею и контузию, скончался 6/19 июля от заражения крови.

Подошло время обеда.
– К сожалению, я не могу Вас угостить горячей пищей. Еды у нас мало, так как проносить пищу через долину опасно, – сказал капитан.
Некоторое время спустя в блиндаж вошел денщик с обедом.
– Как это понимать, Иван? Я запретил ходить через долину! Разве ты не получил мое распоряжение?
– Да, Ваша честь, получил. Но я не мог сидеть на месте, зная, что Вы останетесь без обеда, – ответил юноша с приятным лицом.
У нас был сытный обед, так как капитан вытащил из рюкзака горшочек с золотистым ягодным вареньем.



Обед в полевой офицерской столовой.

Телефонист передал сообщение, что приказано атаковать в 2 часа ночи. Мы вышли, осмотрелись. Вечерело, часть солдат пошла к ручью за водой и перервала все наши провода связи. Мы остались в изоляции. Через несколько дней нам сообщили, что немцы узнали о приказе командования и приготовились к атаке русских.
Раун мне объяснил, что после полуночи часть русских будет расчищать проходы в сосновом лесу. Потом артиллерия даст на четверть часа заградительный огонь по врагу. В 2.00 наши атакующие волны будут пересекать открытую местность и болото. Наш полк будет наступать первым.
Мы вернулись к землянке. Раун захотел написать пару слов своим близким.
– У меня предчувствие, что я не выйду живым из этого боя. Пообещайте это письмо передать моим родным. Вы найдете его в нагрудном кармане, – сказал мне Раун.
В полночь солдаты получили горячие пайки. В 1.00 все заняли свои боевые позиции. Шесть солдат рядом с нами расширили траншею. Мы стали ждать. Ровно в 1.45 начался массированный артобстрел немецких позиций.
Я не могу найти слов, чтобы изобразить, что произошло дальше. Огненный смерч несся по лесу, битком набитому людьми. Раун выпрыгнул наверх и приказал мне ждать в окопе. Представьте себе непрерывный поток пуль, которые пронзали древесину, как бы разнося лес. Это сопровождалось зловещим гулом от разрывов снарядов.



Солдаты на отдыхе.

Я свернулся в клубок, но от шрапнели не было никакого спасения. Со свистом падали ветки деревьев. Я был покрыт слоем земли от взрывов снарядов, молился и упрекал себя, что решился на такую авантюру. Пятнадцать минут показались мне вечностью.
– Ура! – услышал я среди отвратительного оружейного и пулеметного визга.
– Они ушли, – сказал я себе, – там идет наша первая волна.
Чуть позже крик повторился. Это была другая волна. Больше крика не было слышно. К 2.30 наступающие подошли к неприятельским окопам, где были встречены сильным ружейным и пулеметным огнем. Потом поползли назад раненые. Огонь чуть утих. Я побежал, чтобы найти своих. Через несколько шагов нашел их. Они жались друг к другу в мелких окопах, число их, к сожалению, значительно уменьшилось.
Я спросил, где командир, мне ответили, что его увели раненым. На вопрос, где их офицеры, мне ответили, что убиты или ранены. Начинался серый рассвет, который позволил мне увидеть страшное опустошение. Деревья были вырублены, вся земля перепахана кратерами, от безконечных взрывов стояло зловоние. Воздух был пронизан разлетающимися со злобным шипением осколками.
Инстинктивно я поднялся и пошел обратно с одной мыслью – я должен найти Рауна. Едва я прошел несколько шагов, как усилились крики и вопли.
– Немцы окружили нас! – поддались панике нижние чины, оставшись без офицеров.
Это остановило меня. Выпрямившись, я выскочил из траншеи.
– Братья! Отступаем! Сюда! Сюда! Возвращаемся к нашим позициям. Немцы могут контратаковать. Нельзя терять времени! – закричал я во весь голос и побежал к опушке леса, останавливая обезумевших людей.



Молебен на позициях.

Я совершенно забыл о снарядах и пулях. К моей радости, паника прекратилась, люди последовали за мной. Это был важный для меня, скромного гражданского, момент. Я чувствовал, что эти люди будут следовать за мной, поэтому и говорил с ними. В то время град пуль и снарядов нещадно осыпали наши окопы. Милосердное Провидение спасло меня от беды. Я видел смерть во всех ее проявлениях.
Пустая австрийская траншея поразила меня не меньше, чем поле боя. Офицер 4-го батальона Раун был контужен и получил пулевое ранение в горло. Его доставили в укрытие. Я решил, что мое место рядом с ним.
Спустившись по крутой лестнице блиндажа, освещенного сальной свечой, подошел к Рауну, который лежал на кушетке. Рядом с ним стояли два его санитара. Юноша, который принес нам обед, молча плакал. Раун лежал весь в бинтах, алая струйка пенистой крови сочилась из уголка рта, его лицо было мертвенно бледным.
– Слава Богу, Вы в безопасности. А у меня последняя дорога – на небеса, – произнес он с большим усилием хриплым шепотом.
Поскольку лестница была настолько крутой, что на носилках невозможно было вынести раненого, я с большим напряжением вынес его на руках. Как мы шли по болотистой земле, переходили ручей, я не помню. Помню только, как напряженно работало сердце.
– Тяжелый случай, но не безнадежный, – сказал после осмотра полковой хирург.



Штабс-капитан 267-го Духовщинского пехотного полка Александр Августович Раун (слева) со штабс-капитаном 265-го пе¬хот¬ного Выш¬не¬во¬лоц¬кого пол¬ка Константином Константиновичем Молодцовым, получившим за Скробовские бои золотое Георгиевское оружие «За храбрость».
https://www.facebook.com/groups/WWONE/permalink/1170591049772644/

А рядом потоком шла, ковыляла, хромала процессия из раненых. Немцы обстреливали нас безпощадно. Сначала я решил, что они стреляют по русским резервам, а потом понял – в приступе ярости и безчеловечности они стреляли по раненым. Раун был эвакуирован и через 12 дней умер от заражения крови.
Я послал телеграмму жене, но она не успела на полчаса до смерти мужа. Впоследствии полковник Калиновский прислал мне свой портрет с надписью: “Галантному и благородному англичанину, который принял участие в битве Духовщинского полка и подавал пример мужества, самопожертвования и милосердия, что будет навсегда запечатлено в записях боевого пути полка”.



Офицеры Духовщинского полка.

Затем наша миссия поехала в штаб Рогозы, который находился в Несвиже. Я уже садился в машину, когда ко мне подошел сотрудник штаба и попросил снять пальто. Я был в замешательстве, а он тем временем повесил мне на грудь орден Св. Георгия. Орден был присужден мне специальным Императорским указом. И это был первый случай в этой войне, когда гражданское лицо было удостоено высшей воинской награды».
В наградном документе говорилось: «Роберт Вильтон за проявленную в бою 25 июня 1916 г. храбрость. Во время атаки 267-го Духовщинского полка Скробовского мыса находился при командире 4 батальона штабс-капитане Рауне, исполнял его поручения и, зная русский язык, ободрял нижних чинов. Когда же штабс-капитан Раун был смертельно ранен, то Роберт Вильтон, рискуя своей жизнь, вынес его из боя и оказал медицинскую помощь» (И.И. Дубейко «Забытая война». «Медисонт». Минск, 2014. С. 53).



Роберт Вильтон с полученными им солдатским Георгиевским крестом и Георгиевскою медалью «За храбрость».

А вот – по прошествии нескольких лет – еще один рассказ о событиях того дня Роберта Вильтона, переданный автором предисловия к парижскому изданию его книги «Последние дни Романовых» 1921 г., французской писательницей, этнографом и переводчиком Мари де Во Фалипо:
«В июле 1916 года, в период наступления на Барановичи, три русские дивизии ожидали в лесу сигнала к атаке немецких линий, расположенных под Скробово, между Минском и Вильно.
В 2 часа утра, в назначенный момент начала атаки, ураган картечи, шрапнели и удушающего газа превратил лес в кромешный ад. Обрушившийся на деревья шквал огня производил впечатление атаки с тыла. Многие офицеры, стоявшие впереди своих солдат в полный рост, в самом начале атаки были сражены неприятельским огнем. Солдаты, оставшиеся без командования, почувствовав себя окруженными, готовы были обратиться в бегство.
И вдруг, во мраке из траншеи поднялся мужчина в гражданской одежде, призывая солдат держаться. Это был англичанин, военный корреспондент газеты “Таймс”. Он прибыл сюда с батальоном, которым командовал его друг, и стремился в числе первых ворваться на вражескую территорию.
В течение нескольких часов, возглавляя под ураганным неприятельским огнем командование, своим примером он вернул самообладание солдатам, которые умоляли его не стоять в полный рост под градом пуль.
И когда из другого батальона пришел офицер заменить тяжело раненого в самом начале атаки командира, корреспондент “Таймс” взвалил раненого на свои плечи и отнес его в глубину леса, чтобы оказать там ему первую медицинскую помощь.



Скробовские позиции после боя.

Приказом по армии англичанин был награжден Георгиевским крестом. Впервые ввиду исключения этим военным отличием было удостоено гражданское лицо, и Императору для этого пришлось изменить армейский устав.
В связи с этим в ноябре 1916 года Император, узнав о том, что Роберт Вильтон находится в штабе армии, пригласил его на обед.
Эта была единственная встреча Государя с корреспондентом газеты “Таймс”» (Перевод Ш. Чиковани).
Речь тут, вероятно, идет о приеме в Ставке в Могилеве, в которой Император находился с 20 октября по 23 ноября 1916 г.
В Царском дневнике фамилия Вильтона не фигурирует, хотя есть, кажется, одна подходящая запись, сделанная 1 ноября: «Завтракало многое множество англичан, едущих к нам на фронт».
Однако книга Роберта Вильтона «Русская Агония» в сочетании с изданными дневниковыми записями его знакомого, главы британской военной миссии при Ставке генерал-майора Джона Хэнбери-Уильямса («Император Николай II, каким я Его знал»), позволяют нам уточнить хронологию.
Случилось это, пишет журналист, за три месяца до революции, в ноябре 1916 г., в присутствии всей Императорской Семьи: Государыни Императрицы, Наследника Цесаревича, Великих Княжон и А.А. Вырубовой.
Это могло состояться только в промежуток между приездом Царицы с Дочерьми в Могилев 13 ноября (на следующий день Августейшая Семья отмечала 22 годовщину свадьбы) и Их общим отъездом 24 ноября в Царское Село.
Ланч проходил в здании Императорской Ставки, в губернаторском дворце в Могилеве. На нем присутствовали некоторые Великие Князья, министры, представители союзников. Генерал Хэнбери-Уильямс упоминает в своем дневнике об одном подходящем ланче 15/28 ноября и приеме 22 ноября/5 декабря (John Hanbury-Williams «The Emperor Nicholas II, as I knew him». London. Arthur L. Humphreys. 1922. Р. 135-136).
Особо запомнилось Вильтону общение, хотя и очень краткое, с Наследником Алексеем Николаевичем, одетым в солдатскую форму, с такой же, как и у него, Георгиевской медалью на груди, которой Цесаревич – было заметно – очень гордился.



Цесаревич Алексей Николаевич с представителями союзников при Императорской Ставке. Могилев. 1916 г. Снимок из книги генерала Джона Хэнбери-Уильямса.

Незабываемой была беседа Вильтона с Государем, проходившая попеременно на русском и английском, на котором Император говорил без малейшего акцента.
Незадолго до этого (11/24 ноября) генерал Хэнбери-Уильямс показывал Государю посланный ему Вильтоном богато иллюстрированный июньский номер «The Times History of the War» (с. 132-133). Император, обладая великолепной памятью, не мог этого, конечно, не помнить.
Расспрашивал его, по словам английского журналиста, Царь и о поездке на фронт, и о его сыне, служившем в Русской Армии и Британской Гвардии, о котором, оказывается, также был наслышан.
Царь навсегда запечатлелся в памяти Роберта Вильтона: «Чистый, звучный голос выдавал физическую энергию, скорбные глаза – внутреннюю мечтательность. Всё вместе типично русское. Никогда больше я не видел Его» (Robert Wilton «Russia's Аgony». London. E. Arnold. 1918. Р. 47-49).
У английского журналиста было два сына Джон и Бэзил, которых он называл на русский лад Ваней и Васей.
Старший Джон Дэвид Кэндлер Вильтон к началу войны, по словам одного из русских друзей журналиста Е.А. Ефимовского, «был уже взрослым юношей и вступил добровольцем в Лейб-Гвардии Преображенский полк, из рядовых дослужился до офицерского чина и получил орден; затем он уехал в Англию. Где сейчас младший сын и жена – неизвестно» («Новое Время». Белград. 1925. 1 февраля).
Некоторые дополнительные сведения о Джоне Вильтоне находим мы в выходившем в Москве иллюстрированном художественно-литературном журнале «Искры» – еженедельном приложении к газете «Русское Слово», издававшемся И.Д. Сытиным.






«Искры» М. 1917. № 2. С. 10.


Джон Вильтон в форме офицера Английской Королевской армии.

О дальнейшей жизни Джона Вильтона известно из его некролога: он служил в британской консульской службе в Гондурасе, был женат на Энид; скончался 10 августа 1931 года в Тегусигальпе (гондурасской столице) в возрасте 34 лет (стало быть, родился в 1897 году).


«The Times». 17.8.1931.


Продолжение следует.

АЛАПАЕВСКИЙ АРХИВ (5)



Эта интереснейшая публикация об Алапаевских мучениках принадлежит перу генерал-лейтенанта Иннокентия Семеновича Смолина (1884–1973) Настоящая его фамилия была Муттерпер / Муттерперль. Происходил он из караимов, а родился в Якутске.
Окончив Иркутское военное училище, участвовал в Русско-Японской, а затем в Великой войне, завершив свою карьеру в Императорской армии в чине полковника, будучи награжденным пятью орденами и Георгиевским оружием.
Вернувшись в Сибирь, в самом начале 1918 г. И.С. Смолин стал во главе подпольной антибольшевицкой организации в Туринске Тобольской губернии. Возглавляя партизанский отряд, получивший его имя, успешно действовал против красных в районе железнодорожной линии Екатеринбург – Тюмень, сыграв важную роль во взятии Тюмени войсками генерала Г.А. Вержбицкого, за что был удостоен чести командовать парадом войск белых повстанцев, казаков и чехословаков, состоявшимся 20 июля 1918 г.
Будучи командиром 15-го Курганского Сибирского стрелкового полка, первым 28 сентября вступил в освобожденный Алапаевск, где организовал следствие по выяснению обстоятельств убийства Членов Дома Романовых. Впоследствии хранившиеся в его штабе документы по этому делу он передал в штаб начальника 7-й Уральской дивизии генерала В.В. Голицына.
Служа в Армии Верховного Правителя адмирала А.В. Колчака, Иннокентий Семенович получил в феврале 1919 г. звание генерал-майора. В качестве командующего Южной группы войск, принимал участие в Великом Сибирском ледяном походе. В первых числах марта 1920 г. привел около двух тысяч воинов в Читу. С этого времени он находился в составе войск Российской Восточной Окраины атамана Г.М. Семенова, который присвоил ему звание генерал-лейтенанта.
С конца августа 1920 г. И.С. Смолин командир 2-го Сибирского корпуса Дальневосточной армии, после разгрома которой в Забайкалье в ноябре он перешел – через Маньчжурию и Китай – в Приморье. Будучи начальником гарнизона Никольск-Уссурийска, присоединился к генералу М.К. Дитерихсу, вступив в командование Сибирской группы войск Земской Рати.



Начальник 4-й Сибирской дивизии генерал-майор И.С. Смолин. 1921 г.

Вместе с последними защитниками Дальней России оставил ее пределы в октябре 1922 года. Обосновавшись в Шанхае, служил в Международном сберегательном обществе, потом домоуправом; был даже жокеем. В 1940 г., опасаясь, как говорят, длинной руки НКВД, уехал сначала в Сингапур, потом на Филиппины и, наконец, во Французскую Полинезию – на остров Таити, где служил главным бухгалтером одного из банков.
Советский ученый-географ Г.Б. Удинцев, случайно повстречавший там генерала, оставил об этом краткие воспоминания:
«Один из колчаковских генералов – генерал-майор Иннокентий Семенович Смолин, участник формирования первых полков и дивизий сибирской Белой армии, встретился мне “в моей кочующей судьбе” моряка-океанолога в порту Папеете на острове Таити. Вместе со множеством местных жителей, французов и таитян, он пришел на причал посмотреть на наше исследовательское судно “Витязь”, когда оно вошло в этот порт в августе 1961 года. […]
Он поднялся на борт судна, и я, показав Смолину наши лаборатории и красиво отделанный салон кают-компании, задал обычный в те дни разрядки международных отношений вопрос: не тянет ли его вернуться на родину? “Тянет, конечно, но слишком уж много тяжелых воспоминаний связано с гибелью адмирала и всей нашей армии, так что лучше не пробуждать их возвратом на ту ставшую злой для нас землю. Правда, признаюсь, что хотелось бы хоть на минутку побывать на могиле моей жены. Она была сестрой милосердия, умерла от сыпного тифа и похоронена в Никольске-Уссурийском, теперь это Ворошилов-Уссурийский. Да видно, уже не удастся”. […]
От французских ученых, приходивших к нам на судно, я узнал, что генерал Смолин служит главным бухгалтером в банке Папеете и пользуется огромным уважением как прекрасный специалист и надежнейший человек безукоризненной репутации. Он одинок и ведет замкнутый образ жизни...
Сейчас его уже нет в живых […], но я часто вспоминаю его, особенно когда встречаю его фамилию в статьях о судьбе Белой армии адмирала Колчака».

http://www.krotov.info/history/20/1930/udinzev.htm
И.С. Смолин скончался 23 февраля 1973 г. на Таити возрасте 89 лет.
В последние годы он писал мемуары. После него осталась рукопись «Алапаевская трагедия; убийство русских Великих князей большевиками». Возможно, часть из нее вошла в публикуемую нами сегодня статью, вышедшую незадолго до кончины ее автора.















Деятели Алапаевского совдепа. 1 мая 1918 года. Звездочками отмечены участники убийства.
В первом ряду стоят (слева направо): Александр Егорович Бугрышев (начальник милиции), Михаил Андреевич Насонов (член Делового совета), Егор Иваноич Сычёв* (активист совдепа), Григорий Павлович Чечулин, Александр Григорьевич Коробкин, Георгий Иванович Гасников* (член совдепа).
Во втором ряду сидят (слева направо): Ефим Андреевич Соловьёв (комиссар юстиции), Иван Григорьевич Глухов, Петр Федорович Останин* (сотрудник ЧК), Флегонт Гаврилович Кабаков, Алексей Алексеевич Смольников* (председатель Делового совета), Григорий Павлович Абрамов* (председатель совдепа), Василий Иванович Балакин, Ефим Яковлевич Упоров, Александр Иванович Дудин, Михаил Васильевич Перминов (секретарь совдепа).
В третьем ряду сидят (слева направо): Степан Косых, Василий Петрович Постников (председатель народного суда), Александр Николаевич Суслов, Николай Павлович Говырин* (председатель ЧК).
Верхний снимок из дела. Нижний – из Центра документации общественных оргазизаций Свердловской области. Ф. 221. Оп. 2. Л. 745/2.










Тела Алапаевских мучеников у катаверной (так раньше называли морг: от латинского cadaver – труп) при каменном храме Святой Великомученицы Екатерины в Алапаевске. Октябрь 1918 г. Снимок из дела.








Напольная школа в Алапаевске после освобождения города от красных. Фото из дела.











«Первопоходник». Лос-Анджелес (Калифорния). 1972. № 8. С. 3-13.

«Расправа с фараонами». Открытка 1917 г.


Охота на людей


Однако не только арестами занимались те банды Керенского.
В воспоминаниях вполне сочувствовавшего перевороту секретаря графа Л.Н. Толстого Вал. Булгакова, оказавшегося в Петрограде 27 февраля, содержатся уникальные свидетельства очевидца:
«…Ночь с 27-го на 28-е число носила до известной степени решающий характер для судеб революции. В эту ночь, как передавали, происходило повсеместное избиение полицейских. Один из них был убит под нашими окнами».
Вот что вскоре рассказал ему студент-технолог, работавший в военной комиссии. «По его словам, из 7000 городовых, числящихся в Петрограде, за дни революции убито было около половины.



Сторонники нового режима.

Трупы городовых и по сие время плавают в Обводном канале, куда их бросали. Особенно много избито полицейских в ночь с 27-го на 28-е февраля. В эту ночь была устроена “экспедиция” для борьбы со сторонниками старой власти, и он сам участвовал в этой экспедиции. Она тронулась на автомобилях из двора дома № 5 по Знаменской улице. Оттуда одних пулеметов вывезли не менее 100.
Все движение, по словам студента, организовали Александр Федорович Керенский и Николай Семенович Чхеидзе, – он так и говорил, полностью называя обоих революционных деятелей. И в голосе его слышалась прямо нежность, благодарная, преданная нежность, когда он говорил, Керенский и Чхеидзе, по выражению юного революционера, “направили в русло ярость толпы”».
(Ровно через девять лет, в 1926 г., один из этих канализаторов народной ярости – Чхеидзе – в парижской больнице для бедных располосует себе бритвой горло …)



Председатель Совета рабочих и солдатских депутатов Н.С. Чхеидзе приветствует прибывшие в Таврический дворец флотские части.

Накануне отъезда в Москву, в первые дни марта 1917 г., В. Булгаков зашел в парикмахерскую. «Брадобрей, услуживавший мне, мальчик лет 16-17, с веселой словоохотливостью поведал во время работы, что он ездил на одном из революционных автомобилей, когда избивали полицейских. Главный бой произошел на Гончарной улице. На их автомобиле было убито человек 13, тогда как они убили стражников человек 50.
– Я сам двух убил, – весело говорил мальчик. – И наобум не стрелял, а метился!..
[…] …Ужасно было и то, что рассказывал мальчик, и особенно эта наивная гордость его, как хорошим делом, участие в убийстве людей».
Вот несколько картинок с натуры:
27 февраля. «– Эй, фараоны! Конец вам! – кричали из толпы. […] Продолжали вспыхивать перестрелки. Люди впадали в истерику от возбуждения. Полиция отступала» (П. Сорокин. Дальняя дорога. Автобиография).



«Огонь по фараонам!»

Из дневника Д.В. Философова: «…На дворе шум. Подхожу к окну – группа солдат и штатских (рабочих) с ружьями. Один солдат, по-видимому, пьяный, выстрелил куда-то наверх. Оказывается, у нас во дворе живут двое городовых. Солдаты требуют их выдачи. До сих пор это длится. Все стоят. Изредка кричат ура!»
Дневниковая запись М.М. Пришвина за 28 февраля: «Две женщины идут с кочергами, на кочергах свинцовые шары – добивать приставов».
Вторая половина дня 28 февраля. «Чувствовалось, что положение сильно ухудшилось: улица, узнав о роспуске войск, хозяйничала уже непосредственно у Адмиралтейства. Слышались радостные крики “ура”, – пальба шла вовсю. Пули щелкали по крышам и по двору. Из ворот бросился ко мне с исказившимся от страха лицом какой-то человек […]
– Я – жандармский офицер из наряда… спасаюсь от толпы… они едва не растерзали меня… я спрятался к дворнику… он дал мне шапку и пальто… они сейчас ворвутся и прикончат меня… спасите…»
«С Лиговки валит толпа: масса солдат и черных фигур мальчишек и штатских. Ведут высокого жандарма в форме. К ним кидаются с Невского все, лезут к жандарму, стесняют движение толпы. Наконец, шествие останавливается. Крики. Вновь тронулись. Гляжу: позади жандарма поднимается винтовка и медленно, тяжело опускается прикладом на голову несчастной жертвы революции. Шапка слетает с жандарма. Рука с винтовкой замахивается и опускается еще раз. Жандарм останавливается, оглядывается, что-то говорит и, кажется, крестится. Его, видимо, готовы убить. “Зачем остановился? Зачем остановился? Иди!” – хочется крикнуть несчастному».
«Поворачиваю на Дворцовую площадь. Только что прошел арку Генерального Штаба, как снова – шествие. С площади ведут представителя ненавистного толпе племени “фараонов”: вот он идет – высокий, рыжеусый, тоже в черном пальто нараспашку, с расстегнутым воротником белой рубашки. Толпа бежит за ним и злорадствует. Один солдат забегает вперед и замахивается».




«В доме № 93 на Мойке взяли городового. Он не стрелял, а только квартировал здесь. Отряд матросов повел его в направлении к центру города.
– Не люблю фараонов! – сказала вслед девочка лет тринадцати, стоявшая у подъезда соседнего дома, где она, по-видимому, заменяла швейцара».
«…Все было тихо до вечера, – заносил в дневник в ночь с 27 на 28 февраля писатель А. М. Ремизов. – Около семи началась стрельба и продолжалась всю ночь и почти весь вчерашний день. […] Искали по чердакам этих городовых… Стреляли ребятишки, дурачась». И на следующий день (1 марта): «Всё городовых ловят».



В поисках скрывающихся сторонников Царского режима.

Из дневника ген. Ф.Я. Ростковского за 1 марта: «Вывешено объявление с фотографиями городовых и надписью: вот, кто пил нашу кровь…»
«Я вышел на улицу. На углу Эртелева и Бассейной я заметил большое кровавое пятно. Наш старый дворник Дмитрий Яковлевич Арефьев, видимо, содрогаясь внутренне, засыпал кровь песком… Кто ее пролил?»
…Шел Великий Пост. «Хвосты» (искусственно созданные очереди за хлебом) в Русской столице преобразились в народные гуляния.



Февральские «хвосты».

«Я был счастлив с этими толпами. Это была Пасха (! – С.Ф.) и веселый масленичный наивный рай», – так чувствовал утонченный эстет Виктор Шкловский. – Громили магазины, полицейские участки, трамваи. Особенно любили забавляться с “малиновыми” (городовыми), убивали, спуская под невский лед.
«“Гуляющие”, как бы играя, не только палили магазины, “спекулянтские” склады, суды, полицейские участки. Прямо на улицах, “во имя свободы”, они устраивали ритуальные сожжения “врагов народа”, выявленных сообща толпой, – их привязывали к железным кроватям, которые водружали на костер! А это можно рассматривать как подсознательную ретрансляцию архетипов языческой культуры, богатой на обряды “битья” неугодных идолов, сжигания, например, на масленицу, чучела уходящей зимы. Картину предания огню “символов старого порядка” они воспринимали не иначе, как буквальную иллюстрацию к распространенному клише – “жертва на алтарь революции”».
А заодно с символами убивали людей.


ПЕРЕВОРОТ В ПЕТРОГРАДЕ.
Зарисовки с натуры художника Ивана Алексеевича Владимiрова (1870–1947)







«Те зверства, – свидетельствовал генерал К.И. Глобачев, – которые совершались взбунтовавшейся чернью в февральские дни по отношению к чинам полиции, корпуса жандармов и даже строевых офицеров, не поддаются описанию. Они нисколько не уступают тому, что впоследствии проделывали над своими жертвами большевики в своих чрезвычайках. Я говорю только о Петрограде, не упоминая уже о том, что, как всем уже теперь известно, творилось в Кронштадте».
«Этим зверям, – подтверждал полковник Ф.В. Винберг, – петербургское население в массах своих деятельно помогало: мальчишки, остервенелые революционные мегеры, разные буржуазного вида молодые люди, бежали вприпрыжку вокруг каждой охотящейся группы убийц и, подлаживаясь под “господ товарищей”, указывали им, где и в каком направлении следует искать последних скрывающихся полицейских».


Сожженный полицейский дом Московской части. Угол Загородного проспекта и улицы Гороховой.

«Оправданием» этих убийств, стимулировавших широкое участие в поисках переодетых полицейских народа, были пресловутые «пулеметы», якобы установленные на крышах домов.
Д.В. Философов в дни февральского переворота был вследствие болезни прикован к постели. Тем интереснее его дневник, в который он заносил все доносившиеся до него слухи от постоянно приходивших и звонивших к нему людей. На примере этих записей хорошо видно, как лживые слухи порождали психоз, выводивший за скобки всякий здравый смысл. Хорошо видно также, что размеры «пулеметного кошмара» увеличивались одновременно с упрочением власти захвативших ее заговорщиков.
(27.2.1917): «На Знаменской ул., д. 3, революционеры реквизировали склад пулеметов».
(28.2.1917): «На крыше нашего дома стал стрелять правительственный пулемет. […] Пулеметов на крышах много».
(1.3.1917): «Телефон от Игоря, говорит, что на Исаакиевской площади пулеметный кошмар. Стреляют с Исаакиевского собора и Мариинского дворца. Брат Сергей говорит, что у Нарвских ворот пулеметы тоже, по его сведениям, неистовствуют. Будто бы “десятки тысяч” народа гибнут. […] Теляковский [директор Императорских театров] арестован, потому что на крышах дирекции расставлены были пулеметы, так же, как на Аничковом дворце. В Аничковом дворце был обыск, нашли склад пулеметов и много городовых».
«Еще на Рождество после убийства Гришки говорили, что вся полиция вооружена пулеметами. […] Все эти пулеметы на крышах казенных зданий были заготовлены, очевидно, давно. Плохо информированные жандармы и полицейские продолжают геройски защищать старый режим, уже не существующий».



Разрушенное в результате пожара здание одного из полицейских участков в Петрограде.

Однако тщательное расследование, проведенное после переворота, ни к чему не привело. В начале апреля ЧСК, в надежде найти улики, обращалась к тем лицам, «которые в дни переворота обнаружили пулеметы на крышах и чердаках домов или задержали где-либо полицейских чинов вместе с пулеметами, явиться в возможно скорейшем времени для дачи свидетельских показаний» по адресу: Зимний Дворец, Советский [sic!] подъезд, на Дворцовой набережной. Устные заявления принимались ежедневно, вкючая и праздники, с 11 до 18 часов. При этом особо подчеркивалось: «Сведений, опирающихся лишь на слухи и неизвестные источники, просят не сообщать».
И действительно: басни были хороши для мемуаров, для обвинения реальных людей требовались еще факты. А их не было… Назначенный Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства специальный следователь В.О. Ювжик-Компанеец так ничего и не нашел.



Сгоревшее здание полицейского архива и сыскного отделения на Екатерининском канале.

Не было обнаружено ни одного заслуживающего доверия факта. «…Никаких следов этого заготовления не нашли, – писал о т.н. «протопоповских пулеметах» член ЧСК Ф.И. Родичев.
Позднее, уже в эмиграции, сами февралисты приписывали это «воображению возбужденных масс». В настоящее время исследователями это квалифицируется как «психоз».
Но жертвы у этого психоза были самые что ни на есть реальные…



Продолжение следует.

Румынская пехота атакует советские позиции в Бессарабии.


Испытание войной (продолжение)


«Если умру, умру за Бессарабию!»
Слова Антонеску перед расстрелом.


Топтание немецко-румынской группировки на Пруте продолжалось до 2 июля.
Еще 24 июня командующий германской группе армий «Юг» генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт приказал командующему 11-й армией генерал-полковнику Ойгену фон Шоберту прямо с утра начинать прорыв советской обороны.
В соответствии с этим два немецких армейских корпуса совместно с 4-й румынской армией нанесли удар со Скулянского плацдарма в направлении города Бельцы.
В итоге оборона была прорвана на глубину до десяти километров.
Уже на следующий день прорыв углубился до 30 километров.




Секрет этого неожиданного прорыва раскрыл в своих воспоминаниях укрывшийся за псевдонимом Цви Кэрэм, уже упоминавшийся нами в прошлом посте работник Кишиневского горкома комсомола. По его словам, решающую роль сыграла т.н. «Седьмая молдавская дивизия», упоминания о которой в исторической литературе, по вполне понятным причинам, почти что не встречаются:
«…Об этой дивизии – сказ особый. Находясь в тумане марксистских догм, Сталин велел создать местные соединения в бывшей Бессарабии (первая-седьмая дивизии). Это было сделано не без влияния донесений неосведомленных комиссаров, партподхалимов, орудовавших в оккупированной Бессарабии. Они докладывали о некой “особой симпатии бессарабцев” (значит, и молдаван, а это одно и то же, что румыны) к советской власти, к России. А было в действительности всё наоборот! Комиссары были просто некомпетентны. Для них, группки коммунистов-фанатиков типа Розенберг—Бубис-Шур—Ключников—Иткис и иже с ними, представлявшие ничтожное меньшинство населения были “большинством”. Этот вздор, наивнее которого и не представить себе, привел к вооружению тысяч молдаван-румын, лишь несколько месяцев тому назад являвшихся военнослужащими румынских полков. Их послали воевать против своих братьев на Юго-Западном фронте, причем на слабом участке (Фалештская дуга, вблизи Бельц). Результат не заставил себя ждать. В первых числах июля 41-го молдаване внезапно повернули пулеметы против своих же линий у Фалешт, на Пруту. Образовалась широкая брешь, через которую ринулись румынские войска, дошедшие почти что до окраины Бельц».




Результатом этого удара было то, что 3 июля советские войска были вынуждены покинуть все оборонительные рубежи на реке Прут.



Заняв левый берег, германо-румынские войска продолжили наступление в Бессарабии.



Прошел всего лишь год, а время словно повернулось вспять…


Оставление румынской армией Бессарабии. Июнь 1940 г.

4 июля еще одна, 3-я румынская армия пошла в наступление на Хотин, однако была отброшена ответным ударом.



Между тем наступление германо-румынских войск на Бельцком направлении продолжалось.


В бессарабской глубинке. Июль 1941 г.

5 июля были заняты Черновцы.


Серия румынских почтовых марок с памятной надпечаткой даты взятия Черновцов.

Румынская армия торжественно вступила в город.


Румынская кавалерия въезжает в Черновцы.


Марш по центральной улице Короля Фердинанда в присутствии Владыки и духовенства.

В день сдачи Черновцов командующий Южным фронтом генерал И.В. Тюленев отдал приказ отвести войска за Днестр, заняв там оборону на линии прежних укрепрайонов.


Уничтожение символов. Черновцы. Июль 1941 г. Снимок немецкого фотографа Вилли Прагера.

Узнав об этом, Ставка Верховного Главнокомандования 7 июля отменила это распоряжение, приказав провести контрнаступление и отбросить противника за Прут.
Тем временем румынские войска 6 июля вновь атаковали Хотин. На следующий день им удалось окружить город с севера и юга. Вечером Хотин был оставлен Красной армией.



Жители села Липканы Хотинского уезда встречают румынские части.

Выполняя указания Ставки, 8 июля советские войска начали контрнаступление.
Жестокие встречные бои продолжались вплоть до 10 июля.



Румынская пехота атакует советские позиции в Бессарабии.

И хотя отбросить за Прут противника не удалось, советские войска смогли остановить наступление 11-й немецкой и 4-й румынской армий. Потеряв восемь тысяч человек, они остановились.
Завязались упорные позиционные бои.
Однако к середине июля Красная армия вынуждена была очистить Северную Буковину, начав отвод войск из Бессарабии.



Генерал Антонеску благодарит команду румынских горных стрелков. Бессарабия. Лето 1941 г.

11 июля 9-я армия покинула Бессарабию, отойдя к Днестру, открыв дорогу к Бендерам, Тирасполю и Одессе.


Генерал Антонеску награждает немецкий летный состав. Бессарабия. Лето 1941 г.

12 июля румынские части заняли Сороки.


Немецкий солдат на Днестре у города Сороки.

13 июля начались бои за Кишинев.
Город был взят 16 июля.



Король Михай, генерал Ион Антонеску с представителями германского и румынского командования и бессарабской администрации на центральной площади Кишинева.

21 июля пали Бельцы.


Немецкие солдаты на улицах Бельц.


Бельцы после взятия.


Немецкий офицер у сброшенного памятника Сталину в Бельцах.


В одном из сел под Бельцами празднуют освобождение.

Тогда же, 21 июля, взорвав мост через Днестр, советские войска оставили Бендеры.
23 июля туда вошли румыны.



Румынские офицеры на платформе железнодорожной станции города Бендеры, которому возвратили старое молдавское название Тигина.

Вся Бессарабия и Северная Буковина в течение месяца была завоевана и вновь присоединена к Румынскому Королевству.


Жители бессарабского села с местным священником приветствуют автомобильную колонну румынских войск. Июль 1941 г.

Линией фронта стал Днестр: прежняя румыно-советская граница.


Немецкие солдаты в бессарабском селе.

Потери советских войск за этот период составили: 8 159 – безвозвратные, 9 374 – санитарные, 17 893 – общие.
Румыны (видимо, для большей убедительности своей победы) заявляли, что захватили 80 тысяч советских пленных. Цифра, конечно, совершенно невероятная!



Взятые в плен румынами красноармейцы. Август 1941 г.

Потери румынских войск за июль 1941 г. исчисляются 23 тысячами. К этому следует приплюсовать еще восемь тысяч общих потерь за июнь.


Румынские солдаты хоронят своего боевого товарища. Бессарабия.

Германские потери до сих пор не известны.


Немецкие солдаты занимают село Унгры на Днестре. Июль 1941 г.

Общаясь с местным населением, румынские солдаты узнавали о жестоких гонениях, которое испытали многие в течение года советского управления; о доносах, приводивших к высылке в отдаленные районы СССР, а то и к ликвидации; о преследованиях за веру.


Немецкий фотограф Вилли Прагер с румынской монахиней матушкой Ануцей. Бессарабия.

Бессарабия и Северная Буковина стали возвращаться к мирной жизни (насколько, конечно, это было возможно во время войны).


Бессарабские беженцы, возвращающиеся в родные села. Июль 1941 г.


Буковинские крестьяне, встреченные немецким фотографом Вилли Прагером. Осень 1941 г.

Возобновились и старые порядки, более строгие, чем прежде.
В Кишиневе был введен закон, запрещавший разговаривать на русском языке.

Администрация требовала в обязательном порядке заменять славянские имена на румынские. Дмитрии должны были стать Думитру, Михаилы – Михаями, Иваны – Ионами…


Приказ бессарабского губернатора генерала Константина Войкулеску о запрете говорить на иностранных языках. 1941 г.

В занятых областях были учреждены губернаторства.
Буковинским, центром которого были Черновцы, поочередно управляли: с 22 июля по 30 августа 1941 г. – подполковник Александру Риошану (1892†1941); с 5 сентября 1941 г. по 13 апреля 1943 г. – генерал Корнелиу Калотеску (1889†1970); в 1943-1944 гг. – генерал Корнелиу Драгалина (1887†1949).



Встреча генерала Иона Антонеску с представителями прессы в префектуре Черновцов. 24 июля 1941 г. Снимок немецкого фотографа Вилли Прагера.

Бессарабское губернаторство, с главным городом Кишиневом, в разное время возглавляли: с 1 августа 1941 г. по апрель 1943 г. – генерал Константин Войкулеску (1890†1955); с апреля 1943 г. по 22 августа 1944 г. – генерал-майор Олимпиу Ставрат (1888†1968).


Первая страница начавшей выходить в 1941 г. в Кишиневе газеты «Бессарабия».

Оба губернаторства были фактически ликвидированы советскими войсками в ходе Ясско-Кишиневской операции 1944 г.
Черновцы были взяты без боя 29 марта.
Кишинев отвоеван 24 августа.



Продолжение следует.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner