Category: армия

«БОЖЕ, ХРАНИ СВОИХ!» (2)


Памятная медаль в честь Коронации Императора Николая II и Императрицы Александры Феодоровны. 1896 г.


Тот трагический выстрел во время салюта стал потом предметом внимания многих мемуаристов.
Дополнительные подробности сообщают те авторы воспоминаний, которые были сами свидетелями происшествия, либо те, которые, по своему высокому положению, – знали важные подробности.
В специальной записи «О несчастном случае во время водосвятия 6 января 1905 г.» в подготовительных материалах к воспоминаниям графа С.Ю. Витте читаем: «6 января во время традиционной процессии Крещения, когда Его Величество со всем духовенством и блестящей Свитой вышел в беседку присутствовать на освящении воды Митрополитом, и когда после этого священного акта традиционно с Петропавловской крепости, находящейся против беседки, на другой стороне Невы, начали стрелять орудия, то оказалось, что одно из орудий было заряжено не холостым зарядом, а боевым, хотя и весьма устарелым. Тем не менее, если бы этот снаряд попал в беседку, то он мог бы произвести большую катастрофу.
Из расследования потом оказалось, что это был простой промах, простая случайность, и Государь Император отнёсся к лицам, допустившим этот промах, эту случайность, крайне милостиво, как вообще Государь всегда относился к военным – к этому сословию Его Величество особливо милостив, особливо добр. Тем не менее случай этот во многих слоях общества трактовался как покушение, и покушение если не на Царскую жизнь, то на Царское спокойствие» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 1. Кн. 2. СПб. 2003. С. 664).



Происшествие в день Крещения Господня у Зимнего Дворца 6 января 1905 г. Рисунок на обложке журнала «L`Illustrazione Italiana» (1905. № 6. 5 февраля).

«6 января 1905 года на Неве перед Зимним Дворцом, – вспоминала сестра Государя, Великая Княгиня Ольга Александровна, – происходила традиционная церемония водосвятия. Как всегда, на льду был сооружен помост для Императора, Свиты и духовенства. Члены Императорской Семьи, дипломаты и придворные наблюдали за происходящим из окон Дворца.
Во льду была проделана прорубь – Иордань, куда митрополит Санкт-Петербургский погрузил золотой крест, торжественно освятив воду. Раздался салют из орудий Петропавловской крепости, находившейся на противоположном берегу Невы. Обычно салют производился холостыми зарядами. Но в 1905 году, несмотря на все меры предосторожности, группе террористов удалось проникнуть в крепость и зарядить орудия боевыми снарядами.
Одним из снарядов был тяжело ранен городовой, стоявший позади Императора. Второй ударил в Адмиралтейство. Третьим снарядом разбило окно во Дворце – всего в нескольких метрах от того места, где стояли вдовствующая Императрица и Великая Княгиня. Из разбитого окна слышались крики, доносившиеся снизу. Все пришли в замешательство – полицейские и военные бегали во всех направлениях. На несколько минут Мать и Дочь потеряли из виду невысокую, худощавую фигуру Императора. Затем они снова Его увидели. Николай стоял на том же месте, на котором находился в начале церемонии. Стоял, не шевелясь, и очень прямо.
Обеим женщинам пришлось ждать, пока Император вернётся во Дворец. Увидев сестру, Он рассказал, что слышал свист летящего снаряда.
– Я понял, что кто-то пытается убить Меня. Я только перекрестился. Что мне еще оставалось делать?
– Это было так характерно для Ники, – прибавила Великая Княгиня. – Он не знал, что такое страх. Но с другой стороны, казалось, что Он смирился с Собственной гибелью» (Великая Княгиня Ольга Александровна «Мемуары». М. 2003. С. 126-127).
Такими же качествами, основанными на неколебимой Вере, обладала и Императрица Александра Феодоровна. «Она считала, – писала одна из Ее фрейлин, – что возможность покушения на Их жизнь неотделима от Их положения, и никогда не упоминала об это и прекращала размышления по этому поводу, Это было вероятно, и это надо было смело признать, а при Своей глубокой вере Она верила, что всё в руках Божиих. Конечно, Она волновалась иногда, в поздние годы, когда Император поздно возвращался с каких-либо мероприятий, хотя никогда этого не признавала.. Она не подавала вида, но Ее безпокойство можно было заметить по тому облегчению,, которое загоралось на Ее лице, когда Она Его встречала. До по-настоящему опасного мятежа в Кронштадте Она никогда не боялась и Император с Императрицей оставались в Петергофе со Своими Детьми, хотя Кронштадт находился почти напротив» (Баронесса Софья Буксгевден «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах». М. 2012. С. 132).



Во время одного из выходом на Иордань у Зимнего Дворца в годы Царствования Императора Николая II.

Но вот что, однако, писал вскоре после крещенского выстрела человек, слывущий и по сию пору «православным мыслителем» (Л.А. Тихомиров): «Приезжал Нилус и рассказывал, что “Государь молится и плачет”… Бедный! И невольно задаёшь себе вопрос: почему Ему Бог не даёт помощи? [Как это знакомо: Если Ты Сын Божий, помоги Себе Сам!.. – С.Ф.] […] А Государь “молится и плачет”. Жалко Его, а Россию ещё жальче. Не умеет сделать, что нужно, и ведёт Себя и весь народ в полон жидовско-русско-польско-финско-немецкой интеллигенции…» («25 лет назад. (Из дневников Л. Тихомирова)» // «Красный Архив». Т. 39. М.-Л. 1930. С. 55).
Таковы были в ту пору «монархисты», что же говорить об остальных…

О Льве Тихомирове подробнее см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/245281.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/245679.html



Перенесение полковых знамен от Иордани на Неве в Зимний Дворец. 6 января 1904 г.
https://humus.dreamwidth.org/9557937.html

«В самом начале этого злополучного года, 6 января, в день Крещения, – писал в своих мемуарах непосредственный свидетель этого события, директор Пажеского корпуса ген. Н.А. Епанчин, – произошло печальное событие, кажется, до сих пор не выясненное окончательно. В этот день, как всегда, после Литургии в соборе Зимнего Дворца состоялся крестный ход на Неву, на Иордань, для великого освящения воды. Так как в церемонии участвовали пажи, то и я должен был находиться на Иордани. Во время водосвятия я стол в трёх шагах за Государем. Когда митрополит опустил св. крест в воду, начался, как полагается, салют из орудий Петропавловской крепости и из полевых орудий, стоявших у здания биржи на Васильевском острове. Во время салюта мы услышали звон разбитых стёкол в окнах Зимнего Дворца, и у моих ног на красное сукно упала круглая пуля; я её поднял – это была картечная пуля, величиной как крупный волошский орех. Государь проявил и на этот раз полное самообладание.
Когда мы возвращались во Дворец, я показал пулю Великому Князю Сергею Михайловичу, как артиллеристу, и он сказал мне, что это учебная картечь и не понятно, как она могла попасть в орудие, так как салют производился холостыми зарядами. Оказалось, что выстрел был произведён Гвардейской конной батареей, которой командовал полковник [Юстиниан Леопольдович] Гаспарини [1864–1911].
Когда я в августе 1907 г. вступил в командование 42-й пехотной дивизией, то Гаспарини в это время командовал 42-й артиллерийской бригадой, которая в лагерное время подчинялась мне, а с 1910 г. вошла в состав дивизии. Встречаясь часто с генералом Гаспарини, я всё же не считал возможным расспрашивать его об этом случае, столь для него неприятном.



Жертва выстрела 6 января 1905 г. Рисунок из австрийского журнала «Wiener Bilder» (1905. № 4).

6 января во время водосвятия дежурным камер-пажом при Государе был фельдфебель 1-й роты корпуса Александр Иванович Верховский. Когда я приехал домой, командир 1-й роты доложил мне, что выстрел произвёл на Верховского такое сильное впечатление, что он рыдал в карете, когда он с ротным командиром возвращался в корпус. Верховский, как и все после этого печального случая в первое время, считал, что это было покушение на Государя, и страшно возмущался; по приезде в корпус его пришлось поместить в лазарет». (Н.А. Епанчин «На службе трех Императоров. Воспоминания». М. 1996. С. 315).
Не исключено, что случай этот оказал сильнейшее психологическое воздействие на помянутого фельдфебеля и камер-пажа, повлияв на всю его дальнейшую жизнь.
Александр Иванович Верховский (1886–1938) – родился в дворянской семье в С.-Петербурге. Поступил в 1-й кадетский корпус, из которого был переведен в Пажеский корпус с отличной аттестацией. И отец (морской офицер), и мать Верховского были людьми неуравновешенными (последняя даже страдала неврастенией). Эта наследственность, вероятно, повлияла и на их сына.
После событий 6 и 9 января 1905 г., а также убийства 4 февраля Великого Князя Сергея Александровича имело место «нетактичное» высказывание об убиенном Царском дяде Верховского в разговоре с товарищами. Он также осудил применение войск при наведении порядка в столице и высказывался в пользу введения конституции. Воспитанники старшего специального класса заявили, что «они не могут допустить, чтобы Верховский, при своем образе мыслей, окончил курс и носил Пажеский знак, считаясь нашим товарищем», категорически потребовав, чтобы он немедленно (за два месяца до производства в офицеры) покинул корпус. После тщательно проведенного расследования последовало Высочайшее повеление: Верховского, лишив камер-пажеского звания, перевести на службу в 35-ю артиллерийскую бригаду вольноопределяющимся унтер-офицерского звания. Таким образом он и попал в Маньчжурию, на театр боевых действий русско-японской войны. Будучи наводчиком полевого артдивизиона за выказанную храбрость его наградили Георгиевским крестом и произвели в офицеры (18.6.1905).



Превращения А.И. Верховского: после окончания Николаевской академии и в годы Великой войны.

В 1905-1908 гг. А.И. Верховский служил в Гельсингфорсе. В 1911-м окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Когда окончившие курс академии представлялись Государю, Император сказал, что «надеется, что Верховский забыл старое и будет служить как следует».
Дальнейшая служба офицера вроде бы соответствовала этому пожеланию. В 1913 г. он был старшим адъютантом штаба 3-й Финляндской стрелковой бригады. Во время Великой войны находился в штабах 22-го армейского корпуса, 9-й, а затем 7-й армий. В марте 1916 г. произведен в подполковники. В январе 1917 г. Верховский начальник штаба Черноморской дивизии, предназначенной для десанта с целью овладения Царьградом.
После февральского переворота начался этап спуска: с разрешения командующего Черноморским флотом адмирала Колчака, Верховский объявил солдатам и матросам о присоединении офицеров к революции. Он товарищ председателя Севастопольского совета РСД, принимал активное участие в революционном «переустройстве» армии. 3 мая 1917 г. одновременно с присвоением звания полковника назначен командующим войсками Московского военного округа. Осудив Корниловское выступление, участвовал в его подавлении. Получив звание генерал-майора, с 30 августа до 22 октября был Военным министром Временного правительства.
Испросив отставку, выехал на Валаам. Узнав там о большевицком перевороте, 3 ноября вернулся в Петроград. После провала попытки сформировать при Ставке «общесоциалистическое правительство» отошел от политической деятельности. Летом 1918 г. арестовывался ВЧК по делу о восстании эсеров. Будучи мобилизованным в 1919 г. в Красную армию, получил назначение начальником оперативного отдела при штабе Петроградского военного округа. Инспектор военно-учебных заведений республики (окт. 1919). Член Особого совещания при главкоме (2.5.1920) и одновременно главный инспектор военно-учебных заведений республики (12.8.1920). Главный руководитель Военной академии РККА (июнь 1922). На преподавательской работе. Военный эксперт советской делегации на Генуэзской международной конференции (1922). Начальник штаба Северокавказского военного округа (1929).
В 1931 г. А.И. Верховского арестовали по делу «Весна» и приговорили к расстрелу, замененному 10 годам лагерей. После досрочного освобождения (1934) был направлен в распоряжение Разведывательного управления РККА. Преподавал на курсах «Выстрел» и в Военной академии имени Фрунзе. Комбриг (1936). Старший руководитель кафедры тактики высших соединений Военной академии Генерального штаба. В марте 1938 г. вновь арестован по обвинению в военном заговоре и подготовке террористических актов и 19 августа расстрелян на спецобъекте «Коммунарка».



Превращения А.И. Верховского: военный министр Временного правительства, (1917); в декабре 1935 г.; из расстрельного дела (1938).

Но продолжим о событиях, разыгравшихся в 1905 г. в день Крещения Господня прямо у Царской Резиденции.
Брат фрейлины графини А.В. Гендриковой (своей жизнью запечатлевшей верность Царственным Мученикам) Петр Васильевич, служивший в Кавалергардском полку, вспоминал: «6-го января 1905 года я находился со взводом полка в Зимнем Дворце на Крещенском параде. Торжество происходило по следующему церемониалу: после Обедни в Дворцовой церкви, Государь вместе со Свитой выходил на набережную Невы, где в особом шатре Митрополит освящал воду.
В это время батарея Гвардейской конной артиллерии, поставленная на противоположном берегу Невы, производила пушечный салют.
По окончании водоосвящения Государь вернулся во Дворец и в Гербовом зале принял парад, в котором участвовало по взводу от каждой части Петербургского гарнизона. Мы все во Дворце слышали салют, но никто из нас не знал, что на Иордани произошло нечто неслыханное. Государь, вернувшись с Иордани, как всегда ласковый и спокойный, принял парад и затем удалился во внутренние покои.
Лишь вернувшись в полк, я узнал, что во время салюта боевой артиллерийский снаряд попал в Царский шатёр, по чудесной случайности не причинив никому вреда.
От отца [обер-церемониймейстера Двора графа В.А. Гендрикова. – С.Ф.], который присутствовал на Иордани, я узнал все подробности злодеяния. Государь после боевого выстрела даже не переменился в лице, и только после водосвятия обернулся к Главнокомандующему Великому Князю Владимiру Александровичу со словами: “Расследовать, в чём дело”.
Самообладание Императора предотвратило панику, которая едва не началась среди окружавших Царский шатёр лиц и публики.
Командир и офицеры батареи были отданы под суд, и следствие выяснило, что перед Царским салютом орудия не были осмотрены. Благодаря этому неизвестному злоумышленнику, которого так и не нашли, удалось заложить боевой снаряд в орудие, дуло которого было как раз направлено на Царский шатёр. Виновные офицеры были приговорены к нескольким годам крепости и к исключению со службы.
В день Св. Христова Воскресения Государь их помиловал и возвратил на военную службу. Так Он отнесся к людям, которые, хотя и невольно, но явились соучастниками в злодейском покушении на Его жизнь» (Граф П.В. Гендриков «Государь Император Николай Александрович и Его Августейшая Семья» // «Двуглавый Орел». Париж. 1927. № 3. 15/28 января. С. 13-14).



Продолжение следует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (6)




Кавалер солдатского Георгия


Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.

Николай ГУМИЛЕВ.


После приезда вместе с делегацией русских писателей и журналистов из Англии в марте 1916 г. Роберт Вильтон вернулся к основной своей работе.
Тут следует заметить, что его прежние регулярные поездки на фронт сменяются иной деятельностью: к осени 1916 г. он «сосредотачивается на политических новостях» (Phillip Knightley «The First Casualy». N.Y. 1975. Р. 141).
Этому, однако, предшествовало одно событие, оставшееся не только навсегда в его памяти, но и существенно повлиявшее на всю его дальнейшую жизнь.
«…Англичанин, давнишний корреспондент “Таймс” в Петрограде, – кратко сообщал об этом в 1923 г. в предисловии к русскому изданию книги “Последние дни Романовых” ее переводчик князь А.М. Волконский, – […] в одном жарком деле под Барановичами выказал такое хладнокровие, что, будучи штатским, был, наперекор орденскому статусу, награжден Георгиевским крестом».

***
Роберт Вильтон прибыл на позиции 67-й пехотной дивизии в окрестностях Барановичей вечером 7 июля.


Приезд корреспондента газеты «Таймс» Роберта Вильтона в 267-й Духовщинский пехотный полк.
Наш пост мы иллюстрируем снимками этого полка, сделанными в 1916 г.:
http://humus.livejournal.com/5137608.html
https://humus.livejournal.com/5150875.html
https://humus.livejournal.com/6247409.html



Здесь в это время проходила наступательная операция, призванная поддержать Брусиловский прорыв. Основные события разворачивались в районе деревень Скробово: Горного и Дольного. Здесь Русская армия понесла тяжелые потери. Место это еще долго называли «Долиной смерти».
Духовщинский полк входил в состав 67-й пехотной дивизии, которая, в свою очередь, была составной частью 35-го армейского корпуса.



Знамя 267-го Духовщинского пехотного полка.

И дивизия и полк были сформированы сразу же после мобилизации 18 июля 1914 г. в Новгородской губернии – в тех самых местах, в которых, как мы уже писали, Роберт Вильтон арендовал охотничьи угодья.
С тех пор он, видимо, и поддерживал связи с некоторыми из офицеров. К ним он и приехал в июле 1916-го, узнав о предстоящих военных операциях.



Духовщинский полк на представлении 35-го армейского корпуса, в который входила 67-й пехотная дивизия. 1916 г.

Сам Духовщинский пехотный полк уже с ноября 1914 г. участвовал в боях.
4 июля его из армейского, в котором он находился с марта 1916-го, перевели в групповой резерв, а в ночь с 10 на 11 июля, сменив гренадерскую дивизию, он занял позиции у фольварка Горное Скробово. В разгоревшихся затем т.н. «Скробовских боях», продолжавшихся вплоть до самой осени, часть понесла ощутимые потери.
Вот выписка из полкового журнала военных действий только лишь за 12-17 июля: «Позиция впереди дер. Горное-Скробово; в течение всей недели немцы ураганным огнём днем и ночью с небольшими перерывами из многих тяжёлых и легких батарей обстреливали участок полка, всякий раз приводя окопы и ходы сообщения в полное разрушение. […] Потери за неделю убито н.ч. 78, ранено 250; офицеров убито – 1, ранено 4, контужено 2».



Полк за несколько дней до боя под Скробовым.

Некоторые подробности этих событий, в которых принимал непосредственное участие Роберт Вильтон, содержатся в вышедшей в 2014 г. в Минске мизерным тиражом в 150 экземпляров книге «Забытая война», написанной уроженкой Скробово, учительницей истории средней школы Ириной Иосифовной Дубейко.
В ней, в частности, приведены вот эти свидетельства самого Роберта Вильтона:
«Это была самая потрясающая гроза из тех, которые я когда-нибудь видел. Настоящий циклон клонил гигантские леса, как солому. Немцы, нервно воображая, что мы спешим укрыться, стали интенсивно обстреливать наши укрепления. Я пошел посетить полк, который только что вернулся с передовых окопов и потерял половину своего состава убитыми и ранеными. Где еще найти таких людей, которые стремились бы вернуться на передовую!
Я сделал несколько фотографий. Затем посетил лазареты. С обычным пренебрежением к человеколюбию немецкие самолеты каждое утро прилетали их бомбить.
Утром генерал Драгомиров и начальник его штаба полковник Искрицкий во время завтрака со мной поделились, что днем планируется артподготовка и атака в сторону Городища. Я должен был увидеть эту атаку с близкого расстояния. Было решено атаку проводить в ночное время. Меня отправили в Горное Скробово в 67-ю дивизию.
Мог ли я предположить, какие день и ночь ожидают меня?



Церковная полковая служба.

Было около 11 часов 7 июля 1916 года. Все задыхались от жары и пыли, хотя окопы, позиции были в грязи. Меня повели в гору через грязные траншеи связи, которые располагались под прямым углом к дороге. Карабкаясь по пояс в грязи, мы с проводником поднимались к высоте. Грохот русских пушек был оглушительным. Немецкие артиллеристы нанесли ответный огонь. Под покровом огня достигли передовых позиций. Это были высокие песчаные гряды, испещренные землянками. Почти на вершине размещались подземные помещения двух полковых штабов.
Один из командиров, к которым я шел, полковник Калиновский, лежал в землянке, так как был очень болен. Я посидел немного у него, чтобы попить чая и восстановить дыхание.



Офицеры на мостике.

Мне дали двух человек сопровождения, глубокий ров связи благополучно привел нас к другой стороне хребта. Перед нами была небольшая кучка деревьев и разрушенных зданий селения. Это все, что осталось от бывшей фермы. Добежав до руин, мы заметили группу солдат. Это были разведчики, притаившиеся здесь. Целый час просидели вместе с ними.
Немцы усилили огонь, и мы наблюдали, как они били по телефонисту, который ремонтировал провода. Он то исчезал в воронке, то вновь появлялся. Порой казалось невозможным, чтобы он мог остаться в живых. Когда мы потеряли его из виду и решили, что он присоединился к небожителям, он вдруг появился среди нас.
– Грязное дело, а ведь другие счастливчики получают Георгиевские кресты. Никто не думает о нас, – с веселой улыбкой произнес он.
Я узнал, кто он, записал его данные, чтобы ходатайствовать о представлении к награде.
– Я просто делал свою работу. Это в порядке вещей, – сказал он в ответ.
Позднее я сообщил командованию о нем. Он получил свой крест, бедняга, но немного серебра на черно-оранжевой ленте было отправлено домой, а ему был дарован другой крест – деревянный.
Едва наступило затишье, мы выползли из своего укрытия и продолжили свой путь. Наконец вскарабкались через остатки проволочных заграждений и попали в большой австрийский окоп, который был чрезвычайно глубоким, хорошо сложенным, но чрезмерно переполненным солдатами. Почти все они спали от переутомления. Мы буквально шли по ним, пока добрались до блиндажа. Он был длиною в 22 шага и мог вместить значительные силы.
Офицеры сидели вокруг небольшого стола и совещались. Они уже знали о моем приезде и определили меня в один из блиндажей. Здесь я познакомился с капитаном Рауном. Его предки со стороны отца приехали в Россию из Германии, но он был патриотом своей родины и воевал не хуже русских. Он рассказал мне, что был несколько раз тяжело ранен, его назначили на подготовку резерва, но он не выдержал и вернулся назад на передовую.



Штабс-капитан Александр Августович Раун – уроженец Подольской губернии. В 1914 г. поручик 3-го Кавказского полка. После ранения (1914) прикомандирован к 267-му Духовщинскому пехотному полку. Командир четвертого батальона. Штабс-капитан (1916). Получив 25 июня/ 8 июля ранение в шею и контузию, скончался 6/19 июля от заражения крови.

Подошло время обеда.
– К сожалению, я не могу Вас угостить горячей пищей. Еды у нас мало, так как проносить пищу через долину опасно, – сказал капитан.
Некоторое время спустя в блиндаж вошел денщик с обедом.
– Как это понимать, Иван? Я запретил ходить через долину! Разве ты не получил мое распоряжение?
– Да, Ваша честь, получил. Но я не мог сидеть на месте, зная, что Вы останетесь без обеда, – ответил юноша с приятным лицом.
У нас был сытный обед, так как капитан вытащил из рюкзака горшочек с золотистым ягодным вареньем.



Обед в полевой офицерской столовой.

Телефонист передал сообщение, что приказано атаковать в 2 часа ночи. Мы вышли, осмотрелись. Вечерело, часть солдат пошла к ручью за водой и перервала все наши провода связи. Мы остались в изоляции. Через несколько дней нам сообщили, что немцы узнали о приказе командования и приготовились к атаке русских.
Раун мне объяснил, что после полуночи часть русских будет расчищать проходы в сосновом лесу. Потом артиллерия даст на четверть часа заградительный огонь по врагу. В 2.00 наши атакующие волны будут пересекать открытую местность и болото. Наш полк будет наступать первым.
Мы вернулись к землянке. Раун захотел написать пару слов своим близким.
– У меня предчувствие, что я не выйду живым из этого боя. Пообещайте это письмо передать моим родным. Вы найдете его в нагрудном кармане, – сказал мне Раун.
В полночь солдаты получили горячие пайки. В 1.00 все заняли свои боевые позиции. Шесть солдат рядом с нами расширили траншею. Мы стали ждать. Ровно в 1.45 начался массированный артобстрел немецких позиций.
Я не могу найти слов, чтобы изобразить, что произошло дальше. Огненный смерч несся по лесу, битком набитому людьми. Раун выпрыгнул наверх и приказал мне ждать в окопе. Представьте себе непрерывный поток пуль, которые пронзали древесину, как бы разнося лес. Это сопровождалось зловещим гулом от разрывов снарядов.



Солдаты на отдыхе.

Я свернулся в клубок, но от шрапнели не было никакого спасения. Со свистом падали ветки деревьев. Я был покрыт слоем земли от взрывов снарядов, молился и упрекал себя, что решился на такую авантюру. Пятнадцать минут показались мне вечностью.
– Ура! – услышал я среди отвратительного оружейного и пулеметного визга.
– Они ушли, – сказал я себе, – там идет наша первая волна.
Чуть позже крик повторился. Это была другая волна. Больше крика не было слышно. К 2.30 наступающие подошли к неприятельским окопам, где были встречены сильным ружейным и пулеметным огнем. Потом поползли назад раненые. Огонь чуть утих. Я побежал, чтобы найти своих. Через несколько шагов нашел их. Они жались друг к другу в мелких окопах, число их, к сожалению, значительно уменьшилось.
Я спросил, где командир, мне ответили, что его увели раненым. На вопрос, где их офицеры, мне ответили, что убиты или ранены. Начинался серый рассвет, который позволил мне увидеть страшное опустошение. Деревья были вырублены, вся земля перепахана кратерами, от безконечных взрывов стояло зловоние. Воздух был пронизан разлетающимися со злобным шипением осколками.
Инстинктивно я поднялся и пошел обратно с одной мыслью – я должен найти Рауна. Едва я прошел несколько шагов, как усилились крики и вопли.
– Немцы окружили нас! – поддались панике нижние чины, оставшись без офицеров.
Это остановило меня. Выпрямившись, я выскочил из траншеи.
– Братья! Отступаем! Сюда! Сюда! Возвращаемся к нашим позициям. Немцы могут контратаковать. Нельзя терять времени! – закричал я во весь голос и побежал к опушке леса, останавливая обезумевших людей.



Молебен на позициях.

Я совершенно забыл о снарядах и пулях. К моей радости, паника прекратилась, люди последовали за мной. Это был важный для меня, скромного гражданского, момент. Я чувствовал, что эти люди будут следовать за мной, поэтому и говорил с ними. В то время град пуль и снарядов нещадно осыпали наши окопы. Милосердное Провидение спасло меня от беды. Я видел смерть во всех ее проявлениях.
Пустая австрийская траншея поразила меня не меньше, чем поле боя. Офицер 4-го батальона Раун был контужен и получил пулевое ранение в горло. Его доставили в укрытие. Я решил, что мое место рядом с ним.
Спустившись по крутой лестнице блиндажа, освещенного сальной свечой, подошел к Рауну, который лежал на кушетке. Рядом с ним стояли два его санитара. Юноша, который принес нам обед, молча плакал. Раун лежал весь в бинтах, алая струйка пенистой крови сочилась из уголка рта, его лицо было мертвенно бледным.
– Слава Богу, Вы в безопасности. А у меня последняя дорога – на небеса, – произнес он с большим усилием хриплым шепотом.
Поскольку лестница была настолько крутой, что на носилках невозможно было вынести раненого, я с большим напряжением вынес его на руках. Как мы шли по болотистой земле, переходили ручей, я не помню. Помню только, как напряженно работало сердце.
– Тяжелый случай, но не безнадежный, – сказал после осмотра полковой хирург.



Штабс-капитан 267-го Духовщинского пехотного полка Александр Августович Раун (слева) со штабс-капитаном 265-го пе¬хот¬ного Выш¬не¬во¬лоц¬кого пол¬ка Константином Константиновичем Молодцовым, получившим за Скробовские бои золотое Георгиевское оружие «За храбрость».
https://www.facebook.com/groups/WWONE/permalink/1170591049772644/

А рядом потоком шла, ковыляла, хромала процессия из раненых. Немцы обстреливали нас безпощадно. Сначала я решил, что они стреляют по русским резервам, а потом понял – в приступе ярости и безчеловечности они стреляли по раненым. Раун был эвакуирован и через 12 дней умер от заражения крови.
Я послал телеграмму жене, но она не успела на полчаса до смерти мужа. Впоследствии полковник Калиновский прислал мне свой портрет с надписью: “Галантному и благородному англичанину, который принял участие в битве Духовщинского полка и подавал пример мужества, самопожертвования и милосердия, что будет навсегда запечатлено в записях боевого пути полка”.



Офицеры Духовщинского полка.

Затем наша миссия поехала в штаб Рогозы, который находился в Несвиже. Я уже садился в машину, когда ко мне подошел сотрудник штаба и попросил снять пальто. Я был в замешательстве, а он тем временем повесил мне на грудь орден Св. Георгия. Орден был присужден мне специальным Императорским указом. И это был первый случай в этой войне, когда гражданское лицо было удостоено высшей воинской награды».
В наградном документе говорилось: «Роберт Вильтон за проявленную в бою 25 июня 1916 г. храбрость. Во время атаки 267-го Духовщинского полка Скробовского мыса находился при командире 4 батальона штабс-капитане Рауне, исполнял его поручения и, зная русский язык, ободрял нижних чинов. Когда же штабс-капитан Раун был смертельно ранен, то Роберт Вильтон, рискуя своей жизнь, вынес его из боя и оказал медицинскую помощь» (И.И. Дубейко «Забытая война». «Медисонт». Минск, 2014. С. 53).



Роберт Вильтон с полученными им солдатским Георгиевским крестом и Георгиевскою медалью «За храбрость».

А вот – по прошествии нескольких лет – еще один рассказ о событиях того дня Роберта Вильтона, переданный автором предисловия к парижскому изданию его книги «Последние дни Романовых» 1921 г., французской писательницей, этнографом и переводчиком Мари де Во Фалипо:
«В июле 1916 года, в период наступления на Барановичи, три русские дивизии ожидали в лесу сигнала к атаке немецких линий, расположенных под Скробово, между Минском и Вильно.
В 2 часа утра, в назначенный момент начала атаки, ураган картечи, шрапнели и удушающего газа превратил лес в кромешный ад. Обрушившийся на деревья шквал огня производил впечатление атаки с тыла. Многие офицеры, стоявшие впереди своих солдат в полный рост, в самом начале атаки были сражены неприятельским огнем. Солдаты, оставшиеся без командования, почувствовав себя окруженными, готовы были обратиться в бегство.
И вдруг, во мраке из траншеи поднялся мужчина в гражданской одежде, призывая солдат держаться. Это был англичанин, военный корреспондент газеты “Таймс”. Он прибыл сюда с батальоном, которым командовал его друг, и стремился в числе первых ворваться на вражескую территорию.
В течение нескольких часов, возглавляя под ураганным неприятельским огнем командование, своим примером он вернул самообладание солдатам, которые умоляли его не стоять в полный рост под градом пуль.
И когда из другого батальона пришел офицер заменить тяжело раненого в самом начале атаки командира, корреспондент “Таймс” взвалил раненого на свои плечи и отнес его в глубину леса, чтобы оказать там ему первую медицинскую помощь.



Скробовские позиции после боя.

Приказом по армии англичанин был награжден Георгиевским крестом. Впервые ввиду исключения этим военным отличием было удостоено гражданское лицо, и Императору для этого пришлось изменить армейский устав.
В связи с этим в ноябре 1916 года Император, узнав о том, что Роберт Вильтон находится в штабе армии, пригласил его на обед.
Эта была единственная встреча Государя с корреспондентом газеты “Таймс”» (Перевод Ш. Чиковани).
Речь тут, вероятно, идет о приеме в Ставке в Могилеве, в которой Император находился с 20 октября по 23 ноября 1916 г.
В Царском дневнике фамилия Вильтона не фигурирует, хотя есть, кажется, одна подходящая запись, сделанная 1 ноября: «Завтракало многое множество англичан, едущих к нам на фронт».
Однако книга Роберта Вильтона «Русская Агония» в сочетании с изданными дневниковыми записями его знакомого, главы британской военной миссии при Ставке генерал-майора Джона Хэнбери-Уильямса («Император Николай II, каким я Его знал»), позволяют нам уточнить хронологию.
Случилось это, пишет журналист, за три месяца до революции, в ноябре 1916 г., в присутствии всей Императорской Семьи: Государыни Императрицы, Наследника Цесаревича, Великих Княжон и А.А. Вырубовой.
Это могло состояться только в промежуток между приездом Царицы с Дочерьми в Могилев 13 ноября (на следующий день Августейшая Семья отмечала 22 годовщину свадьбы) и Их общим отъездом 24 ноября в Царское Село.
Ланч проходил в здании Императорской Ставки, в губернаторском дворце в Могилеве. На нем присутствовали некоторые Великие Князья, министры, представители союзников. Генерал Хэнбери-Уильямс упоминает в своем дневнике об одном подходящем ланче 15/28 ноября и приеме 22 ноября/5 декабря (John Hanbury-Williams «The Emperor Nicholas II, as I knew him». London. Arthur L. Humphreys. 1922. Р. 135-136).
Особо запомнилось Вильтону общение, хотя и очень краткое, с Наследником Алексеем Николаевичем, одетым в солдатскую форму, с такой же, как и у него, Георгиевской медалью на груди, которой Цесаревич – было заметно – очень гордился.



Цесаревич Алексей Николаевич с представителями союзников при Императорской Ставке. Могилев. 1916 г. Снимок из книги генерала Джона Хэнбери-Уильямса.

Незабываемой была беседа Вильтона с Государем, проходившая попеременно на русском и английском, на котором Император говорил без малейшего акцента.
Незадолго до этого (11/24 ноября) генерал Хэнбери-Уильямс показывал Государю посланный ему Вильтоном богато иллюстрированный июньский номер «The Times History of the War» (с. 132-133). Император, обладая великолепной памятью, не мог этого, конечно, не помнить.
Расспрашивал его, по словам английского журналиста, Царь и о поездке на фронт, и о его сыне, служившем в Русской Армии и Британской Гвардии, о котором, оказывается, также был наслышан.
Царь навсегда запечатлелся в памяти Роберта Вильтона: «Чистый, звучный голос выдавал физическую энергию, скорбные глаза – внутреннюю мечтательность. Всё вместе типично русское. Никогда больше я не видел Его» (Robert Wilton «Russia's Аgony». London. E. Arnold. 1918. Р. 47-49).
У английского журналиста было два сына Джон и Бэзил, которых он называл на русский лад Ваней и Васей.
Старший Джон Дэвид Кэндлер Вильтон к началу войны, по словам одного из русских друзей журналиста Е.А. Ефимовского, «был уже взрослым юношей и вступил добровольцем в Лейб-Гвардии Преображенский полк, из рядовых дослужился до офицерского чина и получил орден; затем он уехал в Англию. Где сейчас младший сын и жена – неизвестно» («Новое Время». Белград. 1925. 1 февраля).
Некоторые дополнительные сведения о Джоне Вильтоне находим мы в выходившем в Москве иллюстрированном художественно-литературном журнале «Искры» – еженедельном приложении к газете «Русское Слово», издававшемся И.Д. Сытиным.






«Искры» М. 1917. № 2. С. 10.


Джон Вильтон в форме офицера Английской Королевской армии.

О дальнейшей жизни Джона Вильтона известно из его некролога: он служил в британской консульской службе в Гондурасе, был женат на Энид; скончался 10 августа 1931 года в Тегусигальпе (гондурасской столице) в возрасте 34 лет (стало быть, родился в 1897 году).


«The Times». 17.8.1931.


Продолжение следует.

АЛАПАЕВСКИЙ АРХИВ (5)



Эта интереснейшая публикация об Алапаевских мучениках принадлежит перу генерал-лейтенанта Иннокентия Семеновича Смолина (1884–1973) Настоящая его фамилия была Муттерпер / Муттерперль. Происходил он из караимов, а родился в Якутске.
Окончив Иркутское военное училище, участвовал в Русско-Японской, а затем в Великой войне, завершив свою карьеру в Императорской армии в чине полковника, будучи награжденным пятью орденами и Георгиевским оружием.
Вернувшись в Сибирь, в самом начале 1918 г. И.С. Смолин стал во главе подпольной антибольшевицкой организации в Туринске Тобольской губернии. Возглавляя партизанский отряд, получивший его имя, успешно действовал против красных в районе железнодорожной линии Екатеринбург – Тюмень, сыграв важную роль во взятии Тюмени войсками генерала Г.А. Вержбицкого, за что был удостоен чести командовать парадом войск белых повстанцев, казаков и чехословаков, состоявшимся 20 июля 1918 г.
Будучи командиром 15-го Курганского Сибирского стрелкового полка, первым 28 сентября вступил в освобожденный Алапаевск, где организовал следствие по выяснению обстоятельств убийства Членов Дома Романовых. Впоследствии хранившиеся в его штабе документы по этому делу он передал в штаб начальника 7-й Уральской дивизии генерала В.В. Голицына.
Служа в Армии Верховного Правителя адмирала А.В. Колчака, Иннокентий Семенович получил в феврале 1919 г. звание генерал-майора. В качестве командующего Южной группы войск, принимал участие в Великом Сибирском ледяном походе. В первых числах марта 1920 г. привел около двух тысяч воинов в Читу. С этого времени он находился в составе войск Российской Восточной Окраины атамана Г.М. Семенова, который присвоил ему звание генерал-лейтенанта.
С конца августа 1920 г. И.С. Смолин командир 2-го Сибирского корпуса Дальневосточной армии, после разгрома которой в Забайкалье в ноябре он перешел – через Маньчжурию и Китай – в Приморье. Будучи начальником гарнизона Никольск-Уссурийска, присоединился к генералу М.К. Дитерихсу, вступив в командование Сибирской группы войск Земской Рати.



Начальник 4-й Сибирской дивизии генерал-майор И.С. Смолин. 1921 г.

Вместе с последними защитниками Дальней России оставил ее пределы в октябре 1922 года. Обосновавшись в Шанхае, служил в Международном сберегательном обществе, потом домоуправом; был даже жокеем. В 1940 г., опасаясь, как говорят, длинной руки НКВД, уехал сначала в Сингапур, потом на Филиппины и, наконец, во Французскую Полинезию – на остров Таити, где служил главным бухгалтером одного из банков.
Советский ученый-географ Г.Б. Удинцев, случайно повстречавший там генерала, оставил об этом краткие воспоминания:
«Один из колчаковских генералов – генерал-майор Иннокентий Семенович Смолин, участник формирования первых полков и дивизий сибирской Белой армии, встретился мне “в моей кочующей судьбе” моряка-океанолога в порту Папеете на острове Таити. Вместе со множеством местных жителей, французов и таитян, он пришел на причал посмотреть на наше исследовательское судно “Витязь”, когда оно вошло в этот порт в августе 1961 года. […]
Он поднялся на борт судна, и я, показав Смолину наши лаборатории и красиво отделанный салон кают-компании, задал обычный в те дни разрядки международных отношений вопрос: не тянет ли его вернуться на родину? “Тянет, конечно, но слишком уж много тяжелых воспоминаний связано с гибелью адмирала и всей нашей армии, так что лучше не пробуждать их возвратом на ту ставшую злой для нас землю. Правда, признаюсь, что хотелось бы хоть на минутку побывать на могиле моей жены. Она была сестрой милосердия, умерла от сыпного тифа и похоронена в Никольске-Уссурийском, теперь это Ворошилов-Уссурийский. Да видно, уже не удастся”. […]
От французских ученых, приходивших к нам на судно, я узнал, что генерал Смолин служит главным бухгалтером в банке Папеете и пользуется огромным уважением как прекрасный специалист и надежнейший человек безукоризненной репутации. Он одинок и ведет замкнутый образ жизни...
Сейчас его уже нет в живых […], но я часто вспоминаю его, особенно когда встречаю его фамилию в статьях о судьбе Белой армии адмирала Колчака».

http://www.krotov.info/history/20/1930/udinzev.htm
И.С. Смолин скончался 23 февраля 1973 г. на Таити возрасте 89 лет.
В последние годы он писал мемуары. После него осталась рукопись «Алапаевская трагедия; убийство русских Великих князей большевиками». Возможно, часть из нее вошла в публикуемую нами сегодня статью, вышедшую незадолго до кончины ее автора.















Деятели Алапаевского совдепа. 1 мая 1918 года. Звездочками отмечены участники убийства.
В первом ряду стоят (слева направо): Александр Егорович Бугрышев (начальник милиции), Михаил Андреевич Насонов (член Делового совета), Егор Иваноич Сычёв* (активист совдепа), Григорий Павлович Чечулин, Александр Григорьевич Коробкин, Георгий Иванович Гасников* (член совдепа).
Во втором ряду сидят (слева направо): Ефим Андреевич Соловьёв (комиссар юстиции), Иван Григорьевич Глухов, Петр Федорович Останин* (сотрудник ЧК), Флегонт Гаврилович Кабаков, Алексей Алексеевич Смольников* (председатель Делового совета), Григорий Павлович Абрамов* (председатель совдепа), Василий Иванович Балакин, Ефим Яковлевич Упоров, Александр Иванович Дудин, Михаил Васильевич Перминов (секретарь совдепа).
В третьем ряду сидят (слева направо): Степан Косых, Василий Петрович Постников (председатель народного суда), Александр Николаевич Суслов, Николай Павлович Говырин* (председатель ЧК).
Верхний снимок из дела. Нижний – из Центра документации общественных оргазизаций Свердловской области. Ф. 221. Оп. 2. Л. 745/2.










Тела Алапаевских мучеников у катаверной (так раньше называли морг: от латинского cadaver – труп) при каменном храме Святой Великомученицы Екатерины в Алапаевске. Октябрь 1918 г. Снимок из дела.








Напольная школа в Алапаевске после освобождения города от красных. Фото из дела.











«Первопоходник». Лос-Анджелес (Калифорния). 1972. № 8. С. 3-13.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (29)


Привоз арестованных в Думу.


Женщины под стражей


Первые сведения о появлении в Таврическом дворце арестованных женщин относятся к 8 марта.
В тот день, пишет в своих мемуарах Г.Г. Перетц, «поздно вечером в Министерский павильон была доставлена статс-дама Елена Нарышкина, урожденная Толь, которая с трудом говорила по-русски». Речь идет о Елене Константиновне Нарышкиной (после 1853–1931), урожденной графине Толь, супруге штабс-капитана Императорской Гвардии Дмитрия Константиновича Нарышкина (1853–1918).
В газетах, сообщавших об этом, указывалось на то, что она имела «одно время огромное влияние при Дворе бывшего Императора».
Одна из вероятных причин ее ареста заключалась, возможно, в том, что молва приписывала Нарышкиной близость с послом Австро-Венгрии в России князем Лихтенштейном. 10 марта Е.К. Нарышкина была освобождена из-под стражи. Впоследствии ей удалось эмигрировать. Скончалась она во Флоренции.
На следующий день, 11 марта, женская часть Министерского павильона пополнилось еще двумя представительницами слабого пола. Утром привезли «арестованную по ордеру министра юстиции» Керенского супругу военного министра Е.В. Сухомлинову (1882–1925).
Екатерина Викторовна имела крайне болезненный вид. Перетц писал, что она «симулировала чуть ли не умирающую женщину», однако тут же отметил: «Сухомлинова охотно подчинилась установленному в павильоне порядку и вела себя очень корректно».



Екатерина Викторовна Сухомлинова.

Полной противоположностью Е.В. Сухомлиновой была доставленная «под вечер» в тот же день в Таврический дворец купчиха 1-й гильдии, активная участница монархического движения, товарищ председателя и казначей Союза Русского Народа, одна из организаторов Всероссийского Дубровинского Союза Русского Народа Е.А. Полубояринова (1864†1919).
Воспоминания о ней Г.Г. Перетца так и пышут племенной ненавистью:
«Невысокого роста, седая, с дерзким, наглым выражением лица, богатая женщина, привыкшая действовать нахрапом, она попробовала и тут проявить свои обычные тактические приемы.
Доставленная под конвоем в Министерский павильон, она позволила себе кричать на караульного начальника и чинов караула, осматривавших, во исполнение служебного долга, ее вещи. Ее поведение было настолько вызывающим, настолько недопустимым, что мне пришлось решительным образом потребовать, чтобы она замолчала, сказав, что я не гарантирую ее безопасность, если она позволит себе оскорблять доблестно несущих тяжелую караульную службу моих товарищей-преображенцев.



Преображенцы, несшие революционную службу в Таврическом дворце. Среди них – Г.Г. Перетц.

Но она только тогда угомонилась, когда я сказал, что вынужден буду поставить около нее двух часовых с винтовками, которые, при малейшем ее неповиновении требованиям караульного унтер-офицера, употребят в дело оружие. Только эта угроза заставила смириться погромщицу.
При осмотре платья Полубояриновой, в карманах оказалось несколько чековых книжек, из которых было видно, что она выдавала большие суммы, доходящие до нескольких тысяч рублей, видным деятелям Союза Русского Народа. […] Арест Полубояриновой был произведен как раз вовремя.
А.Ф. Керенский при одном из своих посещений Министерского павильона хотел выпустить Полубояринову. Этот идейный, мягкой души человек пожалел старую женщину. Он не видел в ней той силы, которая может поколебать новый строй. Но узнав о вызывающем ее поведении и дерзком обращении с чинами караула, которых она называла “жандармами”, с явною целью оскорбить, распорядился задержать ее еще на некоторое время под стражей».



Елена Адриановна Полубояринова.

Впоследствии Е.А. Полубояринова, по словам автора очерка о ней А.С. Степанова, «очень достойно вела себя на допросе, не пыталась выгородить себя и не предала соратников по борьбе. В итоге на запрос прокурора Петроградской судебной палаты ЧСК сообщила 13 июня 1917 г, что “при настоящем положении расследования преступной деятельности Союза Русского Народа не добыто материала, изобличающего Елену Полубояринову в каком-либо преступном деянии и потому привлекать ее в качестве обвиняемой Комиссией не предположено”. Тем не менее, ее продолжали содержать в тюрьме…»
Освободиться она смогла только после октябрьского переворота. Вскоре, однако, она была расстреляна чекистами во время «красного террора».
Ночью 21 марта в Министерский павильон были доставлены из Торнео супруги Риман. От одного имени генерал-майора Николая Карловича Римана (1864–1917? 1938?) профессиональных революционеров буквально трясло. Именно он в 1905 г. совместно с полковником Г.А. Мином, командуя Лейб-Гвардии Семеновским полком быстро и решительно подавил восстание в Москве.
«Когда Римана, – писал Г.Г. Перетц, – привели в Министерский павильон, то его сразу узнал ефрейтор Преображенского полка Дмитрий Пальчиков, служивший ранее в Семеновском полку в роте Римана. Между ними произошел следующий интересный разговор:
– Здравствуйте, господин генерал!
– Здравствуйте.
– Вы помните бывшего Вашего подчиненного роты Ея Величества Семеновского полка Дмитрия Пальчикова?
– Помню, помню… (пауза). Я очень не рад видеть своего солдата при таких обстоятельствах; моей роты солдат должен находиться рядом со мной».
В этом был весь прямой и честный Риман.
Супруга Николая Карловича Александра Александровна, фрейлина Двора Императрицы Александры Феодоровны, также была арестована и помещена в Министерский павильон.



«Молодец!» Приписка Императора Николая II на Всеподданнейшем рапорте о действиях Лейб-Гвардии Семеновского полка под командой полковника Николая Карловича Римана по усмирению мятежников в годы первой революции.

Личных друзей Императрицы А.А. Вырубову и Ю.А. Ден арестовывал сам Керенский. Произошло это в Александровском Дворце Царского Села 21 марта 1917 г.
«Лили, – сказала Государыня Ден, прощаясь, – страдая, мы очищаемся для Небес. Прощаемся мы не навсегда. Мы встретимся в ином мiре».
«Там и в Боге мы всегда вместе!» – сказала Императрица Вырубовой, обнявшись и обменявшись кольцами.
Даже тяжелая болезнь Вырубовой (корь) не остановила министра юстиции.
«Я была настолько слаба, – писала впоследствии Анна Александровна, – что меня почти на руках снесли к мотору […] День был пасмурный и холодный; у меня кружилась голова от слабости и волнения. Через несколько минут мы очутились в Царском павильоне, в комнате, где я так часто встречала Их Величества. Нас ожидал министерский поезд – поезд Керенского. У дверей купе встали часовые. […] Влетел Керенский с каким-то солдатом и крикнул на меня и на мою подругу, чтобы мы назвали свои фамилии. Лили не сразу к нему повернулась. “Отвечайте, когда я с вами говорю”, – закричал он. Мы в недоумении на него смотрели. “Ну что, вы довольны теперь?” – спросил Керенский солдата, когда мы наконец назвали наши фамилии».
«Неожиданно до меня дошло, – излагает тот же эпизод в своих мемуарах Ю.А. Ден, – что кто-то кричит и стучит по полу палкой. Я отпрянула от окна, чтобы узнать, в чем дело, и тут увидела Керенского, злобно уставившегося на меня.
– Послушайте, Вы! Почему не отвечаете, когда с Вами разговаривают? – неистовствовал он.
Я взглянула на него, не говоря ни слова. Никто еще не обращался со мной таким образом! Женщина я высокая; возможно, мой рост (я смотрела на него сверху вниз) и невысказанное презрение заставили его поубавить тон.
– Просто я хотел уведомить Вас о том, что я везу Вас в дом предварительного заключения при Дворце правосудия, – продолжал Керенский. – Оттуда Вас переведут в другое здание, – многозначительно добавил он, – где Вы и останетесь.
Я по-прежнему смотрела на него как на пустое место, и он ретировался в свое купе. Через десять минут мы прибыли в Петроград».



Юлия Александровна Ден (1885–1963).

«…Мрачным нам показался город… – вспоминала Вырубова. – […] Подъехали к Министерству юстиции. […] Офицеры привели нас в комнату на третьем этаже без мебели, с окном во двор; после внесли два дивана; грязные солдаты встали у двери».
Когда женщины остались одни, Ден спросила Вырубову о бумагах, бывших при ней. «У меня при себе несколько писем Государыни, кое-какие письма от Григория и две его фотографии». Все этот тут же было разорвано на мелкие кусочки.
На следующий день, пишет Анна Александровна, «около трех часов вошел полковник Перетц и вооруженные юнкера и меня повели. Обнявшись, мы расстались с Лили».
Ден запомнился один из пришедших офицеров. Было видно, как он растерялся, увидев в руках у Вырубовой костыли. По писаниям газетчиков и расхожим рассказам он представлял ее совершенно иной.
«Перед ним стояла мнимая Распутинская сообщница – крохотное дрожащее существо с миловидным лицом и жалобным детским голоском. Офицер глазам своим не верил.
– Так вы хотите сказать, что Вы инвалид? – неуверенно проговорил он. […]
Появилась стайка журналистов обоего пола, но одинаково растрепанных и неухоженных. Они что-то торопливо записывали, посматривая полупрезрительно-полусочувственно на исчезнувшую в темноте жалкую фигурку».



Заметка с фотографией из газеты революционного времени, повествующая о Вырубовой как о «самой неистовой поклонницы Гришки Распутина».

22 марта, вспоминал Г.Г. Перетц, «утром от секретаря министра юстиции была получена телефонограмма с требованием выслать в здание министерства автомобиль с самым надежным караулом. Я сам поехал, взяв с собой юнкеров Владимiрского училища. [По свидетельству А.А. Вырубовой, юнкера сплошь были евреями.]
По поручению Керенского я принял из его квартиры арестованную им лично накануне в Царском Селе Анну Вырубову, самую близкую женщину к Царице и поклонницу Григория Распутина.
Мне приходилось много слышать раньше о Вырубовой, ее называли красавицей, но каково же было мое удивление, когда я увидел перед собой обрюзгшую пожилую женщину, лет за сорок, толстую, с красным лицом и на костыле! Вырубова хромала со времени катастрофы в 1915 году на Царскосельской железной дороге, где ей повредило ногу.
Вместе с Вырубовой в комнате была фрейлина Ден, которая помогла одеться Вырубовой, но осталась в квартире Керенского под арестом. Одета Вырубова была скромно; лиловое шерстяное платье, бархатный сак с маленьким меховым воротником, простенькая шляпка, на руках несколько колец, тоже недорогих, среди них 1-2 монастырской работы с надписями.
Мне было поручено с Вырубовой заехать в Таврический дворец, захватить там Е. Сухомлинову и обеих отвезти в Петропавловскую крепость, где заключить в Трубецкой бастион».
«Перетц, – читаем в воспоминаниях А.А. Вырубовой, – приказал мне сесть в мотор; сел сам, вооруженные юнкера сели с ним, и всю дорогу нагло глумились надо мной. Было очень трудно сохранить спокойствие и хладнокровие, но я старалась не слушать. “Вам с вашим Гришкой надо бы поставить памятник, что помогли совершиться революции!”
Я перекрестилась, проезжая мимо церкви. “Нечего вам креститься, – сказал он, ухмыляясь, – лучше молились бы за несчастных жертв революции”… Куда везут меня? – думала я. “Вот, всю ночь мы думали, где бы вам найти лучшее помещение, – продолжал полковник, – и решили, что Трубецкой бастион самое подходящее!”
После нескольких фраз он крикнул на меня: “Почему вы ничего не отвечаете?” – “Мне вам нечего отвечать”, – сказала я. Тогда он набросился на Их Величества, обзывая Их разными оскорбительными именами, и прибавил, что, вероятно, у Них сейчас “истерика” после всего случившегося.
Я больше молчать не могла и сказала: “Если бы вы знали, с каким достоинством Они переносят все то, что случилось, вы бы не смели так говорить, а преклонились бы перед Ними”. Перетц замолчал».
«…Она, – читаем в мемуарах последнего, – стала говорить о болезни Детей Царицы, о своей болезни (у нее была корь), о настроении в Александровском Дворце, причем сказала буквально следующее:
– Они там все совершенно спокойны. Всегда спокоен, кто никому зла не делал, а Они никому зла не желали!
В этот момент автомобиль въехал во двор Таврического дворца, и мысли Вырубовой перенеслись к детским годам. Она не выдержала, тяжело вздохнула и уронила фразу:
– Здесь я девочкой так часто каталась на коньках!
На щеке ее блеснула слеза, но она быстро овладела собой…»
«Юнкера, – отметила А.А. Вырубова, – выглядели евреями, но держали себя корректно. […] Подъезжая к Таврическому Дворцу, он сказал, что сперва мы едем в Думу, а после в Петропавловскую крепость. Хорошо, что в крепость, почему-то подумала я; мне не хотелось быть арестованной в Думе, где находились все враги Их Величеств».



Анна Александровна Вырубова.

Оставшейся после увоза А.А. Вырубовой в Министерстве юстиции и вскоре выпущенной на свободу Ю.А. Ден А.Ф. Керенский совершенно откровенно «зловеще и многозначительно» дал понять, в чем ее вина: «Вы знаете слишком много. С самого начала революции Вы неизменно находились в обществе Императрицы. Если захотите, то сможете совершенно иначе осветить недавние события, относительно которых мы придерживаемся иного мнения. Вы опасны».
Для всех остальных была готова стандартная версия. Ее занес уже 22 марта в свой дневник Д.В. Философов: «Вырубову пришлось арестовать, чтоб над ней не совершили самосуда».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (25)


«Генерал Иванов». Лубок периода Великой войны.


Революционные заслуги генерала Иванова


Одним из последних арестантов, прибывших в Таврический дворец, был генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Член Государственного совета Николай Иудович Иванов (1851†1919). Доставили его 18 марта в три часа дня.
Миссия генерала всерьез тревожила заговорщиков. 27 февраля, напомним, он был назначен Императором командующим Петроградским военным округом с чрезвычайными полномочиями и во главе Георгиевского батальона отправлен в Петроград для восстановления порядка.
В связи с эти еще 27 и 28 февраля обитатели Таврического дворца испытывали большую неуверенность в будущем. «Слухи о подступающих к Петрограду правительственных войсках, – писал Г.Г. Перетц, – становились все более и более определенными. Население шло в Таврический дворец за оружием, тут раздавались винтовки, револьверы, патроны и снаряжение. Таврический дворец походил на крепость, приготовляющуюся к обороне. Кругом были расставлены пулеметы; у портала стояли орудия; чувствовалось, что все надежды петроградцев – в Думе, в Таврическом дворце».



Защитники «свободы».

О том, что к противодействию правительственным войскам там готовились всерьез, имеется немало свидетельств. «Немедленно, – читаем в воспоминаниях В.М. Зензинова о событиях 28 февраля, – было отдано распоряжение об организации наружной охраны, выдвинуты воинские заслоны на соседние улицы, в самих комнатах Таврического дворца, которые уже кишели различными только что созданными комиссиями, расставлена была стража. […] Это был, действительно, острый психологический момент – реальная угроза возможного общего разгрома вдруг встала перед нами».
По словам депутата М.М. Ичаса, отвечавшего за охрану внутреннего порядка внутри Думы, 28 февраля во дворец «стали привозить на грузовых автомобилях муку, сахар, чай и всякие съестные припасы».
«Попадаю в Круглый зал, – писал очевидец. – Грязь, разорванная бумага на полу… Все в верхней одежде, в калошах… В правой стороне зала – груды каких-то ящиков, мучные кули и прочие предметы продовольствия. Был приказ запасать все это, на случай осады».



Зал собраний Государственной думы. Дореволюционная открытка.

«Таврический, – писал понимавший всю серьезность обстановки член Военной комиссии С.Д. Масловский (Мстиславский), – был, по существу говоря, не боеспособен. Хотя в первую же ночь удалось стянуть туда значительные запасы оружия и дворец был переполнен солдатами, – в случае удара скопление это содействовало бы лишь вящшей панике: бросить его на встречный удар – нам, работникам Военной комиссии, не удалось бы. В этом убедил нас инцидент 2-го марта, в безопасный уже для революции момент, когда подобравшаяся по чердакам к самому Таврическому команда протопоповских пулеметчиков открыла огонь по дворцу […]
Можно сказать с уверенностью: если бы в ночь с 27-го на 29-е противник мог бы подойти ко дворцу даже незначительными, но сохранившими строй и дисциплину, силами, он взял бы Таврический с удара – наверняка; защищаться нам было нечем: утомленные за день люди, вповалку лежавшие по коридорам и залам, спали мертвым сном… под прикрытием двух нестрелявших пулеметов и орудия, смотревшего жерлом к Литейному, но не имевшего ни одного снаряда».



Царский автомобиль-сани, конфискованный временщиками.

Предметом торга в случае неудачи могли стать арестованные мятежниками Царские сановники. Заложники – это ключевое слово по отношению к арестованным министрам было произнесено в первые дни революции известной журналисткой (сотрудницей «Речи»), членом кадетской партии, супругой корреспондента лондонской газеты «Таймс» масонкой А.В. Тырковой-Вильямс (1869–1962).
В заложников участники переворота поспешили превратить и Саму Царскую Семью: Императрицу и тяжело больных корью Наследника и Великих Княжен.
В девять часов вечера 1 марта эшелон генерала Иванова прибыл на Царскосельский вокзал.
С часа до половины третьего ночи шла беседа Императрицы с генерал-адъютантом. Тотчас по возвращении Н.И. Иванова из Дворца в его вагон пожаловали трое делегатов гарнизона и представителей «передовой общественности» Царского Села.



Генерал-адъютант Николай Иудович Иванов (1851 – 1919) – генерал от артиллерии. В 1914-1916 гг. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта. Принимал участие в Белом движении. Скончался в Одессе от тифа.

В ответ на приказ генерала арестовать смутьянов возглавлявший делегацию начальник тракторной школы капитан В.А. Нарушевич заявил, что в случае их невозвращения, а также если генерал не оставит немедленно Царского Села, Александровский Дворец подвергнется разрушительному артиллерийскому обстрелу.
Однако ничего бы не помогло заговорщикам, решись власти на план, который еще 27 февраля был бы вполне реален.
«…Один из моих друзей, – писал министр торговли и промышленности князь В.Н. Шаховской, – поделился со мною своей мыслью. Он считал, что для водворения порядка необходимо уничтожить, прежде всего, революционное гнездо Таврического дворца. Для этого, по его мнению, надо предписать летчикам Царского Села, бывшим в то время в числе верных войск, сбросить ночью бомбы на Таврический дворец и не оставить там камня на камне. К сожалению, [военный министр] Беляев не решился сделать это, боясь громадного числа жертв. Но, пожалуй, это был единственный способ эффективного подавления бунта солдатского и бунта думского».



Обложка мемуаров князя В.Н. Шаховского, вышедших в Париже в 1952 г. с дарственной надписью автора. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).


«3-го марта, – писал по горячим следам событий Г.Г. Перетц, – окончательно ликвидирован был старый строй, и Временное правительство, заседавшее в Таврическом дворце, приняло самые решительные меры, чтобы предупредить всякие попытки бороться с новым режимом.
Вместо генерала Иванова, назначенного старым правительством, главнокомандующим войсками Петроградского военного округа был назначен известный боевой генерал Корнилов, о чем председатель Государственной думы Родзянко, телеграммой за № 185, поставил в известность генерала Иванова, дав ему соответствующие директивы. […]



Первый состав Временного правительства. Агитационный плакат. Март 1917 г.

“Генерал-адъютант Алексеев […] просит передать Вашему Высокопревосходительству приказание о возвращении Вашем в Могилев”. […]


А.Ф. Керенский и генерал М.В. Алексеев.

…Поход на Петроград был ликвидирован. Из Могилева генерал Иванов отправился в Киев, где и был, по постановлению местного Совета рабочих депутатов, арестован и препровожден в Петроград в Таврический дворец. Там он был взят на поруки самим министром юстиции Керенским, признававшим за генералом большие боевые заслуги в Галиции, вследствие чего и не считал необходимым держать его в заточении вместе с такими господами, как Штюрмер, Голицын, Протопопов и т.д.»
Дело было, разумеется, не в боевых заслугах генерала, а в услугах, оказанных им революции.
Встретивший ген. Н.И. Иванова комендант Таврического дворца писал: «Хорошо известный всем бывший главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал Иванов безпрекословно подчинился всем формальностям ареста, сдал караульному начальнику золотое оружие, перочинный ножик и портфель с бумагами, показал унтер-офицеру карманы и только просил передать по телефону помощнику военного министра генералу Маниковскому его просьбу заехать в Таврический дворец.



Алексей Алексеевич Маниковский (1865–1920) – сын надворного советника. Во время Великой войны начальник Главного артиллерийского управления Военного министерства. Генерал от артиллерии (1916). Член масонской ложи. После февральской революции помощник военного министра. Поступил на службу в Красную армию. Погиб во время крушения поезда по пути в командировку в Ташкент.

Скромный обед вполне удовлетворил невзыскательного генерала: кто-то из арестованных уступил ему диван, и он лег отдохнуть после пережитых волнений. Проснувшись, генерал Иванов спросил бумагу, перо, чернила и сел писать письмо военному министру. В этом письме он подробно излагал все события дней переворота, начиная с 28 февраля».
Приведенные нами свидетельства Г.Г. Перетца (тонко чувствовавшего степень полезности человека их делу) заставляют еще раз задуматься о причинах провала миссии генерала Н.И. Иванова, посланного Государем не только усмирить столицу, но и обезопасить Свою Семью.
Впервые на это обстоятельство мы обратили внимание в одном из наших комментариев к книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-Мученик», вышедшей в 1997 г. Написан он был нами, кстати говоря, в связи с помянутым в приведенной выше цитате Г.Г. Перетца генералом М.В. Алексеевым.



Титульный лист первого первого издания книги игумена Серафима (Кузнецова), напечатанной в Пекине в Русской типографии при Духовной миссии в 1920 г. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

Вот этот комментарий:
«Имеются небезынтересные сведения о происхождении генерала Алексеева из кантонистской семьи. В 1827--1856 гг. действовали правила отбывания евреями рекрутской повинности натурой. Кого сдать в рекруты, предоставлялось решать общинам (сдавали, как правило бедных, не имевших возможности заплатить выкуп, или пойманных безпаспортных единоверцев, не обладавших никакими связями). Как неспособных, как правило, носить оружие, этих еврейских мальчиков чуть старше 13 лет, не спрашивая их согласия, переводили в православие. Это были т.н. кантонисты, общее число которых за 29 лет составило около 50 тысяч человек. “...Многие из них сделали неплохую карьеру как на военной, так и на гражданской службе. Вступая в брак с русскими, они полностью обрусели и для еврейства были потеряны” (Дикий А. Евреи в России и в СССР. Исторический очерк. Нью-Йорк. 1967. С. 93).
Но так ли это? Известный израильский ученый С. Дудаков приводит отрывок из романа писателя Н.П. Вагнера “Темное дело” (1882). Выступающий в 1850-х гг. перед соплеменниками за кулисами театрально-циркового балагана в одном из провинциальных городков раввин говорит: “Братья божьей семьи! Страдания, гонения, скитания – удел наш, но всемогущий когда-нибудь выведет народ свой из неволи и приведет в землю обетованную. Враг восстал на нас с мечом, но мы положили золото на чашу гнева божия, да умилостивится! Враг силен своими полчищами, но унас есть чем купить их. Он сосет кровь из нас и чад наших. Мы сосем из него золото. Он сделал кантонистами детей наших. Но это маленькие львята, которые вырастут, посеют раздор в полках его и растерзают его внутренности. У него сила, у нас хитрость. Мы лисы Самсона и пожжем хвостами своими пажити филистимлян. Глада и разорения выпьют они полную чашу. Матери и жены их проклянут свою плодоносную жилу, видя, как чада их у ног их будут умирать с голода. Мы, тощие кравы, пожрем жирных крав, но сперва выдоим все сосцы их. Смерть филистимлянам! Смерть врагам народа Божьего”.
Внешне израильский профессор недоумевает: “Что имел в виду Вагнер, сказать трудно”. Но тем не менее дает к этому месту комментарий: “Еще в 1910 году генерал А.А. Поливанов сделал запись в своем дневнике о масонских связях генералов А.Н. Куропаткина, Я.Г. Жилинского, Д.И. Субботича, а также о цели евреев проникнуть в армию, в часности в Генеральный штаб, в котором уже и так были представлены они под русскими фамилиями. В последнем случае мы видим ясный намек на генерала М. В. Грулева (см.: Поливанов А.А. Из дневника и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. 1907--1916. М. 1924. Т. 1. С. 94). Кто из упомянутых или не упомянутых генералов был выходцем из кантонистской семьи – сказать трудно, но есть несколько лиц безусловно кантонистского происхождения: Иванов Николай Иудович, генерал-лейтенант, командующий Юго-Западным фронтом, генерал Василий Федорович Новицкий, генерал Александр Памфамилович Николаев. Последние двое перешли на сторону советской власти. Более того, попавший в плен к Юденичу генерал Николаев ‘отказался покаяться’ и со словами: ‘Да здравствует III интернационал и мiровая революция!’ – был казнен белогвардейцами. Имеются сведения, что и генерал М.В. Алексеев происходил из кантонистской семьи. [...] Вышеупомянутый генерал М.В. Грулев, временно исполнявший в 1909 году должность военного министра, был крещенным евреем. [...] Что же до проникновения в Генеральный штаб, то А.И. Деникин в своих мемуарах писал о семи своих товарищах – евреях-выкрестах, учившихся вместе с ним в Академии Генерального штаба, шесть из которых к первой мiровой войне были генералами (см.: Деникин А.И. Путь русского офицера. Нью-Йорк. 1953. С. 283)” (Дудаков С.Ю. История одного мифа. Очерки русской литературы XIX—XX вв. М. “Наука”. 1993. С. 246, 259)».



Надпись князя Н.Д. Жевахова на книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-Мученик»: «Получил от автора – Игумена Серафима. В библиотеку Барградского Подворья Св. Николая». 1938 г. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

Керенский, весьма неохотно освобождавший арестованных, генерала Иванова, тем не менее, практически сразу же освободил из заключения, переведя под домашний арест. Причем, как и в случае с одним из причастных к убийству Г.Е. Распутина, Великим Князем Димитрием Павловичем, не побоялся из-за этого вступить в конфликт с Советом рабочих и солдатских депутатов.
Выступая 26 марта на заседании солдатской секции Совета, министр юстиции заявил: «Ген. Иванова я освободил, но он находится все время под моим контролем на частной квартире. Я освободил его, так как он болен и стар, и врачи утверждают, что он не проживет и трех дней, если останется в той среде, куда он был помещен…»



Французские союзники также весьма ценили генерала Иванова.

Не так Керенский поступал с другими арестованными, пусть даже и отягченными более серьезными болезнями. Это отметили и некоторые участники событий.
«…И на сторонников самых мягких мер, – писал Н.Н. Суханов, – этот акт произвел сильное и неприятное впечатление. Допустим даже, что этого господина следовало освободить. Но ведь не больше же было к тому оснований, чем для освобождения многих и многих сидящих в Петропавловке и в других местах […] …Надо же считаться с психологией масс (да еще избирателей, не так ли?), учитывающих характер преступления и болезненно реагировавших именно на Иванова».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (20)


«Красная гвардия» революции.


Эскалация репрессий


Аресты между тем всё продолжались.
Приведем несколько выписок из воспоминаний Г.Г. Перетца: «28 февраля был доставлен под усиленным конвоем бывший военный министр В.А. Сухомлинов […]



Генерал от кавалерии Владимiр Александрович Сухомлинов (1848–1926) – Военный министр (с 11 марта 1909 г. по 13 июня 1915 г.).
Судя по помещенному в «Вестник Временного правительства» обзору событий, в действительности генерал В.А. Сухомлинов был доставлен в Таврический Дворец 1 марта в 22.30 «под конвоем прапорщика и двух матросов».

Затем добровольно явился бывший начальник Петроградского охранного отделения, известный генерал-майор К.И. Глобачев.
Потом были доставлены бывший статс-секретарь Финляндии генерал Марков, арестованный по распоряжению комиссариата Петроградской стороны, бывший штаб-офицер при министре внутренних дел жандарм Пиранг, бывший министр путей сообщения В.Ф. Трепов, бывший главнокомандующий войсками Петроградского военного округа генерал С.С. Хабалов, бывший помощник начальника Петроградского охранного отделения Комиссаров и бывший директор Департамента полиции Климович».



Генерал-майор Михаил Степанович Комиссаров (1870–1933) – помощник начальника Петербургского охранного отделения (1915-1916), заведовал охраной Г.Е. Распутина. После отказа выполнить задаие министра внутренних дел А.Н. Хвостова убить Царского Друга, в марте 1916 г. получил назначение на пост градоначальника в Ростов-на-Дону. Фото 1930 г.


Генерал-майор Евгений Константинович Климович (1871–1932) – директор Департамента полиции с 14 февраля по 15 сентября 1916 г. На снимке генерал Климович в Москве.

28 февраля в третьем часу, вспоминал главноуправляющий государственным здравоохранением Г.Е. Рейн, «к моему подъезду прибыл автомобиль, наполненный вооруженными людьми. Явившиеся затем ко мне два делегата потребовали, чтобы я немедленно отправился с ними в Государственную думу.
На мое предложение показать мандат об аресте, они ответили, что никакого мандата у них нет и что они меня не арестуют, а только везут в Думу для объяснений. Пришлось подчиниться. Я переоделся в военную форму, которую носил в официальных случаях, и, взяв с собою небольшую сумму денег, отправился с делегатами.
На улице на нас глазела толпа охотников до разных зрелищ. Меня посадили в автомобиль, в котором оказалась и особа женского пола, по всей вероятности коллега по профессии – или акушерка, или ученица акушерских курсов. Солдаты расположились на подножках и крыльях автомобиля, придавая ему своими торчащими штыками, по меткому замечанию З.Н. Гиппиус, вид дикобраза.
Сей дикобраз быстро помчался и скоро остановился на Шпалерной у главного входа в Таврический Дворец. Вся улица была буквально залита народом. У дворцовых ворот две небольшие группы молодых военных, вероятно юнкеров, устанавливали два орудия. Все пространство между решеткою и дворцовыми зданиями также было заполнено разношерстною толпою. По образовавшемуся среди нее проходу мы прошли к подъезду, причем слышались возгласы – вот ведут профессора Рейна, вот ведут министра народного здравия.



Георгий Ермолаевич Рейн (1854–1942) – почетный Лейб-хирург Императорского Двора (1908), член Государственного Совета (1915), главноуправляющий государственным здравоохранением (с 1 сентября 1916). Член Всероссийского национального клуба и Киевского клуба русских националистов.

Из вестибюля мы двинулись прямо в Екатерининский зал. Глаза отказывались верить тому, что представлял собою этот когда-то великолепный зал: грязь, окурки, плевки как бы ковром покрывали пол, на котором копошилось и толкалось множество людей. […] Попадались и лица восторженные, особенно у женщин – добились, наконец, “свободы”!
Пока мы находились в зале, вдруг наступила тишина. Все обернулись к входным дверям, в которых появилась большая группа людей с обделанной бычачьей тушей на плечах. Эта группа торжественно последовала во внутренние помещения, на кухню, где революционные дамы-доброволицы готовили пищу для революционных тружеников.
Сновавшие по залу мужчины полуинтеллигентного вида имели грозное обличие защитников революции – за поясом револьвер и через плечи укрепленные крест-накрест пулеметные ленты. Солдаты, число которых среди теснившихся было велико, отличались небрежностью одежды, расстегнутыми мундирами, папиросами в зубах: видно было, что дисциплины уже не существовало.
Казалось, что одна хорошо слаженная, верная воинской присяге рота с офицерами на местах, идя стройными рядами и отбивая шаг, была бы совершенно достаточна, чтобы обратить в бегство эту разношерстную вооруженную толпу и очистить Таврический Дворец от заполнявшей ее черни.
Это мое впечатление подтверждает, между прочим, и Максим Горький. Он сообщает следующий характерный эпизод. В одном из думских помещений в нижнем этаже, выходящих окнами в Таврический сад, собралась кучка революционных солдат. Вдруг откуда-то послышались звуки пулемета.

[Согласно «Протоколу событий» Февральского переворота, участники этого обстрела Таврического Дворца из здания напротив, но, скорее всего, не из пулемета, а из табельного оружия, «14 полицейских были сняты и расстреляны в […] переулке». – С.Ф.]

В одно мгновение все эти вояки обратились в отчаянное бегство. Некоторые, выбивая оконные рамы, выскакивали в сад и попадали в пруд. Последний, затянутый рыхлым февральским льдом, ломался под тяжестью человеческих тел… “Вот какими силами располагала февральская революция в начале своего существования” – восклицает Горький.


Всё развивалось согласно обычной «революционной логике»: сначала в петроградской полынье утопили Царского Друга, потом туда же сбросили Царских Орлов (см. снимок) и, наконец, людей…

Из Екатерининского зала меня провели в Полуциркульный, представлявший тоже необычное зрелище. На полу лежали, если не ошибаюсь, преображенцы, сменявшиеся с караула. Какая-то юркая фигура перебегала от одного к другому и совала каждому какие-то печатные листки. Солдаты относились к ним равнодушно и в большинстве, не читая, клали их возле себя. Наконец, через известный стеклянный длинный коридор, меня направили в Министерский павильон».
Мы уже смогли убедиться в интенсивности арестов. Репрессивная машина временщиков набирала обороты. Вряд ли поэтому можно серьезно относиться к заявлению революционного коменданта Петрограда масона Б.А. Энгельгардта, пытавшегося убеждать читателей своих воспоминаний: «Почти все арестованные за день были выпущены на свободу. Остались под арестом лишь наиболее видные реакционеры, члены последнего правительства Протопопов, Щегловитов и еще два-три человека».
Энгельгардт дает свой взгляд на события 27-28 февраля. Однако такие же тенденции просматриваются в лживом документе, датированном 1 марта и подписанном М.В. Родзянко: «Временный комитет Государственной думы сим заявляет, что до сего времени по его распоряжению никаких арестов не производилось и впредь аресты от имени комитета будут производиться не иначе, как по особому в каждом случае распоряжению комитета».



Столь же лживо-маскировочный характер носил и этот документ, подписанный 6 марта А.Ф. Керенским, расклеивавшийся по всему Петрограду.

В то время как петроградские обыватели читали эту очередную ложь Родзянки, «Министерский павильон Таврического Дворца продолжал наполняться все новыми и новыми гостями. Особенно много их прибыло 1 марта. Вот их список:
Жандармский полковник Плетнев, бывший начальник жандармского отделения на Николаевском вокзале; затем бывший начальник Главного управления Уделов князь В.С. Кочубей; бывший товарищ председателя Государственного Совета В.Ф. Дейтрих; бывший вице-директор Департамента полиции Кафафов, пресловутый И.Ф. Манасевич-Мануйлов, тяжело раненый генерал Баранов.
В 7 ч. вечера был доставлен бывший министр внутренних дел Н.А. Маклаков, раненый в голову, бывший товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий, командир Гвардейского корпуса генерал Безобразов, освобожденный в 9 часов вечера того же дня; […] начальник крепостной жандармской команды Петропавловской крепости полковник Собещанский; бывший товарищ обер-прокурора Св. Синода кн. Жевахов […].



Степан Петрович Белецкий (1873–1918) – директор Департамента полиции (с 21 февраля 1912 г. по 28 января 1914 г.), сенатор (1914), товарищ министра внутренних дел (с сентября 1915 г. по февраль 1916 г.).

Затем были доставлены бывший министр торговли и промышленности кн. В.Н. Шаховской, бывший министр финансов П.Л. Барк, сенатор Г.Г. Чаплинский, бывший обер-прокурор С.Я. Утин, бывший гатчинский полицмейстер Н.А. Кавтарадзе, бывший помощник штаба Петроградского военного округа О.С. Сирелиус, чиновник особых поручений при министре внутренних дел Руткевич, бывший вице-директор Департамента полиции П.К. Лерхе и, наконец, бывший член нашумевшей комиссии генерала Батюшина, прапорщик Логвиновский».


Генерал-адъютант ЕИВ, генерал от кавалерии Владимiр Михайлович Безобразов (1857–1932) – с 1915 г. командующий войсками Императорской Гвардии.
В мемуарах градоначальника А.П. Барка сохранилось интересное свидетельство о визите в Адмиралтейство 27 февраля в семь часов вечера этого генерала. «”Ваше превосходительство, – обратился он к начальнику Петроградского военного округа ген. С.С. Хабалову, – знаете ли Вы, где находится голова взбунтовавшейся гидры?” Генерал Хабалов что-то невнятно ответил. – “Голова гидры на Таврической улице, в Государственной думе. Отрубите ее и завтра в столице наступит спокойствие”».

«Нас вели по Шпалерной улице, – рассказывал впоследствии Н.А. Маклаков Н.Д. Тальбергу. – Вокруг рычала озверевшая толпа, посылавшая нам ругательства, иногда ударявшая и подталкивавшая нас при полном равнодушии конвойных. Какой-то детина вскочил ко мне на спину и сдавливал ногами. Моя давно сломанная и постоянно напоминавшая о себе нога сильно болела. […] …Кто-то ударил меня по голове; я упал…»


Николай Алексеевич Маклаков (1871–1918) – министр внутренних дел (16.12.1912–5.6.1915) .
Согласно официальной информации, ранение Н.А. Маклаков получил в результате «удара одного из солдат в виду оказанного им сопротивления конвоирам на пути следования к Таврическому Дворцу» (А.Б. Николаев). Убийства и ранения в те дни под предлогом сопротивления «революционным массам» и якобы стрельбе в них было делом обычным. Большая часть расправ с арестованными представителями Царской власти происходили по пути в Государственную думу. Кстати говоря, товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий был также ранен в голову.

Николая Алексеевича Маклакова привели в Таврический Дворец 1 марта в начале девятого вечера.
«При желании, – цинично высказывался Керенский, – можно было бы устроить сцены народной расправы…»
Очевидцем привода в Таврический дворец сенатора С.Я. Утина был не раз уже упоминавшийся нами граф Э.П. Беннигсен:
«…Появился какой-то прилично одетый господин, приведший в сопровождении двух солдат другого штатского. Отрекомендовался он комиссаром Московской части Сватиковым и заявил, что привел сенатора Утина.
Картина эта произвела на меня крайне неприятное впечатление: дико было видеть, что интеллигентный, видимо, человек (только позднее узнал я, что Сватиков был приват-доцент) конвоирует другого, тоже интеллигентного человека. Добавлю, что Утин был сенатором гражданского кассационного департамента и политикой не занимался».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (11)


Плакат 1917 г.


Ликвидация офицеров


«Отмечу еще одно странное явление, – писал думец граф Э.П. Беннигсен, – убийство военных выдающихся специалистов. Кажется, уже 27-го были убиты два генерала-артиллериста, работавшие на Обуховском заводе».
Днем 28 февраля до радостно-возбужденной Думы добрался морской офицер из Кронштадта. «Солдаты и матросы убивают всех офицеров Балтийского флота, – кричал он. – Комитет обязан вмешаться».



Матросы с крейсера «Рюрик». Срезают Царские погоны.

Утверждали, что офицеры уничтожались по спискам, подготовленным немцами.
Документ такой действительно существовал. «В список были включены почти все адмиралы, командиры, офицеры и старшие специалисты судов действующего флота, а также наиболее выдающиеся офицеры морских специальных школ. Если бы все перечисленные лица были убиты, – флот немедленно и надолго вышел бы из строя».



Офицеры Российского флота. Гельсинфорс. Февраль 1917 г.

Непосредственными исполнителями этой акции стали находившиеся на содержании у немцев финские националисты.
Известно, что столкновения в Кронштадте были спровоцированы финской националистической организацией «Шюцкористо». («В подавляющем большинстве случаев, – свидетельствуют офицеры-очевидцы, – инициаторами этой расправы являлись не свои матросы, а какие-то посторонние, переодетые матросами».)
Глубоко законспирированная, эта организация действовала в Кронштадте в течение весьма непродолжительного времени, затем незаметно исчезнув.



Одна из шаек финских националистов, вооруженных оружием с русских военных складов.

«Жертвы эти, – цинично признавал один из националистов Спитберг, – нужны были во имя революции. Мы опасались, что Балтийский флот, не примкнувший сразу к кронштадтскому восстанию, займет под умелым политическим руководством Непенина контрреволюционную позицию. Это соображение вынудило нас поспешить вырыть ров между офицерами и матросами.
Между ними должна была лечь кровь. Только тогда их взаимоотношения стали бы невосстановимы; офицеры всегда смотрели бы на матросов, как на убийц, а последние, из опасения возмездия, крепче держались бы революции…»
По мнению шюцкоровцев, жертвы эти будут неизбежно «толкать революцию вперед», что приведет, в конце концов, к развалу России и получению Финляндией независимости.



Митинг на Якорной площади в Кронштадте в день похорон погибших во время переворота. 23 марта 1917 г.


Командующий Балтийским флотом вице-адмирал А.И. Непенин остро чувствовал саму опасность и хорошо знал, откуда она исходит.
2 марта в 12 час. 30 мин. адмирал послал в Петроград телеграмму, адресованную председателю Государственной думы и Военной комиссии ВКГД: «Боюсь, что из тюрем Петрограда выпущены, состоящие за судебным следователем Мошкевичем, восемь человек ведомых шпионов, обвиненных еще в покушении на подрыв судов, к чему дело уже дважды было близко, за тем же следователем состоят более двухсот человек финляндской военной организации, обучавшихся в Германии и действовавших по ее указанию. Распоряжение о задержании их в пределах Финляндии сделано, прошу и Вашего содействия в задержании этих людей».
О том, каково было содействие революционного Петрограда, хорошо видно из факта хищения во время переворота значительного количества оружия и боеприпасов и переправки его в Финляндию, что подтверждается официальными документами. Сделать это тем более было легко, что пограничная стража на границе между Империей и Великим Княжеством Финляндским была разгромлена и германские агенты безпрепятственно проникали в Россию.
А адмирал был убит в Гельсингфорсе 4 марта. Германский след в этом преступлении был неоднократно подтвержден.



Командующий Императорским Балтийским флотом вице-адмирал Андриан Иванович Непенин (1871–1917).

Обстоятельства убийства сохранили воспоминания очевидца – штабс-капитана Н.М. Таранцева. По его словам, толпа оттеснила сопровождавших адмирала офицеров. «Непенин остановился, вынул золотой портсигар, закурил повернувшись лицом к толпе и, глядя на неё, произнес как всегда, негромким голосом: “Кончайте же ваше грязное дело!” Никто не шевельнулся. Но, когда он опять пошёл, ему выстрелили в спину. И он упал. Тотчас же к телу бросился штатский и стал шарить в карманах. В толпе раздался крик “шпион!”. Тут же ждал расхлябанный, серый грузовик. Тело покойного сейчас же было отвезено в морг. Там оно было поставлено на ноги, подпёрто брёвнами и в рот была воткнута трубка».
Вечером того же дня один из сопровождавших адмирала офицеров, лейтенант Петр Игнатьевич Тирбах разыскал тело командующего, обмыл, одел и на следующий день устроил похороны.



Могила вице-адмирала А.И. Непенина на русском православном кладбище в Хельсинки.

Потрясающие картины расправы с офицерами на главной базе Балтийского флота – Гельсингфорсе – дает капитан 2 ранга (впоследствии контр-адмирал), кавалер всех русских боевых орденов с мечами Г.К. Граф.
Описав неистовства в первые дни марта на кораблях, он прибавляет, что на берегу «убийства офицеров происходили в обстановке еще более ужасной. Их убивали при встрече на улице или врываясь в их квартиры и места службы, безчеловечно издеваясь над ними в последние минуты. Но и этим не довольствовалась толпа зверей-убийц: она уродовала и трупы и не подпускала к ним несчастных близких, свидетелей этих ужасов. […]
Даже похоронить мучеников нельзя было так, как они того заслуживали своей кончиной: боялись издевательств во время погребения […]. Первое время над их могилами нельзя было сделать и надписей на крестах, так как по кладбищам бродили какие-то мерзавцы, которые делали на крестах различные гнусные надписи. […]
Большинство из них погибло от рук таинственных убийц в форме матросов и солдат, но были павшие и от рук своей собственной команды…
Разбираясь в этих убийствах, в связи с существовавшими взаимоотношениями на флоте между офицерами и командами, нельзя не прийти к убеждению, что то, что произошло, было не случайным явлением, а кем-то организованным, преднамеренным убийством. Но с какой целью?
Мы тогда терялись в догадках, стараясь найти причину убийства наших несчастных офицеров. Некоторые приписывали это германским агентам, с целью расстроить боеспособность флота, другие – какой-то таинственной организации, тем более, что в городе появился список офицеров, намеченных к убийству, причем в него были помещены все командиры, старшие офицеры и старшие специалисты. Если бы убийства действительно были бы по нему выполнены, то флот оказался бы совершенно без руководителей.



Похороны убитого морского офицера.

Но так или иначе, для всех было ясно, что все эти эксцессы были вызваны искусственно, под влиянием агитации, совершены просто подосланными убийцами, а не были вспышкой негодования за отношение начальства к подчиненным.
Только значительно позже, совершенно случайно, один из видных большевицких деятелей, присяжный поверенный еврей Шпицберг в разговоре с несколькими морскими офицерами пролил свет на эту драму. Он совершенно откровенно заявил, что убийства были организованы большевиками во имя революции. Они принуждены были прибегнуть к этому, так как не оправдались их расчеты на то, что из-за тяжелых условий жизни, режима и поведения офицеров переворот автоматически вызовет резню офицеров.
Шпицберг говорил: “Прошло два, три дня с начала переворота, а Балтийский флот, умно руководимый своим Командующим адмиралом Непениным, продолжал быть спокойным. Тогда пришлось для “углубления” революции, пока не поздно, отделить матросов от офицеров и вырыть между ними непроходимую пропасть ненависти и недоверия. Для этого-то и были убиты адмирал Непенин и другие офицеры. Образовывалась “пропасть”, не было больше умного руководителя, офицеры уже смотрели на матросов как на убийц, а матросы боялись мести офицеров в случае реакции” […]
Эти убийства были ужасны, но еще ужаснее то, что они никем не были осуждены. Разве общество особенно требовало их расследования, разве оно их резко порицало?..»



Поднятие красного флага на крейсере «Память Азова» в Ревельском порту. 2 апреля 1917 г.

На террор верные присяге русские офицеры и матросы ответили террором. Была организована группа «партизан-мстителей». Они подстерегали чухонских террористов в море и «безпощадно топили всех до одного вместе с их лайбами и баркасами».
Одним из официальных лиц, ответственных за убийства офицеров, был назначенный переворотчиками в ночь с 27 на 28 февраля комендантом Петрограда член масонской ложи думец полковник Б.А. Энгельгардт.
В приказе, написанном 1 марта прямо на заседании Временного комитета Государственной думы, он ссылаясь на слухи о том, что будто бы «офицеры в полках отбирают оружие у солдат».
Эти слухи в том же документе прямо объявляются ложными, тем не менее, полковник отдает вот такое распоряжение: «Как председатель Военной комиссии Временного комитета Государственной думы я заявляю, что будут приняты самые решительные меры к недопущению подобных действий со стороны офицеров, вплоть до расстрела виновных».



А.Ф. Керенский в Кронштадте. Весна 1917 г.

Впоследствии Энгельгардт сам признавался: «Этот приказ послужил основанием для обвинения меня впоследствии в расстреле офицеров десятками в Таврическом саду, что повлекло для меня много неприятностей в стане белых во время гражданской войны».
Однако этот думец не был столь расторопен, когда действительно следовало побезпокоиться о безопасности жителей Петрограда. В ответ на предложение полковника А.П. Кутепова в тот же день 1 марта вывести для поддержания порядка в столице солдат с красными комендантскими повязками на рукавах Энгельгадт вспылил: «Прошу вас не учить».
И убивать продолжали…



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (9)


«Расправа с фараонами». Открытка 1917 г.


Охота на людей


Однако не только арестами занимались те банды Керенского.
В воспоминаниях вполне сочувствовавшего перевороту секретаря графа Л.Н. Толстого Вал. Булгакова, оказавшегося в Петрограде 27 февраля, содержатся уникальные свидетельства очевидца:
«…Ночь с 27-го на 28-е число носила до известной степени решающий характер для судеб революции. В эту ночь, как передавали, происходило повсеместное избиение полицейских. Один из них был убит под нашими окнами».
Вот что вскоре рассказал ему студент-технолог, работавший в военной комиссии. «По его словам, из 7000 городовых, числящихся в Петрограде, за дни революции убито было около половины.



Сторонники нового режима.

Трупы городовых и по сие время плавают в Обводном канале, куда их бросали. Особенно много избито полицейских в ночь с 27-го на 28-е февраля. В эту ночь была устроена “экспедиция” для борьбы со сторонниками старой власти, и он сам участвовал в этой экспедиции. Она тронулась на автомобилях из двора дома № 5 по Знаменской улице. Оттуда одних пулеметов вывезли не менее 100.
Все движение, по словам студента, организовали Александр Федорович Керенский и Николай Семенович Чхеидзе, – он так и говорил, полностью называя обоих революционных деятелей. И в голосе его слышалась прямо нежность, благодарная, преданная нежность, когда он говорил, Керенский и Чхеидзе, по выражению юного революционера, “направили в русло ярость толпы”».
(Ровно через девять лет, в 1926 г., один из этих канализаторов народной ярости – Чхеидзе – в парижской больнице для бедных располосует себе бритвой горло …)



Председатель Совета рабочих и солдатских депутатов Н.С. Чхеидзе приветствует прибывшие в Таврический дворец флотские части.

Накануне отъезда в Москву, в первые дни марта 1917 г., В. Булгаков зашел в парикмахерскую. «Брадобрей, услуживавший мне, мальчик лет 16-17, с веселой словоохотливостью поведал во время работы, что он ездил на одном из революционных автомобилей, когда избивали полицейских. Главный бой произошел на Гончарной улице. На их автомобиле было убито человек 13, тогда как они убили стражников человек 50.
– Я сам двух убил, – весело говорил мальчик. – И наобум не стрелял, а метился!..
[…] …Ужасно было и то, что рассказывал мальчик, и особенно эта наивная гордость его, как хорошим делом, участие в убийстве людей».
Вот несколько картинок с натуры:
27 февраля. «– Эй, фараоны! Конец вам! – кричали из толпы. […] Продолжали вспыхивать перестрелки. Люди впадали в истерику от возбуждения. Полиция отступала» (П. Сорокин. Дальняя дорога. Автобиография).



«Огонь по фараонам!»

Из дневника Д.В. Философова: «…На дворе шум. Подхожу к окну – группа солдат и штатских (рабочих) с ружьями. Один солдат, по-видимому, пьяный, выстрелил куда-то наверх. Оказывается, у нас во дворе живут двое городовых. Солдаты требуют их выдачи. До сих пор это длится. Все стоят. Изредка кричат ура!»
Дневниковая запись М.М. Пришвина за 28 февраля: «Две женщины идут с кочергами, на кочергах свинцовые шары – добивать приставов».
Вторая половина дня 28 февраля. «Чувствовалось, что положение сильно ухудшилось: улица, узнав о роспуске войск, хозяйничала уже непосредственно у Адмиралтейства. Слышались радостные крики “ура”, – пальба шла вовсю. Пули щелкали по крышам и по двору. Из ворот бросился ко мне с исказившимся от страха лицом какой-то человек […]
– Я – жандармский офицер из наряда… спасаюсь от толпы… они едва не растерзали меня… я спрятался к дворнику… он дал мне шапку и пальто… они сейчас ворвутся и прикончат меня… спасите…»
«С Лиговки валит толпа: масса солдат и черных фигур мальчишек и штатских. Ведут высокого жандарма в форме. К ним кидаются с Невского все, лезут к жандарму, стесняют движение толпы. Наконец, шествие останавливается. Крики. Вновь тронулись. Гляжу: позади жандарма поднимается винтовка и медленно, тяжело опускается прикладом на голову несчастной жертвы революции. Шапка слетает с жандарма. Рука с винтовкой замахивается и опускается еще раз. Жандарм останавливается, оглядывается, что-то говорит и, кажется, крестится. Его, видимо, готовы убить. “Зачем остановился? Зачем остановился? Иди!” – хочется крикнуть несчастному».
«Поворачиваю на Дворцовую площадь. Только что прошел арку Генерального Штаба, как снова – шествие. С площади ведут представителя ненавистного толпе племени “фараонов”: вот он идет – высокий, рыжеусый, тоже в черном пальто нараспашку, с расстегнутым воротником белой рубашки. Толпа бежит за ним и злорадствует. Один солдат забегает вперед и замахивается».




«В доме № 93 на Мойке взяли городового. Он не стрелял, а только квартировал здесь. Отряд матросов повел его в направлении к центру города.
– Не люблю фараонов! – сказала вслед девочка лет тринадцати, стоявшая у подъезда соседнего дома, где она, по-видимому, заменяла швейцара».
«…Все было тихо до вечера, – заносил в дневник в ночь с 27 на 28 февраля писатель А. М. Ремизов. – Около семи началась стрельба и продолжалась всю ночь и почти весь вчерашний день. […] Искали по чердакам этих городовых… Стреляли ребятишки, дурачась». И на следующий день (1 марта): «Всё городовых ловят».



В поисках скрывающихся сторонников Царского режима.

Из дневника ген. Ф.Я. Ростковского за 1 марта: «Вывешено объявление с фотографиями городовых и надписью: вот, кто пил нашу кровь…»
«Я вышел на улицу. На углу Эртелева и Бассейной я заметил большое кровавое пятно. Наш старый дворник Дмитрий Яковлевич Арефьев, видимо, содрогаясь внутренне, засыпал кровь песком… Кто ее пролил?»
…Шел Великий Пост. «Хвосты» (искусственно созданные очереди за хлебом) в Русской столице преобразились в народные гуляния.



Февральские «хвосты».

«Я был счастлив с этими толпами. Это была Пасха (! – С.Ф.) и веселый масленичный наивный рай», – так чувствовал утонченный эстет Виктор Шкловский. – Громили магазины, полицейские участки, трамваи. Особенно любили забавляться с “малиновыми” (городовыми), убивали, спуская под невский лед.
«“Гуляющие”, как бы играя, не только палили магазины, “спекулянтские” склады, суды, полицейские участки. Прямо на улицах, “во имя свободы”, они устраивали ритуальные сожжения “врагов народа”, выявленных сообща толпой, – их привязывали к железным кроватям, которые водружали на костер! А это можно рассматривать как подсознательную ретрансляцию архетипов языческой культуры, богатой на обряды “битья” неугодных идолов, сжигания, например, на масленицу, чучела уходящей зимы. Картину предания огню “символов старого порядка” они воспринимали не иначе, как буквальную иллюстрацию к распространенному клише – “жертва на алтарь революции”».
А заодно с символами убивали людей.


ПЕРЕВОРОТ В ПЕТРОГРАДЕ.
Зарисовки с натуры художника Ивана Алексеевича Владимiрова (1870–1947)







«Те зверства, – свидетельствовал генерал К.И. Глобачев, – которые совершались взбунтовавшейся чернью в февральские дни по отношению к чинам полиции, корпуса жандармов и даже строевых офицеров, не поддаются описанию. Они нисколько не уступают тому, что впоследствии проделывали над своими жертвами большевики в своих чрезвычайках. Я говорю только о Петрограде, не упоминая уже о том, что, как всем уже теперь известно, творилось в Кронштадте».
«Этим зверям, – подтверждал полковник Ф.В. Винберг, – петербургское население в массах своих деятельно помогало: мальчишки, остервенелые революционные мегеры, разные буржуазного вида молодые люди, бежали вприпрыжку вокруг каждой охотящейся группы убийц и, подлаживаясь под “господ товарищей”, указывали им, где и в каком направлении следует искать последних скрывающихся полицейских».


Сожженный полицейский дом Московской части. Угол Загородного проспекта и улицы Гороховой.

«Оправданием» этих убийств, стимулировавших широкое участие в поисках переодетых полицейских народа, были пресловутые «пулеметы», якобы установленные на крышах домов.
Д.В. Философов в дни февральского переворота был вследствие болезни прикован к постели. Тем интереснее его дневник, в который он заносил все доносившиеся до него слухи от постоянно приходивших и звонивших к нему людей. На примере этих записей хорошо видно, как лживые слухи порождали психоз, выводивший за скобки всякий здравый смысл. Хорошо видно также, что размеры «пулеметного кошмара» увеличивались одновременно с упрочением власти захвативших ее заговорщиков.
(27.2.1917): «На Знаменской ул., д. 3, революционеры реквизировали склад пулеметов».
(28.2.1917): «На крыше нашего дома стал стрелять правительственный пулемет. […] Пулеметов на крышах много».
(1.3.1917): «Телефон от Игоря, говорит, что на Исаакиевской площади пулеметный кошмар. Стреляют с Исаакиевского собора и Мариинского дворца. Брат Сергей говорит, что у Нарвских ворот пулеметы тоже, по его сведениям, неистовствуют. Будто бы “десятки тысяч” народа гибнут. […] Теляковский [директор Императорских театров] арестован, потому что на крышах дирекции расставлены были пулеметы, так же, как на Аничковом дворце. В Аничковом дворце был обыск, нашли склад пулеметов и много городовых».
«Еще на Рождество после убийства Гришки говорили, что вся полиция вооружена пулеметами. […] Все эти пулеметы на крышах казенных зданий были заготовлены, очевидно, давно. Плохо информированные жандармы и полицейские продолжают геройски защищать старый режим, уже не существующий».



Разрушенное в результате пожара здание одного из полицейских участков в Петрограде.

Однако тщательное расследование, проведенное после переворота, ни к чему не привело. В начале апреля ЧСК, в надежде найти улики, обращалась к тем лицам, «которые в дни переворота обнаружили пулеметы на крышах и чердаках домов или задержали где-либо полицейских чинов вместе с пулеметами, явиться в возможно скорейшем времени для дачи свидетельских показаний» по адресу: Зимний Дворец, Советский [sic!] подъезд, на Дворцовой набережной. Устные заявления принимались ежедневно, вкючая и праздники, с 11 до 18 часов. При этом особо подчеркивалось: «Сведений, опирающихся лишь на слухи и неизвестные источники, просят не сообщать».
И действительно: басни были хороши для мемуаров, для обвинения реальных людей требовались еще факты. А их не было… Назначенный Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства специальный следователь В.О. Ювжик-Компанеец так ничего и не нашел.



Сгоревшее здание полицейского архива и сыскного отделения на Екатерининском канале.

Не было обнаружено ни одного заслуживающего доверия факта. «…Никаких следов этого заготовления не нашли, – писал о т.н. «протопоповских пулеметах» член ЧСК Ф.И. Родичев.
Позднее, уже в эмиграции, сами февралисты приписывали это «воображению возбужденных масс». В настоящее время исследователями это квалифицируется как «психоз».
Но жертвы у этого психоза были самые что ни на есть реальные…



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (8)


Знамена революции у Таврического дворца.


Вакханалия арестов


Сохранились свидетельства, как на деле происходили рядовые аресты в те дни.
Вот как об аресте отца, члена Государственного Совета В.И. Карпова, рассказала дочь:
«Как-то в его квартиру, где жили и я с мамой, пришел какой-то невзрачный, очень незначительного вида электротехник, сказавший, что он прислан проверить звонки. Он оставался недолго и мирно ушел. На другой день, уже вечером, только сели мы ужинать вместе с пришедшим к нам в гости адмиралом в отставке Николаем Аполлоновичем Типольтом, как раздался звонок. Горничная отперла входную дверь, и прихожая внезапно наполнилась распущенными солдатами, женщинами и страшными, совсем подозрительными типами, а впереди всех, с револьвером в руке, вошел в столовую маленький электротехник, проверявший накануне наши звонки. Он авторитетно заявил: “Ваше Превосходительство, Вы арестованы!”



Виктор Иванович Карпов (1859–1936) – русский юрист, член Государственного Совета по выборам от дворянства Екатеринославской губернии (с 1907 г.). Принадлежал к группе правых. Тайный советник (1914). Давний знакомый председателя Думы М.В. Родзянко, привлекавшего В.И. Карпова для консультации по сложным юридическим и политическим вопросам. Член Особых совещаний по обезпечению топливом (1915) и обороне (1916). Эмигрировал во Францию. Скончался в Ницце.

Адмирал быстро встал из-за стола и хотел сквозь толпу протесниться к выходной двери. Электротехник направил на него револьвер и столь же авторитетно заявил: “Вы, Ваше Превосходительство, тоже арестованы!” Бедный адмирал попробовал протестовать, но электротехник оборвал его и потребовал сдать какое у кого имеется оружие и патроны; у отца был револьвер с патронами, которые он отдал электротехнику.
Затем электротехник приказал всем своим и обоим арестованным выходить на улицу, причем он все время обращался к моему отцу, который был действительным тайным советником, и к адмиралу, называя их: “Ваше Превосходительство”.
Мама попросила его подождать, чтобы дать время моему отцу надеть теплую шубу на меху и высокие калоши, а адмиралу надеть его шинель. Электротехник согласился, и затем вся страшная группа стала спускаться по лестнице.
Прежде чем выйти, один из солдат отрезал шашкой большой кусок ветчины от стоявшего на столе окорока. Моя мать и я вышли вместе со всеми. Был холодный зимний день, на улицах лежал снег.
“Куда Вы нас ведете?” – спросил адмирал. “В Думу, Ваше Превосходительство”, – ответил электротехник. “Пешком?” – ужаснулся адмирал. “Ну, конечно, пешком, у нас нет автомобилей”, – подтвердил электротехник».



Генерал-майор Флота барон Николай Аполлонович Типольт (1864–1948) – председатель Особого присутствия по назначению пенсий и пособий за увечья мастеровым и рабочим Петербургского порта. Занимался генеалогией и геральдикой, до 1916 г. был казначеем Русского генеалогического общества. Перед эмиграцией во Францию в 1920 г. пожертвовал свою личную коллекции. Художественных барельефов и медалей в Эрмитаж. Один из основателей Историко-генеалогического общества во Франции. В 1936 г. уехал к дочери в Парагвай, где и скончался.

Когда автомобиль все же нашли, «арестованных посадили на заднее сидение, а спереди сел электротехник, держа револьвер, направленный на них. “Послушайте, – сказал адмирал, – спрячьте ваш револьвер”. – “Не безпокойтесь, Ваше Превосходительство, он не заряжен, это я только так, для блезира”, – отвечал электротехник, и продолжал держать револьвер по-прежнему».
Супруга В.И. Карпова связалась с М.В. Родзянко, бывшего дворянином одной с арестованным губернии, и в скором времени тот вернулся домой.
Не все аресты заканчивались, однако, столь благополучно. Пример тому – кончина в результате такой революционной акции первоприсутствующего сенатора А.М.К., родственника графа Л.Н. Толстого.
«Хотя ничья, движимая революционной местью, рука не поразила старика-сенатора, – отмечал очевидец, – но до известной степени и он пал жертвой событий. […]
Дряхлый, с разбитыми ногами, почти лишенный возможности передвигаться без посторонней помощи старик сидел за столом в одной из комнат своей квартиры. Никого из семейных не было дома. Звонок. Прислуга открывает дверь. Вламывается толпа – солдаты, рабочие. Идут прямо к хозяину. Начинается допрос, предъявляются какие-то требования… Старик, видно, был ошеломлен. Он не привык ни к чему подобному. Что за тон?! В его квартире! Они даже в шапках!
– Прошу вас сначала снять шапки, раз вы пришли в мою квартиру!
Старик разволновался, раскричался и даже застучал своим костылем по полу.
Пришедшие, видимо, поняли, что имеют дело с человеком, с которого и взять нечего, повернулись и ушли. А старик к вечеру умер от кровоизлияния в мозг».
Были и еще более вопиющие случаи.
«Трагически оборвалась жизнь либерально настроенного сенатора генерала от артиллерии А.В. Чарторыйского [1855–1917], – пишет обследовавший архивные документы того периода историк А.Б. Николаев. – 1 марта в 7 часов вечера в его квартиру ворвалась толпа матросов. Произведя обыск, матросы сложили посреди комнаты изъятые у сенатора “все дела и документы” и подожгли их. Затем они “начали производить безпорядочную стрельбу”, во время которой Чарторыйский был легко ранен. Матросы насильно отвели сенатора в лазарет на перевязку. Другая толпа пьяных матросов ворвалась в кабинет, и “увидев, что врач перевязывает рану Чарторыйскому, заявили, что: «Нам генералов не надо»”. Сенатора вытащили на улицу и убили, причем голова Чарторыйского “была отрезана и отброшена”».
Да, когда в России «лучшие» ее, излюбленные передовые люди лес рубят, то щепки ох как летят…




Главной пружиной вакханалии арестов был Керенский, что подтверждается свидетельствами многих очевидцев и участников событий. Приводившие арестованных, свидетельствовал депутат Думы А.И. Рыслев, «почему-то требовали только Керенского и ему сдавали слуг старого режима».
Военные чины, производившие аресты, подтверждал М.В. Родзянко, указывали «имя члена Государственной думы Керенского, как руководителя их действий».
Имея в виду Керенского, исследователи и участники событий Д.О. Заславский и В.А. Канторович подчеркивали: «…К нему приводили арестованных сановников, он отдавал приказания солдатам, вокруг него создавался штаб».




Красочную картину одного из таких приказов рисует в своих воспоминаниях по горячим следам событий уже упомянутый нами А.И. Рыслев.
Вызвавшемуся из окружавшей его толпы пожилому отставному поручику в черном пальто в военной фуражке и «на костылях на обе ноги» Керенский предложил возглавить отряд и «идти в Жандармское управление, занять его и арестовать жандармов».
«Безногий, седой поручик, – свидетельствовал Рыслев, – сразу же по-военному скомандовал в толпу, вызвал желающих составить третий отряд, построил его, насколько это было возможно из разрозненных солдат и не обученных строю рабочих, и на костылях, впереди отряда, пошел исполнять опасное, ответственное дело. Через несколько часов этот поручик на своих костылях возвратился к Таврическому дворцу, вызвал члена Думы Керенского и по-военному отрапортовал: “Член Думы Керенский! Я арестовал в полном составе Жандармское управление, привел его сюда”…»
По неложному слову Господню о том, «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным» (Лк. 8, 17), сегодня нам известно, как происходила та акция
«…Начальник жандармского управления генерал Волков, – свидетельствует в своей книге “Жандармы и революция” генерал П.П. Заварзин, – ввиду революции приводил дела в порядок для сдачи управления новому начальнику. Ему докладывают, что толпа движется к зданию управления. Он отпускает всех служащих, а сам остается на своем посту.
Через несколько минут пьяная, жаждущая крови и приключений толпа, во главе с одноногим хулиганом, вытащила семидесятилетнего старика на улицу, избила его, и по приказанию главаря три пьяных солдата повели его в полицейский комиссариат.
Два солдата были настроены закономерно, третий же, водворив Волкова в комнату с выбитыми окнами, начал издеваться над ним, наводя на него ружье и прицеливался. Проделав это несколько раз, он выругался и застрелил генерала Волкова, сказав, что теперь ему не до генералов, так как пора отдыхать, а не шляться по городу с арестантами».
Судя по другим воспоминаниям, мучения генерала И.Д. Волкова на этом не закончились. Изувеченного жандармского генерала доставили в Думу.
«Увидав израненного и обезображенного Волкова, – вспоминал ген. К.И. Глобачев, – Керенский заверил его, что он будет находиться в полной безопасности, но в Думе его не оставил и не отправил в госпиталь, что мог сделать, а приказал отвести его в одно из временных мест заключений, где в ту же ночь пьяный начальник караула застрелил его».
В Отдельном корпусе жандармов генерал-лейтенант Иван Дмитриевич Волков (1854–1917) служил с января 1880 г. С начала 1915 г. он был начальником Петроградского губернского жандармского отделения.



Одно из сожженных в дни переворота жандармских управлений.

Возвращение одноногого поручика в Думу запечатлелось в памяти думца, князя С.П. Мансырева:
«…В вестибюле дворца, уже часов в 10 вечера, появился какой-то седовласый тип, на костылях, одетый в мундир поручика; он с помощью нескольких солдат привел человек 30 обезоруженных, но в форме жандармских офицеров и полицейских чиновников.
Остановившись в круглом зале, он громогласно возвестил, что просит доложить о себе “руководителю революции, депутату Керенскому”. Пошли за ним; Керенский явился и с горделивой осанкой остановился перед стариком. Тот, вытянувшись елико возможно, держа руку у козырька, рапортует: “Имею честь доложить, что мною схвачены в разных местах, обезоружены и приведены 30 врагов народа. Головы их передаю в ваше распоряжение”.
Приняв “рапорт”, Керенский внушительно ответил: “Благодарю, поручик, рассчитываю на вас и впредь… Уведите их!” – и важно удалился. Ни один вопрос: за что, при каких обстоятельствах были схвачены злополучные, задан “руководителем” не был; куда вести их – тоже никто не знал.
Но толпа поняла по-своему это приказание: набросилась на приведенных и стала их неистово избивать кулаками и прикладами, так что некоторые из “врагов народа” здесь же повалились замертво, а других вытолкали за двери и куда-то действительно повели… – судьба их осталась неизвестной…»



Группа арестованных жандармов.

До сих пор не совсем ясным является состав этих банд. За всей этой внешней «стихийностью» чувствуется некая недосказанность.
Особенно она значима в устах такого человека, как С.Д. Масловский. Арестованных, писал он, «приводили к нам – револьверное дуло у виска – какие-то, неизвестными оставшиеся, люди, сдававшие пленных и уходившие снова “на охоту”».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (6)


Иван Владимiров. «Долой Орла!»


Уничтожение контрразведки


Кроме сановников, полицейских и жандармов, направляемая Керенским Военная комиссия отдавала приказы и об арестах контрразведчиков. Это особая и вовсе неисследованная тема.
Уже 28 февраля в 10 час. 45 мин. Б.А. Энгельгардт подписал приказ вооруженной группе из 50 человек арестовать контрразведывательное отделение при штабе Петроградского военного округа (ул. Знаменская, д. 41, кв. 8) и начальника этого отделения полковника Отдельного корпуса жандармов В.М. Якубова (1868–?) (Фонтанка, 54).
Арестам подвергались не только контрразведчики, но и все лица, заподозренные в связях с ними.
Разгром контрразведки был целиком на совести Военной комиссии Временного комитета Государственной думы и лично Б.А. Энгельгардта. В связи с этим на заседании Петросовета 1 марта последний был даже заподозрен в пособничестве немцам.



Полковник Борис Александрович Энгельгардт (1877–1962) – депутат IV Думы, активный участник переворота. Возглавлял Военную комиссию Временного комитета Государственной думы, занимавшуюся организацией восставших войск. Первый комендант революционного Петрограда. Масон.
Незадолго до переворота на вопрос своего однокашника по Пажескому корпусу (А.А. Игнатьева), как же он собирается справиться с «распутинской и тесно связанной с нею сухомлиновской кликой», полковник ответил: «Да, пожалуй, придётся революционным. Опасаемся только, как бы “слева” нас не захлестнуло».
Летом 1918 г. бежал из Петрограда, занимал крупные посты в Белой армии на Юге России. В эмиграции во Франции и Латвии. С 1940 г. отбывал административную ссылку в Хорезмской области. В 1946 г. вернулся в Ригу, где и скончался.


2 марта новый председатель Военной комиссии А.И. Гучков отдал приказ об аресте прапорщика П.Я. Логвиновского, члена «Комиссии Н.С. Батюшина», состоявшей при контрразведывательном отделении штаба Северного фронта и занимавшейся расследованием злоупотреблений тыла.
Павел Яковлевич Логвиновский до войны был присяжным поверенным округа Московской судебной палаты. Будучи мобилизованным, командирован в Следственную комиссию генерал-майора Генерального Штаба Н.С. Батюшина.
Что касается Комиссии, то она была известна своими арестами деятелей торгово-промышленного мiра, а также обысками и выемками в банках.



Генерал-майор Николай Степанович Батюшин (1874–1957) – с начала 1917 г. возглавлял Комиссию по борьбе со шпионажем при штабе Северного фронта. Участник Белого движения. После эвакуации из Крыма жил в Югославии, где преподавал в Белградском отделении Высших военно-научных курсах профессора генерала Н.Н. Головина. В годы второй мiровой войны перебрался в Бельгию, где и скончался в доме престарелых в Брен-ле-Конт.
В октябре 2004 г. останки генерала были торжественно перезахоронены на Николо-Архангельском кладбище в Москве.



Любопытно, что тем же днем (2 марта) датирован приказ об аресте Логвиновского Высшей следственной комиссией за подписью М.Ю. Джафарова на том якобы основании, что прапорщик имел «отношение к делу Манасевича-Мануйлова». (Как видим, переворотчики уже тогда стали искать подходы к делу о Г.Е. Распутине. И.Ф. Манасевич-Мануйлов был известен как лицо, весьма близкое Царскому Другу.)
5 марта прапорщика Логвиновского освободили, но 8 апреля вновь арестовали по приказу начальника штаба Петроградского военного округа от 7 апреля.
Понять, что в этом случае пытались прикрыть пришедшие к власти люди, в какой-то степени можно из анонимной записки бывшего сотрудника контрразведывательного отделения при Штабе Петроградского военного округа на Мойке, написанной в апреле 1917 г. и опубликованной в 1924 г. П.Е. Щеголевым в его журнале.
Судя по ней, русские спецслужбы внимательно наблюдали за еврейскими и «банковскими делами», за организацией забастовок на Путиловском и Обуховском заводах, обладая там сетью филеров («собственным сообщением с фабрик»); расследовали пожары на заводах «от невыясненных причин».
Особое безпокойство вызывал «прошедший на своем веку огонь и воду», заведовавший в отделении делами заводов и фабрик П.В. Гусев.
Петр Васильевич, по словам автора записки, проявил себя как «враг народа и всякой политической свободы», держа руку на пульсе забастовочного движения.
Гусев пользовался поддержкой начальника отделения капитана Сергея Алексеевича Соколова (учителя одного из Великих Князей и завсегдатая привилегированного Императорского яхт-клуба).
Контрразведчики, по словам анонима, «вызывали директоров завода (иногда это делал и Соколов) и “советовал” повысить заработную плату; эти “советы”, особенно инженерам-евреям, делались в такой форме, что не последовать им не было возможности. После первых удачных вмешательств Соколов нашел, что таким образом можно быть ликвидатором большинства забастовок; он стал интересоваться забастовками, вмешиваться в них по своему усмотрению; “агитаторов” он высылал из Петрограда и сдавал в солдаты, а предпринимателей заставлял угрозой повышать расценки».
В записке говорилось о некоторых документах, хранившихся в архиве контрразведывательного отделения (разумеется, не о самых важных): дела о взрывах на Пороховых заводах, о пожаре на Шлиссельбургском пороховом заводе, о забастовке 1915 г. на Путиловском заводе.
Наконец, постоянно пополнялись особые «списки лиц, проходивших по делам к.-р.». («Соколов распорядился о занесении в списки с краткой характеристикой и с указанием страницы “дела” всех без исключения фамилий, попадавшихся в делах», без различия общественного и какого-либо иного положения.)



Сожженный и разграбленный полицейский архив на Екатерининском канале в первые дни февральской революции 1917 года.

Временщики опасались обнародования не столько пресловутого «германского следа», сколько соединенного «союзнического» (прежде всего, английского) и русского «освободительного» (самого широкого политического спектра).
Думаю, не один из новых власть имущих облегченно вздохнул, узнав об уничтожении архива контрразведки. В первые дни после переворота «“неизвестные лица” сожгли к.-р. отделение».
Весьма информированный современник утверждал, что германский агент Карл Гибсон, «выскочив на свободу при февральском перевороте, первое же, что сделал, это привел толпу и ворвался с ней в помещение контрразведки под предлогом, что пришел громить “охранку”». Прежде всего он разыскал свое дело и «унес его с собою».
Тем временем, подстрекаемая им толпа «переломала шкафы, сожгла и перервала много бумаг, разбросала по полу до 300 тысяч регистрационных карточек, хранившихся в алфавитном порядке». Доставленные в Таврический дворец контрразведчики были «намеренно представлены, как политические агенты Охранного отделения»
Современный исследователь (А.А. Зданович) приводит настоящую фамилию Гибсона – Рейнсон
.


Разгромленный полицейский архив.

Однако далеко не со всеми структурами контрразведки обходились столь круто.
28 февраля был арестован начальник Петроградского Морского контрразведывательного отделения (Каменноостровский пр., д. 1, кв. 38) полковник И.С. Николаев, освобожденный 1 марта по личному указанию Керенского.
Одной из важнейших контрразведывательных структур вне театра военных действий было Центральное военно-регистрационное бюро (Дворцовая площадь, д. 10), подчинявшееся Отделу генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба.
Пост генерал-квартирмейстера с июля 1916 г. занимал генерал-майор Генерального штаба М.И. Занкевич.



Генерал-майор Михаил Ипполитович Занкевич (1872–1945) был назначен и.д. генерал-квартирмейстера Генерального Штаба 11 июля 1917 г.. В этой должности он пребывал вплоть до апреля, когда был направлен в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандующего и Временного правительства во Францию. О доверии временщиков к генералу свидетельствовало также то обстоятельство, что в феврале-апреле 1917 г. его назначили начальником военной охраны Петрограда.

Исследователи отмечают его «особую роль» в перевороте. «А.И. Гучков говорил, что у него с М.И. Занкевичем были настолько “добрые отношения”, что он делился с А.И. Гучковым секретной информацией.
27 февраля А.И. Гучков, как один из руководителей революции, встречался с М.И. Занкевичем. Речь шла о поведении начальника войсковой охраны в условиях вспыхнувшего солдатского восстания. Судя по словам А.И. Гучкова, М.И. Занкевич не собирался проводить против восставших каких-либо активных действий».



Продолжение следует.