Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (39)




Кругом одни шпионы (продолжение)


С.Н. Мясоедов был арестован вечером 18 февраля в Ковно, куда он был отправлен по служебным надобностям. В ночь же с 18 на 19 февраля, «по заблаговременной телеграмме начальника штаба Северо-Западного фронта [ген.-лейт. А.А. Гулевича], по многим городам были произведены обыски и аресты лиц, связанных родством, знакомством или какими бы то ни было сношениями с Мясоедовым. Всех арестованных надлежало направлять в Варшаву, самое же дело, как было указано в телеграмме генерала Янушкевича, “повелено закончить быстро и решительно”» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 108).
Всего было арестовано 13 человек. При этом начальник Петроградского Охранного отделения полковник П.К. Попов подчеркивал, что «существенных, неопровержимых улик в шпионской деятельности ни у кого […] обнаружено не было» (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». С. 239-240).
Заказной характер дела становится ясным и из прямо-таки бросающихся в глаза многочисленных грубейших попраний законов и грубейшего непрофессионализма контрразведчиков.
Само «перенесение дела в Варшаву, в Варшавский военный округ, – отмечал генерал А.И. Спиридович, – являлось противозаконным. Там дело было поручено не военному следователю, как того требовал закон, а следователю по важнейшим делам Варшавского окружного суда, каковую должность временно занимал некто Матвеев. 16 марта из Ставки последовало повеление выделить из общего производства личное дело Мясоедова и назначить его к слушанию в Военно-полевом суде. Это повеление указывало ясно на желание Ставки покончить с делом Мясоедова поскорее, что и было понято в Варшаве (да и было разъяснено командированным из Ставки для наблюдения за ходом процесса прапорщиком Орловым – позже по службе у большевиков Орлинский, место которого занимал Матвеев)» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 109).
Руководивший предварительным расследованием дела С.Н. Мясоедова главный военный прокурор при штабе войск Западного фронта В.Г. Орлов вспоминал, как он и целый штат его помощников «денно и нощно […] проводили допросы, судебные разбирательства на местах, выбивали [sic!] признания, расшифровывали тайнопись» (В.Г. Орлов «Двойной агент. Записки русского контрразведчика». М. 1998. С. 45).



Владимiр Григорьевич Орлов (1882–1941).
Французские осведомительные органы в 1923 г. характеризовали В.Г. Орлова следующим образом: «…Человек умный, крайне энергичный и ловкий. Совершенно лишен каких-либо принципов. Гонится исключительно за деньгами. В 1921 г. осведомлял французов, давал сенсации, но ничто не подтвердилось, и его выгнали» (В.Г. Орлов «Двойной агент». С. 231).


Даже из этих весьма пристрастных самооправдательных мемуаров видно, сколь большое, просто исключительное внимание уделялось именно этому делу, ибо целью было завалить Военного министра, других подходов к которому не было. «За каждым, кто хоть как-нибудь был связан с Мясоедовым, – отмечают исследователи, – следила целая армия агентов. В России вряд ли нашелся хотя бы один действующий сотрудник разведывательной службы, который не принимал бы участия в наблюдении за подозреваемыми» (Там же).
М.К. Лемке, соприкасавшийся в Ставке с В.Г. Орловым, сообщал в своем дневнике небезынтересные сведения о последнем: «Пустовойтенко говорит, что, когда он прибыл с Алексеевым на Северо-Западный фронт, в разведывательном отделении штаба уже служил и работал прапорщик Владимир Григорьевич Орлов, призванный из следователей по особо важным делам округа Варшавской судебной палаты. Он тогда же потребовал у него доклад по делу шпиона Мясоедова, и якобы оказалось, что во всем обширном деле не было ни одного документа, объективно доказывающего виновность повешенного. Все инкриминированное Мясоедову было таково, что никоим образом не доказывало чего-нибудь неопровержимого. Вместе с ним судили еще несколько человек и часть их принуждены были оправдать, а впоследствии члены суда узнали от “поливановцев”, что этот шаг не пройдет им даром. Дело Мясоедова, по словам Пустовойтенко, нужно было прежде всего именно Поливанову, чтобы утопить Сухомлинова. Перетц говорит, что знает от своего товарища Потапова, бывшего членом суда, что действительно юридически дело было обосновано плохо и Поливанов вел сплошную интригу. Орлов состоит теперь в прикомандировании к нашему управлению и работает в верховной следственной комиссии, где всячески ищет улик против Сухомлинова. Сегодня он приехал сюда – лицо белобрысого Мефистофеля. Когда Пустовойтенко прибыл в Ставку, он застал Орлова здесь и очень был рад откомандированию его в комиссию. Пользуясь этим, он отчислил его от управления в распоряжение Западного фронта, где Орлов официально занимает должность переводчика при разведывательном отделении. Сегодня Орлов приехал, чтобы допросить Кондзеровского как свидетеля по делу Сухомлинова. Говорят, что Орлов из таких юристов, что если ему человек кажется виновным, то он не прочь и создать улики. Таково его убеждение. Честные штабы любят его присутствие: оно наводит страх на негодяев в области воровства» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1914-1915». С. 250-251).



Генерал-квартирмейстер Ставки генерал М.С. Пустовойтенко и его протеже – революционер М.К. Лемке.

Новейшие исследование показывают, что «в русской Ставке не было особенным секретом то, что мясоедовское “дело” было организовано при сильнейшем давлении на суд со стороны Великого Князя и генерала А.А. Поливанова для того, чтобы снять Сухомлинова с его поста» (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». С. 69). За А.А. Поливановым же, как известно, стоял А.И. Гучков.
По мнению генерала К.И. Глобачева, «в самом начале в этом деле военными властями была допущена колоссальная ошибка. Тотчас после первого заявления Колаковского необходимо было, не предавая гласности его показаний, направить Колаковского к Мясоедову, чтобы узнать, – как же Мясоедов будет реагировать на появление посланца германского Генерального штаба, какие он даст Колаковскому задачи и инструкции, и вместе с сим установить за Мясоедовым самое тщательное наблюдение. Только таким путем, если Мясоедов действительно был шпион, его можно было в этом уличить. Ничего подобного не было сделано, а ведь это азбука дела» (К.И. Глобачев «Правда о русской революции». С. 78-79).
Примечательно, что версии «дела Мясоедова» в изложении основных его участников, М.Д. Бонч-Бруевича и Н.С. Батюшина, сильно разнятся между собой. (М.Д. Бонч-Бруевич «Вся власть Советам». М. 1958; Н.С. Батюшин «Тайная военная разведка и борьбе с ней». М. 2002). Обстоятельство это, отмеченное современными историками разведки, не может не вызывать вопросов (И.И. Васильев, А.А. Зданович «Генерал Н.С. Батюшин. Портрет в интерьере русской разведки и контрразведки» // Н.С. Батюшин «Тайная военная разведка и борьбе с ней». С. 215).



Советские книги М.Д. Бонч-Бруевича.

Начальник Петроградского охранного отделения генерал К.И. Глобачев посвятил немало страниц своих мемуаров этому делу. Видимо, совесть не давала ему спокойно спать: на раннем этапе Константин Иванович, как мы уже отмечали, принимал участие в следствии по этому делу и допрашивал главного свидетеля. «Единственным материалом, собранным следствием по этому делу, – подчеркивал генерал, – была переписка с лицами, участвовавшими с Мясоедовым в торговых делах довоенного времени, его отношения к ген. Сухомлинову и к дамам, бывшим с ним в переписке, как-то: Магеровкая, Столбина и др. Все они также были арестованы, и им инкриминировалась связь с полковником Мясоедовым и получение от него некоторых предметов из военной добычи, взятой в Восточной Пруссии путем мародерства. […] …В отношении Мясоедова доказано было только мародерство, что, в сущности, можно было инкриминировать многим участникам военных операций в Восточной Пруссии, что же касается шпионства в пользу Германии, то таковое доказано не было. Тем не менее, дело Мясоедова настолько нашумело, что в удовлетворение общественного мнения Верховному главнокомандующему приговор суда пришлось утвердить, пожертвовав Мясоедовым, который и был казнен» (К.И. Глобачев «Правда о русской революции». С. 78). Насчет угодничества общественному мнению Николая Николаевича спорить не приходится. Однако не забудем, что в деле С.Н. Мясоедова Великий Князь был заинтересован лично.
«Таким образом, – продолжал К.И. Глобачев, – следствие не добыло материала, уличающего Мясоедова в военном шпионстве, и оставалось одно лишь голословное заявление Колаковского, но общественное мнение было до того возбуждено этим делом, что ничего не оставалось другого, как предать Мясоедова военному суду. На этом деле играли все левые элементы, обвиняя Мясоедова, Военного министра, Правительство и командный состав чуть ли не в пособничестве государственной измене» (Там же).
«Первой пробой его сил, – пишет тот же генерал, имея в виду уже А.Ф. Керенского, – была история с изменой полковника Мясоедова […] Это дело […] весьма темное и запутанное, для революционеров было весьма на руку; оно позволило вылить потоки грязи на Правительство и создать целую панаму. Керенский поспешил написать открытое письмо председателю Государственной думы Родзянко, между прочим нигде открыто не напечатанное, с резким осуждением и обвинением в государственной измене Правительства и командного состава. Письмо, в виде отдельных листовок напечатанное в тысячах экземпляров, распространялось из-под полы в Петрограде и провинции, в чем и был весь его смысл, так как правды в нем не было ни на грош. Но успех оно имело, в особенности в студенческих и рабочих кружках» (Там же. С. 72).
К.И. Глобачев, как мы уже писали, непосредственно участвовавший в допросе главного и единственного свидетеля, вновь и вновь мысленно возвращался к этому: «В рассказе Колаковского столько было неясного, темного, что Колаковский, отправленный после своих разоблачений военной властью в одну из резервных частей в г. Пензу, по распоряжению Департамента полиции был долгое еще время под негласным наблюдением» (Там же. С. 79). Кроме того, этот главный свидетель, на показанях которого было основано всё обвинение С.Н. Мясоедова, согласно сохранившимся документам, на само судебное разбирательство «лично не вызывался за дальностью расстояния» (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». С. 241). А чего тратиться на проезд, коли всё уже было решено в Барановичах?



С.Н. Мясоедов.

«А мне пришлось сделаться юристом, – делился своими заботами Николай Николаевич в разговоре с Великим Князем Андреем Владимiровичем. – […] Положение было трудное. Надо было кончить с Мясоедовым, и скорее, а тут возникают все тормоза». Дело в том, что согласно законам, «полевому суду можно предать лишь лицо, схваченное в момент совершения преступления». Вот почему Великий Князь приказал донести ему немедленно, когда следствие установит факт шпионажа. «Как только мне донесли, что факт шпионства установлен, я отдал распоряжение о предании его полевому суду. Это совпало со Страстной неделей. По установленным обычаям, в эти дни приговоры не приводятся в исполнение, пришлось его дело вести скорее и кончить без колебаний» («Военный дневник Великого Князя Андрея Владимiровича Романова (1914-1917)». С. 128-129).
Начальник штаба Ставки генерал Н.Н. Янушевич вкрадчиво старался внушить следующей (и одновременно основной, ради которой всё и затевалось) жертве – Военному министру: «Надо бы постараться скорее, до праздников, покончить с мясоедовским делом для успокоения общественного мнения» (К.Ф. Шацилло «“Дело” полковника Мясоедова» // «Вопросы Истории». 1967. № 2).
18 марта военный суд приговорил С.Н. Мясоедова к смертной казни. В тот же день пришла телеграмма: можно повесить, не ожидая утверждения приговора «Верховным» (Там же). Реакция Великого Князя Николая Николаевича на доводы, что не худо было бы сохранить хоть какую-то видимость законности, была неумолимой: «Все равно повесить!»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Мясоедов,_Сергей_Николаевич
Она-то и решила дело. 20 марта С.Н. Мясоедова казнили.



Исповедь шпиона перед казнью. Этот и следующие три снимка сделаны военным прокурором Р.Р. фон Раупахом (1870–1943).

«…Сначала повесили осужденного, а потом уже утвердили приговор, – писал в своей известной статье 1967 г. историк К.Ф. Шацилло. – “После подания медицинской помощи и совершения таинств исповеди и причастия, – доносил тюремщик, – приговор над Мясоедовым был приведен в исполнение”. Если все рассказанное нами можно назвать разоблачением “иностранного агента” судом, хотя бы и военно-полевым, то что же тогда называется кровавым фарсом? Но вдохновителей и организаторов дела Мясоедова не мучила совесть, как их не мучили и поиски истины» (К.Ф. Шацилло «“Дело” полковника Мясоедова»).
После войны начальник германской разведывательной службы полковник Вальтер Николаи заявил: «Приговор… является судебной ошибкой. Мясоедов никогда не оказывал услуг Германии». Лейтенант Бауермейстер также заверял: «Я никогда в жизни не обменялся ни единым словом с полковником Мясоедовым и никогда не сносился с ним через третьих лиц»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Мясоедов,_Сергей_Николаевич



Напутствие.

Всего по делу С.Н. Мясоедова судили 15 человек К смертной казни приговорили не одного полковника, но еще, по крайней мере, семерых. Как видим, поговорка лес рубят – щепки летят, – приобрела свой зловещий смысл задолго до 1930-х годов. Заказчик был доволен. Николай Николаевич, хорошо знавший одного из конструкторов «дела Мясоедова» В.Г. Орлова «по предыдущим делам, связанным с разоблачением шпионов», от души приветствовал его в Тифлисе в 1916 г. словами: «Я рад, что прислали именно вас! Нам здесь очень нужна твердая рука!» (В.Г. Орлов «Двойной агент». С. 33).


По дороге на эшафот.

«…Весной 1915 года, – пишет современный биограф Н.С. Батюшина, – фронтовая контрразведка, географически самая близкая к столице, а по ряду дел и столичная, впервые открыто вышла на политическую авансцену. Но она была на ней не самостоятельным игроком. Плодами, собранными в этой жесткой, ловкой, скрытой от людских глаз организации, умело воспользовались те, кто является истинными актерами на российской исторической сцене. Роль же, безукоризненно исполненная контрразведчиком Н.С. Батюшиным, запомнится многим ее участникам» (И.И. Васильев, А.А. Зданович «Генерал Н.С. Батюшин. Портрет в интерьере русской разведки и контрразведки». С. 217-218).
Насчет «безукоризненности» можно, конечно, и поспорить: все чисто профессиональные промахи контрразведчиков прикрыла лишь сильная воля людей сколь заинтересованных, столь и высокопоставленных. Дело с такими «уликами» и «доказательствами» немедленно развалилось был в любом суде. А вот что касается «роли», то да, именно эта безнаказанность за любые беззаконные действия развратила, в конце концов, даже самого Н.С. Батюшина, имевшего вначале неплохие задатки. Но об этом мы поговорим в одной из наших следующих книг, когда, по-прежнему остававшиеся в тени силы, выведут контрразведчика на Царского Друга.
Пока же в апреле 1915 г. Н.С. Батюшину его покровителями было выхлопотано «Высочайшее благоволение за отлично-усердную службу и труды, понесенные во время военных действий». Однако буквально через несколько дней (21 апреля) контрразведчика отправили в строй, назначив командиром 2-го Лейб-драгунского Псковского полка. Служба эта, правда, продолжалась недолго, чуть больше трех месяцев, пока о нем не вспомнили и не вытащили его покровители, однако судьба преподнесла ему при этом урок, как опасно принимать участие в чужих политических играх.



Казнь.

Неоднократно цитировавшийся нами генерал А.И. Спиридович весьма мягко оценивал преступные деяния тех лиц, которые совершили их во имя личных политических амбиций сами и, пользуясь своим высоким положением, подтолкнули к этому других: «Совершилась одна из ужасных судебных ошибок, объясняющаяся […] главным образом политической интригой. […] С Мясоедовым расправились в угоду общественному мнению. Он явился искупительной жертвой за военные неудачи Ставки в Восточной Пруссии. […] Но те, кто создали дело Мясоедова, и, главным образом Гучков, те были довольны. В революционной игре против Самодержавия они выиграли первую и очень большую карту. На трупе повешенного они создали большой процесс с многими невинно наказанными и, главное, процесс генерала Сухомлинова, сыгравший в его подготовительной стадии едва ли не самую главную роль по разложению тыла и по возбуждению ненависти к Государю. […] Ставка, слабая по особам ее представлявшим, шла навстречу общественному мнению. Слепая толпа требовала жертв. Слабая Ставка Великого Князя их выбрасывала, не думая о том, какой вред она наносит Родине. Скоро Ставка на себе убедилась, как опасно играть на мнимой “измене” и прикрывать ею свои ошибки. Не прошло и месяца, как поползли самые нелепые слухи, что будто бы один из самых ответственных генералов Ставки – изменник. Что его изменою объясняются неудачные операционные планы Ставки. Слухи дошли даже до Царского Дворца. […] Официальное сообщение Ставки о казни Мясоедова как бы подтвердило правильность всяких нелепых слухов о разных изменах. А тут, как на беду, произошел большой взрыв на Охтенских пороховых заводах и о немецком шпионаже в тылу заговорили еще больше» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 109-111).
Генерал имеет в виду взрыв 16 апреля 1915 г. на Охтенском заводе взрывчатых веществ в Петрограде, выпускавшем трубки для снарядов. Сотрясение земли ощущалось на десятки километров в окрестностях столицы. Предполагалось, что осуществили его немецкие диверсанты, поскольку он непосредственно предшествовал наступлению Германской армии, начавшемуся 19 апреля.




Реакция Царской Семьи и Их Друга отражена в письмах, отправленных из Царского Села Государю.
Царица (17 апреля): «В 8 ч. 20 м. вечера произошел этот взрыв […] Я сейчас телефонировала Сергею [Великому Князю Сергею Михайловичу, генерал-инспектору артиллерии. – С.Ф.], чтобы узнать подробности. Говорят, раненых 150 человек, число убитых еще нельзя установить, так как собирают по кусочкам. Когда соберутся уцелевшие люди, то будет видно, кого недостает. – В некоторых частях города абсолютно ничего не было слышно, а здесь некоторые слышали очень ясно, так что подумали, что катастрофа случилась в самом Царском. – Слава Богу, что не пороховой склад, как сначала предполагали».
Великая Княжна Ольга Николаевна (17 апреля): «Только что говорила по телефону с Сергеем Михайловичем, и он дал подробности об Охте. Тяжело раненых 82, из них 7 умерло, найдено 97 трупов и не хватает 57 человек. Сгорели совершенно 3 мастерские, ущерба армии, слава Богу, нет, так как все патроны, снаряды и так далее целы в других складах» («Августейшие сестры милосердия». Сост. Н.К. Зверева. М. 2006. С. 97).



Плотина Охтенского порохового завода.

Царица (18 апреля): «Наш Друг говорит, что если станет известно, что взрыв произошел вследствие поджога, то ненависть против немцев еще усилится».
Характерно, что гучковская газета «Голос Москвы» выступила именно с обвинением немецкой общины «в организации взрыва и призывала расправиться с ней» (О.Р. Айрапетов «Репетиция настоящего взрыва». С. 86). «Довольно шутить с огнем. Его необходимо потушить сразу, иначе он получит силу и спалит всё, что нам дорого» («Голос Москвы». 1915. 18 апреля. С. 1).



Общий памятник погибшим при взрывах на Охтинском пороховом заводе на т.н. «Пороховом кладбище» на северо-западе С.-Петербурга. Композицию монумента, установленного в 1890 г. по проекту архитектора завода Р.Р. Марфельда, составляют 14 каменных жерновов для размола пороховой массы, извлеченных из основания плотины, где они находились с 1791 г. На возвышающемся над ними гранитном кресте надпись: «Что мятетеся безвременно, о человецы! Един час и вся преходит. Во Царствии Твоем помяни нас, Господи!».

Не успел еще, как говорится, остыть труп повешенного С.Н. Мясоедова, как уже 26 марта в дневнике современника был зафиксирован новый слух: «Говорят, что Витте – причастен к этому делу, и отравился. Его Матильда будто бы даже привлечена к дознанию. Объясняют их измену тем, что у них миллионы денег в Германии, и могут быть конфискованы. Это еще куда не шло: Витте всегда возбуждал недоверие публики. Но совсем уже дико – будто бы и жена Сухомлинова замешана, что будто бы по этому случаю он получил отставку. Это большое горе, что немецкое шпионство так удачно» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.». С. 50).
Вскоре, увы, стало уже не «дико», а вполне привычно. В виновность супруги Военного министра поверила даже Сама Императрица.
(28.11.1914): «Я не желаю зла Сухомлинову, совсем наоборот, но его жена поистине весьма “mauvais genre”, притом она восстановила против себя всех, в особенности военные круги. […] Эта дура губит своего мужа и рискует собственной шеей. […] Хотя она усердно работает и много делает добра, всё же она сильно ему вредит, так как он ее безсловесный раб, это очевидно для всех. – Мне так хотелось бы суметь его убедить несколько прибрать ее к рукам. Он пришел в отчаяние, когда [граф Я.Н.] Рост[овцев] [заведующий канцелярией Императрицы. – С.Ф.] сообщил о Моем неудовольствии, и спрашивал, не следовало ли бы ей прикрыть ее склад, но Рост[овцев] ответил, что это совершенно лишнее, что Мне известны ее добрые дела…»
(12.6.1915): «Вчера я видела г-жу Гартвиг, и она мне рассказала много интересного про наше отступление из Львова. Солдаты были в отчаянии и говорили, что не хотят идти на врага с голыми руками. Ярость офицеров против Сухомлинова безмерна, бедняга, – они проклинают самое имя его и жаждут его отставки. Я думаю, для него самого было бы это лучше, во избежание скандала. Это его авантюристка-жена окончательно погубила его репутацию, и за ее взятки он страдает. Говорят, что он виноват в том, что у нас вовсе нет снаряжения, что является нашим проклятием и т.д.»



Начальница склада Императрицы Александры Феодоровны, супруга Военного министра, генерал-адьютанта В.А. Сухомлинова – Екатерина Викторовна. 1915 г.

Угоревший от слухов «монархист» Л.А. Тихомиров, дневники которого мы не раз цитировали ранее, писал (1.8.1915): «Сегодня кричат о нескольких казнях изменников, всё какая-то дрянь и мелочь. Всё пустяки – жертва, брошенная “общественному мнению”» (Там же. С. 90). Прервем словоизвержение этого «православного философа» и вспомним, как еще совсем недавно он утверждал нечто иное (8.3.1915): «Говорят несколько человек уже казнены. Не понимаю, почему Правительство не публикует хоть о смертных казнях. Это бы успокаивало общественное мнение» (Там же. С. 47). Однако по прошествии всего пяти месяцев этих каких-то «нескольких» жертв, оказывается, уже мало! Но продолжим августовскую запись Л.А. Тихомирова: «Жену казненного Мясоедова сослали в Сибирь. Ну, а ее приятельница, г-жа Сухомлинова?» (Там же. С. 90). Правда, и у Льва Александровича сквозь плотную пелену массового психоза прорывались иногда вполне трезвые нотки: «Положение вообще отвратительное. Власть, чувствуя свою скомпрометированность, сдается на капитуляцию “обществу”, т.е. либеральным элементам» (Там же).
Еще 16 марта 1915 г., за два дня до суда над Мясоедовым, состоялся разговор Государя с Великим Князем Андреем Владимiровичем, во время которого последний сказал о Сухомлинове, что про него «говорят вообще много хорошего те, кто его хорошо знают, и дурно те, кто его плохо знают или завидуют. […] Государь слушал внимательно…» («Военный дневник Великого Князя Андрея Владимiровича Романова (1914-1917)». С. 125).
К этой животрепещущей теме собеседники обращались еще не раз. В дневнике Великого Князя сохранилась запись его разговора с Государем 29 апреля 1915 г. «По поводу Мясоедова Сухомлинов напомнил за одним докладом всю старую историю с Мясоедовым, как покойный П.А. Столыпин сам ему рекомендовал Мясоедова для контрразведки, затем все нападки Гучкова в Думе по этому вопросу. В заключение Государь сказал, что Он глубоко верит Сухомлинову, что он, безусловно, честный и порядочный человек. На это я заметил Государю, что меня это радует, т.к. я такого же мнения, но что вообще против Сухомлинова ведется страшная кабала. […]
– Кому ты это говоришь, знаю и слишком хорошо, но в обиду его не дам и скорее Сам восстану за него, но его не тронут. Завистников у него очень много. Хотели его вмешать в дело Мясоедова, но это им не удастся. […]
Многие говорили, что Сам Государь им недоволен и что его скоро сменят, но из этого видно, что это вовсе не так. Напротив, Государь за него. Странно, что Великие Князья Александр и Сергей Михайловичи, не стесняясь, называют его открыто преступником. Почему это происходит, я решительно не знаю. […] Вообще после войны тут многое что откроется, скорее в пользу Сухомлинова и не в пользу тех, кто его так открыто обвиняет» (Там же. С. 139).
Однако, как говорится, жалует Царь, да не жалует псарь. Во время посещения Ставки генералом Сухомлиновым Верховный главнокомандующий демонстративно не приглашал его на свои доклады, которые он делал Императору (А.А. Поливанов «Из дневников и воспоминаний по должности Военного министра и его помощника. 1907-1916». Т. I. М. 1924. С. 132). Всё это, безусловно, порождало и подогревало слухи.
Тем временем трезвый взгляд на факты заставил Императрицу пересмотреть Свою позицию на историю с Сухомлиновыми, составленную Ею, в какой-то степени, под влиянием слухов.
(21.6.1915): «Передача Мне Моих складов от г-жи Сухомлиновой проходит благополучно и с тактом, к счастью. Мне не хотелось бы, чтобы она страдала при этом, так как она действительно принесла много пользы».
(24.6.1915): «Вчера видела Поливанова. Он мне, откровенно говоря, никогда не нравился. Что-то в нем есть неприятное, не могу объяснить что. Я предпочитала Сухомлинова. Хотя этот и умнее, но сомневаюсь, так же ли он предан. Сух[омлинов] сделал большую ошибку тем, что показывал направо и налево Твои частные письма к нему, и у многих есть копии с них. Фред[ерикс] должен бы написать ему выговор. Я понимаю, что он этим хотел показать, как Ты до конца был милостив к нему, – но другие не должны знать причин его отставки, кроме той, что он сказал неправду на знаменитом заседании в Петергофе, когда уверял, что мы готовы и сможем выдержать войну, а у нас не было достаточно снаряжения. Это его единственная грубая ошибка, – взятки его жены сделали остальное».
(25.6.1915): «Ты знаешь, что Гучков всё еще друг Поливанова – это было причиной, почему П[оливанов] и Сух[омлинов] разошлись. – Мне не нравится этот выбор».



А.И. Гучков на Кавказском фронте. Рядом с ним генерал Михаил Алексеевич Пржевальский (1859 –1934) – двоюродный брат известного путешественника, герой Сарыкамыша и Эрзерума. 1916 г.

Между тем 13 июня 1915 г., уступая внешнему нажиму, Император уволил генерала В.А. Сухомлинова с поста Военного министра, правда, с оставлением его членом Государственного Совета. К сожалению, это был лишь первый этап спуска.
Свидетельством вынужденности решения и того, что Цареву руку явно направляли, является письмо Государя генералу Сухомлинову: «Ставка, 11 июня. Владимiр Александрович. После долгого раздумывания Я пришел к заключению, что в интересах России и армии Ваш уход необходим в настоящую минуту. Поговорив с Великим Князем Николаем Николаевичем, Я окончательно убедился в этом. Пишу Вам это, чтобы Вы от Меня первого узнали. Мне очень тяжело сказать Вам об этом, тем более, что Я вчера только Вас видел. Столько лет мы с Вами работали и никогда между нами не было недоразумений. Благодарю Вас, что Вы положили столько труда и сил на благо нашей родной армии. Безпристрастная история будет более снисходительна, чем суждения современников. […] Господь с Вами. Уважающий Вас НИКОЛАЙ» (А.Ф. Редигер «История моей жизни». Т. 1. С. 394-395).



Генерал-адъютант ЕИВ генерал В.А. Сухомлинов. 1915 г.

«Генерала Сухомлинова, – подтверждала А.А. Вырубова, – Государь уважал и любил еще до его назначения Военным министром. Блестяще проведенная мобилизация в 1914 году доказывает, что Сухомлинов не бездействовал. Главными его врагами были: Великий Князь Николай Николаевич, генерал Поливанов и знаменитый Гучков. Многие усматривали в походе против Военного министра во время войны дискредитирование власти Государя, находя, что эта интрига еще опаснее для Престола, чем сказки о Распутине. Сухомлинову приписывалось безконечное множество злодеяний» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 110).
К сожалению, уступки, как это часто бывает, приводят лишь к новым требованиям. По словам министра финансов П.Л. Барка, «преобразование кабинета […] не было оценено Думой. Наоборот, в выступлениях оппозиции прямо указывалось, что никто в составе кабинета не пользуется доверием в стране: изменились лица, но их партийная окраска не изменилась и потому с преобразованным кабинетом совместная работа невозможна. Лидер оппозиции выступил с заявлением, существенная часть коего заключалась в следующем: “его (Милюкова) не удовлетворяет простое увольнение Военного министра Сухомлинова и так как тот всецело виноват в недостаточном вооружении армии, то требуется официальное судебное расследование этого дела”» (П.Л. Барк «Воспоминания» // «Возрождение». № 170. Париж. 1966. С. 104-105).



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (38)




Кругом одни шпионы (продолжение)


Главной уликой против подполковника С.Н. Мясоедова были показания подпоручика 23-го Низовского пехотного полка Якова Павловича Колаковского, попавшего в германский плен под Сольдау. В декабре 1914 г. последний явился к русскому военному агенту в Стокгольме полковнику Д.Л. Кандаурову (1880–1945), заявив, что для того, чтобы вырваться из плена, он предложил немцам сделаться их шпионом. (Далее мы осветим этот вопрос поподробнее, ибо в наши дни нашлись адвокаты принявшего активное участие в раздувании «дела Мясоедова» генерала В.Ф. Джунковского, утверждающие, что даже в своем «заблуждении» тот был «искренен» (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». М. 2012. С. 240). Правда, ценой этой «искренности» была не одна невинная человеческая жизнь.
12 декабря Д.Л. Кандауров сообщил в Петроград генерал-квартирмейстеру ГУГШ М.Н. Леонтьеву, что главные задания, данные ему [Я.П. Колаковскому] Берлинским огенкваром, состоят в убийстве или поранении Верховного главнокомандующего и уничтожении мостов через Вислу в Варшаве» (Там же. С. 237).
Следующий допрос Колаковского состоялся уже в Петрограде, в ГУГШ 17 декабря, во время которого он подтвердил свое задание: «взорвать железнодорожный мост в Варшаве; убить или по крайней мере вывести из строя Верховного главнокомандующего и переговорить с комендантом крепости Новогеоргиевск о сдаче ее без боя за 1 млн. рублей» (Там же).



Допрос подозреваемого в шпионаже во фронтовой полосе. 1915 г.

Далее последовали допросы 22 и 23 декабря, на которых Колаковский не сообщил ничего нового. А вот 24 декабря он вдруг вспомнил (или это ему подсказали?): «При отправлении меня из Берлина лейтенант Бауэрмейстер после вышеизложенного указания советовал мне обратиться к отставному жандармскому полковнику Мясоедову, у которого я смогу узнать много ценных для немцев сведений…» (Там же).
У профессионалов всё это сразу же вызвало большие сомнения. «В этом рассказе, – обращал внимание жандармский генерал К.И. Глобачев, – весьма странным являлось то обстоятельство, что, отправляя его в Россию с такими целями, немцы не дали ему ни явок, ни пароля, словом ничего такого, что могло бы для Мясоедова, если он был действительно шпион, служить удостоверением, что Колаковский – действительно лицо, посланное германским Генеральным штабом» (К.И. Глобачев «Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения». М. 2009. С. 77).
Опытный в такого рода делах генерал А.И. Спиридович, судя по его мемуарам, хорошо знакомый с делом, замечал: «Как ни странны были сведения Колаковского о том, с какой откровенностью говорили с ним немцы, выдавая ему даже своего единственного, хорошего, старого, опытного шпиона, как ни странно было вообще всё прошлое и настоящее положение Колаковского, генерал Раух не счел нужным заняться прежде всего самим подпоручиком Колаковским, его проверкой, проверкой его связей и т.д., а препроводил всю переписку в Ставку Верховного главнокомандующего. В Ставке показаниям более чем подозрительного и шустрого подпоручика Колаковского придали полную веру и дело направили в контрразведывательное отделение, начальником которого состоял полковник Батюшин…» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 107-108).
На этом месте мы прервем мемуариста, чтобы сообщить здесь то, чего он не знал. В Ставке, прочитав полученные документы и обратив внимание на перспективное имя Мясоедова, однако при этом убедившись в недостаточной основательности данных, решили обратиться к помощи Охранного отделения. Почти без сомнения, с этой целью Николай Николаевич лично обратился за помощью к генералу В.Ф. Джунковскому, с которым, как мы хорошо это помним уже по немецко-прибалтийским делам, у них был налажен полный контакт.
8 января 1915 г. Я.П. Колаковский был допрошен в Петроградском Охранном отделении. По этому поводу сохранились весьма ценные воспоминания генерала К.И. Глобачева, принимавшего как раз тогда дела у своего предшественника на посту начальника отделения полковника П.К. Попова. Подписи К.И. Глобачева, стоящие под документами по «делу Мясоедова», подтверждают полную информированность мемуариста обо всем, что он пишет по этому поводу (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». С. 238).
Сообщал же он следующее: Именно В.Ф. Джунковский «приказал мне разыскать Колаковского и подробно его допросить. На допросе Колаковский ничего нового не показал, и сущность его рассказа была повтореньем того, о чем он заявлял первый раз в Главном штабе. Протокол допроса Колаковского был отправлен Охранным отделением в контрразведывательное отделение Главного штаба по принадлежности, и с этого, собственно говоря, момента и началось дело Мясоедова, о котором уже знал чуть ли ни весь Петроград, комментируя его на всевозможные лады» (К.И. Глобачев «Правда о русской революции». С. 78). Последнее было вовсе не украшением речи. Тот же мемуарист писал, что, прибыв в столицу 17 декабря, «Колаковский стал трубить по всему Петрограду о важности своих разоблачений, и что со стороны военных властей никаких мер не принимается» (Там же. С. 77). Мы очень сомневаемся в таком безрассудстве находящегося под подозрением подследственного, если, конечно, именно такую линию поведения ему не подсказали.
На допросе с Петроградском Охранном отделении Я.П. Колаковский рассказал, что задания его сводились к тому, что он «должен ехать через Швецию в Петроград для организации только покушения на жизнь Верховного главнокомандующего и для собрания сведений. […] При этом лейтенант Бауэрмейстер меня обязал войти в сношение с отставным жандармским полковником Мясоедовым, который служил раньше в Вержболове и который им очень полезен и работает с ними уже пять лет и больше. Адрес Мясоедова в Петрограде он мне не мог указать» (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». С. 239).
Именно с протокола этого допроса в ведомстве В.Ф. Джунковского и начала оформляться версия, обслуживающая интересы Николая Николаевича.



На этой французской открытке (Guiraud, Марсель) Великий Князь Николай Николаевич назван генералиссимусом Русской Армии – званием, которым на самом деле он никогда не обладал.

Уже в самый день допроса начальник ПОО полковник П.К. Попов [1] отчитывался своему начальнику генералу В.Ф. Джунковскому в том, что, согласно процитированным нами показаниям подпоручика Колаковского, Мясоедов «является главным организатором [sic!] шпионской разведки Германского Генерального штаба в России и организатором указанного покушения» (Там же). Как видим, ни мосты через Вислу, ни переговоры с комендантом Новогеоргиевска уже не упоминаются.
[1.] Петр Ксенофонтович Попов (1868–?) – с апреля 1914 г. Начальник Петербургского Охранного отделения, с 1915 г. – штаб-офицер для поручений при Министерстве внутренних дел. Автор учебника по истории революционного движения в России – учебного пособия под грифом «для служебного пользования». Генерал-майор (1916). По поручению министра А.Д. Протопопова вел расследование убийства Г.Е. Распутина. Участник Белого движения на Востоке России. Арестован чекистами в Омске (12.3.1920).
А вот какую справку, на основе информации своего подчиненного, составил и отправил 6 февраля 1915 г. на имя начальника штаба Верховного главнокомандующего сам Владимiр Федорович. В ней, отмечает симпатизант и биограф Джунковского А.Ю. Дунаева, «были собраны все компрометирующие Мясоедова факты, включая замечания, выговоры, подозрения в использовании служебного положения в личных корыстных целях». По поводу же шпионажа утверждалось, что Колаковский «выведал, что полковник Мясоедов уже около 5 лет состоит на службе Германского Генерального штаба и считается весьма полезным работником по шпионажу в пользу Германии. К сему подпоручик Колаковский добавил, что германские офицеры, вступившие с ним в переговоры по делу об организации злодейского посягательства на жизнь Августейшего Верховного главнокомандующего, обязали его, Колаковского, войти по этому поводу в сношения с полковником Мясоедовым» (Там же). Этим последним обстоятельством, связывая Мясоедова с умыслом посягательства на жизнь Члена Императорской Фамилии, автор записки практически стопроцентно превращал подозреваемого в покойника.
Интересно, что полковник П.К. Попов отнесся к «находке» своего шефа с некоторым опасением. В датированном 8 февраля письме начальнику Контрразведывательного отделения при генерал-квартирмейстере ГУГШ он писал: «…Лейтенант Бауэрмейстер […] дал ему [Колаковскому] поручение организовать покушение на жизнь Верховного главнокомандующего и обязал его обратиться по приезде в Петроград к полковнику Мясоедову и рассказал ему о роли полковника Мясоедова по организации шпионажа в России в пользу Германии» (Там же). Таким образом, сваливать всё на одну лишь «подведомственную Джунковскому структуру», как это делает А.Ю. Дунаева, не приходится (Там же. С. 241).
Джунковский шел гораздо дальше своих подчиненных, которые тоже, конечно, чуяли, что хочет от них начальство, но в силу своей профессиональной опытности (а вдруг что-то пойдет не так), опасались заходить столь далеко. И еще: в свете приведенных нами выдержек из документов, взятых нами из книги А.Ю. Дунаевой, совершенно чудовищным выглядит вывод сей ученой дамы: «…Нет оснований подозревать в искажении первичных показаний Колаковского самого Джунковского» (Там же).
Но именно в ведомстве Джунковского, как мы уже в этом убедились, под его непосредственным управлением, сначала было сфабриковано обвинение С.Н. Мясоедова в долголетнем сотрудничестве его с германской разведкой, а затем сам Владимiр Федорович лично «привязал» обвиняемого к покушению на Николая Николаевича, что, в конце концов, и позволило привести его на эшафот.
Напрасно поэтому историк А.Ю. Дунаева пытается искусственно разделить действия Охранного отделения и контрразведки: «Джунковский, даже если предположить, что им руководило желание угодить Великому Князю Николаю Николаевичу, не мог повлиять на то расследование, которое проводилось штабом Северо-Западного фронта под непосредственным руководством Ставки» (Там же. С. 240). Между тем, вот это последнее слово «Ставка» и есть ключевое. Каждый делал свою часть работы под общим руководством. Куратор-то был один.
Вообще говоря, усилия А.Ю. Дунаевой по обелению своего «героя» выглядят, с точки зрения профессионального историка, каковым она себя позиционирует, просто-напросто как нечистоплотная подтасовка. «…Вряд ли, – берется, например, утверждать Анастасия Юрьевна, – кто-то серьезно ориентировался на “Сведения” Джунковского. Тем более что среди обвинений, предъявленных Мясоедову в военном трибунале, обвинение в покушении на жизнь Верховного главнокомандующего вообще не фигурировало…» (Там же. С. 241).



Подполковник С.Н. Мясоедов.

Но, во-первых, как мы уже писали (и еще приведем на эту тему факты) именно «многочисленные покушения на драгоценную жизнь Верховного» были сквозной темой для присяжных «николаевцев», во-вторых, отсутствие этого высосанного из пальца обвинения в военном трибунале легко объясняется, по меньшей мере, двумя обстоятельствами: слишком уж они были недоказуемыми и, главное, могли привлечь к этому фальшивому приданию особой значимости фигуре Николая Николаевича излишнее внимание в Царском Селе.
Но доводили дело до конца, оформляли его, конечно, другие, однако тоже алкавшие господского внимания и ласки.
Всесильными, особенно в условиях заинтересованности в высоких сферах, становились контрразведовательные отделения, о которых опытный жандарм генерал П.Г. Курлов писал, что они «не признавали никакого подчинения и игнорировали не только гражданскую администрацию, но и военных начальников» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 182).
Соприкасавшийся по долгу службы с контрразведчиками последний в Российской Империи директор Департамента полиции А.Т. Васильев вспоминал: «Множество офицеров, которые сейчас отвечают за безопасность войск, в мирное время были инженерами или преподавателями в Военной академии и никак не были подготовлены к своим новым обязанностям» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 404).
И еще одно весьма важное замечание делает Алексей Тихонович в тех же мемуарах. Благодаря профессиональной неграмотности, «часто случалось, что офицеры военной разведки сами совершали грубейшие ошибки, поскольку они не слишком отличались от невежественных крестьян в своем паническом страхе перед шпионами. Так, нередко командование настаивало на изгнании определенных людей и обосновывало свои требования тем, что эти люди слишком хорошо информированы о позициях, занятых вражескими войсками. Специальное расследование установило, что это наши шпионы, которые исправно снабжали нас всеми сведениями, касавшимися передвижений немецкой армии. Болезненный страх, что они могут начать работать на врага, побудил военное командование в конце концов прервать деятельность этих людей, какими бы ценными ни были сообщаемые ими сведения, и выслать их из зоны военных действий. И несомненно, совершая это, они не подумали о том, что опытных шпионов нельзя заменить с такой же легкостью, как горничных или приказчиков» (Там же. С. 401-402).
Как видите, история с Рихардом Зорге, которому не верили, была далеко не первой…
Велик был для контрразведчиков и личный соблазн. «Если иметь в виду, что к 1915 г. в России было выявлено около 3 тыс. предприятий, частично или полностью принадлежавших германским или австрийским подданным, то станет ясно, какое урожайное поле открывалось перед контрразведкой, равно как и широкие возможности для карьеристов» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 83).
Начальником контрразведывательного отделения, писал генерал А.И. Спиридович, был полковник Н.С. Батюшин, «прославившийся тем, что не боялся привлекать очень богатых коммерсантов, а некоторые из его подчиненных брали большие взятки. С Батюшиным работали подполковник Рязанов и известный всему Петрограду Иван Федорович Манасевич-Мануйлов, дружившие весьма между собою.
Официальным же помощником Батюшина называли жандармского подполковника Леонтовича. Общими усилиями этого прославившегося учреждения дело Мясоедова охватило большое число лиц всякого звания и положения, из коих некоторых вообще нельзя было ни в чем обвинять. Но Батюшинская комиссия работала…» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 108).
Пару слов следует сказать об упомянутых тут контрразведчиках – подчиненных Батюшина.
Жандармский офицер Сергей Васильевич Леонтович (1871–?) получил образование в Кременчугском Александровском реальном и Киевском пехотном юнкерском училищах. На службе в Отдельном корпусе жандармов находился с 1903 г.: сначала адъютантом Люблинского ГЖУ; с 1904 г. – помощником начальника Томского ГЖУ; с 1906 г. – начальником управления в уездах Царства Польского; с 1907 г. в Царском охранном отделении; с 1910 г. – начальником ЖУ в Лодзинском и Ласском уездах Лодзинской губернии.
О коллеге С.В. Леонтовича Александре Семеновиче Резанове (1878–?) известно побольше. Он окончил Сибирский кадетский корпус, Павловское военное училище (1897) и Александровскую военно-юридическую академию (1907). Его знакомый писал, что носивший «чисто русскую фамилию и говоривший по-русски безупречно» Резанов, оказался в конце концов «почему-то лютеранином» (С.В. Завадский «На великом изломе. (Отчет гражданина о пережитом в 1916-17 годах). Под знаком Временного правительства» // «Архив Русской Революции». Т. VIII. Берлин. 1923. С. 19).




Резанов участвовал в Русско-японской войне, а с 1908 г. служил в органах военной юстиции. До 1912 г. он был помощником военного прокурора Варшавского военно-окружного суда, а с января 1913 г. – Петербургского военно-окружного суда. Награжден орденами Св. Анны 3 ст. (1909) и Св. Станислава 2-й ст. (1912).
Еще в 1910 г. он представил в Главное управление Генерального Штаба проект об изменении действующих законов о шпионаже, принятый 5 июля 1912 г. в качестве закона.
В годы Великой войны он – полковник (1915), помощник военного прокурора Петроградского военно-окружного суда, с сентября 1915 г. входил в «Комиссию генерала Батюшина». Активно сотрудничал с газетой «Новое время». А.И. Солженицын характеризовал его как «картежника и любителя ресторанной жизни с возлияниями» (А.И. Солженицын «Двести лет вместе (1795-1995)». Ч. I. М. 2001. С. 500).
Будучи тесно связанным с И.Ф. Манасевичем-Мануйловым, после ареста последнего полковник А.С. Резанов отправлен командиром батальона в Хабаровск. В марте 1917 г. был арестован, а в июле, «под давлением извне», освобожден.




В годы гражданской войны полковник Резанов служил в контрразведке генерала А.И. Деникина. В эмиграции во Франции (1920), а затем в Бельгии. В 1921 г. в Париже давал показания следователю Н.А. Соколову, касающиеся главным образом Г.Е. Распутина.
Известно, что Александр Семенович активно сотрудничал с французской разведкой, помогая организовывать наблюдение за советскими дипломатами и выявлять тайные склады оружия в Германии. В Бельгии входил в состав антисоветской организации «Силлак», о которой впоследствии написал разоблачительную книгу «“Силлак” без вуали».



Обложка книги А.С. Резанова «Штурмовой сигнал П.Н. Милюкова» (Париж. 1924 с рекламой других книг автора.

«…Контрразведывательные отделения, – утверждал генерал П.Г. Курлов, – далеко вышли за пределы специальности, произвольно включив в круг своих обязанностей борьбу со спекуляцией, дороговизной, политической пропагандой и даже рабочим движением. Создателем этого направления был ближайший сотрудник ныне большевицкого генерала Бонч-Бруевича – генерал Батюшин. Его деятельность являлась формой белого террора, так как им подвергались аресту самые разнообразные личности, до директоров банка включительно. Получить сведения об основаниях задержания было затруднительно даже самому министру внутренних дел, что проявилось в деле банкиров Рубинштейна, Доброго и др., которые просидели в тюрьме без всяких оснований пять месяцев. Генерал Батюшин считал возможным вмешиваться и в рабочий вопрос […] Это представляло настолько серьезную опасность, что в ноябре 1916 года министр внутренних дел, при котором я в то время состоял, командировал меня на Ставку для урегулирования вопроса с генерал-квартирмейстером Штаба Верховного Главнокомандующего, которому был подчинен генерал Батюшин. Генерал Пустовойтенко совершенно согласился со мной о недопустимости такого образа действий подведомственных ему учреждений и обещал таковые прекратить, что, однако, оказалось безплодным, и генерал Батюшин продолжал действовать в прежнем направлении» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 181-182). Это «согласился», «обещал» в сочетании с «безплодным» результатом – итог вполне ожидаемый, учитывая личность самого М.С. Пустовойтенко, участвовавшего, как известно, в подрывной конспирации.
Наконец еще одна важная деталь: генерал П.Г. Курлов, ставший на пути опасно зарвавшихся контрразведчиков и попытавшийся восстановить нарушенный ими статус кво (возвратить ряд контрразведовательных функций по принадлежности: Отдельному корпусу жандармов), кроме вполне ожидаемого сопротивления со стороны М.Д. Бонч-Бруевича, натолкнулся на совершенно удивительное противодействие самого шефа ОКЖ генерала В.Ф. Джунковского, что невольно заставляет нас вспомнить и о его участии в заговоре (Там же. С. 183).



М.Д. Бонч-Бруевич в разных ипостасях.

Тем временем 15 февраля Я.П. Колаковского доставили в Ставку, где его подвергли допросу контрразведчики. «…Причем, – пишет генерал А.И. Спиридович, – рассказы его об откровенности немцев стали еще более подробными. Выходило так, что немцы хвастались, будто бы Мясоедов работал на них последние пять лет, служа в Вержболове, тогда как он в действительности много раньше ушел со службы, жил в Петербурге и даже не служил в армии. Все эти выдумки Колаковского не показались подозрительными и ему продолжали верить» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 108).
Всё это действительно было бы странным и даже диким, если не принимать в расчет цели организаторов дела.



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (37)




Кругом одни шпионы (начало)


«…Вместе с потерей сознания о том, что честно и что безчестно, утрачено было и всякое определенное понятие о том, кто их друзья и кто их враги. Принципы растеряны, враги гораздо ревностнее стоят за то, за что хотели ратовать их друзья; […] а между тем враги нужны, и притом не те враги, которые действительно враждебны […], а они, какие-то неведомые мифические враги, преступлений которых нигде нет, и которые просто называются они. Против этих мифических их ведется война, пишутся пасквили, делаются доносы, с ними чувствуют безповоротный разрыв и намерены по гроб жизни с ними не соглашаться».
Н.С. ЛЕСКОВ «На ножах».


Среди других деяний, инициированных Николаем Николаевичем и оказавших разрушающее влияние на находящуюся в состоянии войны Российскую Империю, хотелось бы выделить еще, по крайней мере, три наиболее важных и при этом тесно связанных между собой фактора: шпиономанию, германофобию и огульную непродуманную борьбу с еврейством.
Шпиономания, или, по точному определению руководителей спецслужб Российской Империи, «истерическая боязнь шпионов […], прокатилась как чума по всей России» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 398).
Всё развивалось вопреки опубликованному еще до войны в военном официозе – газете «Русский инвалид», основанному на опыте японской кампании, предупреждению одного из русских военных теоретиков подполковника А.А. Свечина: «Надо опасаться легенд о шпионах – они разъедают то доверие друг к другу, которым сильно государство […] Сеется страх перед шпионами; создается какая-то тяжелая атмосфера общего предательства; в народной массе ежедневно тщательно культивируется тупая боязнь; а страх измены – нехороший страх; всё это свидетельствует прежде всего о растущей неуверенности в своих силах […] Ум человеческий отказывается искать простых объяснений грозным явлениям. Серьезные неудачи порождают всегда и большие суеверия. В числе таковых, тесно связанных с поражением, наиболее видное место занимают суеверия о шпионах […] Жертвы нужны – человеческие жертвы – объятому страхом людскому стаду» («Идейное наследие А. Свечина» // «Российский военный сборник». Вып. 15. М. 1999. С. 574).



Крестьяне хоронят павших русских воинов возле Луцка. 1914 г.

Проявления шпиономании были и в Германии, но там она, как таковая, не поощрялась властями, и тем более Верховным командованием; упоминание о шпионах в прессе было даже запрещено (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». С. 67).
С самого начала войны в Германии стали «распространяться самые невероятные слухи, наподобие того, что по стране разъезжают вражеские автомобили, полные золота, предназначенного шпионам и диверсантам. В результате начавшейся охоты на одиночные легковые автомобили было убито несколько находившихся в них правительственных чиновников. Подобная картина наблюдалась и в Австро-Венгрии, но австрийские и германские власти приняли решительные меры по пресечению слухов, способных повлиять на моральное состояние армии и обстановку в тылу, и они пошли на спад» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 93).
У нас всё происходило далеко не так. Участник первых боев в Восточной Пруссии вспоминал: «Показалось подозрительным, почему при подходе главных сил слева от дороги завертелось крыло мельницы. Шпиономания в то время охватила всех. Считалось, что немцы всё могут и всем пользуются. Мельница была немедленно сожжена. Затем подозрение возбудила какая-то точка на фабричной трубе, стоявшей при входе в городок Бялу. Труба несколькими пушечными выстрелами была свалена и с грохотом обрушилась на окружающие строения» (А.И. Верховский «На трудном перевале». М. 1959. С. 34).
А вот рассуждения одного из участников боев на Юго-Западном фронте: «Для войны нужна ненависть, а нашим солдатом владеют какие угодно чувства, но только не ненависть. И вот ее старательно прививают. Дни и ночи толкуют нам о шпионах… И достаточно тени подозрения, чтобы сделаться жертвой шпиономании. Жертвой невинной и заранее обреченной» (Л. Войтоловский «Всходил кровавый Марс. По следам войны». М. 1998. С. 27-28).
Психозом шпиономании был охвачен и тыл. «Невинные люди, которые годами жили в России: булочники, мясники, сапожники и моряки – вдруг оказались агентами Кайзера Вильгельма, подозрения коснулись даже тех абсолютно лояльных россиян, которые имели несчастье носить немецкие фамилии. Эти болезненные настроения подогревались любящей сенсации прессой и привели к созданию в Думе специальной антигерманской группы под руководством Хвостова, которая вскоре стала очень влиятельной» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 398).



Заголовок одной из многочисленных публикаций русской прессы. Московский еженедельник «Искры». 1915 г.

Вот дневниковые записи 1915 г. жившего вблизи Троице-Сергиевой Лавры Л.А. Тихомирова. (27 июня): «Сегодня в Посаде говорили, что схвачен прилично одетый немец, хотевший бросить мышьяк в колодец Преподобного Сергия. Может ли быть правда? От немцев всего ожидают». (8 июля): «Рассказывали (извозчик Николай), что немцы отравили колодцы пяти деревень. Крестьяне гнались на лошадях за отравителем, который убегал на велосипеде, и не догнали. Павел уже сообщил об отравлении двух колодцев в Посаде. В одном случае жители увидели человека, бросившего в колодец бутылку и не догнали человека, но бутылку успели вынуть, она не разбилась, и будто бы врачи признали, что в бутылке – яд. Что тут правда – не знаю» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.». Сост. А.В. Репников. М. 2008. С. 81, 84-85).
А вот какую обстановку в Москве, со слов жены, рисует в своем дневнике тот же автор (13.8.1915): «…Общее мерзкое настроение. Надо полагать, что “работает” масса немецких шпионов. На вокзале какой-то артиллерист […] ругался, что “шныряют повсюду и смотрят какие-то в солдатской форме, а ч…. их знает, солдаты они или нет”… На улицах часто какие-то личности ругают не только Правительство, а неприлично поносят Самого Государя. Всюду толки об измене, выходит, будто чуть не всё начальство – изменники» (Там же. С. 98-99). Таким образом, миф о тотальном германском шпионаже камуфлировал реальную подрывную пропаганду, инспирировавшуюся внутренними антирусскими силами.
Раз запущенная и никем раз и навсегда решительно не пресеченная, вся эта истерия продолжалась вплоть до последних дней Империи, распространяясь даже на первых лиц государства. «Однажды, – вспоминал о событиях начала 1917 г. директор Департамента полиции А.Т. Васильев, – я был вызван к Председателю Совета Министров князю Н.Д. Голицыну, который таинственно сообщил мне, что, согласно полученной им информации, два адъютанта Кайзера Вильгельма находятся с разведывательными целями в Петербурге: их видели несколькими днями ранее гуляющими по Невскому и одетыми как гражданские лица, конечно и с “поднятыми воротниками”. Я отвечал, что уже знаком с этой легендой, а также знаю того члена Думы, который рассказал Премьер-министру эту ужасную историю. Затем я назвал полковника Энгельгардта. Князь Голицын, который до этого момента был очень сдержан и спокоен, с ужасом и изумлением взглянул на меня и спросил, откуда я мог узнать это» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 399-400).
Но как было одержимым такой паранойей править Великой Империей?
Однако и о распространителе слухов следует напомнить. Это депутат IV Думы, октябрист, сотрудник А.И. Гучкова, масон, с осени 1916 г. принимавший участие в работе Прогрессивного блока Б.А. Энгельгардт (1877–1962).
Этот выпускник привилегированного Пажеского корпуса одно время состоял камер-пажом вдовствующей Императрицы. Именно на свидетельства этого человека, после февральского переворота вошедшего в состав Временного комитета Государственной думы, назначенного председателем Военной комиссии и комендантом Петрограда, традиционно опираются прежние и нынешние «кирилловцы», со всей присущей им страстью отрицающие отсутствие в дни переворота на груди их «излюбленного» – Великого Князя Кирилла Владимiровича – «красного бантика». Да и кому же верить, если не этому перевертышу-масону, которому ведь лично доверял сам высокопоставленный брат Керенский?
Дальнейшая жизнь Бориса Александровича была богата самыми невероятными зигзагами. Побывав в Добровольческой армии генерала А.И. Деникина, он выехал во Францию, затем перебрался в Ригу. Здесь его в 1940 г. и прихватило НКВД. Но Энгельгардта не поставили к стенке, а отправили в административную ссылку в Среднюю Азию. На хлеб он зарабатывал там как художник, тренер Госконеводства и агроном. В 1945 г. ему выдали паспорт гражданина СССР и позволили вернуться в Ригу, где он трудился переводчиком в Гидрометслужбе, а затем секретарем судейской коллегии на рижском ипподроме. В Риге же он и скончался, оставив после себя мемуары.



Борис Александрович Энгельгардт в годы Великой войны и в 1950-х годах.

По словам жандармского генерала П.Г. Курлова, военное начальство с доверием относилось «ко всяким намекам на измену или шпионаж…» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 210). При этом шпиономания кое-кому приносила ощутимую выгоду. «Страх […] шпионажа, – полагал генерал А.А. Мосолов, – был обычным средством сокрытия настоящих причин наших поражений» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Императора». С. 32).
Один из примеров находим мы дневнике всё того же Л.А. Тихомирова (19.2.1915): «Есть еще слух: будто начальник штаба Рузского оказался немецким шпионом, что от этого зависит неудача операции в Восточной Пруссии» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.». С. 42).
Вскоре стали известны имена главных шпиономанов и их жертв. По свидетельству помощника управляющего делами Совета Министров А.Н. Яхонтова, именно Верховный главнокомандующий «проявлял тенденцию переносить ответственность за свои боевые неудачи за счет непредусмотрительности тыла и на непригодность Военного министра» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915)». С. 323).
«Ставка, – подтверждал генерал А.А. Мосолов, – выставила в свое оправдание две причины неудач: недостаток в снарядах и германский шпионаж. Козлом отпущения явился военный министр Сухомлинов. Для поддержания этих тезисов, по требованию Великого Князя Николая Николаевича, сменили Военного министра и отдали его под суд, а для подтверждения версии о шпионаже был повешен жандармский полковник Мясоедов, и начались ссылки лиц, носивших немецкие фамилии. В последнем особенно усердствовал начальник контрразведки генерал Бонч-Бруевич. Общественность, получив возможность кого-либо обвинять, с радостью набросилась на указываемых виновников» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Императора». С. 32).
В апреле 1915 г. Великий Князь Николай Николаевич назначил находившегося в его распоряжении генерал-майора М.Д. Бонч-Бруевича начальником штаба 6-й армии, прикрывавшей Петроград и дислоцировавшейся как в самой столице, так и в ее окрестностях. Напутствуя этого прошедшего проверку делом человека, Великий Князь приказал прежде всего проверить работу контрразведки. «Вы едете в осиное гнездо немецкого шпионажа, – сказал Августейший дядюшка, – одно Царское Село чего стоит» (М.Д. Бонч-Бруевич «Вся власть Советам. Воспоминания». М. 1957. С. 68-69).



Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич (1870–1956).

В Царской переписке 1915-1916 гг. не раз всплывало имя этого одиозного генерала.
Царица (13.12.1915): «Обедала Я наверху, а затем принесли мне письмо от Павла [Вел. Кн. Павла Александровича] и одно к нему от Марии [Вел. Кн. Марии Павловны младшей], – все о Рузском, отчаяние и т.п. – Это после ее разговора с Б.-Бр., который жаловался, конечно, что здесь покровительствуют баронам – т.е., что когда он уволил двух из Красного Креста, то Белецкий их вернул…»
Царица (28.1.1916): «Какая будет радость, когда Ты избавишься от Бр. Б. (не умею написать его имени)! Но сначала ему нужно дать понять, какое он сделал зло, падающее притом на Тебя. Ты чересчур добр, Мой светозарный ангел. Будь тверже, и когда накажешь, то не прощай сразу и не давай хороших мест: Тебя недостаточно боятся. Покажи Свою власть. Люди злоупотребляют Твоей изумительной добротой и кротостью».
Царь (1.2.1916): «После завтрака Я имел разговор с Плеве. […] Я строго с ним поговорил относительно Бонч-Бруевича, что он должен от него отделаться и т.д.»



Генерал от кавалерии Павел Адамович Плеве (1850–1916) – 6 декабря 1915 г. Главнокомандующий армиями Северного фронта. Освобожден от должности по состоянию здоровья (10.2.1916). 5 февраля назначен членом Государственного Совета. Скончался в Москве 28 марта 1916 г. Похоронен на городском Братском кладбище.

Царь (2.2.1916): «Сегодня утром был в церкви, а затем имел долгий разговор с Алексеевым относительно отставки Плеве и Бонч-Бруевича. Оказывается, последнего ненавидят в Армии все, начиная от самых высших генералов!»
Царица (3.2.1916): «Да, поскорее избавься от Бр.-Бр. Только не давай ему дивизии, если его так ненавидят».
Царица (8.3.1916): «Убрал ли Куропаткин, наконец, Бр.-Бруевича? Если еще нет, то вели это сделать поскорее. Будь решительнее и более самодержавным, дружок, показывай Твой кулак там, где это необходимо – как говорил Мне старый Горемыкин в последний раз, когда был у Меня: “Государь должен быть твердым, необходимо, чтобы почувствовали Его власть”. И это правда. Твоя ангельская доброта, снисходительность и терпение известны всем, ими пользуются. Докажи же, что Ты Один – властелин и обладаешь сильной волей».
Многим была известна давняя личная неприязнь Великого Князя Николая Николаевича к Военному министру генералу В.А. Сухомлинову. По словам последнего, «с той поры, как Государь убедился, в какую пропасть своим военным дилетантством вел дело Его дядя Николай Николаевич, доверие Его Величества ко мне было настолько велико, что во всех военных вопросах – до самого начала войны – мое мнение оказывалось решающим. Николай Николаевич до войны утратил настолько свое влияние на Государя, что неспособен был создавать мне серьезные, непосредственные затруднения» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 231).
Неприязнь Верховного главнокомандующего разделяли и влиятельные думцы. Генерала В.А. Сухомлинова, пишет Э.С. Радзинский, «не любил не только Великий Князь, но и Дума – за преданность “Царям”. И на него не просто возложили ответственность за нехватку пушек, снарядов, патронов и обмундирования. Старого министра “включили” в кампанию по охоте за шпионами. […] Андроников с Червинской заспешили по салонам. “Я был уверен, что Сухомлинов окружен целым рядом шпионов”, – объяснял потом князь в Чрезвычайной комиссии. Эти слова повторялись и думской оппозицией, и Великими Князьями» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 357).



Военный министр генерал В.А. Сухомлинов.

Уже вслед за первыми поражениями, по свидетельству находившегося в Барановичах при Николае Николаевиче князя Д.Д. Тундутова, «всё больше и больше начало чувствоваться в Ставке недовольство Военным министром, но пока до открытого конфликта не доходило» (В.В. Марковчин «Три атамана». М. 2003. С. 277).
«В конце 1914 и в начале 1915 г., – вспоминал генерал А.С. Лукомский, – Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич, прислал Военному министру ряд резких писем и телеграмм, упрекающих его в плохом снабжении армии; в телеграммах указывалось, что снарядов нет; что армиям приходится отбивать атаки почти голыми руками; что армии из-за недостатка огнестрельных припасов несут колоссальные потери. Великий Князь настаивал на немедленной присылке достаточного количества винтовок, патронов и снарядов» (А.С. Лукомский «Очерки из моей жизни». С. 275).
Однако насколько обоснованы были все эти обвинения? Начиная еще с советских времен, отечественные историки выносили по существу оправдательный вердикт Военному министру: «Никто, в том числе и будущие ярые критики В.А. Сухомлинова, не могли предвидеть масштабы будущей войны. Однако именно ему принято вменять в вину совершенные ошибки в оценках стреднестатистических запасов патронов, снарядов, винтовок, орудий и т.п.» (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». С. 21-22. Далее в книге приведены подробные расчеты потребностей и производства вооружений и боеприпасов).
Приведем в связи с этим мнение безспорного специалиста в этом вопросе – одного из организаторов русской военной промышленности – генерала А.А. Маниковского: «Что боевого снабжения действительно не хватало нашей армии – это факт неоспоримый; но в то же время было бы грубой ошибкой ограничиться только засвидетельствованием этого факта и всю вину за понесенные неудачи свалить на одно только “снабжение”; это было бы, что называется, “из-за деревьев не видеть леса”, так как истинные причины наших поражений кроются глубоко в общих условиях всей нашей жизни за последний перед войной период. И сам недостаток боевого снабжения нашей армии является лишь частичным проявлением этих условий, как неизбежное их следствие. И только принадлежа к числу внешних признаков, всегда наиболее бьющих в глаза, он без особых рассуждений бы принят за главную причину нашего поражения» (А.А. Маниковский «Боевое снабжение Русской армии в войну 1914-1918». Ч. 1. М. 1920. С. 9).
Но во всём этом никто разбираться не хотел, да и цель была поставлена иная. Ведь издавна известно, что сам вор сильнее всех и кричит «караул!»
«Безудержные сплетни и липкая клевета, – так обрисовывал обстановку того времени служивший в Совете Министров А.Н. Яхонтов, – вносили деморализацию, перенося центр тяжести настроений от борьбы с врагом внешним на устранение врага “внутреннего”» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915)». С. 305).



Пойманный крестьянами переодетый в женское платье немецкий шпион. Снимок этот обошел все русские периодические издания.

Порочащие Военного министра сведения немедленно были пущены в народ. С одной стороны, как мы уже писали, для снятия личной ответственности за вопиющие провалы, а, с другой, – для укрепления во власти. Имеем в виду, прежде всего, взятие Русской Армии, под внешне благовидными предлогами, под контроль общественностью.
Вот как развивались события, согласно воспоминаниям помощника Военного министра генерала А.С. Лукомского: «По ходатайству председателя Государственной думы последовало Высочайшее повеление об образовании Особого совещания по обороне […] …Образовался Военно-промышленный комитет, который постепенно стал объединять промышленность […] …К военному ведомству обратились Всероссийский Земский и Городской союзы с предложением давать некоторые заказы для армии и через них» (А.С. Лукомский «Очерки из моей жизни». С. 276-277).
При этом генерал не скрыл и другой важный факт: «Нельзя обойти молчанием те нападки, которые часто раздавались в обществе и в военных кругах на Городской и Земский союзы. Указывалось на то, что штаты их слишком велики; что среди служащих есть много уклоняющихся от строя, место которым в войсках, а не среди “земгусар”, как их часто называли; указывали, что лица, руководящие этими организациями, почти поголовно принадлежат к левым политическим партиям; что всюду очень широко допускаются евреи и что с первых же дней войны ведется пропаганда среди войск; что Земский и Городской союзы подготовляют революцию, которую надеются провести немедленно после окончания войны» (Там же. С. 277). Вряд ли, конечно, кто-то из революционных коноводов, представься удобный случай, стал бы откладывать заветное решение вопроса в долгий ящик.
Не мог остаться в стороне от всей этой истории и А.И. Гучков. «Я считал главным препятствием Сухомлинова, – откровенничал он, уже будучи в эмиграции. – Но как его было устранить? Просто критикой его деятельности? Чем резче критика в Государственной думе, тем проще, при ловкости Сухомлинова, можно было представить это дело так: его травят как человека, преданного делу Государя» («Александр Иванович Гучков рассказывает…» С. 61).



А.И. Гучков среди членов Государственного Совета. Слева от него – И.П. Лаптев и П.П. Рябушинский. Справа – Г.Е. Вайнштейн. 1915 г.

В свое время А.И. Гучков нашел себе союзника в лице Председателя Совета Министров В.Н. Коковцова. Война упростила задачу, вплотную приблизив его к цели. У Александра Ивановича был налажен законспирированный канал связи с Великим Князем. «Я пытался связать себя с некоторыми лицами, которые могли бы стать проводниками известных мыслей и сведений на самые верхи, вплоть до Государя. Между прочим, я все-таки же очень верил в патриотизм и порядочность Великого Князя Николая Николаевича […] Поэтому я очень дорожил, чтобы он знал, что я знаю и чего он мог не знать. […] Вышло случайно, что один человек, который в добрых отношениях был с одним из Лейхтенбергских, он моим почитателем был, он этого Принца убедил, что ему полезно было бы иметь свидание время от времени со мной. Мы часто с ним видались… Это всё было сделано под покровом тайны» (Там же. С. 29).
Не для всех, однако, эта деятельность А.И. Гучкова было секретом. Так, по словам генерала А.С. Лукомского, «кампанией против генерала Сухомлинова руководили, главным образом, председатель Государственной думы М.В. Родзянко и член Государственного Совета, бывший председатель Государственной думы А.И. Гучков. К обвинениям Военного министра в легкомысленном отношении к делу и неумении наладить снабжение армии стали добавляться распространяемые очень широко самые невероятные темные слухи» (А.С. Лукомский «Очерки из моей жизни». С. 279).
С целью усиления своей позиции заговорщики использовали т.н. «дело полковника Мясоедова», о котором мы уже писали (см. наши книги: «Наказание правдой», 2007; «Судья же мне Господь!», 2010 и «Ложь велика, но правда больше…», 2010). Хорошо известная его довоенная личная связь с генералом В.А. Сухомлиновым, закрепленная в громких публичных скандалах с А.И. Гучковым, и казнь его по обвинению в шпионаже поставили Военного министра в безвыходное положение.
«На второй день Пасхи, 21 марта, – писал в своих воспоминаниях генерал А.И. Спиридович, – появилось в газетах официальное сообщение о раскрытом предательстве подполковника запаса армии Мясоедова и о его казни. Снова заговорили об измене повсюду. Все военные неудачи сваливались теперь на предательство. Неясно, подло намекали на причастность к измене Военного министра Сухомлинова. У него были общие знакомые с Мясоедовым. Кто знал интриги Петрограда, понимали, что Мясоедовым валят Сухомлинова, а Сухомлиновым бьют по Трону… История с Мясоедовым, во всем ее развитии и разветвлении, за время войны была, пожалуй, главным фактором (после Распутина), подготовившим атмосферу для революции. Испытанный на политической интриге Гучков не ошибся, раздувая грязную легенду с целью внести яд в ряды офицерства. Время уже и теперь рассеяло много клеветы, возведенной на представителей Царского времени и чем больше будет время работать, тем рельефнее будет выступать вся моральная грязь величайшего из политических интриганов, господина Гучкова» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 103).
18 февраля 1915 по инициативе генерал-квартирмейстера штаба Северо-Западного фронта генерал-майора М.Д. Бонч-Бруевича и начальника разведывательного отделения штаба этого фронта Н.С. Батюшина был арестован и обвинён в шпионаже потомственный дворянин подполковник Сергей Николаевич Мясоедов. Н.С. Батюшин при этом утверждал, что сделано это было «по приказанию Ставки» (Н.С. Батюшин «Тайная военная разведка и борьбе с ней». М. 2002. С. 159).
Николай Степанович Батюшин (26.2.1874–10.3.1957) происходил из мещан, по одним сведениям Архангельской, а по другим Астраханской губернии. Окончил Астраханское реальное (1890) и Михайловское артиллерийское (1893) училища, был выпущен подпоручиком в 4-ю конно-артиллерийскую бригаду в Виленском военном округе. Впоследствии окончил Николаевскую академию Генерального штаба (1899). Капитан (1902)
.


Н.С. Батюшин.

Батюшин участвовал в Русско-японской войне в качестве помощника старшего адъютанта в оперативном отделении управления генерал-квартирмейстера штаба 2-й Маньчжурской армии (окт. 1904–май 1905). Подполковник (1904). Старший адъютант штаба Варшавского военного округа (30.6.1905). Возглавлял разведывательную службу округа. Полковник (1908). В годы Великой войны начальник разведывательного отделения штаба главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта генерала Н.В. Рузского (1.8.1914). Начальник отделения управления генерал-квартирмейстера штаба того же фронта М.Д. Бонч-Бруевича (29.8.1914).


Генералы Н.В. Рузский и М.Д. Бонч-Бруевич.

13 июня 1915 г. Батюшина отправили на фронт командиром 2-го Лейб-драгунского Псковского полка. Вскоре, однако, его отозвали с фронта в Петроград в распоряжение генерала Н.В. Рузского (8.8.1915). Он состоял генералом для поручений при главнокомандующем армиями Северного фронта. Чин генерал-майора он получил 6 декабря 1915 г.
В мае 1916 г. генерал М.В. Алексеев добился у Царя разрешения на создание при Северном фронте специальной оперативно-следственной комиссии для расследования подозрительных банковских операций в пользу Германии, которую и возглавил Н.С. Батюшин. «Комиссия генерала Батюшина» располагалась в Петрограде по адресу: Фонтанка, 90.
8 апреля 1917 г. генерала арестовали. В ноябре, уже при большевиках, он бежал из-под ареста на Юг в Добровольческую армию к М.В. Алексееву. В эмиграции был в Сербии. Преподавал на Высших военных научных курсах генерала Н.Н. Головина в Белграде. В 1939 г. переехал в Бельгию, где скончался в доме для престарелых в Брен-ле-Конт.




При активном участии руководства ФСБ 20 октября 2004 г. останки генерала были перезахоронены на Николо-Архангельском кладбище в Москве.


Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (32)




Братья-Враги (продолжение)


С началом войны чехи воспряли, расправив свои потускневшие было перышки и, оборотившись на восток, призывно сладко запели. В своих, рассчитанных на публику, документах они привычно играли на чувствительных для русской души струнах: «Всё сводится к огромному бою двух рас: славянской и германской». Чехи клялись «до последней капли крови бороться за победу славянства» (Б. Татаров Б. «Мы чехи! Убейте нас, если можете». С. 67).
В своем официальном документе Чешский национальный комитет уже 25 июля подчеркивал, что «на русских чехов падает обязанность отдать свои силы на освобождение нашей родины и быть бок о бок с русскими братьями-богатырями…»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Чехословацкий_корпус
Один из их лидеров Томаш Масарик (1850–1937), депутат австро-венгерского рейхсрата, выехавший с началом войны в эмиграцию, представил в апреле 1915 г. министру иностранных дел Великобритании сэру Эдуарду Грею свой меморандум «Независимая Богемия» с приложением карты «Независимых соединенных штатов Богемии».



Чешский патруль на фронте в России.

«Для Богемии и для балканских славян, – говорилось в документе, – самое существенное – это дружба России. Богемские политики считают, что Константинополь и проливы должны принадлежать только России. Богемия проектируется, как монархическое государство; богемская республика находит защиту только у немногих радикальных политиков. Вопрос династии мог бы быть решен двумя способами. Или союзники могли бы дать одного из своих Принцев, или могла бы быть заключена персональная уния между Богемией и Сербией. Русская Династия, всё равно в какой форме, была бы особенно популярна» (К.В. Сахаров «Чешские легионы в Сибири: чешское предательство». Берлин. 1930. Гл. VIII).
Эти слова находятся в непримиримом противоречии с подлинной сущностью этого человека и его последующими деяниями, о которых у нас будет еще повод рассказать.
Тем временем, приказ «О формировании особых чешских воинских частей из добровольцев» был подписан Военным министром 7 августа 1914 г. «Употребление, – подчеркивалось в документе, – не боевое, а из-за политических соображений и с ориентацией на будущее восстание, постоянной и прочной организации не придавать, ибо в дальнейшем будут действовать отдельными партиями (по принципу добровольцев-китайцев под командованием полковника Мадритова в 1905 году). Формировать без пулеметных команд и связи. Ввиду того, что чехи-добровольцы не имеют военной подготовки, перед отправкой на фронт следует обучить» (Б. Татаров Б. «Мы чехи! Убейте нас, если можете». С. 68).
Нашли применение чешские общественные деятели и для тех своих соотечественников, подданных Австро-Венгрии, кто по тем или иным причинам не пожелал «взять в руки оружие, но причислял себя к чешскому народу». Многих приняли работать на предприятия. (Этой привилегии они впоследствии добились и для чехов-военнопленных.) Все остальные должны были платить «военный налог», размер которого зависел от имущественного ценза или зарплаты: http://ruslo.cz/images/Nomera/RS_2009_09.pdf
Русский дипломат отмечал типично чешскую национальную подкладку интересов партии младочехов и лично ее лидера Крамаржа, которые еще в предвоенную пору «понимали задачи России в славянстве слишком односторонне и, не считаясь с историческими и религиозными устоями ее, лелеела идеал экономического проникновения в Россию» («Международные отношения в эпоху империализма» Серия III. 1914-1917 гг. Т. II. С. 382).
Даже война не могла изменить менталитет чехов. Бежавший из Праги Масарик, объявившись в декабре 1914 г. в Риме, развивал перед русским послом идеи «чешского вице-королевства под Державой Государя Императора», подчеркивая при этом «выгоды такового решения для чешских интересов, особенно в смысле таможенного объединения с Россией» (То же. Т. VI. Ч. 2. С. 268). Эта гипертрофированная забота о собственном благобыте, а также другая капитальная черта их ментальности (стремление к приобретению выгод с одновременным нежеланием рисковать) – в полной мере проявилась в первый же год войны.
Уже осенью 1914 г. чехи не на шутку струхнули. Предъявив русским дипломатам «Устав Славянской Империи», которым предусматривалось «ослабить Венгрию отнятием значительного пространства» (населенного не только словаками, но и русинами), глава младочехов Крамарж в то же время слезно просил о том, чтобы русские войска, «если окажется необходимым, вступили на чешскую землю лишь для стратегических целей, а не для диверсии, иначе чешское население, которое радостно встретит русских, подвергнется возмездию» и «богатая [sic!] страна […] будет разорена, может быть, без пользы для русского оружия» (Там же. С. 235-236).
К середине сентября в Чешской дружине состоял 21 офицер (в т.ч. 6 чехов), 921 дружинник и 149 нестроевых чинов. Невзирая на то, что часть эта находилась в составе Русской Армии, в ней культивировались свои особые «гуситские» традиции. Так, невзирая на чины и звания, дружинники обращались друг к другу со словом «брат» (Б. Татаров Б. «Мы чехи! Убейте нас, если можете». С. 68).



Заголовок одной из многочисленных статей, прославлявших Яна Гуса, появившихся в годы Великой войны в русской прессе. Московский журнал «Заря» 1915 г.

Кто же такие были гуситы? Предшественниками гуситов в Чехии были вальденсы – часть разветвленной секты манихеев, представления которых во многом формировались под влиянием кабалистики. Наиболее известными из них в Западной Европе являются альбигойцы (катары).
Движение гуситов получило свое название по имени его основателя – Яна (Иоанна) Гуса (1369–1415) – чешского богослова, профессора Пражского университета, активного сторонника реформы Церкви. Взгляды его во многом основывались на сочинениях еретика англичанина Джона Виклефа, отвергавшего таинство исповеди и елеосвящения, проповедавшего уничтожение монашества и священства. Права священнодействия и управления в Церкви, по его мнению, должны основываться не на посвящении, а на личном благочестии. Гус был отлучен от Церкви и публично сожжен на костре.
Перед этим епископ сорвал с него священнические облачения и возгласил: «О, ты, проклятый Иуда, порвавший с достойным кругом, ты якшался с евреями!» Такая же участь ожидала и ближайшего сподвижника Яна Гуса – Иеронима Пражского. После предания нераскаявшихся еретиков огню их последователи «Чешские братья», под предлогом освобождения из-под ига Германской Империи, развязали кровавую гражданскую войну.



Альфонс Муха «Встреча в Кржижках». 1916 г.. На ней запечатлено решение принятое 10 ноября 1419 г. гуситов защищать свои идеи с оружием в руках.

Наиболее радикальным было движение «таборитов» под управление Яна Жижки. Они требовали не только отмены всех податей, но отрицали культ святых и поклонение мощам. Их, по сути своей иконоборческая, идеология основывалась на Ветхом Завете. Политическим их идеалом было республиканское управление. В духовной сфере они стояли за исполнение женщинами обязанностей священства.
Крайне радикальное течение таборитов проповедовало отказ от собственности и семьи, логическим продолжением чего была общность женщин. «Краткая еврейская энциклопедия» констатирует, что гуситы «выступали против католического истеблишмента и декларировали свое стремление следовать моральным нормам еврейской Библии, а также соблюдать часть заповедей […], отвергнутых христианской церковью, в частности, те из них, которые касаются кашрута и убоя ритуального, евреи сочувствовали гуситам, а в некоторых случаях помогали им, в том числе деньгами и оружием […] За поддержку движения евреи были изгнаны из Йиглавы (1426) и Хеба (1430; согласно некоторым источникам, указ об изгнании распространялся на всю Богемию, однако вскоре последовала его отмена)» («Краткая еврейская энциклопедия». Т. 9. Стб. 1202).



Знамя 2-го Чехословацкого стрелкового полка. На нем герб Богемии (серебряный лев) и гуситская Чаша.


Таковы были идейные отцы тех чешских добровольцев и их коноводов. Вот только вопрос: какие плоды могла принести подобная близость? Всё это, кстати, не осталось не замеченным ближайшими соседями чехов, о чем, в частности, свидетельствует вот это высказывание Адольфа Гитлера, относящееся к лету 1932 г.: «Чехи должны покинуть Среднюю Европу, они продолжат формирование гуситско-большевицкого блока». (К. Шевченко «После Мюнхена» // «Родина». 2013. № 8. С. 132).
28 сентября 1914 г., в день Св. Вацлава на Софийской площади Киева вблизи собора состоялось торжественное освящение знамени Чешской дружины, принятие присяги и строевой ее смотр. Полотнище было двусторонним, само по себе предвосхищающее определение знамени оборотней. С одной стороны были цвета Государственного флага Российской Империи; с другой – чешские цвета с Короной Святого Вацлава, вышитой московскими чешками.



Знамя Чешской дружины, перешедшее впоследствии 1-му Чехо-Словацкому Яна Гуса стрелковому полку.


Вплоть до выступления в конце октября дружины на фронт ее часто навещали члены Киевского чешского комитета. «В ходе этих встреч, – отмечают исследователи, – добровольцам разъяснялись задачи – создание войска и самостоятельного государства. Данный факт заслуживает внимания, так как эти задачи были поставлены за два с половиной года до приезда в Россию профессора Т.Г. Масарика и провозглашения им этих целей, почти за два года до создания Чехо-Словацкого Народного совета в Париже. Тогда, в 1914 году, Масарик еще заседал в венском парламенте»: http://ruslo.cz/images/Nomera/RS_2009_09.pdf


Масарик в Чешско-Словацкой стрелковой бригаде на Волыни. 1917 г.

Позднее эти же идеи были озвучены на II съезде Союза чехословацких обществ в Киеве 25 апреля 1916 г., проходившем под девизом: «Только военное сопротивление приведет к цели – чехословацкой самостоятельности!» (Там же).
Боевое крещения дружина получила в ноябре в Галицийской битве. А вскоре последовало решение, круто изменившее дальнейшую историю, и, к сожалению, не только этой воинской части. 14 декабря 1914 г. Ставка разрешила для восполнения потерь принимать в дружину чехов-добровольцев из числа военнопленных (Б. Татаров Б. «Мы чехи! Убейте нас, если можете». С. 69).



Кавалерийская атака, отбитая Чешской дружиной. Горельеф работы В. Аморта. Открытка из собрания автора.

Из документов известна предыстория этого решения. Одним из тех, кто с самого начала близко к сердцу принимал чешские дела, был всё тот же генерал М.В. Алексеев. В датированной 16 ноября 1914 г. записке он предлагал «создать крупные затруднения для нашего врага путем революционной [sic!] деятельности народа, уклонения его от поставки солдат, путем возбуждения безпорядков […], преобладающим элементов в которых являются чехи».
Далее он предлагал «выработать воззвание Верховного главнокомандующего к чешскому народу. Проект такого воззвания имеется в Министерстве иностранных дел». И наконец, генерал обращал внимание «на возможность формирования из желающих военнопленных чехов и из населения Чехии особых национальных полков, которые должны принять участие в боевых действиях совместно с нашими войсками». В заключение М.В. Алексеев просил разрешение Великого Князя, принять представителя Московского и Киевского чешских комитетов в Ставке «для личного доклада» («Международные отношения в эпоху империализма» Серия III. 1914-1917 гг. Т. VI. Ч. 2. С. 136-137).
Выходит, писание воззваний и формирование национальных воинских формирований уже было поставлено как бы на поток. Явственна также связка: Николай Николаевич – С.Д. Сазонов – М.В. Алексеев.



Попавшие в плен солдаты и офицеры Австро-Венгерской армии составили костяк чехо-словацких добровольческих формирований в России.

По свидетельству чиновника Совета Министров А.Н. Яхонтова, среди пленных «после первых же боев с австрийцами оказалось множество славянских уроженцев из областей, входивших в состав Австро-Венгерской Империи […] Со всех сторон посыпались ходатайства о дозволении образовать особые славянские дружины. Удовлетворение подобных ходатайств противоречило международным правовым понятиям. Отклонение же их не согласовывалось с нашими политическими видами, ибо наличие таких дружин производило бы благоприятное моральное впечатление на местное население при дальнейшем продвижении наших армий в славянские земли и особенно в Чехию, а также облегчало бы нам задачи утроения этих земель». Выход нашли: решили «допустить формирование славянских частей из добровольцев-пленных, но с предупреждением, что они идут на двойной риск, так как, в случае захвата их австрийцами, им не избежать расстрела в качестве изменников» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915)». С. 272).
Как видим, решение было опять-таки не военным, но чисто политическим.



Казнь взятых в плен чешских легионеров-изменников австрийцами.

После того, как Верховный главнокомандующий разрешил принимать в Чешскую дружину чехов и словаков из числа пленных и перебежчиков, она 27 декабря 1915 г. была развернута сначала в 1-й Чешско-Словацкий стрелковый полк двухбатальонного состава численностью свыше двух тысяч человек; 4 апреля 1916 г. – в Чешско-Словацкую стрелковую бригаду, состоявшую из двух полков, а 23 октября того же 1916 г. – в дивизию (Б. Татаров Б. «Мы чехи! Убейте нас, если можете». С. 69-70).
Тем временем в Париже 13 февраля 1916 г. был создан Чехо-Словацкий национальный совет (ЧНС) – прообраз правительства будущего государства, главной задачей которого было подчинение себе всех чешских воинских частей, действовавших на стороне Антанты как на Западном, так и на Восточном фронтах. Председателем его был избран Томаш Масарик, заместителем – Йозеф Дюрих и Милан Штефаник, генеральным секретарем – Эдвард Бенеш. (Двое последних – масоны высоких степеней.) ЧНС стал преемником Чешского заграничного комитета, еще 14 ноября 1915 г. заявившего в своем манифесте о стремлении добиваться самостоятельного чехословацкого государства. Руководители Совета «продвигали идею коренного изменения политической географии Средней Европы – в частности, расчленения Австро-Венгрии и создания самостоятельных чехословацкого и югославского государств – и предпринимали активнейшие усилия для получения согласия и содействия стран Антанты (в первую очередь, Франции и России) и США в формировании самостоятельной добровольческой чехословацкой армии»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Чехословацкий_национальный_совет



Знак чешских легионеров.

В России позиция ЧНС стала ясна в ходе посещения Киева в августе 1916 г. заместителем председателя Совета Й. Дюрихом, решительно противостоявшим вполне естественным стремлениям «русских чехов» подчинить чехословацкое движение в России исключительно Имперской власти: http://ruslo.cz/images/Nomera/RS_2009_09.pdf
Разрешение на формирование в России воинский частей из военнопленных не могло не спровоцировать Австро-Венгрию и Германию на ответные действия. И действительно, они не замедлили с использованием в борьбе с Россией националистической карты. В кратком обзоре подобного рода мероприятий, данном в одном из современных справочно-энциклопедических изданий, читаем: «Во время войны немецкая разведка вела активную работу по вербовке представителей национальных меньшинств Российской Империи и формированию воинских подразделений. По донесению русского военного агента из Копенгагена, в 1916-1917 гг. почти все военнопленные магометанского происхождения в течение шести месяцев подвергались агитационной обработке немецкими спецслужбами. Им, в частности, показывали фильмы, которые изобиловали кадрами, как русские, англичане и французы убивают и издеваются над мусульманами. Тех, на кого пропаганда не действовала, переводили в концлагеря и морили голодом. Немцам удалось сформировать 12-тысячный мусульманский корпус, который планировалось использовать на Кавказе, в Галиции и Месопотамии. Аналогичные методики (фильмы, листовки, пропагандистская литература, пропитанная духом “Убей русского!”) применялись германскими спецслужбами для обработки поляков.
В Берлине был создан союз “Вызволения Украины”. В конце 1916 г. в концлагере “Раштат” тысяча украинцев присягнула на верность Германии. Их одели в казачью форму, назвали “Войском Богдана Хмельницкого” и отправили в Румынию. Программными задачами “Войска” было отделение Украины от России и образование на ее территории королевства во главе с немецким наместником. Членам “Войска” раздавались особые значки с изображением льва, что символизировало их готовность сражаться с Россией. Всего в лагере “Раштат” в немецкой спецшколе прошли подготовку, по агентурным данным, около семи тысяч человек.
Германские спецслужбы при вербовке применили весьма любопытный прием: они утверждали, что знаменитый украинский поэт Тарас Шевченко (1814–1861) не умер, а переселился в Германию. Лжешевченко возили по лагерям, где он читал стихи, славящие независимость Украины.
Аналогичные организации немцы формировали из пленных грузин, имея в виду отделение Грузии от России. На Кавказе в Карской области было зафиксировано сотрудничество с турецкой армией кавказских мусульман» (В.В. Каравашкин В.В. «Кто предавал Россию. Справочно-энциклопедическое издание». М. 2008. Ст. «Военные и националистические формирования периода Первой мiровой войны»).
Одним из удавшихся германских предприятий были т.н. финские егеря.



Знамя 27-го егерского батальона (финских егерей).

В свое время министр финансов А.А. Абаза, человек, по словам людей его знавших, «с громадным здравым смыслом», как-то по поводу постоянно фрондирующих финнов, весьма точно и, как оказалось, провидчески заметил: «Финляндцы и пойдут на уступки, но всегда будут ждать случая, чтобы произвести давление на Россию, когда обстоятельства будут тому благоприятны» (А.А. Поливанов «Из дневников и воспоминаний по должности Военного министра и его помощника 1907-1916 г.». Т. I. М. 1924. С. 95).
Эти слова старого русского министра вполне можно было отнести и на счет латышей, эстонцев и прочих. Момент войны каждый из народов использовал по-своему, однако последствия были едины: вне зависимости от прокламируемых каждой народностью задач, это было разрушение Российской Империи.
В связи с опасениями высадки немцев в Великом Княжестве Финляндском в конце 1914 г. было введено военное положение. Тогда же в Гельсингфорсе оживились националисты. Главным условием возможности отделения от России Центральный комитет движения за независимость считал формирование собственной армии. По существовавшим законам финнов в Русскую армию не брали. Студенты, в среде которых возникло это движение, решили для получения военного обучения и опыта поступать туда добровольно. Затем эти добровольцы, как правило, дезертировали, переходя через линию фронта.



Будущие финские егеря.

В январе 1915 г. Германия объявила о готовности обучить 200 молодых финнов. Их натаскивали в лагере Локстедт в Шлезвиге-Гольштейне. Уже осенью наплыв добровольцев продиктовал увеличение их числа до 2000 человек. Тайная вербовка развернулась на всей территории Великого Княжества.
Весной 1916 г. был образован состоящий из финнов Королевский Прусский 27-й егерский батальон. В мае на Рижском фронте он уже участвовал в боях с Русской армией. После переворота 1917 г., несмотря на ряд противоречий с финскими сепаратистскими властями, егеря стали опорой режима. 49-егерей-офицеров стали генералами. А всего в 1915-1918 гг. «военное обучение в Германской армии прошли 1895 добровольцев. Из них 1261 человек (67%) участвовало в гражданской войне. В ней погибло 128 егерей (10%) и было ранено 238 (19%). В Зимней войне участвовало как на фронте, так и в тылу 774 егеря, из которых пало 24 (3%) и было ранено 19 (2%)». Последний егерь умер в 1995 году: https://ru.wikipedia.org/wiki/Егеря_Финляндии



Батальон финских егерей на параде в Либаве (Лиепае). Лето 1917 г.

Любопытно, что финские сепаратисты определенные надежды связывали с Великим Князем. Так, в специальную сводку штаба Юго-Западного фронта была включена следующая информация: «5 сентября 1915 года житель финского города Сортавала Вольфрид Унгер прислал Великому Князю Николаю Николаевичу письмо, в котором говорил, что, по его мнению, Россия нуждается в диктаторе, в котором он видит Великого Князя. “Дайте мне возможность, и я провозглашу автономию Финляндии и налажу производство оружия для армии…”» (Л.В. Власов «Маннергейм». М. 2005. С. 147).
Отнюдь не случайно пел дифирамбы Николаю Николаевичу и будущий президент независимой Финляндии барон К.Г. Маннергейм: «Великий Князь был солдатом до кончиков пальцев и прекрасным профессионалом. Он руководил вооруженными силами твердой рукой, и его авторитет был значительным не только в армии, но и вне ее. Почти все понимали, что Император может быть лишь номинальным Главнокомандующим и из-за Своего тихого и нетребовательного характера вряд ли завоюет достаточный авторитет и всеобщую популярность в армии» (К.Г. Маннергейм «Мемуары». М. 1999. С. 58).
Последняя личная встреча барона с Великим Князем состоялась по приглашению последнего в Шуаньи поздней осенью 1919 г. во время визита Маннергейма во Францию. «Прием, – читаем в биографии Маннергейма, – был устроен очень радушный. Великий Князь изменился, стал любезным и тактичным, забыв свой любимый русский мат. Внимательно выслушав подробный рассказ Маннергейма о событиях в Финляндии и его отношениях с генералами Юденичем, Родзянко и Артемьевым, Николай Николаевич обнял Густава, поцеловал и сказал: “Поздравляю вас, барон, с тем, что вы выполнили свой долг офицера Русской армии, чего не могли сделать в России ни Колчак, ни Деникин, ни Юденич. Еще в прошлом столетии я говорил Императору, что таких офицеров, как вы, у нас в России единицы. Вы, Густав Карлович, оправдали мое доверие”» (Л.В. Власов «Маннергейм». С. 217-218).
В дни февральского переворота 1917 г. свой «офицерский долг» барон исполнил не хуже Великого Князя. Уполномоченный генералами-изменниками, он, будучи начальником 12-й кавалерийской дивизии, в середине марта отправился из Кишинева в Оргеев – к месту стоянки III конного корпуса графа Ф.А. Келлера. Во время личной встречи барон всячески пытался склонить отказывавшегося присягать Временному правительству графа «пожертвовать личными политическими верованиями для блага армии». Федор Артурович категорически отказался, ответив просто: «Я христианин, и думаю, что грешно менять присягу». И был отстранен от должности (С.В. Фомин «Золотой клинок Империи». Изд. 2-е. М. 2009. С. 444-447).



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (27)




«Латышские стрелки» и мадьярские головорезы (начало)


Наконец пришел черед недоброй памяти латышских стрелков – сформированных в 1915 г. из жителей Лифляндской, Курляндской и Витебской губерний пехотных частей.
Еще в 1914 г. из латышей была организована добровольная вооруженная дружина Усть-Двинской крепости. Идея создания чисто национальных латышских воинских формирований родилась в апреле 1915 г. в ходе германского наступления. В те дни, когда нависла реальная угроза оккупации края, группа студентов Рижского политехнического института предложила создать из латышей-добровольцев команды разведчиков и связистов. Вскоре немецкое наступление было остановлено, непосредственная опасность миновала, но латышская интеллигенция, у которой на уме была отнюдь не одна лишь идея обороны, не дала похоронить раз выдвинутую идею.
Опираясь на поддержку в Генеральном Штабе и Северо-Западном фронте, главнокомандующим армиями которого с 17 марта 1915 г. был генерал М.В. Алексеев, депутат Думы Я. Гольдман созвал 19 мая в Риге совещание латышских общественных деятелей, на котором был образован организационный комитет будущих добровольческих формирований.
28 мая Гольдман обратился к Николаю Николаевичу с просьбой организовать латышские добровольческие дружины. Такое же прошение было подано и в штаб Северо-Западного фронта, где прикомандированный к штабу полковник Генерального Штаба В.А. Косяков составил для главнокомандующего М.В. Алексеева обоснование.
И дело сдвинулось с мертвой точки. Ссылаясь на новое германское наступление, генерал М.В. Алексеев, в соответствии с указанием Николая Николаевича, подписал 19 июля приказ о формировании двух латышских добровольческих дружин, получивших наименования 1-й Усть-Двинского и 2-й Рижского латышских стрелковых батальонов. Согласно утвержденному тем же М.В. Алексеевым «Временному положению о латышских стрелковых батальонах», они должны были формироваться из латышей-добровольцев и предназначались для совместных операций с частями действующей армии в Прибалтике. В их ряды разрешалось переводить солдат-латышей из других воинских частей.



Запись добровольцев в латышские батальоны. Рига 12 августа 1915 г.

Возглавлявшийся думцем Гольдманом оргкомитет провозгласил: «Собирайтесь под латышские знамёна!» В воззвании, по вполне понятным причинам, намек подавался в слегка завуалированной форме: «Латышские полки будут служить освобождению и защите Латвии, чтобы она и впредь процветала как неотделимая часть могучей России».
Приток добровольцев был весьма значительным и Гольдману удалось, заручившись поддержкой командования, получить разрешение на формирование еще двух батальонов – 3-го Курземского и 4-го Видземского. В ноябре было сформировано еще четыре стрелковых батальона и один запасной. В ноябре 1916 г. все латышские батальоны были преобразованы в полки. В восьми стрелковых полках насчитывалось 38 тысяч солдат при тысяче офицеров. Запасной насчитывал 10-15 тысяч бойцов. Первоначально их свели в две стрелковые бригады, а в декабре 1916 г. была создана Латышская стрелковая дивизия в составе 12-й армии Северного фронта: https://his.1sept.ru/2006/05/22.htm



Латышские стрелки Российской Императорской Армии.

О способах действия депутата Гольдмана некоторое представление дают воспоминания исполнявшего в это время обязанности особоуполномоченного по гражданскому управлению Лифляндской, Курляндской и Эстляндской губерниями генерала П.Г. Курлова.
По его словам, этот думский саврас отнимал у него «массу времени своими постоянными жалобами на курляндского губернатора С.Д. Набокова и невыполнимыми требованиями своих выборщиков. Несмотря на то, что я старался всеми силами идти навстречу каждой законной просьбе, Гольдман не стеснялся даже в присутствии моих ближайших подчиненных угрожать мне сведением счетов при открытии Государственной думы. Гольдман был одним из энергичных сторонников сформирования отдельных латышских полков и вел в этом направлении усиленную агитацию как в Петрограде, так и в Ставке Верховного главнокомандующего. Заявив однажды мне, что он встретил всюду полное сочувствие, он спросил меня, как я отношусь к этому вопросу, и получил в ответ, что сформирование новых воинских частей не входит в круг моих обязанностей и что в случае соответствующего приказания военного начальства я приму все меры его исполнить (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 216-217).



Ян Гольдман/Гольдманис (1875–1955) – в Думу избран 10 нобяря 1912 г. Член Прогрессивного блока (август 1915). После февральского переворота 1917 г. комиссар Временного правительства в Риге. С 3 октября член Временного совета Российской Республики (Предпарламента). Избран депутатом Учредительного собрания от Лифляндской губернии. На одном из заседаний (5.1.1918) изложил позицию Латышского временного национального союза, заявив, что Латвия «является автономной единицей, положение, а также внешнее отношение и внутреннее устройство коей определит ее Учредительное собрание и плебисцит». После разгона Учредительного собрания вернулся в Латвию. Министр Временного правительства Латвии. Министр обороны (1920-1921, 1925-1926). Член 1-го и 2-го Сеймов Латвии (1922-1928). В 1944 г. бежал в Германию, а в 1950 г. эмигрировал в США.

И действительно, через какое-то время, вспоминал П.Г. Курлов, «главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта генерал Алексеев запросил мое мнение, и я ответил, что считаю такое формирование недопустимым и с точки зрения государственной весьма опасным. По окончании войны, каков бы ни был ее исход, существование таких национальных войск в местности, объятой племенной ненавистью между отдельными частями населения, вызовет для государства серьезные осложнения» (Там же. С. 217). Тут самое время вспомнить, как в связи уже с польскими легионами, безуспешно пытался вразумлять того же М.В. Алексеева Варшавский генерал-губернатор князь П.Н. Енгалычев.
Сходного с генералом П.Г. Курловым мнения придерживался и министр юстиции А.А. Хвостов. На заседании Совета Министров 16 июля 1915 г. он возмущался: «…Как отнестись к таким, например, действиям, как разрешение формировать различные польские легионы, латышские батальоны, армянские дружины? Подобные формирования выходят за пределы узко-военных интересов, затрагивая вопросы общегосударственной политики. Ведь этот шаг есть в существе не что иное, как установление принципа образования национальных войск. […] С последствиями по окончанию войны придется считаться не Верховному главнокомандующему, роль которого кончится с заключением мира, а Правительству. Распустить национальные батальоны будет не легко и они тяжелым грузом будут давить на нашу окраинную политику» («Тяжелые дни. Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 года». С. 20).



Эмблема латышского добровольческого батальона.

Подобно министру А.А. Хвостову, генералу П.Г. Курлову и другим, к сожалению, немногим, государственно мыслящим людям того времени, рассуждала и Государыня. Судя по Ее письмам Супругу в Ставку 1915 г., Императрицу очень волновал этот вопрос. (29 августа): «Не забыл ли Ты разослать латышские дружины по полкам?» (4 сентября): «А как обстоит дело с дружиной латышей? Распустил ли Ты ее, распределив ее участников по другим полкам, что Ты намеревался сделать и что во всех отношениях было бы безопаснее и правильнее?»
Что касается немецко-латышско-эстонских отношений, то они издавна были весьма напряженными. Начиная еще с эпохи Императора Александра III, «борьба с германским засилием» выражалась в Прибалтийских губерниях со стороны Имперских властей в заигрывании с местным «коренным» населением, проводившимся здесь недальновидными русофилами. Теперь же от правильно выбранной линии поведения, без преувеличения, зависело будущее этого края.
Командированный в Прибалтийские губернии в сентябре 1914 г. шеф жандармов генерал В.Ф. Джунковский признавал, что резкое обострение отношений между отдельными национальными группами «вызваны были не столько причинами, возникшими после объявления войны, сколько историческими условиями жизни края». Латыши и эстонцы издавна испытывали по отношению к немцам чувства «недовольства, зависти и озлобления». Война предоставила возможность свести давние счеты. В своих действиях они руководствовались «глубоко вкоренившейся в их натурах неприязнью ко всему немецкому и возможностью в настоящем отомстить германцам за пережитые в прежние века притеснения» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 406-407).
Эти чувства активно подогревались и извне. Большой общественный резонанс вызвали опубликованные 29 и 30 октября 1914 г. в газете «Русское Слово» две статьи писателя А.И. Куприна об «исконном безправном 10-миллионном населении Прибалтийского края», попранном «господской пятой» нескольких «десятков баронскоих родов» и почти миллионом немцев горожан. Что за нужда господину беллетристу была в том, что в действительности всё население прибалтийских губерний не достигало и трех миллионов человек, а число проживавших там немцев не превышало 150 тысяч (Г.Л. Соболев «Тайный союзник. Русская революция и Германия. 1914-1918». СПб. 2009. С. 66). Для пользы дела можно было и подпустить…
Таким образом, как пишет в своих мемуарах П.Г. Курлов, «атмосфера взаимной национальной вражды в Прибалтийском крае всё подогревалась, и требовались громадные усилия, чтобы сдерживать это повышенное настроение. […] На повышение такого настроения населения влияли и некоторые члены Государственной думы, в особенности князь Мансырев, прошедший, кстати, в депутаты благодаря немецким голосам, и латыш Гольдман» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 216).



Князь Серафим Петрович Мансырев (1866–1928) – занимался адвокатской практикой в Москве и Риге. Кадет. Депутат Государственной думы IV созыва. Член Прогрессивного блока. Один из создателей мусульманской партии. Скончался в Ревеле.

21 ноября 1914 г. в газете «Вечернее Время» появилось сообщение, что князь С.П. Мансырев с цифрами и фактами в руках дал-де доказательства немецкого засилья в прибалтийских губерниях. Сенсацией были сведения о якобы обнаруженной в имении одного из баронов целой базы для аэропланов. На поверку, однако, оказалось, что единственным «основанием» для разглагольствований князя-кадета была заметка в латышской газете, от начала и до конца выдуманной ее автором (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 74).
В один из своих приездов в Ригу генерал П.Г. Курлов «убедился, что настроение в городе крайне тяжелое: старинная вражда между местным немецким населением и латышами разгорелась до значительных размеров. Со стороны латышей сыпалась масса обвинений на своих противников не только за их чрезмерную любовь к германцам, но и за шпионство и даже за государственную измену. Во всем этом была масса преувеличений, которые в последующей моей службе в Риге создавали мне тяжелые недоразумения» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 206).
Будучи опытным полицейским генералом, Павел Григорьевич хорошо понимал, что в этой заряженной атмосфере следовало действовать весьма осторожно, чтобы не взорвать ситуацию и ненароком не подорваться самому. С одной стороны, «некоторая вина падала на немецкое население, которое не учло обстановки момента и допускало ряд безтактных действий, послуживших причиной огульных обвинений. Оно не понимало, что в период войны с Германией необходимо было отказаться от многих проявлений, естественных при общности языка, национальности, религии. Так, например, мне доложили, что при первом прибытии в Ригу военнопленных германцев они были встречены с цветами. Желая предупредить повторение таких случаев, которые, конечно, могли вызвать репрессии со стороны военного начальства, я по телеграфу просил главного начальника округа впредь не направлять в Ригу пленных немцев» (Там же. С. 206-207).
С другой стороны, писал П.Г. Курлов, «хорошо знакомый по моей прежней службе в Министерстве внутренних дел с событиями, имевшими место в Прибалтийских губерниях в 1904 и 1905 годах, я прекрасно понимал, что всякое ограничение с моей стороны немецкого населения принималось эстами, а в особенности латышами, за победу над враждебными им немцами-помещиками…» (Там же. С. 209).



Офицерский и солдатский нагрудные знаки латышских стрелков.

В противоположность П.Г. Курлову, объезжавший балтийские губернии В.Ф. Джунковский придирчиво и, порой, чувствуется, даже предвзято, как это было принято во время войны, относившийся к немцам, скрупулезно фиксирует все факты, которые свидетельствовали не в пользу германского населения края. «Я не мог не заметить […] заметного воздержания немцев от участия в патриотических манифестациях, имевших место после объявления войны. Немецкая пресса помещала статьи патриотического характера с пожеланием победы русскому оружию, но в то же время бросалось в глаза умолчание о зверствах и насилиях германской армии, волновавших всю Россию» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 408).
Джунковский явно предъявлял немцам непомерно завышенные требования (ведь кровь, как известно, в воду не превращается). Но если бы, предположим, немцы выходили на манифестации с требованиями войны до победного конца, трубили в своих газетах, выходивших в Прибалтийских губерниях, о зверствах своих германских соотечественников, тот же генерал, думается, обвинил бы их в лицемерии и маскировке подлинных своих чувств, и был бы, как нам кажется, в этом случае прав. Только этого не было…
По мнению Джунковского, «даже отсутствие измены не освобождает» немцев «от заслуженного упрека в том, что замкнувшись в своей любви к германской культуре, они проявляли при создавшихся тяжелых условиях для России двойственность духа, как бы разделявшую их между долгом в отношении к русскому государству и сердечной приверженностью к германскому народу как носителю культуры, признаваемой ими наивысшей в мiре» (Там же. С. 416).
Немногие, к сожалению, могли видеть очевидное. Побывавший в апреле 1915 г. в Риге барон Н.Н. Врангель, например, писал: «Госпиталя в Риге – выше всяких похвал, с тем изумительным благоустройством и заботливостью, которая может быть только у немцев. Вообще, должен отметить даже слишком подчеркнутое старание местных организаций идти на помощь нашим воинам. Не сомневаюсь, что в душе заядлые немцы-балтийцы – всё же вполне русские, хотя бы потому, что они слишком несмелы и мелочны, чтобы решиться на измену стране, коей они считаются подданными» (Барон Н.Н. Врангель «Дни скорби». С. 119-120).
Была у немцев, кстати говоря, и еще одно причина, заставлявшая их воздерживаться от манифестаций. «Немцы объясняли свое поведение нежеланием выступать совместно с эстонцами, которых они считали революционным элементом» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 412).
Теми же самыми причинами («революционным брожением в латышско-эстонской среде в 1905 г.») было вызвано возникновение в балтийских губерниях «немецких обществ», за которые, воспользовавшись военными обстоятельствами, их стали травить те же, еще недавно революционные, элементы, до тех пор, пока распоряжением министра народного просвещения эти общественные объединения не были закрыты (Там же. С. 409).



Латыши-беженцы в Москве. 1915 г.

Стабилизации и без того неспокойной обстановки не способствовал и Великий Князь Николай Николаевич, чьим клевретом был и помянутый нами генерал В.Ф. Джунковский.
«В прессе, – по словам П.Г. Курлова, – продолжалась прежняя агитация. Ставка Верховного главнокомандующего относилась к газетным статьям с большим вниманием, и я получал постоянные запросы чуть ли не по поводу каждой журнальной заметки. Произведенные по доносам расследования я рассматривал сам и безошибочно скажу, что из ста дел лишь одно давало некоторые основания к подозрению. Со вступлением в управление краем нового лица все поданные раньше доносы в той же самой редакции присылались вторично и произведенные уже дознания нисколько не гарантировали, что с каким-нибудь безусловно опровергнутым доносом не придется иметь дело вновь еще несколько раз. […]
Однажды, во время обычного утреннего приема, явился ко мне в боевой форме старший лейтенант флота и доложил, что он прибыл с отрядом матросов для производства обыска в одном из небольших имений под Ригой, где несомненно существовала башня и сигнализационная станция. Я сообщил явившемуся офицеру, что такое заявление было уже предметом моего рассмотрения и по произведенному расследованию оказалось вздором. Имение принадлежало старику, занимавшемуся астрономией, благодаря чему у него было несколько телескопических инструментов.
По-видимому, это не убедило лейтенанта, и так как он имел категорическое приказание командующего флотом, то и настаивал на исполнении возложенного на него поручения. Тогда я приказал командировать с ним одного из чинов полиции, и он произвел в имении тщательный обыск, после которого явился ко мне вечером и в крайнем смущении доложил, что переданные мной ему данные расследования оказались совершенно верными, а находившиеся у старика астрономические инструменты никакого отношения к сигнализации не имели» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 209-210).
Довольно распространенным обвинением немцев местными крестьянами было уклонение тех от военно-конской повинности. Сокрытие лучших лошадей от поставки в войска приравнивалось кляузниками к государственной измене. Но разве не точно также поступали и в самых что ни на есть русских областях? К тому же, как выяснилось, таких случаев было зарегистрировано всего лишь два, да и то «со стороны усадьбовладельцев-латышей» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 408, 414).
Излюбленным приемом клеветников было, найдя какой-либо единичный факт, сделать подходящее к моменту обобщение. К сожалению, представители власти иногда шли на поводу у подобного рода «писателей». «Факт, сообщенный членом Государственной думы Гольдманом, о нахождении членов знатных немецких фамилий на службе в рядах германской армии, – писал, например, В.Ф. Джунковский, – оказался верным. Из среды курляндского дворянства находились в ее составе: два барона Радена, Ашеберг, барон Засс и барон Фикс» (Там же. С. 408).
Но и только. Ни о каком явлении речь вести было невозможно. Такая интерпретация фактов выдает в Джунковском человека, уверенно шедшего в фарватере умонастроений Ставки и самого Великого Князя, с которым, как мы убедимся далее, генерал состоял в довольно тесных отношениях.
Это, кстати, не отрицал и сам генерал: «Великий Князь всегда сильно волновался, когда кто-нибудь придет к нему или напишет ему о каких-нибудь поблажках немецким подданным […] Он тотчас пересылал их мне, а я, в свою очередь, по расследовании, их ему разъяснял и успокаивал его – большей частью эти все заявления бывали далеки от истины, будучи плодом фантазии и излишнего рвения лиц, любящих докладывать сенсационные дела» (Там же. С. 421).



Организованный Латышским обществом питательный пункт для беженцев в Москве. Выдача обеда.

Немало было и намеренных провокаций со стороны латышских националистов. П.Г. Курлов вспоминал: «В той же Курляндской губернии – как мне было донесено начальником губернского жандармского управления, – старик учитель, по происхождению немец, был задержан на месте преступления при разбрасывании прокламаций германского военного командования. Дело подлежало передаче военно-полевому суду, и виновному грозила смертная казнь. Я доложил главнокомандующему и получил приказание открыть действие полевого суда. Произведенное расследование поступило в мою канцелярию, и исправлявший при мне должность генерала для поручений передал мне о встреченных им в деле сомнениях. Я рассмотрел дело сам, причем обратил внимание на то, что означенные воззвания были разбросаны при случайном проходе учителя по улице малолетним газетчиком – местным латышом, который впоследствии и довел об этом до сведения полиции» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 211). Этот старик был спасен, а другие?..
Подобные случаи зафиксированы и в воспоминаниях В.Ф. Джунковского, правда с существенно иной интерпретацией. Разрешенный губернатором съезд лесоводов в Юрьевском уезде превратился под пером доносчиков в «тайное собрание немцев». «Покрытие лютеранской церкви оцинкованным железом или окраску в белый цвет столбов по дороге рассматривали как желание обозначить путь для полета аэропланов и т.д.» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 415). «Возникали ложные слухи о сигнализации германским аэропланам, за которые принимали, например, дым от ракет, пускаемых Усть-Двинской крепостью» (Там же. С. 40).
В Лифляндской губернии были выдвинуты серьезнейшие обвинения против помещика Липгардта, предпринявшего якобы попытку взорвать вместе с сыном мост через реку Эмбах. Доносили о спуске немецких аэропланов в лесу барона Норинга, о наличии склада бомб и динамита у одного из помещиков-немцев. Но вот оценка всей этой преступной (ведь в случае военно-полевого суда всех обвиняемых ожидала смерть) клеветы со стороны «проверяющего» генерала В.Ф. Джунковского: «…Все эти слухи возникали на почве чрезвычайной нервности и подозрительности к немцам» (Там же. С. 414).
Впору посочувствовать кляузникам да выписать им валериановые капли за государственный счет, разумеется.
«Генерал Курлов, – вспоминал один из ответственных чиновников Департамента полиции, – много раз жаловался мне на проблемы, которые создают ему […] фальшивые донесения о шпионаже и саботаже. Немецкоязычное население региона постоянно обвиняли в сотрудничестве с врагом и снабжении его сведениями о передвижении наших войск. Всё время приходили сообщения, что башня того или другого замка, которым владел какой-нибудь немецко-балтийский барон, используется для подачи сигналов немецкой армии или флоту. Всех подозревали, что у них есть тайные радиостанции. В конце концов, генерал Курлов принял решение, чтобы специальные уполномоченные проверили все поместья в сельской местности с целью установить, не ведется ли там какая-либо незаконная деятельность». В результате ничего, разумеется, обнаружено не было. Вот на какого рода сообщения, по словам того же мемуариста, «приходилось тратить время в те дни» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция» // «Охранка». Воспоминания руководителей политического сыска. Т. 2. М. 2004. С. 401).



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (26)




Рассыпающееся единство (окончание)


А теперь рассмотрим, как в русской жизни преломлялись идеи, заложенные в предвосхищавших вильсоновские «пункты» воззваниях Николая Николаевича.
Не лишенной интереса была реакция на эти документы «прогрессивной» общественности России. «Если одну часть газет привлекали внимание преимущественно те мысли, которые касались идеи всеславянской, то другие останавливались более охотно на словах об “осуществлении народных вожделений”. Инородческая интеллигенция, вскормленная нашими окраинными культурно-просветительными начинаниями, не могла не подхватить этих многообещающих слов. Если они даются будущим российским подданным, то они должны распространиться и на те народности, которые давно входят в состав Российской Империи» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915)». С. 285). Как видим, сладкая славянская конфетка была приманкой для продвижения идей совершенно другого рода.
Созвучны воззваниям Николая Николаевича были также пункты программы «Прогрессивного блока», созданного во время сессии Совещания для обороны и комиссии, выбранной законодательными учреждениями для выяснения всех военных нужд и открытой Государем 22 августа 1915 г.: «4) Автономия для Царства Польского и отмена постановлений, ограничивающих права польских подданных. 5) Отмена ограничений прав для евреев. 6) Примирительная политика в отношении Финляндии и изменение в администрации ее Сената. 7) Свобода украинской прессы и восстановление прав украинского духовенства, осужденного за принадлежность к униатам» (П.Л. Барк «Воспоминания» // «Возрождение». № 172. Париж. 1966. С. 84). Сразу же бросается в глаза тождество этих пунктов с будущей Вильсоновской программой.
Итак, думцы и общественность, как и всегда, шли рука об руку. Для Правительства подобные новшества были подозрительны, однако глобальный характер войны, соблазн получить дополнительные, да к тому же, как уверяли, весьма боеспособные формирования был весьма велик. Тем не менее, в Совете Министров вполне отдавали себе отчет в необходимости «согласовать создающиеся условия с органическими началами политики в отношении к инородцам вообще, хотя бы и далеко живущим от театра войны, но, наряду со всеми лояльно несшими тяготы борьбы с Германией, Австрией и затем Турцией. Не только Польша проявляла “имперский” патриотизм. Такие же настроения были и на других окраинах» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915)». С. 286).
Весь вопрос был только в степени искренности «имперского патриотизма». Однако та сторона также умела напустить туману.
До сих пор в Русской Армии национальные формирования предусмотрены не были. Подлежавшие призыву народности направлялись в различные воинские части без учета национальной принадлежности. Подлежали призыву, правда, не все. С началом Великой войны старый порядок оказался нарушенным. Вслед за польскими легионами появились иные национальные формирования.
26 июля 1914 г. генерал-адъютант, Наместник Кавказа граф И.И. Воронцов-Дашков, через посредство Военного министра, обратился к Государю с предложением использовать «воинственные кавказские народы», чтобы сформировать из них войсковые части. Буквально на следующий день, 27 июля последовало Высочайшее соизволение: https://ru.wikipedia.org/wiki/Татарский_конный_полк



Дикая дивизия в Галиции. 1916 г.

Так было положено начало Кавказской туземной конной дивизии, более известной как «Дикая дивизия». На 90% она состояла из добровольцев-мусульман – уроженцев Северного Кавказа и Закавказья, которые, как и все туземные жители Кавказа и Средней Азии, по законодательству Российской Империи, призыву на военную службу не подлежали. Дивизию составляли три бригады из шести кавказских туземных конных полков (каждый в 4 эскадрона). В 1-ю бригаду входили: Кабардинский конный полк (из кабардинцев и балкарцев) и Дагестанский конный полк (приблизительно из 20 народностей). Во 2-ю – Татарский конный полк (из азербайджанцев) и Чеченский конный полк (из чеченцев). В 3-ю – Черкесский конный полк (из черкесов, абхазов и карачаевцев) и Ингушский конный полк (из ингушей). Дивизии была придана также Осетинская пешая бригада: https://ru.wikipedia.org/wiki/Кавказская_туземная_конная_дивизия
От добровольцев не было отбоя. И для этого у падких на всё внешнее, блестящее горцев были все основания.
Военный публицист и писатель Н.Н. Брешко-Брешковский, сын «бабушки русской революции», служивший впоследствии в Министерстве пропаганды Третьего Рейха и погибший во время английской бомбардировки Берлина, в романе, созданном на основе фронтовых корреспонденций, писал: «…Дикая дивизия совмещала несовместимое. Офицеры ее переливались, как цветами радуги, по крайней мере, двумя десятками национальностей. Были французы – принц Наполеон Мюрат и полковник Бертрен; были двое итальянских маркизов – братья Альбици. Был поляк – князь Станислав Радзивилл и был персидский принц Фазула Мирза. А сколько еще было представителей русской знати, грузинских, армянских и горских князей, а также финских, шведских и прибалтийских баронов? По блеску громких имен Дикая дивизия могла соперничать с любой гвардейской частью, и многие офицеры в черкесках могли увидеть имена свои на страницах Готского альманаха» (Н.Н. Брешко-Брешковский «Дикая дивизия». Рига. Б.г.).



Офицеры Дикой дивизии.

Начальником штаба дивизии был назначен полковник Яков Давидович Юзефович, литовский татарин магометанского вероисповедания, служивший в Ставке Верховного главнокомандующего.
Однако наиболее значимым было назначение Высочайшим приказом от 23 августа командиром дивизии младшего брата Царя, Свиты ЕИВ генерал-майора Великого Князя Михаила Александровича. «…Полки, видя Великого Князя на передовых позициях своих, – писал Н.Н. Брешко-Брешковский, – воспламенялись, готовые идти за ним на верную смерть. Он одним появлением своим наэлектризовывал горцев. И они полюбили его, полюбили за многое: прежде всего за то, что он брат Государя и храбрый джигит, а потом уже за стройность фигуры, тонкость талии, за умение носить черкеску, за великолепную посадку, за приветливость и за то, наконец, что у него была такая же ясная, безхитростная душа, как у них, этих наивных всадников» (Там же).



Великий Князь Михаил Александрович в Галиции. 1916 г.

Формирование дивизии завершилось в сентябре 1914 года. «Мусульмане льстят себя надеждой, – телеграфировал Великому Князю Михаилу Александровичу Елисаветпольский губернатор Г.С. Ковалев, – что с Божьей помощью они... дадут “просвещенным врагам” уроки рыцарства и чести»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Татарский_конный_полк
В октябре Дикая дивизия была доставлена эшелонами в Подольскую губернию, а в конце ноября воины ее вступила в бои на Юго-Западном фронте.
Во время Своего пребывания в Тифлисе в ноябре 1914 г. Государь обратился к депутации мусульман со следующими словами: «Выражаю Мою сердечную благодарность всем представителям мусульманского населения Тифлисской и Елисаветпольской губерний, отнесшегося так искренно в переживаемое трудное время, доказательством чему служит снаряжение мусульманским населением Кавказа шести конных полков в состав дивизии, которая под командою Моего брата отправилась для борьбы с общим нашим врагом. Передайте Мою сердечную благодарность всему мусульманскому населению за любовь и преданность России» («Летопись войны». № 17. Пг. 1914. 13 декабря. С. 272-273). Заметим, что многие воины дивизии были внуками, а возможно даже и сыновьями тех, кто еще сравнительно недавно с оружием в руках противостоял на Кавказе Русской Армии.
За три года Великой войны через службу в дивизии прошло в общей сложности более семи тысяч горцев. Около 3500 из них были удостоены Георгиевских крестов и медалей «За храбрость». Все офицеры дивизии были удостоены боевых орденов.
После переворота 1917 г. русская пресса имела все основания писать: «…Кавказская туземная дивизия, все те же многострадальные “дикие”, жизнями своими оплачивающие торгово-предательские счеты русской армии, “братания”…. […] “Дикие” спасли русскую армию в Румынии; “дикие” безудержным ударом опрокинули австрийцев и во главе русской армии прошли всю Буковину и взяли Черновицы. “Дикие” ворвались в Галич и гнали австрийцев неделю тому назад. И вчера вновь “дикие”, спасая отступавшую митинговую колонну, рванулись вперед и отбив позиции, спасли положение… “Дикие” инородцы… они заплатят России кровью за всю ту землю, за всю ту волю, которых требуют сегодня же организованные солдаты, бегущие с фронта на тыловые митинги»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Татарский_конный_полк
Существует красивая легенда о том, что части Дикой дивизии и после 1917 г. сохраняли верность данному им слову (присяге), не поддаваясь разрушительной пропаганде. Увы, всё это не соответствует фактам. Свою лепту в разложение наверняка внесла группа горских евреев, вступившая в свое время в Кабардинский конный полк (Ф. Кандель «Книга времен и событий. История российских евреев». Т. 2. Ч. 3. М. 2002. С. 811). Известно также, например, что 3-я бригада (в составе Ингушского и Черкесского конных полков), участвовавшая в ходе «корниловского мятежа» в походе на Петроград, отказалась исполнять приказ, а 350 всадников и вовсе перешли на сторону Керенского («Дневник и переписка Великого Князя Михаила Александровича 1915-1918». Сост. В.М. Хрусталев. М. 2012. С. 539).



Карачаевцы из 3-го Черкесского конного полка Дикой дивизии.

1 мая 1917 г. во Владикавказе открылся I съезд горских племен Кавказа. Одним из главных его инициаторов был ротмистр Чеченского конного полка Чермоев. 3 мая, по его предложению, председатель отправил на имя командира дивизии одобренную всеми делегатами телеграмму: «Представители всех горских племен Северного Кавказа и Дагестана, собравшиеся во Владикавказе на свой первый съезд для организации постоянного Союза объединенных горцев, написали на своем красном знамени борьбу всеми силами против реакции и за торжество федеративной демократической республики…» (О.Л. Опрышко «Кавказская конная дивизия. Возвращение из забвения…» Нальчик. 1999).
Вскоре после большевицкого переворота горцы стали расходиться по своим национальным саклям. Части переформированной в августе 1917 г. в Кавказский туземный корпус Дикой дивизии перешли в подчинение Центральному Комитету Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана, двинувшись в места своего первоначального формирования. Там они вошли в подчинение образованному 1 декабря Терско-Дагестанскому правительству: https://ru.wikipedia.org/wiki/Ингушский_конный_полк
Татарский конный полк вошел в состав Мусульманского корпуса, а после провозглашения 28 мая 1918 г. Азербайджанской демократической республики был включен в состав Конной дивизии этого «государства». Командовать ею был назначен генерал-майор Персидский принц Фейзулла Мирза Каджар (1872–1920), бывший когда-то (с фев. 1915) командиром Чеченского конного полка, а затем (с сент. 1917) начальником 1-й Кавказской туземной конной дивизии. Впоследствии Принц был расстрелян большевиками: https://ru.wikipedia.org/wiki/Татарский_конный_полк



Подъесаул 2-го Дагестанского полка Принц Фейзулла Мирза Каджар.

Для России Дикая дивизия была не только потеряна, но послужила одним из орудий ее разрушения. Тысячи хорошо обученных воинов, обладавших большим боевым опытом, используя полученные ими навыки, яростно дрались между собой и с войсками метрополии.
Примерно тем же кончило и другое прославленное боевое подразделение – Текинский конный полк – сформированная на средства местного населения добровольческая часть, развернутая из Туркменского конного дивизиона. Полковым его праздником было 6 мая – день рождения Императора Николая II. Из 627 конников, состоявших в полку, 67 было награждено Георгиевскими крестами, более 70 – медалями «За храбрость»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Текинский_конный_полк
В 1917 г. часть была расформирована в Киеве, однако текинские всадники приняли активное участие в гражданской войне – сначала в составе Добровольческой армии, а затем в басмаческом движении под началом лидера нескольких туркменских племен Мухаммеда-Курбан Сердара, более известного в истории как Джунаид-хан. Ожесточенные столкновения с ним продолжались с 1918 г. до самой его смерти в 1938 г. сначала в Хорезме и Хиве, потом в Туркменистане и наконец в пограничных с Ираном и Афганистаном областях: https://ru.wikipedia.org/wiki/Басмачество



Штандартный эскадрон Текинского конного полка во главе с командиром полковником С.П. Зыковом (слева) на смотре частей войск 9-й армии, проводившегося Императором Николаем II под Хотином 29 марта 1916 г.

В сентябре 1914 г. в Закавказье началось формирование армянских добровольческих дружин, завершившееся в октябре-ноябре. Первоначально было образовано четыре дружины, но приток добровольцев буквально со всех концов мiра (особенно из США), поступление больших материальных средств и активность общественности подталкивали власти к дальнейшим шагам. Добровольческие дружины были преобразованы в отдельные батальоны, число которых возросло до шести.
Еще накануне Великой войны русский деятель правого толка А.С. Шмаков предупреждал об ожидающих на этом пути Российскую Империю серьезных опасностях: «На Кавказе, где ни татары [азербайджанцы], ни лезгины, ни чеченцы, ни осетины, ни даже изменявшие нам в последнюю турецкую войну абхазцы не мечтают о воссоздании самостоятельных государств, а лишь просят, чтобы над ними властвовал русский, потому что русский их победил, отнюдь не армянин, либо не грузин, – на Кавказе русские люди позорно изгоняются, а милость власти сперва еще колеблется между армянами и грузинами, мечтающими о Великой Армении и самостоятельной Грузии, в конечном же результате предпочтение отдается именно армянам, увы, не только более враждебным России и сильнее организованным, но и воочию пользующимся поддержкою Англии. – Власть как бы сама желает создать, под британским протекторатом, армянское владычество на Кавказе…» (А.С. Шмаков «Международное тайное правительство». М. 1912. С. 180-181).



Армянские федаи (жертвующие).

Следует помнить, что многие процессы, проходившие в начале ХХ в. в Закавказье контролировала образованная в 1890 г. в Тифлисе армянская революционно-националистическая партия Дашнакцутюн, ставившая себе целью «приобретение в Турецкой Армении с помощью восстаний политической и экономической свободы». Вскоре, однако, дашнаки перенесли свою деятельность на Русский Кавказ, открыв свои комитеты не только в местах постоянного поселения армян, но даже в Тифлисе и Баку (Н.Н. Дурново «Русская панславистская политика на Православном Востоке и в России». С. 51).


Федаин.

Еще в годы первой русской революции в Закавказье дашнаки выдвинули идею создания Закавказской федерации. По их мысли, все народности Кавказа должны были образовать ряд самоуправляющихся единиц. Руководить ими должен был парламент, который предполагалось создать в Тифлисе. При этом армяне не забывали и о себе. «Для усиления армянской народности в Закавказье» Дашнакцутюн активно привлекал «из Малой Азии десятки тысяч армянских выходцев, которых Кавказское наместничество предпочло русским» (Там же. С. 52).
Причина такого благоволения заключалась в том, что «русская власть оказалась нравственно захваченной армянскими заправилами-сепаратистами» (Там же. С. 51). Кавказский наместник граф И.И. Воронцов-Дашков и его предшественник, главноначальствующий Кавказской администрацией князь Г.С. Голицын были «окружены армянскими крезами, оборудующими нефтяные промыслы» (Там же. С. 45).
Аргументом в проведении своей линии дашнаки выставили грубую силу. Под предлогом борьбы с турецкими насилиями «армянским революционерам удалось вооружить значительное число армянской молодежи маузеровскими винтовками и другим оружием и даже добыть горную артиллерию, пулеметы и снарядить множество бомб» (Там же. С. 52).
«Не раз кавказские власти арестовывали армянские комитеты и их главных руководителей, – но каждый раз Тифлис их освобождал, благодаря сильному влиянию армян в закавказских канцеляриях» (Там же. С. 53). Революционеров перед русскими властями поддерживали не только крупные представители армянского финансового, торгового и промышленного капитала, но и армянское духовенство.



Армянские федаи из Шуши (Карабах).

В связи с этим приведем любопытный отрывок из стенографической записи заседания Совета Министров 4 августа 1915 г., участие в котором приняли государственный контролер П.А. Харитонов, Военный министр А.А. Поливанов и министр земледелия А.В. Кривошеин:
«П.А. Харитонов: А на Кавказе шествие вперед не прекращается.Чхеидзе […] кричал в Думе во время перерыва, что кавказскою армией командует не Верховный главнокомандующий и не Наместник, а графиня Воронцова-Дашкова, опутанная армянскими сетями. В самом деле, куда мы там, с позволения сказать, прём.
А.А. Поливанов: Известно куда – к созданию Великой Армении. Я вчера имел случай говорить с Его Величеством о кавказском движении и возможных печальных его последствиях, причем отметил, что собирание Земли Армянской составляет, по-видимому, основное стремление графа Воронцова-Дашкова. На этих словах Государь Император, ласково улыбнувшись, соизволил поправить меня – не графа, а графини.
А.В. Кривошеин: Господа, обратите внимание, какое знаменательное историческое совпадение: на значение графини Воронцовой в кавказской стратегии указывает Его Императорское Величество и… лидер социал-демократической фракции Государственной думы г-н Чхеидзе» («Тяжелые дни. (Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 года)». С. 37).



Графиня Елизавета Андреевна Воронцова-Дашкова (1845–1924), урожденная графиня Шувалова – фрейлина Двора, позднее статс-дама, кавалерственная дама ордена Святой Екатерины. Скончалась в Висбадене.
Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков (1837–1916) – личный друг Императора Александра III, организатор «Священной Дружины» (1881), министр Императорского Двора и Уделов (1881-1897), Наместник на Кавказе (1905-1916). Скончался 15 января 1916 г. в Алупке.


В июле 1917 г., уже после переворота, по настойчивым просьбам армянских общественных организаций Петрограда и Тифлиса, не так давно преобразованные из добровольческих дружин батальоны были развернуты в полки. К октябрю уже существовали две армянские дивизии, а в декабре, с разрешения советского верховного главнокомандующего Н.В. Крыленко, был образован добровольческий армянский корпус в составе двух дивизий, конной бригады, западноармянской дивизии, Лорийского, Шушинского, Ахалкалакского и Хазахского полков и езидской конницы Джангира-Аги: https://ru.wikipedia.org/wiki/Армянский_корпус_(Российская_империя)


Вторая армянская дружина. Молебен перед выступлением. Третий справа Драстамат Канаян (генерал Дро). 1915 г.

Таким образом, армия провозглашенной 28 мая 1918 г. сепаратистской Республики Армения была сформирована в результате странного единства военного руководства Российской Империи и Советской власти.
Еще в дореволюционную пору некоторые, наиболее дальновидные и государственно мыслившие представители властей с опаской смотрели на расширение армянских военных формирований, резонно замечая, что отряды эти вполне «могут послужить основой для создания национальной армии»:

https://yandex.ru/turbo?text=https%3A%2F%2Farmeniansite.ru%2Fistoriya-armenii%2F194-pervaya-mirovaya-vojna-genotsid-armyan-v-osmanskoj-imperii-1915-g.html
И для подобных опасений, заметим, были все основания. Чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с биографиями деятелей армянского добровольчества. Итак, вот всего лишь несколько имен, но за скупыми строчками «объективок» скрываются прямо-таки удивительные вещи, которые не могут нас не заставить задуматься.


А. Срванцтян.

Амазасп Срванцтян (1873–1921) – вместе с другими дашнаками арестован в 1908 г. и выслан в Сибирь на 15 лет. В 1913 г. смог бежать и уехал в Европу. Во время Великой войны командовал 3-й армянской добровольческой дружиной. Его дружина сражалась во многих боях. В 1918 г. участвовал в сражениях за Баку, командуя Армянской бригадой (3500 чел.). После установления советской власти был арестован и убит в Ереванской тюрьме.


Д. Канаян («генерал Дро»).

Драстамат Канаян (1882–1956) – в 1903 г. вступил в ряды Дашнакцутюн. Уже в том же году принимал участие в покушении на командующего войсками Кавказского военного округа князя Г.С. Голицына. В мае 1905 г. в Баку взорвал Бакинского губернатора князя М.А. Накашидзе. Вместе со своим другом Мартиросом в Александрополе (Гюмри) уничтожили Кутаисского генерал-губернатора генерал-майора А.М. Алиханова-Аварского. Во время Великой войны командовал 2-м Армянским добровольческим полком армии на Кавказском фронте. В 1917 г. комиссар Армянского корпуса. В 1918 г., во время армяно-грузинского конфликта был командующим военной группировки Армянской армии в Лори. В 1920 г. назначен военным министром Республики Армения. После установления советской власти был временно назначен командующим войсками Советской Армении. В феврале 1921 г. участвовал в восстании против коммунистического режима. После подавления восстания перешёл границу и эмигрировал в Румынию. Перед началом Второй мiровой войны вошёл в контакт с правящими кругами Германии и принял активное участие в создании батальонов Армянского легиона, будучи назначенным его командующим. После войны ему удалось выехать в США. В 2000 г. останки генерала Дро были привезены в Армению.


Гарегин Нжде во время Балканский войн 1912-1913 гг.

Гарегин Нжде (Тер-Арутюнян) (1886–1955) родился в семье священнослужителя. В 1904 г. вступил в Дашнакцутюн В 1909 г. занимался на Кавказе организацией закупок и транспортировкой оружия и боеприпасов для иранской революции.
Как пишет в одной из своих работ исследователь Вольфганг Акунов, «активное участие “дашнаки”, вместе с другими кавказскими революционерами, принимали в революционных событиях, разыгравшихся в описываемое время в Персии (Иране), за полное подчинение которой своей власти боролись две тогдашние величайшие империи мiра – Российская и Британская. Россия поддерживала Персидского шаха Мохаммада Али, Англия – сторонников оппозиционного Шаху персидского парламента-меджлиса (своего рода персидский аналог “младотурок”). В помощь Шаху при помощи русских военных советников была сформирована Персидская казачья бригада […] …В рядах этой бригады служил Мохаммад Реза-Хан, будущий основатель новой Иранской династии Пехлеви (фактически свергнутый в 1941 г. англо-советскими силами вторжения, оккупировавшими Иран). После роспуска шахом меджлиса 23 июня 1908 г. столица персидского Азербайджана – г. Тебриз – оказался во власти революционеров. Последние обратились к кавказским социал-демократам с просьбой о помощи в борьбе против “шахского деспотизма”. Кавказский комитет РСДРП направил в Персию десятки революционных боевиков и бывших солдат, вооруженных пистолетами (главным образом – маузерами) и бомбами. Грузинские социал-демократы и “дашнаки” приняли активное участие в обороне Тебриза от шахских войск. Несмотря на то, что полковник Ляхов со своими персидскими казаками прочно удерживал под властью Шаха столицу Персии Тегеран, Мохаммад Али так и не смог распространить свою власть на Тебриз. Персидские революционеры-националисты под командованием “дашнака” Ефрем-Хана Давидянца овладели г. Решт, столицей провинции Гилян. Впоследствии Ефрем-Хан Давидянц даже вошел в состав революционного персидского правительства»: https://proza.ru/2015/04/06/1144
Занимаясь поставками оружия для персидских революционеров, Гарегин Нжде был арестован и в течение трех лет находился в заключении. В 1912 г., выйдя на свободу, уезжает в Болгарию и вместе с Андраником организует там Армянские добровольческие формирования для участия в Балканской войне против Турции. В составе Македоно-Одринской воинской группировки принимает участие в 1-й Балканской войне, удостаиваясь вместе с Андраником высших офицерских чинов, наград, а также звания «герой Балканских народов» и Греции.



Один из армянских национальных лидеров Андраник Озанян (1865–1927) в годы Великой войны возглавлявший добровольческие дружины. Рисунок из московского журнала «Искры» 1915 г.

В 1914 г., получив амнистию, возвращается на Кавказ, где участвовал в создании Армянских добровольческих отрядов, полков и батальонов. Костяк армянских добровольческих дружин составляли федаи (жертвующие), члены повстанческих вооруженных отрядов, с конца XIX в. действовавших в Западной (турецкой) Армении, в целом проникнутых революционным и националистическим духом. Лучше всего об этом свидетельствуют слова их боевой песни:
Да здравствует наша Армения-мать!
Свободной должна ты, Армения, стать!

В годы Великой войны Нжде командовал различными воинскими частями на разных участках Кавказского фронта.



Нжде командующий добровольческими частями в Северной Армении. Почтовая открытка 1918 г.
За участие в боях он был удостоен орденов: в 1915 г. – Св. Владимiра 3-й степени и Св. Анны 4-й степени, а в 1916-м – Св. Георгия 3-го и 2-го класса.


После переворота 1917 г. Нжде участвовал в создании армии Республики Армения (1918-1920), а в 1930-е гг. тесно сотрудничал с руководителями Третьего Рейха.
«В Германии и в других странах Европы, – пишет в другой своей работе В. Акунов, – были созданы молодежные националистические организации, национал-социалистические и фашистские организации армянских эмигрантов, действовавшие в Берлине, Мюнхене, Бухаресте, Софии и других городах стран Европы. В Болгарии и Румынии были сформированы боевые группы армянских националистов […] Ряд […] бывших бойцов отрядов Нжде – вошли в состав частей специального назначения германской контрразведки (абвера) и, в частности, в состав особого соединения той же структуры “Бранденбург” (выросшего к […] 1939-1945 гг. до размеров дивизии). До конца 1944 г. Имперское министерство пропаганды доктора Йозефа Геббельса публиковало еженедельник “Айастан” (“Армения”) для армянских легионеров, издававшийся на армянском и немецком языках. 15 декабря 1942 г. […] был учрежден Армянский Национальный Совет, ратовавший за интересы армян “Новой Европы” (под германским руководством). […] В феврале 1944 г. по приказу министра Восточных территорий Альфреда Розенберга был сформирован Объединенный Армянский Штаб под руководством Вардана Саркисяна, координировавший действия всех армянских воинских и разведывательных формирований в составе вермахта и абвера. [Существует] портрет Гарегина Нжде – генерала трех армий (Русской, Армянской и Германской), награжденного Железным крестом, – в форме Армянского Легиона вермахта […] Тема сотрудничества армянской эмиграции – в первую очередь, бывшего городского головы Тифлиса и премьер-министра Армянской республики – руководителя парижского Армянского комитета Александра Хатисяна (Хатисова) [хорошего знакомого Великого Князя Николая Николаевича: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/232289.html], бывшего военного министра независимой Армении генерала Драстамата Канаяна, Альфреда Мурадяна (попечителя Армянского легиона германского вермахта), Сурена Бекзадяна, Арменика Джамаляна, Вардана Саркисяна – командира “Армянской боевой группы (полка) Кавказского соединения СС” – и многих других с Третьим Рейхом Адольфа Гитлера слишком обширна»: https://myrt.ru/read/186537-bor-ba-davida-s-goliafom.html
Нжде постоянно посещал учебные лагеря, центры и батальоны Армянского Легиона, а также был одним из создателей Кавказского блока, находившегося в ведении рейхсминистра Альфреда Розенберга. Последний подготовил и представил план-проект Главного комиссариата Армении, подчеркнув, что это образование явится «разделяющим поясом, препятствующим распространению пантюркизма на Восток».
В конце октября 1944 г. Гарегин Нжде был арестован СМЕРШем в Болгарии и перевезён в Москву. Допросы и следствие было завершено в 1948-м. Вплоть до 1952 г. он был заключен во Владимiрскую тюрьму. 1952-1953 годы Нжде провел в Ереванской тюрьме. Летом 1953-го последовал еще ряд переводов: в Сибирь, Ташкент, а оттуда снова во Владимiрскую тюрьму, где он и скончался. Как это ни удивительно, но брату выдали тело, правда погребен он был не в Армении. Но в 1983 г. его останки всё же перезахоронили на родине: http://forum.vardanank.org/index.php?showtopic=81579
А в 2016 г. в самом центре Еревана Гарегину Нжде был отрыт бронзовый памятник.




Еще одним национальным воинским формированием в Закавказье в период Великой войны стали созданные 6 апреля 1915 г. Тифлисская и Кутаисская добровольческие дружины, позднее реорганизованные в Грузинский стрелковый батальон.
В марте 1916 г. Великий Князь Николай Николаевич (в то время уже Наместник Кавказа) обратился к начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М.В. Алексееву с просьбой разрешить сформировать Грузинский конный полк. 23 апреля разрешение было дано. (Обращаем внимание вновь на эту связку: Николай Николаевич – генерал Алексеев, – как и в случае с польскими легионами.) Основой части стала конная сотня стрелкового полка. 31 октября 1916 г. формирование полка было завершено. После переворота 1917 г. – по общей схеме – приступили к организации Грузинского армейского корпуса (5 ноября), послужившего, как и в других описанных нами случаях, основой сепаратистской армии Грузинской демократической республики, провозглашенной 26 мая 1918 г. после распада Закавказской федерации: https://ru.wikipedia.org/wiki/Грузинский_корпус



Командир Грузинского армейского корпуса генерал-лейтенант В.Д. Габаев со своими адъютантами. 1918 г.

Свершилось то, о чем еще совсем недавно сепаратисты могли лишь мечтать. Еще в 1907 г. Гаагской мирной конференции был передан «Меморандум грузинского народа», в котором содержалось требование о предоставлении Грузии национальной автономии. Тогда же думские депутаты-меньшевики, вольный каменщик И.Г. Церетели (1881–1959) и близкий к масонским кругам И.И. Рамишвили (1859–1937) обратились в Гаагский международный трибунал с требованиями «восстановить Грузинское Царство» (Н.Н. Дурново «Русская панславистская политика на Православном Востоке и в России». С. 19).


Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (12)




«Николаевцы» (начало)


Одной из весьма характерных черт, присущих Великому Князю, был протекционизм. По словам графа С.Ю. Витте, Николай Николаевич, еще со времен назначения его 8 июня 1905 г. председателем Совета Государственной Обороны, стал «тащить на высшие места лиц, которые были близки или к нему лично, или к его отцу, или же к даме, близкой сердцу его отца, – танцовщице Числовой, или к даме, близкой сердцу самого Великого Князя Николая Николаевича, – г-же Бурениной, и, наконец, лиц, заслуживших благоволение его супруги Анастасии, Княжны черногорской» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания!. Т. 1. Кн. 2. СПб. 2003. С. 688-689).
Ту же характеристику, но уже применительно ко времени Великой войны, давал Николаю Николаевичу один из близких ему людей – о. Георгий Шавельский: «Великий Князь был тверд в своих симпатиях и дружбе. Если кто, служа под его начальством или при нем, заслужил его доверие, обратил на себя его внимание, то Великий Князь уже оставался его защитником и покровителем навсегда. […] От “своих” он никогда не отворачивался и упорно защищал тогда, когда они оказывались недостойными защиты. […] Он чрезвычайно быстро привязывался к людям, очень ценил всякие проявления забот последних о нем; привязавшись к кому-либо, как я уже говорил, оставался верным ему до конца и в особенности боялся менять ближайших своих помощников, закрывая глаза на иногда очень серьезные их недостатки» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 131-132, 136).
Уже в ранней эмигрантской литературе этих протеже «Грозного дяди» стали называть «николаевцами» (Н.В. Снессарев «Кирилл Первый Император… Кобургский». Берлин. 1925. С. 18). Впоследствии это название перекочевало и в труды историков: «Убежденный “николаевец” отец Георгий Шавельский» (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». М. 2003. С. 40).



Великий Князь Николай Николаевич.

Генерал Ф.Ф. Палицын, с которым Великого Князя связывали многолетние близкие отношения, отзывался об этом весьма неодобрительно: «Я ему говорил […], что приказчикам он всё роздал, и сам больше не хозяин своего дела» («Военный дневник Великого Князя Андрея Владимiровича Романова (1914-1917)». М. 2008. С. 142).
Еще более резкую оценку этому явлению дал министр иностранных дел С.Д. Сазонов, причем публично, в заседании Совета Министров 24 июля 1915 г.: «Ужасно то, что Великий Князь в плену у подобных господ. Ни для кого не секрет, что он загипнотизирован Янушкевичем и Даниловым, в кармане у них. Они ревниво оберегают Главнокомандующего от общения с внешним мiром. В Ставке создалось средостение. До Великого Князя ничего не доходит» («Тяжелые дни. (Секретные заседания Совета Министров 16 июля – 2 сентября 1915 года)». Сост. А.Н. Яхонтовым // «Архив Русской Революции». Т. XVIII. Берлин. 1926. С. 25). А ведь едва ли и год прошел с того дня, когда сам этот министр в тесном контакте с тем же генералом Н.Н. Янушкевичем приложил немало усилий для развязывания войны, о чем речь, однако, впереди.
Нельзя не заметить при этом еще два немаловажных обстоятельства. Во-первых, как мы увидим далее, ближайшие сотрудники Николая Николаевича были теми, кто в предвоенный период непосредственно разрабатывал план боевых действий против Центральных держав. Ну, а во-вторых, все эти влиятельные лица происходили из среды генштабистов…
«И в России, – писал полковник Ф.В. Винберг, – была военная партия, самоуверенно и победоносно мечтавшая о войне с Германией. Состояла она из небольшой группы генералов, к сожалению, на несчастье России, бывшей в то время влиятельной и авторитетной. Эти генералы принадлежали почти исключительно к русскому Генеральному Штабу, известного у нас под названием “Черное войско”, покрывшее себя таким несмываемым грязным черным позором, удивившее мiр своей из ряда вон выходящей бездарностью, убожеством и, что ужаснее всего, потрясающим душу предательством, изменой, безчестием, забвением священных заветов воина и его неразрывно связывающей, но духовно возвышающей, верности данной присяге» (Ф.В. Винберг «Крестный путь». Ч. 1. Корни зла. 2-е изд. Мюнхен. 1922. С. 50).
В дальнейшем мы не раз убедимся в справедливости этой внешне резкой оценки, которую, как оказалось, по сути разделяют даже современные зарубежные ученые. Так, немецкий историк М. Матитиаху в монографии, специально посвященной исследованию роли нашего Генерального Штаба, подчеркивает: «Это был политический конфликт, в котором Императорский Двор, Правительство, Дума и политические партии боролись друг против друга. Армия, высшее командование и генштабисты были глубоко вовлечены в этот огромный политический конфликт» (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». С. 64).



Великий Князь и его сотрудники в Ставке.

Одним из важнейших персонажей нашего списка был генерал Николай Николаевич Янушкевич (1868–1918).
Чисто внешне его послужной список выглядел следующим образом: сын капитана и дворянина, образование он получил в Николаевском кадетском корпусе (1885), Михайловском артиллерийском училище (1888) и Николаевской академии Генерального Штаба (1896). В звании капитана служил столоначальником Главного Штаба (1898-1899). Подполковник (1899). Помощник делопроизводителя канцелярии Военного Министерства (1900-1904). Полковник (1903). Делопроизводитель канцелярии Военного Министерства (1904-1905). Заведующий законодательным отделом канцелярии Военного Министерства (1905-1911). Генерал-майор (1909). Помощник начальника канцелярии Военного министерства (1911-1913). Одновременно экстраординарный (1910), а затем ординарный (1911-1914) профессор военной администрации в Николаевской военной академии. Начальник той же академии (1913-1914). Генерал-лейтенант (1913). Начальник Генерального Штаба (5.3.1914). С началом войны назначен на должность начальника штаба Верховного главнокомандующего (19.7.1914).



Генерал Н.Н. Янушкевич.

Разумеется, на всех не угодишь, у каждого человека своя оценка. Как говорят в народе, на вкус и на цвет товарищей нет. Что до Н.Н. Янушкевича, то тут, похоже, особый случай. Относительно генерала у его современников было практически полное единодушие. По весьма точным (в данном конкретном случае) словам генерала А.А. Брусилова то был «человек очень милый, но довольно легкомысленный и плохой стратег» (А.А. Брусилов «Мои воспоминания». М. 2001. С. 66).
Карьера его, как мы видели, была по существу цепью случайностей. «…В 1900 году, – вспоминал Военный министр генерал А.Ф. Редигер, – я взял его в Канцелярию Военного министерства на должность помощника делопроизводителя, и он на этой должности оставался до отъезда Данилова в армию в 1904 году, когда он заступил на его место. За пять лет совместной службы в Канцелярии я успел хорошо узнать Янушкевича и полюбил его как человека правдивого, прямого, мягкого и доброжелательного; в служебном отношении он был добросовестным и толковым работником – и только.
Я считал, что его можно было бы назначить помощником начальника Канцелярии, но что это нежелательно, так как он не годится для назначения в будущем начальником Канцелярии. Впоследствии, по оставлении мною Министерства он действительно получил должность помощника начальника Канцелярии, а затем совершенно неожиданно – начальника Военной академии. В последней он незадолго перед тем получил профессуру, но у него не было никаких других данных для того, чтобы стать во главе Академии; назначение это, по-видимому, было вызвано лишь желанием Сухомлинова ввести в Канцелярию на его место своего приятеля по Киеву, генерала Лукомского.
Однако еще более неожиданным для всех и совершенно несоответственным явилось назначение его в начале 1914 года начальником Генерального Штаба! Для этой должности требовались недюжинные способности и большая научная и служебная подготовка; ничего этого у Янушкевича не было, поэтому его назначение оказалось непонятным для всех его знавших. […] Таким-то образом наш Генеральный Штаб перед самой войной получил нового начальника, вовсе не знакомого с делом! Ничего хорошего это не предвещало» (А.Ф. Редигер «История моей жизни». Т. 1. С. 369-370).



Н.Н. Янушкевич.

Даже протопресвитер Армии и Флота Г. Шавельский, описывая реакцию на это в военной среде, не мог не признавать совершенно очевидного факта: «Назначение это вызвало тогда много разговоров, явившись для всех большой неожиданностью в военном мiре, ибо все знали, что генерал Янушкевич, по прежней своей службе, где он всё время вращался в области хозяйственных и распорядительных, а отнюдь не стратегических или тактических вопросов, был совершенно не подготовлен к должности начальника Генерального Штаба. Еще большей неожиданностью, хоть уже совершенно естественной в порядке службы, было назначение его на должность начальника штаба Верховного главнокомандующего» (Протопресв. Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота. Т. 1. С. 114).
Это новое назначение – начальником штаба Верховного главнокомандующего – «в военных кругах, – по словам генерала А.С. Лукомского, также, – было встречено скорей отрицательно. Генерал Янушкевич был известен как хороший профессор, как безукоризненно порядочный и честный человек. Но он не проходил стажа ни строевой, ни штабной службы на ответственных постах; человек был слишком мягкого, покладистого характера и его считали безвольным» (А.С. Лукомский «Очерки из моей жизни. Воспоминания». М. 2012. С. 271-272).



Территория Ставки Верховного Главнокомандующего в Барановичах.

То же самое и в тех же почти выражениях писали о нем и другие близко знавшие его люди. Генерал В.Ф. Джунковский, например, подчеркивал, что у Н.Н. Янушкевича «был большой недостаток для начальника штаба – отсутствие твердой воли. Я лично, кроме хорошего, ничего о нем сказать не могу, все мои встречи с ним оставили во мне очень отрадное воспоминание, с ним было всегда очень приятно иметь дело…» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 283). Сослуживец Н.Н. Янушкевича по Ставке А.Д. Бубнов также писал о его «“покладистости” – если не сказать более – характера», но при этом и об «отсутствии свободы мысли» (А.Д. Бубнов «В Царской Ставке». С. 31).
Очень характерную черту личности генерала донесли до нас мемуары министра финансов П.Л. Барка, приводившего в них один из бытовых эпизодов своего пребывания в Ставке: «Перед завтраком я попросил разрешения у генерала Янушкевича вымыть руки и он любезно проводил меня в соседнее купе, где была устроена его спальная и уборная. Я был поражен большим количеством флаконов с туалетной водой, духами, разными эликсирами, которые находились на умывальном столе генерала, напоминая хорошо обставленную парижскую парикмахерскую. Эти туалетные принадлежности, хотя и были, конечно, мелочью, но мелочью чрезвычайно характерною, и они настолько не гармонировали с моим представлением о боевой обстановке, которая должна была бы окружать военачальников, решавших ход боевых действий, что я отправился к завтраку под самым тягостным впечатлением» (П.Л. Барк «Воспоминания» // «Возрождение». № 167. Нью-Йорк. 1965. С. 89).



Здание Ставки.

«Янушкевич – человек гостиной, – высказывался служивший в Ставке офицер, – мягкий до корня, где такой же воск и безволие, как на поверхности; веселый, оживленный собеседник на темы салонов Петербурга, человек внешних радостей легко складывавшейся для него жизни; военный и администратор по случаю […]; без проникновения в чуждое ему по существу дело, знающий его постольку, поскольку оно освещено соответствующим докладчиком; теоретик до ногтя, типичный офицер нашего Генерального Штаба, преисполненный внешней недоступности, заботы о декоре своего высокого положения, по существу лентяй и, разумеется, как это должно быть при всех указанных качествах, человек, ведущий не всегда заметную политику по адресу своих возможных заместителей» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1914-1915». С. 187).
Как правило, у такого рода «шаркунов» (прозвище паркетных генералов в военной среде) профессиональная некомпетенция соседствовала с завышенными амбициями и шла рука об руку с самыми постыдными интригами. Художества генерала Н.Н. Янушкевича заставили, в конце концов, буквально криком кричать даже такого наилиберальнейшего министра, как А.В. Кривошеин.
На одном из заседаний в июле 1915 г., выступая перед коллегами, он особо отмечал граничившую с «необычайной наивностью» «непростительную глупость» начальника штаба Ставки. «…Сплошное самоупоение, гений, преследуемый роком и людскою несправедливостью Чтобы самому возвеличиться – он готов порочить всех и каждого, даже тех, кто под его гениальным управлением безропотно умирает среди нескончаемых отступлений и непонятных неудач. […] Господа, подумайте только, в чьих руках находится судьбы России, Монархии, всего мiра» («Тяжелые дни. (Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 года)». С. 24).



Поезд Верховного Главнокомандующего в Ставке в Барановичах.

«По своей служебной подготовке, – по мнению дежурного генерала П.К. Кондзеровского, – Н.Н. Янушкевич был отнюдь не стратег, а администратор. […] В Академии он читал Администрацию и совсем не был подготовлен к должности начальника Генерального Штаба и тем более начальника штаба Верховного главнокомандующего. […] Вот почему с самого начала он сам предоставил главную роль во всей стратегии генерал-квартирмейстеру…» (П.К. Кондзеровский «В Ставке Верховного. 1914-1917». Париж. 1967. С. 22-23).
Полное подтверждение этому мы находим в мемуарах о. Георгия Шавельского: «Я имею достаточно оснований утверждать, что H.H. Янушкевич, как честный и умный человек, сознавал свое несоответствие посту, на который его ставили […] Как совершенно неподготовленный к стратегической работе, составлявшей главную сторону, так сказать, душу обязанностей начальника штаба Верховного главнокомандующего, он отстранился от нее, передав ее всецело в руки “мастера” этого дела, генерала Данилова…» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 114-115).



Почтовая открытка 1915 г.

Великий Князь Андрей Владимiрович честно пытался разобраться в нездоровой обстановке, сложившейся в Ставке. Речь шла, заметим, о чисто военных вопросах. При этом выявились просто чудовищные вещи. Оказывается, стратегические вопросы оказались в ведении генерала Ю.Н. Данилова уже с самого момента назначения Н.Н. Янушкевича начальником Генерального Штаба – с марта 1914 года!
Некоторое представление об этом дает дневниковая запись Андрея Владимiровича от 25 октября 1914 г.: «Когда в Ставке Верховного главнокомандующего наш генерал-квартирмейстер Бонч-Бруевич говорил с начальником штаба Янушкевичем о соображениях штаба [Северо-Западного] фронта относительно дальнейших планов, то Янушкевич ему ответил: “Ну уж по части стратегии Вы обратитесь к Юрию Никифоровичу (Данилову), это его дело”. При таком положении вещей, конечно, все стратегические соображения вырабатываются Даниловым самолично и без участия Янушкевича, который ему всецело доверил эту отрасль. Дело в том, что когда Янушкевич был назначен начальником Генерального Штаба, то он оказался гораздо моложе Данилова, и как человек очень деликатный, до чрезвычайности, он предоставил Данилову полную самостоятельность в своей области, не желая, как младший, своими действиями возбудить недоверие или, скорее не желал осуществить тот служебный контроль над Даниловым, который он, Янушкевич, должен бы был осуществить. При мобилизации, в штабе Верховного главнокомандующего, они оказались снова в том же взаимоотношении, благодаря чему Янушкевич совершенно старается стушеватья и, вместо того чтобы быть связующим звеном между Верховным главнокомандующим и Даниловым, стушевался и подписывает все телеграммы, составленные Даниловым без проверки. При всех личных переговорах он, Янушкевич, старается не касаться стратегической стороны. В результате все телеграммы из Ставки Верховного главнокомандующего, в которых даются основные директивы, иначе устанавливается общий план войны, отсутствует именно этот общий план. Я лично читал много этих телеграмм, но понять, чего хотят, решительно нельзя» («Военный дневник Великого Князя Андрея Владимiровича Романова (1914-1917)». С. 61).



Император Николай II в Ставке. Рядом с ним сидит Великий Князь Николаевич. Стоят (слева направо) генералы Ю.Н. Данилов и Н.Н. Янушкевич. Сентябрь 1915 г.

«Он сам всегда говорил, что стратегии не знает и оперативная часть – не его специальность, – писал в своем дневнике о генерале Н.Н. Янушкевиче служивший в Ставке М.К. Лемке. – Когда ему дали Георгиевский крест, он созвал штаб и повторил это во всеуслышание, указав, что всеми оперативными успехами (?) обязан Ю. Данилову и помогавшим ему офицерам управления генерала-квартирмейстера, а потому считает себя награжденным незаслуженно. Конечно, он должен был бы категорически отказаться от своего ответственного поста, а не только часто “отказываться”, но только за это его и нужно судить. Когда Янушкевич покидал Ставку для Кавказа, он сказал собравшимся недавним подчиненным: “Во всем происшедшем я один виноват”, – дважды повторил свои слова» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1914-1915». С. 192).


Император Николай II у здания штаба Верховного Главнокомандующего в Ставке. Рядом с ним генерал Н.Н. Янушкевич. В дверях стоит Великий Князь Николай Николаевич. 22 сентября 1914 г.

Однако «врожденная деликатность» и демонстративное внешнее устранение от решения стратегических задач на фронтах, снимавшее в дальнейшем (в случае крупных провалов), хотя бы частично, ответственность, не мешали генералу Н.Н. Янушкевичу активно противодействовать ясно выраженной воле Государя, решавшего военными средствами общеполитические задачи Империи.
Один из таких ярких примеров описан в дневнике того же Великого Князя Андрея Владимiровича. В записи от 12 августа 1915 г. он привел важные факты: «У мамá обедал министр иностранных дел С.Д. Сазонов. После обеда вот что он нам рассказал. “Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Янушкевич позволяет себе совершенно невероятные вещи. При этих условиях вести дела совершенно невозможно. Для примера приведу лишь несколько инцидентов. Когда союзники решили вести операцию на Галлиполийском полуострове, то они просили и нас принять участие в этой экспедиции. Это являлось не только помощью им, но и имело значение в случае взятия Константинополя […] После сношения с штабом Верховного, в Одессе был собран корпус генерала Ирманова. […] Через некоторе время я случайно узнаю, что этот корпус двинут в Галицию. На докладе у Государя я Ему передал об этом, и Он мне сказал, что Сам об этом лишь случайно узнал от Великого Князя Георгия Михайловича […] …Надо принять во внимание, что этот корпус был назначен по повелению Государя, и вдруг его увезли в Галицию, не предупредив Государя. […]



Император Николай II и Великий Князь Николай Николаевич с офицерами штаба в Ставке. 1915 г.

…Янушкевич […] еще себе позволил совершенно недопустимый выход в вопросе о нашем активном выступлении в Персии. Его Величество признал необходимым послать еще одну дивизию в Персию, где дела наши идут очень плохо, и лишь карательной экспедицией можно восстановить престиж России и навести порядок в стране, где царит хаос. В ответ на это Янушкевич сообщил, что дивизия послана не будет. Такое отношение к Высочайшей воле совершенно не допустимо, но главное это, что при таких условиях невозможно вести политику. Получается, что две власти действуют одновременно, действуют взаимно друг друга исключая. С разрешения Государя, я написал Янушкевичу, что вопрос об экспедиции не есть детский лепет, а весьма важный фактор для нашей внешней политики”» («Военный дневник Великого Князя Андрея Владимiровича Романова (1914-1917)». С. 169-170).


Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (7)




Падение в войну (окончание)


Совещание 12 июля, в субботу, прошло, по словам участвовавшего в нем Военного министра, в Красном Селе в малом летнем дворце Великого Князя Николая Николаевича.
«Государь, – вспоминал Военный министр генерал В.А. Сухомлинов, – вошел в зал заседаний вместе с дядей. На Нем была летняя форма одежды Своего гусарского полка. Как всегда, приветливо улыбаясь и не показывая никакого душевного волнения, Государь приветствовал присутствующих общим поклоном и без особых церемоний сел за стол. По Его правую руку сел Горемыкин, по левую – Великий Князь.
Помещение в котором мы собрались, было большой столовой, примитивно устроенной, с большими стеклянными дверьми, ведущими через балкон или веранду в парк. Посреди стоял большой, покрытый зеленой скатертью обеденный стол, за который мы, по знаку Государя, сели. Против Государя сидел Сазонов; я сидел рядом с министром финансов Барком. Морского министра я на заседании не видел.



Министры финансов стран Антанты: П.Л. Барк, Александр Рибо и Дэвид Ллойд Джордж.

Без всякого вступления Государь предоставил слово министру иностранных дел, который нам в получасовой речи обрисовал положение, создавшееся вследствие австро-сербского конфликта для России. То, о чем Сазонов докладывал, было крупным обвинением австро-венгерской дипломатии. Все присутствовавшие получили впечатление, что дело идет о планомерном вызове, против которого государства Антанты, Франция и Англия, восстанут вместе с Россией, если последняя попытается допустить насилия над славянским собратом. Сазонов сильно подействовал на наши воинские чувства. Он нам объявил, что непомерным требованиям можно противопоставить, после того как все дипломатические средства для достижения соглашения оказались безплодными, только военную демонстрацию. Он заключил указанием на то, что наступил случай, когда русская дипломатия может посредством частичной мобилизации против Австрии поставить ее дипломатию на место. Технически это означало распоряжение о подготовительном к войне периоде. О вероятности или даже возможности войны не было речи.
Государь был совершенно спокоен. Впоследствии выяснилось, что накануне заседания у него было продолжительное собеседование с глазу на глаз с Его дядей, Великим Князем Николаем Николаевичем, который молча сидел рядом с Государем и, нервничая, курил. Для меня, в течение целого ряда лет имевшего случай наблюдать отношения этих двух Высочайших Особ, было совершенно ясно, что Великий Князь настроил Государя уже заранее, без свидетелей, и говорить теперь в заседании ему не было никакой надобности.
Несмотря на то, что Австрия явно закусила удила, у многих членов заседания была надежда на благополучный исход конфликта.
В заключительном слове Государя была та же надежда, но Он находил, что теперь уже требуется более или менее серьезная угроза. Австрия дошла до того, что не отвечает даже на наши дипломатические миролюбивые предложения. Поэтому Царь признал целесообразным применить подготовленную именно на этот случай частичную мобилизацию, которая для Германии будет служить доказательством отсутствия с нашей стороны неприязненных действий по отношению к ней.
На этом основании и решено было предварительно объявить начало подготовительного к войне периода с 13/26 июля. Если же и после этого не наступит улучшение в дальнейших дипломатических переговорах, то объявить частичную мобилизацию» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 287-288).
Из процитированного отрывка хорошо видно, как Государя заманивали, склоняли к «нужному» решению, утверждая, что это не более, чем демонстрация. Причем разгадать это было не так уж сложно, вспомнив сравнительно недавние обстоятельства осложнений в связи с Балканскими войнами.
Военный министр следующим образом оценивал роль этого совещания в дальнейшем развитии событий: «Сазонов и Великий Князь до отъезда французского президента действовали за кулисами, после же совещания [12/]25 июля, опираясь на принятые тогда решения и данный министру иностранных дел мандат, они действовали без всякого контакта с Военным министром. Великий Князь, прежде всего, взялся воинственно настроить Государя и поддерживать Его в этом настроении. Сазонов действовал согласно директивам, которые он получал через Извольского…» (Там же. С. 301).



Министр иностранных дел С.Д. Сазонов с премьер-министром Франции Рене Вивиани. Петергоф Июль 1914 г.

Существовало еще и масонское влияние. О принадлежности министра иностранных дел Российской Империи к одной из английских лож стало известно только после революции («Русские масоны» // «Луч Света». Кн. IV. Мюнхен. 1922. С. 90; Список русских масонов, опубликованный в выходившем под редакцией генерального секретаря и основателя Французского антимасонского объединения аббата Жюля Турмантена журнале «La Franc-Maçonnerie démasquée» (10-25.12.1919. №№ 23-24): А.Д. Нечволодов «Император Николай II и евреи». М. 2013. С. 39; О.А. Платонов «Тайная история масонства 1731-1996». М. 1996. С. 371).
Один из участников состоявшегося 11 июля экстренного заседания Совета министров, записей о ходе которого не сохранилось (зафиксированы только принятые на нем решения), подчеркивал, что «наиболее горячо был настроен министр иностранных дел С.Д. Сазонов» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915). Записи, заметки, материалы и воспоминания бывшего помощника управляющего делами Совета министров». Вводная ст. и комм. Р. Ш. Ганелина и М. Ф. Флоринского // «Русское Прошлое». Кн. 7. СПб. 1996. С. 254).
Выводы о ведущей роли этого министра в развязывании войны напрашиваются сами собой после прочтения дневниковых записей за эти дни французского дипломата М. Палеолога. «Германию он определенно не любил, – характеризовал С.Д. Сазонова помощник управляющего делами Совета министров А.Н. Яхонтов, – […] Возникшую войну, ознаменовавшуюся объединением могущественной тройственной коалиции, он считал справедливым возмездием. Не лежало его сердце и к балканским славянам. Но после австрийского ультиматума Сербии в выступлениях С.Д. Сазонова зазвучали уже иные песни и он горячо ратовал за славянских братьев» (Там же. С. 326).
«Доля вины за начало войны, – поверял в сентябре 1918 г. свои заветные мысли дневнику П.Н. Милюков, – на нас, несомненно, лежит. Но Сазонов уговорил Царя не отменять мобилизацию уже тогда, когда получил обещание [министра иностранных дел Англии] Грея (Григорий Николаевич Трубецкой сообщил мне, что Великий Князь Дмитрий Павлович привез Царю письмо Георга, после которого все чувствовали себя особенно бодро)» («Дневник П.Н. Милюкова. 1918-1921». М. 2005. С. 140).



Эдуард Грей и А.П. Извольский. Лондон. Октябрь 1908 г.

Видимо, несоразмерная его положению роль, которую сыграл в развязывании войны министр иностранных дел С.Д. Сазонов, заставила супругу верного адъютанта другого «ястреба» – Великого Князя Николая Николаевича – княгиню Ю. Кантакузину в 1919 г., когда события были еще свежи в памяти да и сами их участники живы, написать и опубликовать: «Сазонов, по-видимому, поте¬ряв надежду на мирный исход, отдал приказ о мобилизации» (Ю. Кантакузина «Революционные дни». Гл. 11).
Интересно, что такая оценка роли С.Д. Сазонова не была чужда и Григорию Ефимовичу, считавшему этого министра «наиболее виновным в войне с Германией» («Дорогой наш Отец. Г.Е. Распутин-Новый глазами его дочери и духовных чад». Автор-составитель С.В. Фомин. М. 2012. С. 117-118).
О том же, со слов заведовавшего дипломатической канцелярией Николая Николаевича в Ставке Н.А. Базили, свидетельствовал в своих воспоминаниях сын старшего адъютанта Великого Князя (Князь А. Щербатов, Л. Криворучкина-Щербатова «Право на прошлое». С. 383).
Народное сознание, зафиксированное в разговорах крестьян, впоследствии безошибочно определяло роль Великого Князя: «поджигатель войны» (Б.И. Колоницкий «Евреи и антисемитизм в делах по оскорблению Членов Российского Императорского Дома (1914-1916 гг.)» // «Мiровой кризис 1914-1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства». М. 2005. С. 93). И действительно, в это воистину судьбоносное предгрозовое время и дня не проходило без попыток повлиять на Государя со стороны Великого Князя. Роль «Грозного дяди» в эти дни видна, в частности, и из поденной записи французского посла от 12 июля: «В половине девятого мой военный атташе, генерал де Лагиш, вызван в Красное Село для переговоров с Великим Князем Николаем Николаевичем и Военным министром генералом Сухомлиновым» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 32).
«…Выясняется, – вспоминал генерал В.А. Сухомлинов, – что [16/]29 июля вместо решенной частичной мобилизации едва не объявили общую. За моей спиной пытались, очевидно, получить разрешение Государя объявить общую мобилизацию. По-видимому, Николай Николаевич вынудил у Государя согласие на это. Но Его Величество затем вновь изменил Свое повеление, получив телеграмму от Императора Вильгельма. Передав в управление Генерального Штаба это окончательное решение Николая II, генерал Янушкевич добавил, что Государь принимает на Себя всю ответственность за частичную мобилизацию» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 294).
Именно о подобном давлении (разумеется, не только со стороны Своего дяди, но и единомышленников последнего) писал Государь в одной из последних Своих телеграмм Германскому Императору: «Предвижу, что очень скоро, уступая оказываемому на Меня давлению, Я буду вынужден принять крайние меры, которые приведут к войне» (В. Шацилло «Первая мiровая война 1914-1918. Факты. Документы». С. 68). И Кайзер тогда вполне понимал своего Двоюродного брата: «…Я вполне понимаю, как трудно Тебе и Твоему Правительству противостоять силе общественного мнения» (Там же).
Нельзя при этом не согласиться и с германским канцлером Т. Бетманом-Гольвегом, еще во время войны обратившим внимание на упущенное многими: «…Очень часто войны осуществляются и планируются не правительствами. Народы могут принудить к вооруженному противостоянию шумные и фанатичные меньшинства. Эта опасность существует до сих пор и, вероятно, сегодня в еще более значительной степени, чем раньше, после того как общественное мнение, настроение народа, агитация всё более склоняются к войне» (О.Ю. Пленков «Триумф Мифа над разумом. (Немецкая история и катастрофа 1933 года)». СПб. 2011. С. 395). В России, кстати, так уже было накануне войны с Турцией 1877-1878 гг. (С.В. Фомин «Золотой клинок Империи. Свиты ЕИВ генерал от кавалерии граф Федор Артурович Келлер». Изд. 2-е. М. 2009. С. 18-34).



Государь Николай Александрович и Германский Император Вильгельм II на крейсере «Берлин» в Балтийском море. 24 июля 1905 г.:
https://sudilovski.livejournal.com/41631.html

Современные историки так оценивают это безпрецедентное влияние на Государя: «Царь оказался под давлением Собственных военных, побуждавших Его к мобилизации, французы также настаивали на мобилизации. […] Сазонов, когда узнал об австрийском ультиматуме 24 июля, посоветовал сербам принять его, но через несколько часов посоветовал Царю объявить частичную мобилизацию. 31 июля военные убедили Царя в том, что частичная мобилизация невозможна, и была объявлена полная» (О.Ю. Пленков «Триумф Мифа над разумом». С. 175).
Переоценка собственных сил, давление германофобов и антантофилов на Императора завершились сначала февральским, а затем и октябрьским переворотом 1917 г., приведшими к крушению Исторической России и несшими в себе, по словам Н.А. Бердяева (причем, безотносительно даже к тому, что было на самом деле), еще один «горестный и унизительный для русского народа смысл: русский народ не выдержал великого испытания войной. Все народы приняли участие в мiровой войне с тем духовным и материальным багажом, который накопился у них за долгую историю. Русский народ оказался банкротом. У него оказалось слаборазвитым чувство чести» (Н.А. Бердяев «Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии». Париж. 1970. С. 15).

***
По словам начальника Генерального Штаба, а затем возглавившего штаб Ставки генерала Н.Н. Янушкевича, «вопрос о том, кто будет Верховным Главнокомандующим решен был не сразу, ибо Государь Император Сам хотел стать во главе армий, но министры упросили Его Величество не оставлять управления государством» (П.К. Кондзеровский «В Ставке Верховного. 1914-1917». Париж. 1967. С. 10).
Что касается Великого Князя, то в довоенное время его предполагаемое назначение на случай войны менялось несколько раз. Так, согласно расписанию командования на случай войны с Германией и Австро-Венгрией, составленному в 1903 г., Николай Николаевич значился главнокомандующим армиями Германского фронта. По расписанию на случай Большой Европейской войны, утвержденному после подавления первой революции 1905-1907 гг., он стал занимать должность Главнокомандующего Действующей армией. В 1910 г. новый Военный министр генерал В.А. Сухомлинов внес в мобилизационное расписание существенную коррективу: Главковерхом должен был стать Сам Император. Что касается Николая Николаевича, то по перечню должностей 1912 г. за ним оставалось командование 6-й армией. Наконец, Великого Князя предполагалось назначить командовать армиями Северо-Западного фронта (А.Ф. Редигер «История моей жизни. Воспоминания Военного министра». Т. 2. М. 1999. С. 376).
18 июля, в пятницу, поскольку Император Николай II «решил Сам стать во главе Действующей армии, то ввиду предстоящего отъезда на фронт состоялось заседание Совета Министров под председательством Самого Государя в Петергофе, на так называемой “ферме”. В сущности это был небольшой павильон в парке, всего одна зала с небольшими пристройками примитивного фасона и незатейливой меблировкой» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 295).
На нем Государь, намеревавшийся стать во главе Армии, «под давлением Своих ближайших сотрудников-министров», «принужден был уступить» (Ю.Н. Данилов «На пути к крушению». С. 37).
«Не признавая возможным, – говорилось в Высочайшем Указе 20 июля 1914 г., – по причинам общегосударственного характера стать теперь же во главе Наших сухопутных и морских сил, привлеченных для военных действий, признали Мы за благо…»
После этого исторического совещания, когда все министры, включая Военного, выступили против принятия Государем на Себя Главного командования, во время очередного доклада у генерала В.А. Сухомлинова с Императором произошел важный для понимания ситуации разговор. «Когда я вошел в кабинет Государя, – вспоминал генерал, – то Он встретил меня со словами: “И вы пошли против Меня, – так Я теперь назначаю вас Верховным главнокомандующим”. Я никак не ожидал ничего подобного». Владимiр Александрович поинтересовался: «Какое положение при этом будет Великого Князя Николая Николаевича?» Царь на это ответил: «Он будет командовать шестой армией» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 297-298).
Нежелание Государя назначать Николая Николаевича Верховным главнокомандующим подтверждал и Великий Князь Александр Михайлович: «В начале войны Царь не хотел вверить Верховное командование Русской армией дяде Николаше, прекрасно сознавая, что его военный дилетантизм быстро поблекнет перед военным гением Людендорфа и Макензена» (Великий Князь Александр Михайлович «Воспоминания». С. 176).
И все-таки назначение состоялось. Тому были, конечно, свои резоны.
По словам генерала В.А. Сухомлинова, «Николая Николаевича считали человеком сильной воли, от которого ожидали, что он справится не только с генералами, но и с остальными Великими Князьями и что ему удастся устранить или по крайней мере парализовать придворные влияния на Царя». Назначение это также могло состояться, благодаря учету «настроения петербургского общества» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 306, 310).
Вынуждали к этому и другие причины. Еще в 1912 г., как мы уже писали, «окруженный блестящей свитой», Николай Николаевич посетил Францию, где, по словам его биографа генерала Ю.Н. Данилова, «сумел произвести сильное впечатление и где на него установился взгляд, как на будущего русского Верховного главнокомандующего в случае войны с Центральными державами» (Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 46). «Этому взгляду как бы соответствовала та свита, которая с ним прибыла во Францию»
«Если взглянуть этому высказыванию под подкладку, – совершенно справедливо замечает автор обстоятельного предисловия к публикации этого безудержного панегирика, – то не получится ли, что Николай Николаевич был назначен главковерхом по требованию французского правительства, в то время бывшего попросту исполнительным органом “Великого Востока”? Рычаг влияния на Императора у французов был – пресловутые французские займы, на которые была проведена военная реформа в России» («Автор и его герой» // Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 18). Французские дрессировщики взращивали в своих интересах бойцовую собаку, которая должна была встать, в случае надобности, на защиту хозяина/кормильца. Как в свое время писал Н.С. Лесков, «Париж играет, Петербург пляшет под звуки волшебной флейты» (Н.С. Лесков «На ножах». М. 2012. С. 313).
Именным Высочайшим указом от 20 июля 1914 г. Император повелел «генералу от кавалерии ЕИВ Великому Князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим». При этом немногим было известно, что решение это было во многом компромиссным. Царь вовсе не отказался от мысли возглавить Свою Армию.
Начальник Штаба генерал Н.Н. Янушкевич уведомлял в циркуляре от 20 июля 1914 года командующего Северо-Западным фронтом генерала Я.Г. Жилинского: «Государь Император повелел быть Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Николаевичу Верховным главнокомандующим, впредь до того времени, когда Его Императорскому Величеству благоугодно будет вступить в предводительство вооруженными силами лично» («Восточно-Прусская операция. Сб. документов. М. 1939. С. 90).
«После завтрака, – записал Император 19 июля, в субботу, в дневник, – вызвал Николашу и объявил ему о его назначении Верховным главнокомандующим впредь до Моего приезда в армию. Поехал с Аликс в Дивеевскую обитель. Погулял с Детьми. В 6 ½ поехали ко всенощной. По возвращении оттуда узнали, что Германия нам объявила войну».
Связь судьбоносных событий в жизни Царя и Его Семьи (от рождения Наследника Престола до начала войны, а далее и предсказания того, что случится позже) очевидна. Поясним, что под «Дивеевской обителью» из Царского дневника имеется в виду Подворье Серафимо-Дивеевского монастыря в Старом Петергофе.



В 1904 г. сразу же после появления на свет Цесаревича Алексея Николаевича на месте будущего Подворья возвели деревянную часовню во имя Преподобного Серафима Саровского, а рядом заложили пятиглавую каменную церковь в стиле московского барокко конца XVII в. В 1906 г. после завершения строительства храма часовню переосвятили в честь иконы Божией Матери «Умиления», а церковь посвятили памяти Преподобного Серафима. Один из ее пределов был Святой мученицы Царицы Александры, а другой – Святителя Николая Чудотворца. Были возведены также сестринский корпус, приют для солдатских детей-сирот, иконописные и мозаичные мастерские, гостиница. К 1917 г. на Подворье было около 80 монахинь. Созданная после революции тайная община просуществовала вплоть до 1932 г., когда ее разгромили. Была уничтожена и большая часть построек.


Великий Князь, как и многие другие представители Императорского Дома, был шефом Магдебургского гусарского полка Германской Императорской армии. Сразу же после объявления войны он приказал сжечь поднесенный ему мундир этого полка, однако практичная его супруга спасла эту форму «из-за роскошного бобрового воротника» (З.И. Белякова З.И. «Великие Князья Николаевичи в Высшем свете и на войне». С. 208-209).
По иронии судьбы, приехавшему на проводы уже русского полка, шефом которого он состоял, Великому Князю «подвели командирскую лошадь, ту самую, которую он только что купил у Кронпринца» – Наследника Германского Престола (Князь Гавриил Константинович «В Мраморном дворце. С. 161). К счастью, ему об этом не сказали.
Однако, куда ж было деваться от пронизывавших не только Царский Дом и русскую аристократию, но и всю Россию в целом связей с Германским мiром…



Великий Князь Николай Николаевич в форме магдебургских гусар вместе с близким ему генералом князем В.Н. Орловым.
10-й Магдебургский гусарский полк был создан в Пруссии в конце 1813 г. после Лейпцигской битвы. «Зеленые гусары» сражались в битве при Садове 1866 г., входили в состав германского экспедиционного корпуса при подавлении в 1900 г. боксерского восстания в Китае. В годы Великой войны полк сражался в Бельгии, участвовал во взятии Брюсселя. Впоследствии был спешен, участвуя в позиционной войне на Западном фронте. В 1917 г. полк переместили на восток. Он принимал участие в боях в Восточной Галиции, на Буковине и в Карпатах. Великий Князь Николай Николаевич до 1914 г. был шефом этого полка (Regimentsinhaber).


В качестве Главнокомандующего сотрудники Ставки увидели Николая Николаевича впервые на молебне в церкви Главного Штаба (П.К. Кондзеровский «В Ставке Верховного». С. 12).
«В день объявления войны, – вспоминал князь Д.Д. Тундутов, – я с моим шефом генералом Янушкевичем были на спектакле в Высочайшем присутствии в Красносельском театре. Генерал Янушкевич, приказав мне ехать в Петроград и явиться на другой день утром в Генеральный Штаб, сам отбыл к Государю, где было назначено экстренное заседание Совета Министров. Когда я явился на другой день к генералу Янушкевичу, это было 20 июля, генерал мне сказал: “Великий Князь Николай Николаевич назначен Верховным главнокомандующим, я – начальником его штаба, вы будете со мной”. Тем вечером мы все должны были собраться в Н. Петергоф к 9 часам, куда будет подан поезд Верховного, и откуда назначен был в ту же ночь отъезд Великого Князя на фронт. Прибыв к назначенному часу в Петергоф, я застал поезд уже готовым, свита Верховного уже грузилась в вагоны» (В.В. Марковчин «Три атамана». М. 2003. С. 275).
«Штаб Верховного главнокомандующего, – писал адмирал А.Д. Бубнов, – был размещен в нескольких поездах. В первом поезде находился Великий Князь Главнокомандующий, его брат Великий Князь Петр Николаевич, ближайшая их свита, – начальник штаба генерал Янушкевич, генерал-квартирмейстер генерал Ю.Н. Данилов с офицерами оперативного отделения своего управления, протопресвитер военного духовенства о. Георгий Шавельский и представители союзных армий при Верховном главнокомандующем […] Во втором поезде находилось управление дежурного генерала во главе с генералом П.К. Кондзеровским, управление военных сообщений во главе с генералом И.А. Ронжиным, военно-морское управление во главе с контр-адмиралом Д.В. Ненюковым, в составе которого был Великий Князь Кирилл Владимiрович, дипломатическая канцелярия во главе с Н.А. Базили […], гражданская канцелярия во главе с князем Оболенским…» (А.Д. Бубнов «В Царской Ставке». С. 18-19).
Личный вагон Великого Князя был устлан «медвежьими шкурами и восточными коврами», спальный вагон украшали двести икон (З.И. Белякова З.И. «Великие Князья Николаевичи в Высшем свете и на войне». С. 210-211).
«Отъезжали мы вечером, – вспоминал генерал П.К. Кондзеровский, – от вокзала Царской ветки, что у Царскосельского вокзала. Первым эшелоном шел поезд Великого Князя с состоящими при нем лицами; он выходил из Петергофа и, если не ошибаюсь, не заходил в Петербург. Собственно Штаб шел вторым эшелоном, а третьим – обоз. […] До станции Барановичи […] мы ехали три ночи и два дня и очень рано утром 3-го августа пришли к месту назначения» (П.К. Кондзеровский «В Ставке Верховного». С. 18, 21).
Характерно, что среди окружения Великого Князя интриги, направленные против Государя, начались уже в то время, когда поезд еще не увез штаб Верховного в Ставку. «К назначенному времени я прибыл в Петергоф, – пишет в своих воспоминаниях протопресвитер Г. Шавельский. – Великого Князя еще не было, но вся свита была в сборе. […] Свита волновалась: приедет или не приедет Государь провожать Великого Князя? Большинство думало: должен приехать. Вот приехали Великие Князья Николай и Петр Николаевичи с Великими Княгинями и детьми. […] Видно было, что все с нетерпением ждут, когда же приедет Государь. Но… Государь прислал Своего Дворцового коменданта, генерала Воейкова, приветствовать отъезжающего Великого Князя. Разочарование было большое…» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 89).
Прости, отец Георгий, но мы сегодня расстроены гораздо сильнее, поскольку врать, как известно, вообще нехорошо, а священнослужителю и вовсе недопустимо. Ведь на деле-то было всё по-другому. «К отходу поезда, – вспоминал один из членов свиты Николая Николаевича, – прибыл Государь, Который вошел в вагон Верховного, пробыл там минут 10, после чего наш поезд тронулся» (В.В. Марковчин «Три атамана». С. 275).
Более подробное описание дано в мемуарах генерала В.Ф. Джунковского, также присутствовавшего при проводах: «В Петергофе поезд Верховного главнокомандующего отходил от станции Новый Петергоф. К отходу поезда в Царских комнатах собрались все начальствующие лица, затем съехались все Особы Царской Семьи, приехал Государь. […] Плавно, без свистков, тихо отошел поезд, увозя Великого Князя с его штабом в Ставку. Государь последний благословил и обнял Верховного главнокомандующего» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 384).



Обед, данный Московским городским самоуправлением в честь французских гостей в Большой Московской гостинице.

«…У нас в стране (да и не только), – пишет по поводу причин, приведших к войне, современный петербургский историк О.Ю. Пленков, – обычно доминирует мнение именно о исключительно немецкой вине. Это мнение связано не с точными доказательствами и документальными свидетельствами, а с настроениями и эмоциями, и более всего – с весьма распространенной большую часть ХХ в. германофобией. […] В августе 1914 г. большинство немцев считало, что начинающаяся война для Германии является оборонительной, справедливой войной […] Впоследствии возложение всей ответственности за войну на немцев Парижской мирной конференцией стало для Германии большим психологическим шоком и совершенной неожиданностью. […] Любопытно, что в 1913 г. немецкие траты на вооружения и армию составляли 3,5% от ВВП – это больше, чем в Великобритании (3,1%) и Австро-Венгрии (2,8%), но меньше, чем во Франции (3,9%) и России (4,6%)» (О.Ю. Пленков «Триумф Мифа над разумом». С. 169-171).
Сразу же после назначения Главнокомандующим, по свидетельству французского посла в России М. Палеолога, Великий Князь заявил, что «в знак союза велит носить рядом со своим собственным флагом французский военный флаг, преподнесенный ему два года назад генералом Жоффром» (Р. Пуанкаре «На службе Франции. 1914-1915». М.-Минск. 2002. С. 25).
«Еще накануне Балканской кампании 1913 года, – пишут современные исследователи, – жена Великого Князя, Анастасия Николаевна, обожавшая интриги и светские, и политические, после одного из сеансов столоверчения уверяла всех в том, что дух Жанны Д`Арк обязался патронировать Николая Николаевича в случае войны. Тогда Николай Второй не стал вмешиваться в балканские дела. Теперь Великий Князь часто начинал свои выступления со слов: “Дух Жанны Д`Арк с нами”» (В. Маерова «Великая Княгиня Елизавета Феодоровна». М. 2001. С. 289).
С первых приказов, отдававшихся ближайшими сотрудниками Николая Николаевича, начинается по существу фальсификация причинно-следственных связей, призванная замаскировать и скрыть как от современников, так и от потомков ненормальную зависимость Русской военной силы от Парижа. «Принимая во внимание, – разглагольствовал начальник штаба Ставки генерал Н.Н. Янушкевич, – что война Германией была объявлена сначала нам и что Франция как союзница наша считала своим долгом немедленно же поддержать нас и выступить против Германии, естественно, необходимо и нам в силу тех же союзнических обязательств поддержать французов, ввиду готовящегося против них главного удара немцев. Поддержка эта должна выразиться в возможно скорейшем нашем наступлении против оставленных в Восточной Пруссии немецких сил» («Восточно-Прусская операция. Сборник документов империалистической войны». М. 1939. С. 85).
Автор уже цитировавшегося нами предисловия к книге генерала Ю.Н. Данилова отмечает факт перехода России «от двухвекового военного сотрудничества с Германией» к конфронтации с нею, что превратило нашу страну в «орудие французской политики». «…К началу мiровой войны Россия уже в полной мере таким орудием была, и всё ее стратегическое планирование, вся подготовка к войне были подчинены военно-политическому планированию Франции. Деятельность “Великого Востока” сказалась в этом вопросе с достаточной ясностью и большой результативностью. Естественным шагом было и назначение доверенного главковерха на Восточном фронте. На эту версию, кстати, работают и последующие обвинения соперника Великого Князя, Военного министра Сухомлинова, в измене в пользу Германии» («Автор и его герой» // Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 18-19).
«Главнокомандующим, – писал русский офицер Э.Н. Гиацинтов, – был Великий Князь Николай Николаевич, который, как я считаю, был более французом, чем русским, – потому что он мог пожертвовать русскими войсками совершенно свободно только с той целью, чтобы помочь французам и англичанам» (Э.Н. Гиацинтов «Записки белого офицера». СПб. 1992. С. 51). По мнению полковника Генерального Штаба П.Н. Богдановича, «в лице Великого Князя Николая Николаевича главнокомандующий союзными армиями заслонил собою русского главнокомандующего» (П.Н. Богданович «Вторжение в Восточную Пруссию в августе 1914 года. Воспоминания офицера Генерального Штаба армии генерала Самсонова». Буэнос-Айрес. 1964. С. 18).



Великий Князь Николай Николаевич с военным министром Франции Александром Мильераном. Этот министр, занимавший в 1920-1924 гг. президентское кресло, происходил из семьи торговца, принадлежал к партии социалистов, приобрел известность как адвокат на политических процессах, среди которых был суд над русскими анархистами в Париже в 1890 г.

«Верховный главнокомандующий, – считал генерал М.Д. Бонч-Бруевич, – был всей душой предан порученному ему делу; ненавидел германцев со всем пылом своей неуравновешенной натуры и готов был на всякое решение, хотя бы только теоретически грозное для германцев, каковым и было предположение о вторжении вглубь Германии, не взвешенное с точки зрения несомненного противодействия ему со стороны германцев» («Военное дело. Сборник статей по военному искусству». Вып. 1. М. 1920. С. 7).
Даже в похвалах генерала Н.Н. Головина, относившегося к Верховному главнокомандующему с явным пиететом, содержится уже определенный вердикт его деятельности: «…Николай Николаевич со свойственным ему рыцарством решает стратегические задачи, выпадающие на русский фронт не с узкой точки зрения национальной выгоды, а с широкой общесоюзнической точки зрения. Но эта жертвенность стоит России очень дорого» (Н.Н. Головин «Военные усилия России в Мiровой войне». Т. 2. Париж. 1939. С. 135).
Именно поэтому «союзники» горой стояли за Николая Николаевича и его штаб. «Всю российскую военную стратегию в течение [1914] года вершили Великий Князь и Данилов, а всё стратегическое планирование лежало исключительно на Ю.Н. Данилове. Вершили они стратегию по французским прописям. Впрочем, это слишком сильно сказано. На самом деле, начальные операции войны были неким неудобоваримым компромиссом между требованиями стратегии и требованиями французского правительства.
В российской военной стратегии с самого начала военного планирования войны с Центральными державами приоритеты были установлены очень четко – Россия громит Австро-Венгрию, Франция должна разбить Германию или, по крайней мере, сдерживать ее, пока Россия не переключит свои основные усилия на Германию. Но давление Франции заставляло русских стратегов постоянно наращивать группировку, предназначенную для войны с Германией и, соответственно, ослаблять группировку, нацеленную против Австро-Венгрии.
В результате в августе 1914 г. Российская Армия решала одновременно две задачи – разгром австро-венгерской армии недостаточными для этого силами и разгром противостоящих германских сил. […] Французы же требовали наступления на Берлин с самого начала, не обращая внимания ни на австро-венгерские армии в Галиции, ни на германскую группировку в Восточной Пруссии» («Автор и его герой» // Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 20-21).
Даже верный слуга Николая Николаевича генерал Ю.Н. Данилов не мог не признать: «Со времени заключения в 1892 г. военной конвенции с Францией русская стратегия оказалась несвободной. Россия вступила в военный союз с Францией и таким образом обрекла себя на коалиционную войну. В своих решениях она должна была поэтому руководиться не столько обстановкой у себя на фронте, сколько общей пользой. […]
Каждому из бывших на войне хорошо известно, к каким фатальным результатам может привести вообще малонадежный сосед. Россия сознавала трудность положения французов и горела желанием честно исполнить свои обязательства перед ними. Эти чувства заставляли русские войска часто идти на подвиги крайнего самопожертвования и нести жестокие кровавые потери, которых, быть может, возможно было бы избежать, но при другом отношении к союзническим обязанностям» (Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 175).
Эти откровения, изданные в Париже в 1930 г., в то время, были вполне к месту. Автор не только ничем не рисковал, но и набирал себе очки. Хозяин к тому времени умер, а непризнанный «стратег», обезпечивавший поставку русских жертв на алтарь «прекрасной Франции», вот он: оцените его, наградите его. Отнюдь не русские войска, как пишет генерал Данилов, «горели желанием» выполнить «обязательства» перед Францией, а составленные им приказы главковерха заставляли идти их на проволоку, на пулеметы, на верную гибель за Париж, за виноградники Шампани…


Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (2)



В ЧУЖОМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ
Из докладных записок Императору Николаю II
(Окончание)


Петр Николаевич Дурново (1842–1915) – министр внутренних дел Российской Империи в 1905-1906 гг.

Центральным фактором переживаемого нами периода мiровой истории является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооруженной борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побежденной стороны. Слишком уже не совместимы интересы этих двух государств, а одновременное великодержавное их существование, рано или поздно, окажется невозможным. […]
…Для Англии Германия совершенно неуязвима. Всё, что для нее доступно, это – захватить германские колонии, прекратить германскую морскую торговлю, в самом благоприятном случае, разгромить германский военный флот, но и только; а этим вынудить противника к миру нельзя. Несомненно поэтому, что Англия постарается прибегнуть к не раз с успехом испытанному ею средству и решится на вооруженное выступление не иначе, как обезпечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав. А так как Германия, в свою очередь, несомненно, не окажется изолированной, то будущая Англо-Германская война превратится в вооруженное между двумя группами держав столкновение, придерживающимися одна германской, другая английской ориентации. […]
…Англо-русское сближение ничего реально-полезного для нас не принесло. В будущем оно неизбежно сулит нам вооруженное столкновение с Германией. […]
Война ей [Германии] не нужна, коль скоро она и без нее могла бы достичь своей цели – прекращения единоличного владычества над морями Англии. Но раз эта жизненная для нее цель встречает противодействие со стороны коалиции, то Германия не отступит перед войной и, конечно, постарается даже ее вызвать, выбрав наиболее выгодный для себя момент.
Главная тяжесть войны, несомненно выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам […]
Не стоит даже говорить о том, что случится, если война окончится для нас неудачно. Финансово-экономические последствия поражения не поддаются ни учету, ни даже предвидению и, без сомнения, отразятся полным развалом всего нашего народного хозяйства. Но даже победа сулит нам крайне неблагоприятные финансовые перспективы: вконец разоренная Германия не будет в состоянии возместить нам понесенные издержки. Продиктованный в интересах Англии мирный договор не даст ей возможности экономически оправиться настолько, чтобы даже впоследствии покрыть наши военные расходы. То немногое, что, может быть, удастся с нее урвать, придется делить с союзниками, и на нашу долю придутся ничтожные, по сравнению с военными издержками, крохи. А, между тем, военные займы придется платить не без нажима со стороны союзников. Ведь после крушения германского могущества мы уже более не будем им нужны. Мало того, возросшая, вследствие победы, политическая наша мощь побудит их ослабить нас хотя бы экономически. И вот, неизбежно, даже после победного окончания войны, мы попадем в такую финансовую и экономическую кабалу к нашим кредиторам, по сравнению с которой наша теперешняя зависимость от германского капитала покажется идеалом. […]
Не следует упускать из вида, что Россия и Германия являются представительницами консервативного начала в цивилизованном мiре, противоположному началу демократическому, воплощаемому Англией, и, в несравненно меньшей степени, Францией. Как это ни странно, Англия, до мозга костей монархическая и консервативная дома, всегда во внешних своих сношениях выступала в качестве покровительницы самых демократических стремлений, неизменно потворствуя всем народным движениям, направленным к ослаблению монархического начала.
С этой точки зрения, борьба между Германией и Россией, независимо от ее исхода, глубоко не желательна для обеих сторон, как, несомненно, сводящаяся к ослаблению мiрового консервативного начала, единственным надежным оплотом которого являются названные две великие державы. Более того, нельзя не предвидеть, что, при исключительных условиях надвигающейся общеевропейской войны, таковые, опять-таки независимо от исхода ее, представляют смертельную опасность и для России и для Германии. По глубокому убеждению, основанному на тщательном многолетнем изучении всех современных противогосударственных течений, в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется и в страну-победительницу.
Слишком уж многочисленны те каналы, которыми, за много лет мирного сожительства, незримо соединены обе страны, чтобы коренные социальные потрясения, разыгравшиеся в одной из них, не отразились бы в другой. Что эти потрясения будут носить именно социальный, а не политический характер, – в этом не может быть никаких сомнений, и это не только в отношении России, но и в отношении Германии. Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедывают принципы безсознательного социализма. Несмотря на оппозиционность русского общества, столь же безсознательную, как и социализм широких слоев населения, политическая революция в России невозможна, и всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое. За нашей оппозицией нет никого, у нее нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственными чиновниками и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и не нужных и не понятных.
Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужой землею, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, – Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятную эпоху смуты 1905-1906 годов. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. […]
Если война окончится победоносно, усмирение социалистического движения, в конце концов, не представит непреодолимых затруднений. Будут аграрные волнения на почве агитации за необходимость вознаграждения солдат дополнительной нарезкой земли, будут рабочие безпорядки при переходе от вероятно повышенных заработков военного времени к нормальным расценкам – и, надо надеяться, дело только этим и ограничится, пока не докатится до нас волна германской социальной революции. Но, в случае неудачи, возможность которой при борьбе с таким противником, как Германия, нельзя не предвидеть, – социальная революция, в самом крайнем ее проявлении, у нас неизбежна.
Как уже было указано, начнется с того, что все неудачи будут приписаны Правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся, к тому же, за время войны, наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно-общим крестьянским стремление к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в безпросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению.
Как это ни странно может показаться на первый взгляд, при исключительной уравновешенности германской натуры, но Германии, в случае поражения, придется пережить не меньшие социальные потрясения. Слишком уж тяжело отразится на населении неудачная война, чтобы последствия ее не вызвали на поверхность глубоко скрытые сейчас разрушительные стремления. […]
С разгромом Германии, она лишится мiровых рынков и морской торговли, ибо цель войны – со стороны действительного ее зачинщика, Англии – это уничтожение германской конкуренции. С достижением этого, лишенные не только повышенного, но и всякого заработка, исстрадавшиеся во время войны и, естественно, озлобленные рабочие массы явятся восприимчивой почвой противо-аграрной, а затем антисоциальной пропаганды социалистических партий.
В свою очередь, эти последние, учитывая оскорбленное патриотическое чувство и накопившиеся, вследствие проигранной войны, народное раздражение против обманувших надежды населения милитаризма и феодально-бюрократического строя, свернуть с пути мирной революции, на котором они до сих пор так стойко держались, и станут на чисто революционный путь. […]
Совокупность всего вышеизложенного не может не приводить к заключению, что сближение с Англией никаких благ нам не сулит, и английская ориентация нашей дипломатии, по своему существу, глубоко ошибочна. С Англией нам не по пути, она должна быть предоставлена своей судьбе, и ссориться из-за нее с Германией нам не приходится.
Тройственное согласие – комбинация искусственная, не имеющая под собой почвы интересов, и будущее принадлежит не ей, а несравненно более жизненному тесному сближению России, Германии, примиренной с последней Франции и связанной с Россией строго оборонительным союзом Японии. Такая, лишенная всякой агрессивности по отношению к прочим государствам политическая комбинация на долгие годы обезпечит мирное сожительство культурных стран, которому угрожают не воинственные замыслы Германии, как силится доказать английская дипломатия, а лишь вполне естественное стремление Англии во что бы то ни стало удержать ускользающее от нее господство над морями. В этом направлении, а не в безплодных исканиях почвы для противоречащего, самым своим существом, нашим государственным видам и целям соглашения с Англией, и должны быть сосредоточены все усилия нашей дипломатии.

П.Н. ДУРНОВО
Февраль 1914 г.

(«Записка П.Н. Дурново. Париж». Б.г. С. 6-7, 12-14, 24-26, 28-31).


Продолжение следует.

СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (postscriptum-3)




РЕГИЦИД


Вектор меняется (окончание)


Общим местом у многих авторов православно-патриотического направления, несмотря на появившиеся уже и на русском языке исследования, являются заявления о безбожии напавшей на СССР стороны. Между тем хорошо известно, что в отличие от Красной армии, в Вермахте, например, существовал институт военных священников (католических и протестантских).
В частях Войск СС эта практика была менее распространена, однако существовавшие там «исключения» были даже гораздо более важными, особенно если иметь в виду нашу тему.
После войны упоминавшийся нами ранее Леон Дегрелль писал: «Я был первым, у кого в Войсках СС был католический священник. Позднее священники различных вероисповеданий имелись у всех».
Другим «исключением» был Легион французских добровольцев против большевизма, о котором мы также уже писали. Ему был придан военный капеллан, полевой священник – папский прелат, монсиньор Жан Мари Пьер Луи де Майоль де Люпе (1873–1955) – человек весьма необычной судьбы, узнать подробности о котором будет, думаю, небезынтересным:

https://fr.wikipedia.org/wiki/Jean_de_Mayol_de_Lupé
https://www.forez-info.com/encyclopedie/forez-1940-1944/115-a-propos-dune-tombe.html
https://www.sensusnovus.ru/featured/2015/07/20/21283.html



Жан де Майоль де Люпе в форме французского офицера с одним из добровольцев-легионеров.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5722297&dir=prev

Происходил «монах-воин» из весьма древней и знатной семьи де Майоль.
Родился в Париже 21 января 1873 г. Детство его прошло в родовом замке в деревне Люпе в кантоне Пила, воздвигнутом в XV в. во владениях, относящихся еще к эпохе Меровингов. Семья де Майоль владела им со времен Карла Великого. Наш же герой пронес привязанность к родовому гнезду через всю жизнь.
Отличительной особенностью рода, к которому он принадлежал, была верность Католической церкви (семья дала многочисленную плеяду аббатов, каноников, приоров и капелланов, немало было и принявших монашеский постриг), равно как и приверженность Монархии.
Самый день рождения Жана де Майоля совпал с восьмидесятилетием казни революционерами Короля Людовика XVI.
В годы революционного террора предки его приняли смерть за верность Монарху. Надпись на одной из плит семейного склепа в Люпе сообщает, что одного из представителей этого рода сожгли в 1793 г. в Лионе. Отец Жана – Анри, отказавшись присягать Наполеону III, поставил тем самым крест на своей военной карьере и отправился в Италию, поступив на службу к Неаполитанскому Королю Франсуа II.



Фамильный склеп семьи де Майолей в деревне Люпе.

Сам Жан де Майоль пройдя обучение в трех самых известных орденах римско-католической церкви (францисканском, иезуитском и бенедиктинском), был, согласно семейной традиции, рукоположен в 1900 г. в священники, а в 1907 г., переехав в Рим, поступил под начало одного из кардиналов.
С началом Великой войны он вместе с 1-й кавалерийской дивизией Французской армии выступает на фронт в качестве военного капеллана. Вскоре (в том же 1914-м) его берут в плен, из которого он дважды бежал; освободившись окончательно в 1916 г., он снова на фронте.
Исполняя долг священника, не раз, рискуя жизнью, он шел в самые опасные места, чтобы отпустить грехи умирающим воинам. За храбрость его удостоили многих наград, в том числе Военного Креста 1914-1918 гг. и специальной медали, учрежденной для тех, кому удалось бежать из плена.
Даже получив тяжелое ранение в сражении на реке Сомме в 1918 г., де Майоль не оставляет армию. В 1919 г. с французской Военной миссией он отправляется в Бессарабию – губернию Российской Империи, только что присоединившуюся к Румынскому Королевству. Затем он побывал в Сирии, Марокко и Алжире, выйдя по болезни в отставку в чине капитана с орденом Почетного Легиона.
После этого он вновь отправился в Рим, где сблизился с кардиналом Пачелли – ответственным за внешнюю политику государственным секретарем Ватикана, до 1928 г. папским нунцием в Германии, в 1939 г. избранным папой (с именем Пий XII).
С тех пор Жан де Майоль стал римским прелатом с титулом монсеньор, капелланом пребывавшего в изгнании Французского Королевского Дома Бурбонов, рыцарем Священного военного Константиновского ордена Святого Георгия, Великим Магистром которого был глава Королевского Дома Бурбонов Сицилийских.
В качестве профессора де Майоль читает лекции в Сорбонне. Не чужд он был и литературным занятиям. Его перу принадлежит в том числе и книга «Орифламма Святого Людовика».



Монсеньор Жан Мари Пьер Луи де Майоль де Люпе.

В разразившейся в 1939 г. войне Жану де Майолю поначалу принять участие не довелось: из-за возраста (66 лет) в мобилизации ему отказали.
Положение изменилось в 1941 г., когда сотрудничавшее с немцами правительство Виши решило сформировать Легион французских добровольцев против большевиков. Его капелланом и предложили стать де Майолю – человеку во Франции хорошо известному.
Вопреки тому, что многие потом рассказывали, согласие его на это не было вполне добровольным. Ему предложили сделку: отпустить арестованных его друзей, за которых он перед этим хлопотал. Однако престарелый священник дал согласие, лишь посоветовавшись с двумя кардиналами.
Были и другие мотивы. С одной стороны, нельзя было оставлять молодых добровольцев без духовной помощи, с другой – вера в Бога и роялистские убеждения «монаха-солдата» не позволяли ему стоять в стороне от борьбы с утвердившимся в России богоборческим режимом. «Милосердный, когда идёт речь о том, чтобы судить христианина, Майоль де Люпе, – свидетельствовал человек, знавший его, – делается невероятно твёрдым, когда речь заходит о защите Христианства Запада против большевизма!»
Так он и стал главным военным капелланом французского добровольческого легиона на Восточном фронте. Первый пункт для набора в него был открыт 8 июля 1941 г., а через несколько дней (11 июля) на зимнем велодроме в Париже состоялась массовая манифестация в его поддержку. Официальное согласие на создание Легиона французское правительство дало 5 августа, а 27 августа первые волонтеры прибыли в казармы в Версале. Этот последний день впоследствии и отмечали как день рождения Легиона.



Легионеры в центре подготовки.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5742484&dir=prev

Среди добровольцев были люди разные: дворяне и клошары, участники Великой войны и гражданской войны в Испании, сражавшиеся на стороне Франко; священники, дипломированные филологи, инженеры и акробаты-мотоциклисты.
Легион французских добровольцев против большевизма (Legion des Volontaires Francais contre le bolchevisme) был включен в состав германского Вермахта и официально именовался 638-м полком сухопутных войск, чему численно и соответствовал.
По принятому знамени Легион (неофициально, конечно) называли еще «Трехцветным», что чрезвычайно возмущало де Майоля, как роялиста непримиримо относившегося ко всем республиканским символам: флагу, «Марсельезе» и т.д.



Добровольцы Легиона у своего знамени. СССР Ноябрь 1941 г. Германский федеральный архив.

«Что они желают сказать этим “триколором”? – возмущался он. – Французское знамя никогда не было синим, белым, красным. Для меня, существует только одно знамя: белое, украшенное геральдическими лилиями графа Шамбора. Будучи легитимистом, я отказываюсь служить любой трёхцветной эмблеме, какой бы она ни была. Даже в Легионе».
Из уважения к капеллану германское командование позволило ему носить на рукаве вместо нашивки с французским триколором лазурный щиток с золотыми лилиями Бурбонов. На случай гибели при нем всегда наготове было белое Королевское знамя с теми же золотыми лилиями, чтобы, в случае гибели, было чем накрыть его тело.

https://www.proza.ru/2008/01/07/415


Почтовая марка Легиона из серии, вышедшей в 1942 г. к 130-летию похода Наполеона на Россию, с изображением современных легионеров и солдат Великой Армии.

Храбрости же монсеньору было не занимать. Невзирая на свои 70 лет, выносливость он проявлял удивительную.
«В любое время, – свидетельствовали очевидцы, – на лошади, жарким летом с обнаженным торсом старого спортсмена, с большим медным крестом на ремешке и парабеллумом в сапоге он благословляет своих “сынов”». В русских деревнях, рассказывают, он крестил детей, служил мессы.
В 1943 г. Жана де Майоля де Люпе наградили Железным Крестом второго класса.




А в июле 1944 г. Легион, понесший большие потери на Восточном фронте, получив пополнение, был передан из Вермахта в Войска СС, войдя сначала в бригаду «Франция», а затем в 33-ю гренадерскую дивизию «Шарлемань». Первоначально ей предлагали дать имя Жанны д`Арк, но затем присвоили всё же имя Карла Великого. В соответствии с новым статусом де Майолю было присвоено звание штурмбанфюрера Ваффен СС, соответствующее чину майора.
Отвечая, видимо, на часто задававшиеся ему вопросы, он сказал, что Папа знает об этом, но при этом ни святой отец, ни Гитлер не просили его оставить свое служение в этих новых условиях. «Атеистическое подразделение, говорите вы? Ну, тогда знайте, что германские инструкторы считают важным уважать национальные и религиозные обычаи мусульманских добровольцев из Боснии, встроенных в дивизию СС “Ханджар”… В нынешнее время нет другого выбора: или заключить пакт с марксизмом, или решительно встать на сторону тех, кто с ним непримиримо бьётся. Всё остальное вздор!» Высказывался он и о Гитлере: «Несмотря на видимость, он последний защитник верующих!»
Командование Войск СС оценило высокий дух окормлявшихся капелланом французских добровольцев. Вопреки существовавшей традиции, дивизии «Шарлемань» придали и других военных священников.
К тому времени там существовали и иные подобные части. Та же 28-я добровольческая гренадерская дивизия СС «Валлония». Ее создатель Леон Дегрель, выпускник иезуитского колледжа и Католического университета Леобена, с 1936 г. возглавлял партию «Рексистов» (от «Кристус Рекс» / «Царь Христос») и был весьма близок правой консервативной организации «Аксьон Франсэз», ставившей целью восстановление власти Династии Бурбонов во Франции.
Примечательно, что среди отправившихся на Восточный фронт валлонских добровольцев было немало русских эмигрантов, в большинстве своем монархистов. На левой стороне груди они носили отличительный знак: восьмиконечный православный крест в надписью «Сим победиши» на центральной поперечной перекладине.

https://www.sensusnovus.ru/featured/2015/07/23/21305.html
Одним из ближайших друзей Леона Дегреля был Георгий Васильевич Чехов (1892–1961), выпускник Императорского Петербургского Морского корпуса, участник Великой и гражданской войн. Зачисленный в начале августа 1941 г. в Легион валлонских добровольцев, Чехов (в звании капитана) был поставлен во главе 2-й роты, неофициально (из-за своего состава) называвшейся «русской». После перехода добровольцев в Войска СС командовал батальоном, а затем полком дивизии «Валлония» в звании штурмбанфюрера.
https://aquilaaquilonis.livejournal.com/292174.html
Во французской дивизии «Шарлемань» также было немало русских эмигрантов, в том числе участников гражданской войны. Некоторые из них приняли участие в последних боях второй мiровой.
На Рождество 1944 г. Жан де Майоль отслужил свою последнюю мессу и молебен в боевых условиях. Сильно заболев, он был отпущен в Мюнхен.




После боев в Померании из почти что семи с половиной тысяч добровольцев в живых осталось чуть больше тысячи человек. 25 марта 1945 г. их отвели на переформирование.
6 мая неподалеку от баварского городка Бад-Рейхенгалль, в котором в мае-июне 1921 г. проходил съезд русских монархистов, в плен к американцам попали 12 добровольцев из дивизии «Шарлемань» (большинство из них только что вышли из госпиталя). На следующий день место это передали в ведение французских частей генерала Леклерка из деголлевской «Сражающейся Франции».
Узнав, что сдавшиеся в плен – французы, генерал стал их оскорблять, говоря: «Как же вы, французы, могли носить немецкую форму?» Один из пленных ответил: «Так же, как вы, генерал, можете носить американскую». Взбешенный Леклерк приказал всех расстрелять.
Случилось это на следующий день, 8 мая, то есть уже после подписания акта о капитуляции. По просьбе приговоренных их исповедовал священник. Перед казнью они заявили, что не желают, чтобы им завязывали глаза.
Леклерк приказал не хоронить тела. Только три дня спустя, по просьбе местных жителей, их похоронили американцы. В 1947 г. на гранитной плите были выбиты слова «12-ти храбрым сынам Франции» и помещено изображение «Королевской лилии».
Пока что точно установлены имена лишь шестерых. Один из них русский – сын бывшего российского консула на Мадагаскаре Сергей Кротов, командир батареи противотанковых орудий.
Это был далеко не единственный русский доброволец в дивизии. Да и сдача в плен в Баварии и расстрел выписавшихся из госпиталя раненых не единственный завершающий эпизод истории «Шарлеманя». Конец его наступил вместе с последними выстрелами в германской столице.
В ночь с 23 на 24 апреля командир дивизии получил из берлинской Рейхсканцелярии срочную телеграмму с приказом прибыть на ее защиту. Из трехсот добровольно согласившихся был сформирован штурмовой батальон; остальных, освободив от присяги, распустили по домам.
Среди тех, кто отправился в Берлин, был штандартеноберюнкер Сергей Протопопов (1923–1945), внук, как утверждают, расстрелянного большевиками последнего министра внутренних дел Российской Империи Александра Дмитриевича Протопопова (1866–1918).
Сергей родился во Франции, в Легион вступил в 1943 г.; проходил обучение сначала в военном училище в Монтаржи близ Орлеана, а затем в офицерской школе СС в Киншлаге:

https://schutz-brett.org/3x/ru/khnrn/38-russische-beitraege/apxnb-2012-13/arkhiv-istoriya/818-shtandarten-oberyunker-ss-sergej-protopopov-1923-1945.html
https://aquilaaquilonis.livejournal.com/414596.html



Сергей Протопопов во время учебы в военном училище в Монтаржи. 1943 г.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5731140&dir=next

Штурмовой батальон под командованием гауптштурмфюрера Анри-Жозефа Фене сумел проникнуть в Берлин 24 апреля, перед самым завершением окружения германской столицы.
Проведя первые бои на востоке Берлина, начиная с 26 апреля, разбитые на четыре роты французские добровольцы, начали движение к центру города. В ночь на 26 апреля Сергей Протопопов принял на себя командование четвертой ротой.
На следующий день бои приобрели особенную ожесточенность.
«В этом городе, – вспоминал Кристиан де Ля Мазьер (1922–2006), последний из остававшихся в живых бойцов “Шарлеманя”, – горели дома, рушились стены и здания, над ним поднимался дым пожаров и пыль от рушащихся стен. Иногда было совершенно нечем дышать, и мы больше не понимали, где мы находимся. Было уже невозможно отличить день от ночи. Иногда случались перерывы в бомбёжках, и мы слышали, как кричат женщины. Это было ужасно. Как будто бы нам на голову падали небеса. Больше не было ничего. Это был прыжок в небытие. Не было больше надежды, не было ничего. Полное небытие. Полный крах. В конечном счёте, жизнь больше не имела смысла, и мы больше не заботились о жизни. Мы совершенно не думали о смерти. Совершенно. Только сражаться. Продолжать сражаться».

http://aquilaaquilonis.livejournal.com/232416.html



Именно 27 апреля Сергей Протопопов подбил фаустпатронами пять танков, а из пулемета – самолет-разведчик, а 29 апреля, накрытый минометным огнем, погиб от множественных осколочных ранений, обороняя подступы к Рейхсканцелярии.
Рушащаяся германская столица стала весной 1945-го ареной в том числе и очередного акта так и не завершившейся русской гражданской войны, подхваченной уже следующим поколением.
В этом перманентно тлеющем противостоянии, по своим границам и значимости уже давно вышедшем за чисто русские пределы, представители каждого нового поколения, становясь на ту или иную сторону, далеко не всегда следуют наследственному принципу, а гораздо чаще прислушиваются к голосу собственного сердца, совершая свой вольный индивидуальный, нравственный и духовный выбор, платя за него порой непомерную плату, что, впрочем, не может не оказывать, в конечном итоге, влияние и на общее будущее…
За мужество Протопопова посмертно наградили Железным Крестом первого класса. Эта церемония, состоявшаяся в ночь с 29 на 30 апреля в разбитом штабном вагоне, при свете мерцающих свечей, в подземном павильоне станции метро Stadtmitte, была, как полагают, последней…
Немногие оставшиеся в живых его соратники по батальону «Шарлемань» были последними защитниками бункера Рейхсканцелярии, оборону которого они держали вплоть до 2 мая, сорвав взятие этого важного объекта Красной армией к праздничной дате.
Утром оставшиеся в живых 30 французских добровольцев (каждый десятый из 300 прибывших несколько дней назад) покинули бункер, в котором уже не оставалось ни одного живого человека…




Ну, и напоследок остается рассказать о судьбе главного военного капеллана Жана де Майоля де Люпе.
Оказавшись в Мюнхене и оправившись от тяжелой болезни, он служил при одном из близлежащих монастырей. В 1946 г. местная оккупационная администрация передала его во Францию. Там его поместили в расположенную в южных пригородах Парижа тюрьму Фресн, в которой уже находились бывшие его подопечные по Легиону и дивизии.
13 мая 1947 г. прошел суд. Государственный обвинитель требовал пожизненного заключения. Однако 74-летнего старца приговорили к 15 годам, конфискации имущества, исключению из Ордена Почетного Легиона и общественному порицанию.
Примечательно, что со стороны Католической церкви никакого осуждения не последовало. Более того, в 1950 г., к 50-летнему юбилею священнического служения, находившийся в лагере де Майоль получил благословение Папы Пия XII (которого узник хорошо знал еще как кардинала Пачелли).
В 1951 г., в связи с резким ухудшением здоровья и достижением 78-летнего возраста, Жана де Майоля помиловали. Скончался он в Версале 28 июня 1955 г.
Согласно последней воле, похоронили его в родовой усыпальнице в Люпе, его «дорогой деревне» (как он писал в своем завещании).



Надгробная надпись на родовой усыпальнице в деревне Люпе.

Погребение состоялось в присутствии членов семьи, друзей и знакомых. Гроб несли местные крестьяне – шестеро из четырнадцати, об освобождении которых покойный просил в 1943 г. Гитлера:
«Эти крестьяне – сила моей маленькой и бедной страны. Они для меня братья и сыновья, потому что меня с детства воспитывали их отцы и старшие братья, а мы с ними – одна семья. Наша земля – суровая земля, а наша страна нуждается в молодых руках для работы на полях. […] Я доверяю вам и надеюсь на вас, на того, кто здесь, на Земле, может с Божией помощью спасти нашу любимую Францию…»