Category: армия

СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (postscriptum-3)




РЕГИЦИД


Вектор меняется (окончание)


Общим местом у многих авторов православно-патриотического направления, несмотря на появившиеся уже и на русском языке исследования, являются заявления о безбожии напавшей на СССР стороны. Между тем хорошо известно, что в отличие от Красной армии, в Вермахте, например, существовал институт военных священников (католических и протестантских).
В частях Войск СС эта практика была менее распространена, однако существовавшие там «исключения» были даже гораздо более важными, особенно если иметь в виду нашу тему.
После войны упоминавшийся нами ранее Леон Дегрелль писал: «Я был первым, у кого в Войсках СС был католический священник. Позднее священники различных вероисповеданий имелись у всех».
Другим «исключением» был Легион французских добровольцев против большевизма, о котором мы также уже писали. Ему был придан военный капеллан, полевой священник – папский прелат, монсиньор Жан Мари Пьер Луи де Майоль де Люпе (1873–1955) – человек весьма необычной судьбы, узнать подробности о котором будет, думаю, небезынтересным:

https://fr.wikipedia.org/wiki/Jean_de_Mayol_de_Lupé
https://www.forez-info.com/encyclopedie/forez-1940-1944/115-a-propos-dune-tombe.html
https://www.sensusnovus.ru/featured/2015/07/20/21283.html



Жан де Майоль де Люпе в форме французского офицера с одним из добровольцев-легионеров.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5722297&dir=prev

Происходил «монах-воин» из весьма древней и знатной семьи де Майоль.
Родился в Париже 21 января 1873 г. Детство его прошло в родовом замке в деревне Люпе в кантоне Пила, воздвигнутом в XV в. во владениях, относящихся еще к эпохе Меровингов. Семья де Майоль владела им со времен Карла Великого. Наш же герой пронес привязанность к родовому гнезду через всю жизнь.
Отличительной особенностью рода, к которому он принадлежал, была верность Католической церкви (семья дала многочисленную плеяду аббатов, каноников, приоров и капелланов, немало было и принявших монашеский постриг), равно как и приверженность Монархии.
Самый день рождения Жана де Майоля совпал с восьмидесятилетием казни революционерами Короля Людовика XVI.
В годы революционного террора предки его приняли смерть за верность Монарху. Надпись на одной из плит семейного склепа в Люпе сообщает, что одного из представителей этого рода сожгли в 1793 г. в Лионе. Отец Жана – Анри, отказавшись присягать Наполеону III, поставил тем самым крест на своей военной карьере и отправился в Италию, поступив на службу к Неаполитанскому Королю Франсуа II.



Фамильный склеп семьи де Майолей в деревне Люпе.

Сам Жан де Майоль пройдя обучение в трех самых известных орденах римско-католической церкви (францисканском, иезуитском и бенедиктинском), был, согласно семейной традиции, рукоположен в 1900 г. в священники, а в 1907 г., переехав в Рим, поступил под начало одного из кардиналов.
С началом Великой войны он вместе с 1-й кавалерийской дивизией Французской армии выступает на фронт в качестве военного капеллана. Вскоре (в том же 1914-м) его берут в плен, из которого он дважды бежал; освободившись окончательно в 1916 г., он снова на фронте.
Исполняя долг священника, не раз, рискуя жизнью, он шел в самые опасные места, чтобы отпустить грехи умирающим воинам. За храбрость его удостоили многих наград, в том числе Военного Креста 1914-1918 гг. и специальной медали, учрежденной для тех, кому удалось бежать из плена.
Даже получив тяжелое ранение в сражении на реке Сомме в 1918 г., де Майоль не оставляет армию. В 1919 г. с французской Военной миссией он отправляется в Бессарабию – губернию Российской Империи, только что присоединившуюся к Румынскому Королевству. Затем он побывал в Сирии, Марокко и Алжире, выйдя по болезни в отставку в чине капитана с орденом Почетного Легиона.
После этого он вновь отправился в Рим, где сблизился с кардиналом Пачелли – ответственным за внешнюю политику государственным секретарем Ватикана, до 1928 г. папским нунцием в Германии, в 1939 г. избранным папой (с именем Пий XII).
С тех пор Жан де Майоль стал римским прелатом с титулом монсеньор, капелланом пребывавшего в изгнании Французского Королевского Дома Бурбонов, рыцарем Священного военного Константиновского ордена Святого Георгия, Великим Магистром которого был глава Королевского Дома Бурбонов Сицилийских.
В качестве профессора де Майоль читает лекции в Сорбонне. Не чужд он был и литературным занятиям. Его перу принадлежит в том числе и книга «Орифламма Святого Людовика».



Монсеньор Жан Мари Пьер Луи де Майоль де Люпе.

В разразившейся в 1939 г. войне Жану де Майолю поначалу принять участие не довелось: из-за возраста (66 лет) в мобилизации ему отказали.
Положение изменилось в 1941 г., когда сотрудничавшее с немцами правительство Виши решило сформировать Легион французских добровольцев против большевиков. Его капелланом и предложили стать де Майолю – человеку во Франции хорошо известному.
Вопреки тому, что многие потом рассказывали, согласие его на это не было вполне добровольным. Ему предложили сделку: отпустить арестованных его друзей, за которых он перед этим хлопотал. Однако престарелый священник дал согласие, лишь посоветовавшись с двумя кардиналами.
Были и другие мотивы. С одной стороны, нельзя было оставлять молодых добровольцев без духовной помощи, с другой – вера в Бога и роялистские убеждения «монаха-солдата» не позволяли ему стоять в стороне от борьбы с утвердившимся в России богоборческим режимом. «Милосердный, когда идёт речь о том, чтобы судить христианина, Майоль де Люпе, – свидетельствовал человек, знавший его, – делается невероятно твёрдым, когда речь заходит о защите Христианства Запада против большевизма!»
Так он и стал главным военным капелланом французского добровольческого легиона на Восточном фронте. Первый пункт для набора в него был открыт 8 июля 1941 г., а через несколько дней (11 июля) на зимнем велодроме в Париже состоялась массовая манифестация в его поддержку. Официальное согласие на создание Легиона французское правительство дало 5 августа, а 27 августа первые волонтеры прибыли в казармы в Версале. Этот последний день впоследствии и отмечали как день рождения Легиона.



Легионеры в центре подготовки.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5742484&dir=prev

Среди добровольцев были люди разные: дворяне и клошары, участники Великой войны и гражданской войны в Испании, сражавшиеся на стороне Франко; священники, дипломированные филологи, инженеры и акробаты-мотоциклисты.
Легион французских добровольцев против большевизма (Legion des Volontaires Francais contre le bolchevisme) был включен в состав германского Вермахта и официально именовался 638-м полком сухопутных войск, чему численно и соответствовал.
По принятому знамени Легион (неофициально, конечно) называли еще «Трехцветным», что чрезвычайно возмущало де Майоля, как роялиста непримиримо относившегося ко всем республиканским символам: флагу, «Марсельезе» и т.д.



Добровольцы Легиона у своего знамени. СССР Ноябрь 1941 г. Германский федеральный архив.

«Что они желают сказать этим “триколором”? – возмущался он. – Французское знамя никогда не было синим, белым, красным. Для меня, существует только одно знамя: белое, украшенное геральдическими лилиями графа Шамбора. Будучи легитимистом, я отказываюсь служить любой трёхцветной эмблеме, какой бы она ни была. Даже в Легионе».
Из уважения к капеллану германское командование позволило ему носить на рукаве вместо нашивки с французским триколором лазурный щиток с золотыми лилиями Бурбонов. На случай гибели при нем всегда наготове было белое Королевское знамя с теми же золотыми лилиями, чтобы, в случае гибели, было чем накрыть его тело.

https://www.proza.ru/2008/01/07/415


Почтовая марка Легиона из серии, вышедшей в 1942 г. к 130-летию похода Наполеона на Россию, с изображением современных легионеров и солдат Великой Армии.

Храбрости же монсеньору было не занимать. Невзирая на свои 70 лет, выносливость он проявлял удивительную.
«В любое время, – свидетельствовали очевидцы, – на лошади, жарким летом с обнаженным торсом старого спортсмена, с большим медным крестом на ремешке и парабеллумом в сапоге он благословляет своих “сынов”». В русских деревнях, рассказывают, он крестил детей, служил мессы.
В 1943 г. Жана де Майоля де Люпе наградили Железным Крестом второго класса.




А в июле 1944 г. Легион, понесший большие потери на Восточном фронте, получив пополнение, был передан из Вермахта в Войска СС, войдя сначала в бригаду «Франция», а затем в 33-ю гренадерскую дивизию «Шарлемань». Первоначально ей предлагали дать имя Жанны д`Арк, но затем присвоили всё же имя Карла Великого. В соответствии с новым статусом де Майолю было присвоено звание штурмбанфюрера Ваффен СС, соответствующее чину майора.
Отвечая, видимо, на часто задававшиеся ему вопросы, он сказал, что Папа знает об этом, но при этом ни святой отец, ни Гитлер не просили его оставить свое служение в этих новых условиях. «Атеистическое подразделение, говорите вы? Ну, тогда знайте, что германские инструкторы считают важным уважать национальные и религиозные обычаи мусульманских добровольцев из Боснии, встроенных в дивизию СС “Ханджар”… В нынешнее время нет другого выбора: или заключить пакт с марксизмом, или решительно встать на сторону тех, кто с ним непримиримо бьётся. Всё остальное вздор!» Высказывался он и о Гитлере: «Несмотря на видимость, он последний защитник верующих!»
Командование Войск СС оценило высокий дух окормлявшихся капелланом французских добровольцев. Вопреки существовавшей традиции, дивизии «Шарлемань» придали и других военных священников.
К тому времени там существовали и иные подобные части. Та же 28-я добровольческая гренадерская дивизия СС «Валлония». Ее создатель Леон Дегрель, выпускник иезуитского колледжа и Католического университета Леобена, с 1936 г. возглавлял партию «Рексистов» (от «Кристус Рекс» / «Царь Христос») и был весьма близок правой консервативной организации «Аксьон Франсэз», ставившей целью восстановление власти Династии Бурбонов во Франции.
Примечательно, что среди отправившихся на Восточный фронт валлонских добровольцев было немало русских эмигрантов, в большинстве своем монархистов. На левой стороне груди они носили отличительный знак: восьмиконечный православный крест в надписью «Сим победиши» на центральной поперечной перекладине.

https://www.sensusnovus.ru/featured/2015/07/23/21305.html
Одним из ближайших друзей Леона Дегреля был Георгий Васильевич Чехов (1892–1961), выпускник Императорского Петербургского Морского корпуса, участник Великой и гражданской войн. Зачисленный в начале августа 1941 г. в Легион валлонских добровольцев, Чехов (в звании капитана) был поставлен во главе 2-й роты, неофициально (из-за своего состава) называвшейся «русской». После перехода добровольцев в Войска СС командовал батальоном, а затем полком дивизии «Валлония» в звании штурмбанфюрера.
https://aquilaaquilonis.livejournal.com/292174.html
Во французской дивизии «Шарлемань» также было немало русских эмигрантов, в том числе участников гражданской войны. Некоторые из них приняли участие в последних боях второй мiровой.
На Рождество 1944 г. Жан де Майоль отслужил свою последнюю мессу и молебен в боевых условиях. Сильно заболев, он был отпущен в Мюнхен.




После боев в Померании из почти что семи с половиной тысяч добровольцев в живых осталось чуть больше тысячи человек. 25 марта 1945 г. их отвели на переформирование.
6 мая неподалеку от баварского городка Бад-Рейхенгалль, в котором в мае-июне 1921 г. проходил съезд русских монархистов, в плен к американцам попали 12 добровольцев из дивизии «Шарлемань» (большинство из них только что вышли из госпиталя). На следующий день место это передали в ведение французских частей генерала Леклерка из деголлевской «Сражающейся Франции».
Узнав, что сдавшиеся в плен – французы, генерал стал их оскорблять, говоря: «Как же вы, французы, могли носить немецкую форму?» Один из пленных ответил: «Так же, как вы, генерал, можете носить американскую». Взбешенный Леклерк приказал всех расстрелять.
Случилось это на следующий день, 8 мая, то есть уже после подписания акта о капитуляции. По просьбе приговоренных их исповедовал священник. Перед казнью они заявили, что не желают, чтобы им завязывали глаза.
Леклерк приказал не хоронить тела. Только три дня спустя, по просьбе местных жителей, их похоронили американцы. В 1947 г. на гранитной плите были выбиты слова «12-ти храбрым сынам Франции» и помещено изображение «Королевской лилии».
Пока что точно установлены имена лишь шестерых. Один из них русский – сын бывшего российского консула на Мадагаскаре Сергей Кротов, командир батареи противотанковых орудий.
Это был далеко не единственный русский доброволец в дивизии. Да и сдача в плен в Баварии и расстрел выписавшихся из госпиталя раненых не единственный завершающий эпизод истории «Шарлеманя». Конец его наступил вместе с последними выстрелами в германской столице.
В ночь с 23 на 24 апреля командир дивизии получил из берлинской Рейхсканцелярии срочную телеграмму с приказом прибыть на ее защиту. Из трехсот добровольно согласившихся был сформирован штурмовой батальон; остальных, освободив от присяги, распустили по домам.
Среди тех, кто отправился в Берлин, был штандартеноберюнкер Сергей Протопопов (1923–1945), внук, как утверждают, расстрелянного большевиками последнего министра внутренних дел Российской Империи Александра Дмитриевича Протопопова (1866–1918).
Сергей родился во Франции, в Легион вступил в 1943 г.; проходил обучение сначала в военном училище в Монтаржи близ Орлеана, а затем в офицерской школе СС в Киншлаге:

https://schutz-brett.org/3x/ru/khnrn/38-russische-beitraege/apxnb-2012-13/arkhiv-istoriya/818-shtandarten-oberyunker-ss-sergej-protopopov-1923-1945.html
https://aquilaaquilonis.livejournal.com/414596.html



Сергей Протопопов во время учебы в военном училище в Монтаржи. 1943 г.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5731140&dir=next

Штурмовой батальон под командованием гауптштурмфюрера Анри-Жозефа Фене сумел проникнуть в Берлин 24 апреля, перед самым завершением окружения германской столицы.
Проведя первые бои на востоке Берлина, начиная с 26 апреля, разбитые на четыре роты французские добровольцы, начали движение к центру города. В ночь на 26 апреля Сергей Протопопов принял на себя командование четвертой ротой.
На следующий день бои приобрели особенную ожесточенность.
«В этом городе, – вспоминал Кристиан де Ля Мазьер (1922–2006), последний из остававшихся в живых бойцов “Шарлеманя”, – горели дома, рушились стены и здания, над ним поднимался дым пожаров и пыль от рушащихся стен. Иногда было совершенно нечем дышать, и мы больше не понимали, где мы находимся. Было уже невозможно отличить день от ночи. Иногда случались перерывы в бомбёжках, и мы слышали, как кричат женщины. Это было ужасно. Как будто бы нам на голову падали небеса. Больше не было ничего. Это был прыжок в небытие. Не было больше надежды, не было ничего. Полное небытие. Полный крах. В конечном счёте, жизнь больше не имела смысла, и мы больше не заботились о жизни. Мы совершенно не думали о смерти. Совершенно. Только сражаться. Продолжать сражаться».

http://aquilaaquilonis.livejournal.com/232416.html



Именно 27 апреля Сергей Протопопов подбил фаустпатронами пять танков, а из пулемета – самолет-разведчик, а 29 апреля, накрытый минометным огнем, погиб от множественных осколочных ранений, обороняя подступы к Рейхсканцелярии.
Рушащаяся германская столица стала весной 1945-го ареной в том числе и очередного акта так и не завершившейся русской гражданской войны, подхваченной уже следующим поколением.
В этом перманентно тлеющем противостоянии, по своим границам и значимости уже давно вышедшем за чисто русские пределы, представители каждого нового поколения, становясь на ту или иную сторону, далеко не всегда следуют наследственному принципу, а гораздо чаще прислушиваются к голосу собственного сердца, совершая свой вольный индивидуальный, нравственный и духовный выбор, платя за него порой непомерную плату, что, впрочем, не может не оказывать, в конечном итоге, влияние и на общее будущее…
За мужество Протопопова посмертно наградили Железным Крестом первого класса. Эта церемония, состоявшаяся в ночь с 29 на 30 апреля в разбитом штабном вагоне, при свете мерцающих свечей, в подземном павильоне станции метро Stadtmitte, была, как полагают, последней…
Немногие оставшиеся в живых его соратники по батальону «Шарлемань» были последними защитниками бункера Рейхсканцелярии, оборону которого они держали вплоть до 2 мая, сорвав взятие этого важного объекта Красной армией к праздничной дате.
Утром оставшиеся в живых 30 французских добровольцев (каждый десятый из 300 прибывших несколько дней назад) покинули бункер, в котором уже не оставалось ни одного живого человека…




Ну, и напоследок остается рассказать о судьбе главного военного капеллана Жана де Майоля де Люпе.
Оказавшись в Мюнхене и оправившись от тяжелой болезни, он служил при одном из близлежащих монастырей. В 1946 г. местная оккупационная администрация передала его во Францию. Там его поместили в расположенную в южных пригородах Парижа тюрьму Фресн, в которой уже находились бывшие его подопечные по Легиону и дивизии.
13 мая 1947 г. прошел суд. Государственный обвинитель требовал пожизненного заключения. Однако 74-летнего старца приговорили к 15 годам, конфискации имущества, исключению из Ордена Почетного Легиона и общественному порицанию.
Примечательно, что со стороны Католической церкви никакого осуждения не последовало. Более того, в 1950 г., к 50-летнему юбилею священнического служения, находившийся в лагере де Майоль получил благословение Папы Пия XII (которого узник хорошо знал еще как кардинала Пачелли).
В 1951 г., в связи с резким ухудшением здоровья и достижением 78-летнего возраста, Жана де Майоля помиловали. Скончался он в Версале 28 июня 1955 г.
Согласно последней воле, похоронили его в родовой усыпальнице в Люпе, его «дорогой деревне» (как он писал в своем завещании).



Надгробная надпись на родовой усыпальнице в деревне Люпе.

Погребение состоялось в присутствии членов семьи, друзей и знакомых. Гроб несли местные крестьяне – шестеро из четырнадцати, об освобождении которых покойный просил в 1943 г. Гитлера:
«Эти крестьяне – сила моей маленькой и бедной страны. Они для меня братья и сыновья, потому что меня с детства воспитывали их отцы и старшие братья, а мы с ними – одна семья. Наша земля – суровая земля, а наша страна нуждается в молодых руках для работы на полях. […] Я доверяю вам и надеюсь на вас, на того, кто здесь, на Земле, может с Божией помощью спасти нашу любимую Францию…»

ОГРАНИЧЕННАЯ ВОЙНА КАК СПОСОБ СУЩЕСТВОВАНИЯ


Джордж Оруэлл (1903–1950).


НАШ МIР И ЕГО СКРЕПЫ


«Послушания недостаточно. Если человек не страдает, как вы можете быть уверены, что он исполняет вашу волю, а не свою собственную? Власть состоит в том, чтобы причинять боль и унижать».
Дж. ОРУЭЛЛ.


«Сущность войны – уничтожение не только человеческих жизней, но и плодов человеческого труда. Война – это способ разбивать вдребезги, распылять в стратосфере, топить в морской пучине материалы, которые могли бы улучшить народу жизнь и тем самым в конечном счете сделать его разумнее. Даже когда оружие не уничтожается на поле боя, производство его – удобный способ истратить человеческий труд и не произвести ничего для потребления. Плавающая крепость, например, поглотила столько труда, сколько пошло бы на строительство нескольких сот грузовых судов. В конце концов она устаревает, идет на лом, не принеся никому материальной пользы, и вновь с громадными трудами строится другая плавающая крепость.
Теоретически военные усилия всегда планируются так, чтобы поглотить все излишки, которые могли бы остаться после того, как будут удовлетворены минимальные нужды населения. Практически нужды населения всегда недооцениваются, и в результате – хроническая нехватка предметов первой необходимости; но она считается полезной.
Это обдуманная политика: держать даже привилегированные слои на грани лишений, ибо общая скудость повышает значение мелких привилегий и тем увеличивает различия между одной группой и другой. По меркам начала XX века даже член внутренней партии ведет аскетическую и многотрудную жизнь. Однако немногие преимущества, которые ему даны, – большая, хорошо оборудованная квартира, одежда из лучшей ткани, лучшего качества пища, табак и напитки, два или три слуги, персональный автомобиль или вертолет – пропастью отделяют его от члена внешней партии, а тот в свою очередь имеет такие же преимущества перед беднейшей массой, которую мы именуем “пролы”.
Это социальная атмосфера осажденного города, где разница между богатством и нищетой заключается в обладании куском конины. Одновременно благодаря ощущению войны, а следовательно, опасности передача всей власти маленькой верхушке представляется естественным, необходимым условием выживания.
Война, как нетрудно видеть, не только осуществляет нужные разрушения, но и осуществляет их психологически приемлемым способом. В принципе было бы очень просто израсходовать избыточный труд на возведение храмов и пирамид, рытье ям, а затем их засыпку или даже на производство огромного количества товаров, с тем чтобы после предавать их огню. Однако так мы создадим только экономическую, а не эмоциональную базу иерархического общества.
Дело тут не в моральном состоянии масс – их настроения роли не играют, покуда массы приставлены к работе, – а в моральном состоянии самой партии. От любого, пусть самого незаметного члена партии требуется знание дела, трудолюбие и даже ум в узких пределах, но так же необходимо, чтобы он был невопрошающим невежественным фанатиком и в душе его господствовали страх, ненависть, слепое поклонение и оргиастический восторг. Другими словами, его ментальность должна соответствовать состоянию войны.
Неважно, идет ли война на самом деле, и, поскольку решительной победы быть не может, неважно, хорошо идут дела на фронте или худо. Нужно одно: находиться в состоянии войны.
Осведомительство, которого партия требует от своих членов и которого легче добиться в атмосфере войны, приняло всеобщий характер, но, чем выше люди по положению, тем активнее оно проявляется. Именно во внутренней партии сильнее всего военная истерия и ненависть к врагу. Как администратор, член внутренней партии нередко должен знать, что та или иная военная сводка не соответствует истине, нередко ему известно, что вся война – фальшивка и либо вообще не ведется, либо ведется совсем не с той целью, которую декларируют; но такое знание легко нейтрализуется методом двоемыслия. При всем этом ни в одном члене внутренней партии не пошатнется мистическая вера в то, что война – настоящая, кончится победоносно и Океания станет безраздельной хозяйкой земного шара.
Для всех членов внутренней партии эта грядущая победа – догмат веры. Достигнута она будет либо постепенным расширением территории, что обезпечит подавляющее превосходство в силе, либо благодаря какому-то новому, неотразимому оружию.
Поиски нового оружия продолжаются постоянно, и это одна из немногих областей, где еще может найти себе применение изобретательный или теоретический ум. […]
… В жизненно важных областях, то есть в военной и полицейско-сыскной, эмпирический метод поощряют или, по крайней мере, терпят.
У партии две цели: завоевать весь земной шар и навсегда уничтожить возможность независимой мысли. Поэтому она озабочена двумя проблемами. Первая – как вопреки желанию человека узнать, что он думает, и – как за несколько секунд, без предупреждения, убить несколько сот миллионов человек. Таковы суть предметы, которыми занимается оставшаяся наука.
Сегодняшний ученый – это либо гибрид психолога и инквизитора, дотошно исследующий характер мимики, жестов, интонаций и испытывающий действие медикаментов, шоковых процедур, гипноза и пыток в целях извлечения правды из человека; либо это химик, физик, биолог, занятый исключительно такими отраслями своей науки, которые связаны с умерщвлением.
В громадных лабораториях министерства мира и на опытных полигонах, скрытых в бразильских джунглях, австралийской пустыне, на уединенных островах Антарктики, неутомимо трудятся научные коллективы. Одни планируют материально-техническое обезпечение будущих войн, другие разрабатывают все более мощные ракеты, все более сильные взрывчатые вещества, все более прочную броню; третьи изобретают новые смертоносные газы или растворимые яды, которые можно будет производить в таких количествах, чтобы уничтожить растительность на целом континенте, или новые виды микробов, неуязвимые для антител; четвертые пытаются сконструировать транспортное средство, которое сможет прошивать землю, как подводная лодка – морскую толщу, или самолет, не привязанный к аэродромам и авианосцам; пятые изучают совсем фантастические идеи наподобие того, чтобы фокусировать солнечные лучи линзами в космическом пространстве или провоцировать землетрясения путем проникновения к раскаленному ядру Земли. […]
Война всегда была стражем здравого рассудка, и, если говорить о правящих классах, вероятно, главным стражем. Пока войну можно было выиграть или проиграть, никакой правящий класс не имел права вести себя совсем безответственно.
Но когда война становится буквально безконечной, она перестает быть опасной. Когда война безконечна, такого понятия, как военная необходимость, нет. Технический прогресс может прекратиться, можно игнорировать и отрицать самые очевидные факты. Как мы уже видели, исследования, называемые научными, еще ведутся в военных целях, но, по существу, это своего рода мечтания, и никого не смущает, что они безрезультатны. Дееспособность и даже боеспособность больше не нужны. В Океании все плохо действует, кроме полиции мыслей. […]
Правители такого государства обладают абсолютной властью, какой не было ни у цезарей, ни у фараонов. Они не должны допустить, чтобы их подопечные мерли от голода в чрезмерных количествах, когда это уже представляет известные неудобства, они должны поддерживать военную технику на одном невысоком уровне; но, коль скоро этот минимум выполнен, они могут извращать действительность так, как им заблагорассудится.
Таким образом, война, если подходить к ней с мерками прошлых войн, — мошенничество. Она напоминает схватки некоторых жвачных животных, чьи рога растут под таким углом, что они не способны ранить друг друга. Но хотя война нереальна, она не безсмысленна. Она пожирает излишки благ и позволяет поддерживать особую душевную атмосферу, в которой нуждается иерархическое общество.
Ныне, как нетрудно видеть, война – дело чисто внутреннее. В прошлом правители всех стран, хотя и понимали порой общность своих интересов, а потому ограничивали разрушительность войн, воевали все-таки друг с другом, и победитель грабил побежденного.
В наши дни они друг с другом не воюют. Войну ведет правящая группа против своих подданных, и цель войны – не избежать захвата своей территории, а сохранить общественный строй. Поэтому само слово “война” вводит в заблуждение. Мы, вероятно, не погрешим против истины, если скажем, что, сделавшись постоянной, война перестала быть войной».


Джордж Оруэлл «1984» (1949).

«БОЖЕ, ХРАНИ СВОИХ!» (2)


Памятная медаль в честь Коронации Императора Николая II и Императрицы Александры Феодоровны. 1896 г.


Тот трагический выстрел во время салюта стал потом предметом внимания многих мемуаристов.
Дополнительные подробности сообщают те авторы воспоминаний, которые были сами свидетелями происшествия, либо те, которые, по своему высокому положению, – знали важные подробности.
В специальной записи «О несчастном случае во время водосвятия 6 января 1905 г.» в подготовительных материалах к воспоминаниям графа С.Ю. Витте читаем: «6 января во время традиционной процессии Крещения, когда Его Величество со всем духовенством и блестящей Свитой вышел в беседку присутствовать на освящении воды Митрополитом, и когда после этого священного акта традиционно с Петропавловской крепости, находящейся против беседки, на другой стороне Невы, начали стрелять орудия, то оказалось, что одно из орудий было заряжено не холостым зарядом, а боевым, хотя и весьма устарелым. Тем не менее, если бы этот снаряд попал в беседку, то он мог бы произвести большую катастрофу.
Из расследования потом оказалось, что это был простой промах, простая случайность, и Государь Император отнёсся к лицам, допустившим этот промах, эту случайность, крайне милостиво, как вообще Государь всегда относился к военным – к этому сословию Его Величество особливо милостив, особливо добр. Тем не менее случай этот во многих слоях общества трактовался как покушение, и покушение если не на Царскую жизнь, то на Царское спокойствие» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 1. Кн. 2. СПб. 2003. С. 664).



Происшествие в день Крещения Господня у Зимнего Дворца 6 января 1905 г. Рисунок на обложке журнала «L`Illustrazione Italiana» (1905. № 6. 5 февраля).

«6 января 1905 года на Неве перед Зимним Дворцом, – вспоминала сестра Государя, Великая Княгиня Ольга Александровна, – происходила традиционная церемония водосвятия. Как всегда, на льду был сооружен помост для Императора, Свиты и духовенства. Члены Императорской Семьи, дипломаты и придворные наблюдали за происходящим из окон Дворца.
Во льду была проделана прорубь – Иордань, куда митрополит Санкт-Петербургский погрузил золотой крест, торжественно освятив воду. Раздался салют из орудий Петропавловской крепости, находившейся на противоположном берегу Невы. Обычно салют производился холостыми зарядами. Но в 1905 году, несмотря на все меры предосторожности, группе террористов удалось проникнуть в крепость и зарядить орудия боевыми снарядами.
Одним из снарядов был тяжело ранен городовой, стоявший позади Императора. Второй ударил в Адмиралтейство. Третьим снарядом разбило окно во Дворце – всего в нескольких метрах от того места, где стояли вдовствующая Императрица и Великая Княгиня. Из разбитого окна слышались крики, доносившиеся снизу. Все пришли в замешательство – полицейские и военные бегали во всех направлениях. На несколько минут Мать и Дочь потеряли из виду невысокую, худощавую фигуру Императора. Затем они снова Его увидели. Николай стоял на том же месте, на котором находился в начале церемонии. Стоял, не шевелясь, и очень прямо.
Обеим женщинам пришлось ждать, пока Император вернётся во Дворец. Увидев сестру, Он рассказал, что слышал свист летящего снаряда.
– Я понял, что кто-то пытается убить Меня. Я только перекрестился. Что мне еще оставалось делать?
– Это было так характерно для Ники, – прибавила Великая Княгиня. – Он не знал, что такое страх. Но с другой стороны, казалось, что Он смирился с Собственной гибелью» (Великая Княгиня Ольга Александровна «Мемуары». М. 2003. С. 126-127).
Такими же качествами, основанными на неколебимой Вере, обладала и Императрица Александра Феодоровна. «Она считала, – писала одна из Ее фрейлин, – что возможность покушения на Их жизнь неотделима от Их положения, и никогда не упоминала об это и прекращала размышления по этому поводу, Это было вероятно, и это надо было смело признать, а при Своей глубокой вере Она верила, что всё в руках Божиих. Конечно, Она волновалась иногда, в поздние годы, когда Император поздно возвращался с каких-либо мероприятий, хотя никогда этого не признавала.. Она не подавала вида, но Ее безпокойство можно было заметить по тому облегчению,, которое загоралось на Ее лице, когда Она Его встречала. До по-настоящему опасного мятежа в Кронштадте Она никогда не боялась и Император с Императрицей оставались в Петергофе со Своими Детьми, хотя Кронштадт находился почти напротив» (Баронесса Софья Буксгевден «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах». М. 2012. С. 132).



Во время одного из выходом на Иордань у Зимнего Дворца в годы Царствования Императора Николая II.

Но вот что, однако, писал вскоре после крещенского выстрела человек, слывущий и по сию пору «православным мыслителем» (Л.А. Тихомиров): «Приезжал Нилус и рассказывал, что “Государь молится и плачет”… Бедный! И невольно задаёшь себе вопрос: почему Ему Бог не даёт помощи? [Как это знакомо: Если Ты Сын Божий, помоги Себе Сам!.. – С.Ф.] […] А Государь “молится и плачет”. Жалко Его, а Россию ещё жальче. Не умеет сделать, что нужно, и ведёт Себя и весь народ в полон жидовско-русско-польско-финско-немецкой интеллигенции…» («25 лет назад. (Из дневников Л. Тихомирова)» // «Красный Архив». Т. 39. М.-Л. 1930. С. 55).
Таковы были в ту пору «монархисты», что же говорить об остальных…

О Льве Тихомирове подробнее см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/245281.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/245679.html



Перенесение полковых знамен от Иордани на Неве в Зимний Дворец. 6 января 1904 г.
https://humus.dreamwidth.org/9557937.html

«В самом начале этого злополучного года, 6 января, в день Крещения, – писал в своих мемуарах непосредственный свидетель этого события, директор Пажеского корпуса ген. Н.А. Епанчин, – произошло печальное событие, кажется, до сих пор не выясненное окончательно. В этот день, как всегда, после Литургии в соборе Зимнего Дворца состоялся крестный ход на Неву, на Иордань, для великого освящения воды. Так как в церемонии участвовали пажи, то и я должен был находиться на Иордани. Во время водосвятия я стол в трёх шагах за Государем. Когда митрополит опустил св. крест в воду, начался, как полагается, салют из орудий Петропавловской крепости и из полевых орудий, стоявших у здания биржи на Васильевском острове. Во время салюта мы услышали звон разбитых стёкол в окнах Зимнего Дворца, и у моих ног на красное сукно упала круглая пуля; я её поднял – это была картечная пуля, величиной как крупный волошский орех. Государь проявил и на этот раз полное самообладание.
Когда мы возвращались во Дворец, я показал пулю Великому Князю Сергею Михайловичу, как артиллеристу, и он сказал мне, что это учебная картечь и не понятно, как она могла попасть в орудие, так как салют производился холостыми зарядами. Оказалось, что выстрел был произведён Гвардейской конной батареей, которой командовал полковник [Юстиниан Леопольдович] Гаспарини [1864–1911].
Когда я в августе 1907 г. вступил в командование 42-й пехотной дивизией, то Гаспарини в это время командовал 42-й артиллерийской бригадой, которая в лагерное время подчинялась мне, а с 1910 г. вошла в состав дивизии. Встречаясь часто с генералом Гаспарини, я всё же не считал возможным расспрашивать его об этом случае, столь для него неприятном.



Жертва выстрела 6 января 1905 г. Рисунок из австрийского журнала «Wiener Bilder» (1905. № 4).

6 января во время водосвятия дежурным камер-пажом при Государе был фельдфебель 1-й роты корпуса Александр Иванович Верховский. Когда я приехал домой, командир 1-й роты доложил мне, что выстрел произвёл на Верховского такое сильное впечатление, что он рыдал в карете, когда он с ротным командиром возвращался в корпус. Верховский, как и все после этого печального случая в первое время, считал, что это было покушение на Государя, и страшно возмущался; по приезде в корпус его пришлось поместить в лазарет». (Н.А. Епанчин «На службе трех Императоров. Воспоминания». М. 1996. С. 315).
Не исключено, что случай этот оказал сильнейшее психологическое воздействие на помянутого фельдфебеля и камер-пажа, повлияв на всю его дальнейшую жизнь.
Александр Иванович Верховский (1886–1938) – родился в дворянской семье в С.-Петербурге. Поступил в 1-й кадетский корпус, из которого был переведен в Пажеский корпус с отличной аттестацией. И отец (морской офицер), и мать Верховского были людьми неуравновешенными (последняя даже страдала неврастенией). Эта наследственность, вероятно, повлияла и на их сына.
После событий 6 и 9 января 1905 г., а также убийства 4 февраля Великого Князя Сергея Александровича имело место «нетактичное» высказывание об убиенном Царском дяде Верховского в разговоре с товарищами. Он также осудил применение войск при наведении порядка в столице и высказывался в пользу введения конституции. Воспитанники старшего специального класса заявили, что «они не могут допустить, чтобы Верховский, при своем образе мыслей, окончил курс и носил Пажеский знак, считаясь нашим товарищем», категорически потребовав, чтобы он немедленно (за два месяца до производства в офицеры) покинул корпус. После тщательно проведенного расследования последовало Высочайшее повеление: Верховского, лишив камер-пажеского звания, перевести на службу в 35-ю артиллерийскую бригаду вольноопределяющимся унтер-офицерского звания. Таким образом он и попал в Маньчжурию, на театр боевых действий русско-японской войны. Будучи наводчиком полевого артдивизиона за выказанную храбрость его наградили Георгиевским крестом и произвели в офицеры (18.6.1905).



Превращения А.И. Верховского: после окончания Николаевской академии и в годы Великой войны.

В 1905-1908 гг. А.И. Верховский служил в Гельсингфорсе. В 1911-м окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Когда окончившие курс академии представлялись Государю, Император сказал, что «надеется, что Верховский забыл старое и будет служить как следует».
Дальнейшая служба офицера вроде бы соответствовала этому пожеланию. В 1913 г. он был старшим адъютантом штаба 3-й Финляндской стрелковой бригады. Во время Великой войны находился в штабах 22-го армейского корпуса, 9-й, а затем 7-й армий. В марте 1916 г. произведен в подполковники. В январе 1917 г. Верховский начальник штаба Черноморской дивизии, предназначенной для десанта с целью овладения Царьградом.
После февральского переворота начался этап спуска: с разрешения командующего Черноморским флотом адмирала Колчака, Верховский объявил солдатам и матросам о присоединении офицеров к революции. Он товарищ председателя Севастопольского совета РСД, принимал активное участие в революционном «переустройстве» армии. 3 мая 1917 г. одновременно с присвоением звания полковника назначен командующим войсками Московского военного округа. Осудив Корниловское выступление, участвовал в его подавлении. Получив звание генерал-майора, с 30 августа до 22 октября был Военным министром Временного правительства.
Испросив отставку, выехал на Валаам. Узнав там о большевицком перевороте, 3 ноября вернулся в Петроград. После провала попытки сформировать при Ставке «общесоциалистическое правительство» отошел от политической деятельности. Летом 1918 г. арестовывался ВЧК по делу о восстании эсеров. Будучи мобилизованным в 1919 г. в Красную армию, получил назначение начальником оперативного отдела при штабе Петроградского военного округа. Инспектор военно-учебных заведений республики (окт. 1919). Член Особого совещания при главкоме (2.5.1920) и одновременно главный инспектор военно-учебных заведений республики (12.8.1920). Главный руководитель Военной академии РККА (июнь 1922). На преподавательской работе. Военный эксперт советской делегации на Генуэзской международной конференции (1922). Начальник штаба Северокавказского военного округа (1929).
В 1931 г. А.И. Верховского арестовали по делу «Весна» и приговорили к расстрелу, замененному 10 годам лагерей. После досрочного освобождения (1934) был направлен в распоряжение Разведывательного управления РККА. Преподавал на курсах «Выстрел» и в Военной академии имени Фрунзе. Комбриг (1936). Старший руководитель кафедры тактики высших соединений Военной академии Генерального штаба. В марте 1938 г. вновь арестован по обвинению в военном заговоре и подготовке террористических актов и 19 августа расстрелян на спецобъекте «Коммунарка».



Превращения А.И. Верховского: военный министр Временного правительства, (1917); в декабре 1935 г.; из расстрельного дела (1938).

Но продолжим о событиях, разыгравшихся в 1905 г. в день Крещения Господня прямо у Царской Резиденции.
Брат фрейлины графини А.В. Гендриковой (своей жизнью запечатлевшей верность Царственным Мученикам) Петр Васильевич, служивший в Кавалергардском полку, вспоминал: «6-го января 1905 года я находился со взводом полка в Зимнем Дворце на Крещенском параде. Торжество происходило по следующему церемониалу: после Обедни в Дворцовой церкви, Государь вместе со Свитой выходил на набережную Невы, где в особом шатре Митрополит освящал воду.
В это время батарея Гвардейской конной артиллерии, поставленная на противоположном берегу Невы, производила пушечный салют.
По окончании водоосвящения Государь вернулся во Дворец и в Гербовом зале принял парад, в котором участвовало по взводу от каждой части Петербургского гарнизона. Мы все во Дворце слышали салют, но никто из нас не знал, что на Иордани произошло нечто неслыханное. Государь, вернувшись с Иордани, как всегда ласковый и спокойный, принял парад и затем удалился во внутренние покои.
Лишь вернувшись в полк, я узнал, что во время салюта боевой артиллерийский снаряд попал в Царский шатёр, по чудесной случайности не причинив никому вреда.
От отца [обер-церемониймейстера Двора графа В.А. Гендрикова. – С.Ф.], который присутствовал на Иордани, я узнал все подробности злодеяния. Государь после боевого выстрела даже не переменился в лице, и только после водосвятия обернулся к Главнокомандующему Великому Князю Владимiру Александровичу со словами: “Расследовать, в чём дело”.
Самообладание Императора предотвратило панику, которая едва не началась среди окружавших Царский шатёр лиц и публики.
Командир и офицеры батареи были отданы под суд, и следствие выяснило, что перед Царским салютом орудия не были осмотрены. Благодаря этому неизвестному злоумышленнику, которого так и не нашли, удалось заложить боевой снаряд в орудие, дуло которого было как раз направлено на Царский шатёр. Виновные офицеры были приговорены к нескольким годам крепости и к исключению со службы.
В день Св. Христова Воскресения Государь их помиловал и возвратил на военную службу. Так Он отнесся к людям, которые, хотя и невольно, но явились соучастниками в злодейском покушении на Его жизнь» (Граф П.В. Гендриков «Государь Император Николай Александрович и Его Августейшая Семья» // «Двуглавый Орел». Париж. 1927. № 3. 15/28 января. С. 13-14).



Продолжение следует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (6)




Кавалер солдатского Георгия


Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.

Николай ГУМИЛЕВ.


После приезда вместе с делегацией русских писателей и журналистов из Англии в марте 1916 г. Роберт Вильтон вернулся к основной своей работе.
Тут следует заметить, что его прежние регулярные поездки на фронт сменяются иной деятельностью: к осени 1916 г. он «сосредотачивается на политических новостях» (Phillip Knightley «The First Casualy». N.Y. 1975. Р. 141).
Этому, однако, предшествовало одно событие, оставшееся не только навсегда в его памяти, но и существенно повлиявшее на всю его дальнейшую жизнь.
«…Англичанин, давнишний корреспондент “Таймс” в Петрограде, – кратко сообщал об этом в 1923 г. в предисловии к русскому изданию книги “Последние дни Романовых” ее переводчик князь А.М. Волконский, – […] в одном жарком деле под Барановичами выказал такое хладнокровие, что, будучи штатским, был, наперекор орденскому статусу, награжден Георгиевским крестом».

***
Роберт Вильтон прибыл на позиции 67-й пехотной дивизии в окрестностях Барановичей вечером 7 июля.


Приезд корреспондента газеты «Таймс» Роберта Вильтона в 267-й Духовщинский пехотный полк.
Наш пост мы иллюстрируем снимками этого полка, сделанными в 1916 г.:
http://humus.livejournal.com/5137608.html
https://humus.livejournal.com/5150875.html
https://humus.livejournal.com/6247409.html



Здесь в это время проходила наступательная операция, призванная поддержать Брусиловский прорыв. Основные события разворачивались в районе деревень Скробово: Горного и Дольного. Здесь Русская армия понесла тяжелые потери. Место это еще долго называли «Долиной смерти».
Духовщинский полк входил в состав 67-й пехотной дивизии, которая, в свою очередь, была составной частью 35-го армейского корпуса.



Знамя 267-го Духовщинского пехотного полка.

И дивизия и полк были сформированы сразу же после мобилизации 18 июля 1914 г. в Новгородской губернии – в тех самых местах, в которых, как мы уже писали, Роберт Вильтон арендовал охотничьи угодья.
С тех пор он, видимо, и поддерживал связи с некоторыми из офицеров. К ним он и приехал в июле 1916-го, узнав о предстоящих военных операциях.



Духовщинский полк на представлении 35-го армейского корпуса, в который входила 67-й пехотная дивизия. 1916 г.

Сам Духовщинский пехотный полк уже с ноября 1914 г. участвовал в боях.
4 июля его из армейского, в котором он находился с марта 1916-го, перевели в групповой резерв, а в ночь с 10 на 11 июля, сменив гренадерскую дивизию, он занял позиции у фольварка Горное Скробово. В разгоревшихся затем т.н. «Скробовских боях», продолжавшихся вплоть до самой осени, часть понесла ощутимые потери.
Вот выписка из полкового журнала военных действий только лишь за 12-17 июля: «Позиция впереди дер. Горное-Скробово; в течение всей недели немцы ураганным огнём днем и ночью с небольшими перерывами из многих тяжёлых и легких батарей обстреливали участок полка, всякий раз приводя окопы и ходы сообщения в полное разрушение. […] Потери за неделю убито н.ч. 78, ранено 250; офицеров убито – 1, ранено 4, контужено 2».



Полк за несколько дней до боя под Скробовым.

Некоторые подробности этих событий, в которых принимал непосредственное участие Роберт Вильтон, содержатся в вышедшей в 2014 г. в Минске мизерным тиражом в 150 экземпляров книге «Забытая война», написанной уроженкой Скробово, учительницей истории средней школы Ириной Иосифовной Дубейко.
В ней, в частности, приведены вот эти свидетельства самого Роберта Вильтона:
«Это была самая потрясающая гроза из тех, которые я когда-нибудь видел. Настоящий циклон клонил гигантские леса, как солому. Немцы, нервно воображая, что мы спешим укрыться, стали интенсивно обстреливать наши укрепления. Я пошел посетить полк, который только что вернулся с передовых окопов и потерял половину своего состава убитыми и ранеными. Где еще найти таких людей, которые стремились бы вернуться на передовую!
Я сделал несколько фотографий. Затем посетил лазареты. С обычным пренебрежением к человеколюбию немецкие самолеты каждое утро прилетали их бомбить.
Утром генерал Драгомиров и начальник его штаба полковник Искрицкий во время завтрака со мной поделились, что днем планируется артподготовка и атака в сторону Городища. Я должен был увидеть эту атаку с близкого расстояния. Было решено атаку проводить в ночное время. Меня отправили в Горное Скробово в 67-ю дивизию.
Мог ли я предположить, какие день и ночь ожидают меня?



Церковная полковая служба.

Было около 11 часов 7 июля 1916 года. Все задыхались от жары и пыли, хотя окопы, позиции были в грязи. Меня повели в гору через грязные траншеи связи, которые располагались под прямым углом к дороге. Карабкаясь по пояс в грязи, мы с проводником поднимались к высоте. Грохот русских пушек был оглушительным. Немецкие артиллеристы нанесли ответный огонь. Под покровом огня достигли передовых позиций. Это были высокие песчаные гряды, испещренные землянками. Почти на вершине размещались подземные помещения двух полковых штабов.
Один из командиров, к которым я шел, полковник Калиновский, лежал в землянке, так как был очень болен. Я посидел немного у него, чтобы попить чая и восстановить дыхание.



Офицеры на мостике.

Мне дали двух человек сопровождения, глубокий ров связи благополучно привел нас к другой стороне хребта. Перед нами была небольшая кучка деревьев и разрушенных зданий селения. Это все, что осталось от бывшей фермы. Добежав до руин, мы заметили группу солдат. Это были разведчики, притаившиеся здесь. Целый час просидели вместе с ними.
Немцы усилили огонь, и мы наблюдали, как они били по телефонисту, который ремонтировал провода. Он то исчезал в воронке, то вновь появлялся. Порой казалось невозможным, чтобы он мог остаться в живых. Когда мы потеряли его из виду и решили, что он присоединился к небожителям, он вдруг появился среди нас.
– Грязное дело, а ведь другие счастливчики получают Георгиевские кресты. Никто не думает о нас, – с веселой улыбкой произнес он.
Я узнал, кто он, записал его данные, чтобы ходатайствовать о представлении к награде.
– Я просто делал свою работу. Это в порядке вещей, – сказал он в ответ.
Позднее я сообщил командованию о нем. Он получил свой крест, бедняга, но немного серебра на черно-оранжевой ленте было отправлено домой, а ему был дарован другой крест – деревянный.
Едва наступило затишье, мы выползли из своего укрытия и продолжили свой путь. Наконец вскарабкались через остатки проволочных заграждений и попали в большой австрийский окоп, который был чрезвычайно глубоким, хорошо сложенным, но чрезмерно переполненным солдатами. Почти все они спали от переутомления. Мы буквально шли по ним, пока добрались до блиндажа. Он был длиною в 22 шага и мог вместить значительные силы.
Офицеры сидели вокруг небольшого стола и совещались. Они уже знали о моем приезде и определили меня в один из блиндажей. Здесь я познакомился с капитаном Рауном. Его предки со стороны отца приехали в Россию из Германии, но он был патриотом своей родины и воевал не хуже русских. Он рассказал мне, что был несколько раз тяжело ранен, его назначили на подготовку резерва, но он не выдержал и вернулся назад на передовую.



Штабс-капитан Александр Августович Раун – уроженец Подольской губернии. В 1914 г. поручик 3-го Кавказского полка. После ранения (1914) прикомандирован к 267-му Духовщинскому пехотному полку. Командир четвертого батальона. Штабс-капитан (1916). Получив 25 июня/ 8 июля ранение в шею и контузию, скончался 6/19 июля от заражения крови.

Подошло время обеда.
– К сожалению, я не могу Вас угостить горячей пищей. Еды у нас мало, так как проносить пищу через долину опасно, – сказал капитан.
Некоторое время спустя в блиндаж вошел денщик с обедом.
– Как это понимать, Иван? Я запретил ходить через долину! Разве ты не получил мое распоряжение?
– Да, Ваша честь, получил. Но я не мог сидеть на месте, зная, что Вы останетесь без обеда, – ответил юноша с приятным лицом.
У нас был сытный обед, так как капитан вытащил из рюкзака горшочек с золотистым ягодным вареньем.



Обед в полевой офицерской столовой.

Телефонист передал сообщение, что приказано атаковать в 2 часа ночи. Мы вышли, осмотрелись. Вечерело, часть солдат пошла к ручью за водой и перервала все наши провода связи. Мы остались в изоляции. Через несколько дней нам сообщили, что немцы узнали о приказе командования и приготовились к атаке русских.
Раун мне объяснил, что после полуночи часть русских будет расчищать проходы в сосновом лесу. Потом артиллерия даст на четверть часа заградительный огонь по врагу. В 2.00 наши атакующие волны будут пересекать открытую местность и болото. Наш полк будет наступать первым.
Мы вернулись к землянке. Раун захотел написать пару слов своим близким.
– У меня предчувствие, что я не выйду живым из этого боя. Пообещайте это письмо передать моим родным. Вы найдете его в нагрудном кармане, – сказал мне Раун.
В полночь солдаты получили горячие пайки. В 1.00 все заняли свои боевые позиции. Шесть солдат рядом с нами расширили траншею. Мы стали ждать. Ровно в 1.45 начался массированный артобстрел немецких позиций.
Я не могу найти слов, чтобы изобразить, что произошло дальше. Огненный смерч несся по лесу, битком набитому людьми. Раун выпрыгнул наверх и приказал мне ждать в окопе. Представьте себе непрерывный поток пуль, которые пронзали древесину, как бы разнося лес. Это сопровождалось зловещим гулом от разрывов снарядов.



Солдаты на отдыхе.

Я свернулся в клубок, но от шрапнели не было никакого спасения. Со свистом падали ветки деревьев. Я был покрыт слоем земли от взрывов снарядов, молился и упрекал себя, что решился на такую авантюру. Пятнадцать минут показались мне вечностью.
– Ура! – услышал я среди отвратительного оружейного и пулеметного визга.
– Они ушли, – сказал я себе, – там идет наша первая волна.
Чуть позже крик повторился. Это была другая волна. Больше крика не было слышно. К 2.30 наступающие подошли к неприятельским окопам, где были встречены сильным ружейным и пулеметным огнем. Потом поползли назад раненые. Огонь чуть утих. Я побежал, чтобы найти своих. Через несколько шагов нашел их. Они жались друг к другу в мелких окопах, число их, к сожалению, значительно уменьшилось.
Я спросил, где командир, мне ответили, что его увели раненым. На вопрос, где их офицеры, мне ответили, что убиты или ранены. Начинался серый рассвет, который позволил мне увидеть страшное опустошение. Деревья были вырублены, вся земля перепахана кратерами, от безконечных взрывов стояло зловоние. Воздух был пронизан разлетающимися со злобным шипением осколками.
Инстинктивно я поднялся и пошел обратно с одной мыслью – я должен найти Рауна. Едва я прошел несколько шагов, как усилились крики и вопли.
– Немцы окружили нас! – поддались панике нижние чины, оставшись без офицеров.
Это остановило меня. Выпрямившись, я выскочил из траншеи.
– Братья! Отступаем! Сюда! Сюда! Возвращаемся к нашим позициям. Немцы могут контратаковать. Нельзя терять времени! – закричал я во весь голос и побежал к опушке леса, останавливая обезумевших людей.



Молебен на позициях.

Я совершенно забыл о снарядах и пулях. К моей радости, паника прекратилась, люди последовали за мной. Это был важный для меня, скромного гражданского, момент. Я чувствовал, что эти люди будут следовать за мной, поэтому и говорил с ними. В то время град пуль и снарядов нещадно осыпали наши окопы. Милосердное Провидение спасло меня от беды. Я видел смерть во всех ее проявлениях.
Пустая австрийская траншея поразила меня не меньше, чем поле боя. Офицер 4-го батальона Раун был контужен и получил пулевое ранение в горло. Его доставили в укрытие. Я решил, что мое место рядом с ним.
Спустившись по крутой лестнице блиндажа, освещенного сальной свечой, подошел к Рауну, который лежал на кушетке. Рядом с ним стояли два его санитара. Юноша, который принес нам обед, молча плакал. Раун лежал весь в бинтах, алая струйка пенистой крови сочилась из уголка рта, его лицо было мертвенно бледным.
– Слава Богу, Вы в безопасности. А у меня последняя дорога – на небеса, – произнес он с большим усилием хриплым шепотом.
Поскольку лестница была настолько крутой, что на носилках невозможно было вынести раненого, я с большим напряжением вынес его на руках. Как мы шли по болотистой земле, переходили ручей, я не помню. Помню только, как напряженно работало сердце.
– Тяжелый случай, но не безнадежный, – сказал после осмотра полковой хирург.



Штабс-капитан 267-го Духовщинского пехотного полка Александр Августович Раун (слева) со штабс-капитаном 265-го пе¬хот¬ного Выш¬не¬во¬лоц¬кого пол¬ка Константином Константиновичем Молодцовым, получившим за Скробовские бои золотое Георгиевское оружие «За храбрость».
https://www.facebook.com/groups/WWONE/permalink/1170591049772644/

А рядом потоком шла, ковыляла, хромала процессия из раненых. Немцы обстреливали нас безпощадно. Сначала я решил, что они стреляют по русским резервам, а потом понял – в приступе ярости и безчеловечности они стреляли по раненым. Раун был эвакуирован и через 12 дней умер от заражения крови.
Я послал телеграмму жене, но она не успела на полчаса до смерти мужа. Впоследствии полковник Калиновский прислал мне свой портрет с надписью: “Галантному и благородному англичанину, который принял участие в битве Духовщинского полка и подавал пример мужества, самопожертвования и милосердия, что будет навсегда запечатлено в записях боевого пути полка”.



Офицеры Духовщинского полка.

Затем наша миссия поехала в штаб Рогозы, который находился в Несвиже. Я уже садился в машину, когда ко мне подошел сотрудник штаба и попросил снять пальто. Я был в замешательстве, а он тем временем повесил мне на грудь орден Св. Георгия. Орден был присужден мне специальным Императорским указом. И это был первый случай в этой войне, когда гражданское лицо было удостоено высшей воинской награды».
В наградном документе говорилось: «Роберт Вильтон за проявленную в бою 25 июня 1916 г. храбрость. Во время атаки 267-го Духовщинского полка Скробовского мыса находился при командире 4 батальона штабс-капитане Рауне, исполнял его поручения и, зная русский язык, ободрял нижних чинов. Когда же штабс-капитан Раун был смертельно ранен, то Роберт Вильтон, рискуя своей жизнь, вынес его из боя и оказал медицинскую помощь» (И.И. Дубейко «Забытая война». «Медисонт». Минск, 2014. С. 53).



Роберт Вильтон с полученными им солдатским Георгиевским крестом и Георгиевскою медалью «За храбрость».

А вот – по прошествии нескольких лет – еще один рассказ о событиях того дня Роберта Вильтона, переданный автором предисловия к парижскому изданию его книги «Последние дни Романовых» 1921 г., французской писательницей, этнографом и переводчиком Мари де Во Фалипо:
«В июле 1916 года, в период наступления на Барановичи, три русские дивизии ожидали в лесу сигнала к атаке немецких линий, расположенных под Скробово, между Минском и Вильно.
В 2 часа утра, в назначенный момент начала атаки, ураган картечи, шрапнели и удушающего газа превратил лес в кромешный ад. Обрушившийся на деревья шквал огня производил впечатление атаки с тыла. Многие офицеры, стоявшие впереди своих солдат в полный рост, в самом начале атаки были сражены неприятельским огнем. Солдаты, оставшиеся без командования, почувствовав себя окруженными, готовы были обратиться в бегство.
И вдруг, во мраке из траншеи поднялся мужчина в гражданской одежде, призывая солдат держаться. Это был англичанин, военный корреспондент газеты “Таймс”. Он прибыл сюда с батальоном, которым командовал его друг, и стремился в числе первых ворваться на вражескую территорию.
В течение нескольких часов, возглавляя под ураганным неприятельским огнем командование, своим примером он вернул самообладание солдатам, которые умоляли его не стоять в полный рост под градом пуль.
И когда из другого батальона пришел офицер заменить тяжело раненого в самом начале атаки командира, корреспондент “Таймс” взвалил раненого на свои плечи и отнес его в глубину леса, чтобы оказать там ему первую медицинскую помощь.



Скробовские позиции после боя.

Приказом по армии англичанин был награжден Георгиевским крестом. Впервые ввиду исключения этим военным отличием было удостоено гражданское лицо, и Императору для этого пришлось изменить армейский устав.
В связи с этим в ноябре 1916 года Император, узнав о том, что Роберт Вильтон находится в штабе армии, пригласил его на обед.
Эта была единственная встреча Государя с корреспондентом газеты “Таймс”» (Перевод Ш. Чиковани).
Речь тут, вероятно, идет о приеме в Ставке в Могилеве, в которой Император находился с 20 октября по 23 ноября 1916 г.
В Царском дневнике фамилия Вильтона не фигурирует, хотя есть, кажется, одна подходящая запись, сделанная 1 ноября: «Завтракало многое множество англичан, едущих к нам на фронт».
Однако книга Роберта Вильтона «Русская Агония» в сочетании с изданными дневниковыми записями его знакомого, главы британской военной миссии при Ставке генерал-майора Джона Хэнбери-Уильямса («Император Николай II, каким я Его знал»), позволяют нам уточнить хронологию.
Случилось это, пишет журналист, за три месяца до революции, в ноябре 1916 г., в присутствии всей Императорской Семьи: Государыни Императрицы, Наследника Цесаревича, Великих Княжон и А.А. Вырубовой.
Это могло состояться только в промежуток между приездом Царицы с Дочерьми в Могилев 13 ноября (на следующий день Августейшая Семья отмечала 22 годовщину свадьбы) и Их общим отъездом 24 ноября в Царское Село.
Ланч проходил в здании Императорской Ставки, в губернаторском дворце в Могилеве. На нем присутствовали некоторые Великие Князья, министры, представители союзников. Генерал Хэнбери-Уильямс упоминает в своем дневнике об одном подходящем ланче 15/28 ноября и приеме 22 ноября/5 декабря (John Hanbury-Williams «The Emperor Nicholas II, as I knew him». London. Arthur L. Humphreys. 1922. Р. 135-136).
Особо запомнилось Вильтону общение, хотя и очень краткое, с Наследником Алексеем Николаевичем, одетым в солдатскую форму, с такой же, как и у него, Георгиевской медалью на груди, которой Цесаревич – было заметно – очень гордился.



Цесаревич Алексей Николаевич с представителями союзников при Императорской Ставке. Могилев. 1916 г. Снимок из книги генерала Джона Хэнбери-Уильямса.

Незабываемой была беседа Вильтона с Государем, проходившая попеременно на русском и английском, на котором Император говорил без малейшего акцента.
Незадолго до этого (11/24 ноября) генерал Хэнбери-Уильямс показывал Государю посланный ему Вильтоном богато иллюстрированный июньский номер «The Times History of the War» (с. 132-133). Император, обладая великолепной памятью, не мог этого, конечно, не помнить.
Расспрашивал его, по словам английского журналиста, Царь и о поездке на фронт, и о его сыне, служившем в Русской Армии и Британской Гвардии, о котором, оказывается, также был наслышан.
Царь навсегда запечатлелся в памяти Роберта Вильтона: «Чистый, звучный голос выдавал физическую энергию, скорбные глаза – внутреннюю мечтательность. Всё вместе типично русское. Никогда больше я не видел Его» (Robert Wilton «Russia's Аgony». London. E. Arnold. 1918. Р. 47-49).
У английского журналиста было два сына Джон и Бэзил, которых он называл на русский лад Ваней и Васей.
Старший Джон Дэвид Кэндлер Вильтон к началу войны, по словам одного из русских друзей журналиста Е.А. Ефимовского, «был уже взрослым юношей и вступил добровольцем в Лейб-Гвардии Преображенский полк, из рядовых дослужился до офицерского чина и получил орден; затем он уехал в Англию. Где сейчас младший сын и жена – неизвестно» («Новое Время». Белград. 1925. 1 февраля).
Некоторые дополнительные сведения о Джоне Вильтоне находим мы в выходившем в Москве иллюстрированном художественно-литературном журнале «Искры» – еженедельном приложении к газете «Русское Слово», издававшемся И.Д. Сытиным.






«Искры» М. 1917. № 2. С. 10.


Джон Вильтон в форме офицера Английской Королевской армии.

О дальнейшей жизни Джона Вильтона известно из его некролога: он служил в британской консульской службе в Гондурасе, был женат на Энид; скончался 10 августа 1931 года в Тегусигальпе (гондурасской столице) в возрасте 34 лет (стало быть, родился в 1897 году).


«The Times». 17.8.1931.


Продолжение следует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (4)




С русской делегацией в Лондон


В опубликованных в 1923 г. в Берлине мемуарах об этой поездке «У союзников» В.И. Немирович-Данченко так вспоминал о начале этого путешествия:
«Наше собрание у мистера Бьюкенена накануне отъезда оставило несколько смешное впечатление. Звездоносный Башмаков, взяв какого-то английского офицера за пуговицу, обстоятельно знакомил его с историей Великобритании. Набоков говорил по-английски, как дай Бог лучшему оксфордскому студенту. Толстой внимательно прислушивался к нему, делая понимающие глаза и со стороны казалось, что он не вступает в беседу лишь потому, что не хочет. Вильтон входил в роль доброго пастыря и даже по зловещему лицу Егорова змеилась добродушная улыбка.
Блистали звезды Башмакова, золотились прапорщичьи погоны В.Д. Набокова, с кинематографическою быстротою исчезал, точно в люк проваливался Вильтон и вновь появлялся, когда его никто не ожидал, а я сидел и думал: ч… меня, в мои семьдесят два года, несет опять за море-океан, да еще зимою, когда у меня все кости никак не могут решать, какая из них болит больше.
Я никогда в Англии не был и по-английски не говорю. И в то же время понимал, что отказаться не мог, раз приглашение было обращено ко мне лично. Завидовал Л. Андрееву, который накануне заболел, но всё же хотелось самому видеть, как работают для военных надобностей такие культурные народы.
Ведь прокисший в вечных сплетнях, подсиживаниях, злорадстве, клевещущий, брюзжащий Петроград чего не врал как о немцах, так и о наших союзниках. “Видите ли – войну как следует ведем мы, а они только пользуются нашими руками и мозгом”. Пустили даже крылатое слово: “Англичане поклялись держаться – до последней капли крови русского солдата”.



Обложка четвертого тома историко-литературного сборника «Историк и Современник» (Берлин. 1923), в котором был напечатан очерк В.И. Немировича-Данченко «У союзников. (Поездка русских писателей в 1916 г. в Англию, Францию и Италию)».

Мне было известно, что Англия и Франция, как и мы, оказались совсем неподготовленными к войне. Мне интересно было сравнить, что сделано ими и нами. Как они выходят из этого опасного тупика.
Все три народа были поставлены в одинаковые цензурные условия. Но в то время, как русская печать не смела крикнуть “берегись” – в Англии “Times”, во Франции “Journal” подняли тревогу и тамошние власти поняли, насколько благородна и спасительна роль местной публицистики. Под ее влиянием закипела работа, всё бросилось к станкам, к горнам, к литейным печам. Я хорошо ознакомился потом с положением дел у союзников, где даже и цензурные жупелы не играют в руку неприятелю.
Мимоходом можно было подробнее ознакомиться с действиями Германии, о которой у нас болтали самую невероятную чепуху, считая, вероятно, очень патриотическим вранье, лишь бы оно позорило врага. Да и вообще хотелось избавиться хоть на время от бродящей гнили Петрограда, где все уже давно проиграли войну и продали Россию, и ежеминутно ждали Гинденбурга на углу Морской и Невского проспекта.
Выехали мы в сырое холодное утро… Шоколад на улицах, мокрые губки по небу. За каждый углом притаился и ждет насквозь пронизывающий ветер. В горячую баню бы, а уж никак не в Северное море. В последний момент я вспомнил и забрал с собою доху, над которой спутники сначала смеялись, а потом завидовали.



В.И. Немирович-Данченко (1844–1936) в своей дохе на борту парохода «Bessheim» на пути в Англию. Фото Р. Вильтона.
Писатель, путешественник и журналист Василий Иванович был старшим братом известного театрального деятеля. С 1921 г. находился в эмиграции: сначала в Германии, а потом в Чехословакии. Скончался в Праге.


Поезд уже трогался, а Чуковского нет. Вильтон в ужасе сунулся было в окно, едва не разбив стекол. Я не безпокился».
Писавший во время всей поездки подробные письма своей жене, Чуковский в первом из них (от 4 февраля) сообщал:
«Дорогая. Скоро – через час – Стокгольм. До сих пор мы едем по безконечной Куоккале, хотя проехали уже четыре Белоострова, где наши паспорта изучались целыми часами. […] …Мы едем теплой компанией. Наш принц – Толстой, Он толстый, с графской походкой, говорит медленно – одет солидно: в корреспондентскую или охотничью куртку – но так же много хохочет и ерундит, как прежде. На вокзале в Питере он снял шапку, перекрестился на икону: вот вам крест, что я вас измордую в своих фельетонах. Как смеете вы так запаздывать!
Второй персонаж Mr. Wilton: смесь русского казака и английского барина. По-русски говорит великолепно, ходит в русском полушубке и бараньей шапке. Он ухаживает за нами, как за детьми, заказывает в вагоне-ресторане обеды, сдает багаж, и глаза у него черные, голова седая. Он очень горяч в спорах, искренний, прямой и детски весел.
Набоков держится с нами чудно, недавно нес мой чемодан на вокзал – но в стороне: сидит в своем купе и читает. Едем мы первым классом, у каждого отдельная комнатка, так что я хоть немного, да сплю. Третий – Немирович-Данченко. Он рядом со мною. Он уже видел 6 или 7 войн, специалист по войнам, но сейчас ворчит, раздражается. Его злит, должно быть, его старость (хотя держится он молодцом: 73 года), и то, что он не знает ни одного языка, и то, что Толстой рассказывает лучше, чем он, – и он часто повторяет: “Если б я знал, ни за что не поехал бы”. Но в общем он любезный и хорошо, товарищески держится.
Пятый – нововременец Егоров. У него больное ухо, он перевязан какой-то черной тряпкой, лицо у него изжеванное, все в морщинах, платье небрежное, – тип с картины Маковского. Но он такой домашний, уютный, словно знал его тысячу лет.
Последний – Башмаков, бывший редактор “Правительственного вестника”, держится в стороне: лысый, юдофоб [Для Чуковского еще с тех пор это было определяющим маркером человека! – С.Ф.], очень ученый, по образованию – юрист […] Из Стокгольма мы едем в Христианию».
Хронологию поездки приводит в своей книге «Из воюющей Англии» В.Д. Набоков:


Там же можно найти и некоторые другие подробности поездки по суше, вплоть до прибытия в порт:

Более словоохотливым был Чуковский, сообщавший в том же своем письме от 4 февраля:
«Мы сделали огромный крюк, проехали всю Швецию сначала на север, потом на юг, к Стокгольму. Англичан пять-шесть семейств, которые сначала держались в стороне, а потом, узнав, что мы едем по приглашению британского правительства, стали очень ласково смотреть в нашу сторону. Есть несколько шотландцев, которые у самого полярного круга ходят при остановках поезда без шапок и водят своих детей гулять с голыми ножками. Я познакомился со многими из них, и один инженер, едущий из Китая, очень безобразный, рябой, сказал мне, что многие англичане дали бы 100.000 рублей, чтоб увидеть то, что мы увидим. Нас ведь будут катать на броненосце, мы будем летать на аэропланах, ездить в подводных лодках и т.д.»
«Все хлопоты по нашему переезду, – вспоминал В.И. Немирович-Данченко, – принял на себя корреспондент “Times” мистер Вильтон, у которого всё время на лице было такое выражение, будто тысячи гарпий готовятся ежеминутно разорвать его в клочья. И действительно, роли нашего хозяина завидовать было трудно.



В. Набоков, Р. Вильтон и К. Чуковский. Снимок из книги В.Д. Набокова.

Ему пришлось иметь дело не только с нами, но и с шведскими и норвежскими чиновниками. Часто случалось, что телеграммы о нас на железнодорожные узлы не переданы, то тому, то другому места не хватало и у бедного Вильтона глаза вылезали на лоб…
– Если вы воображаете, что я еще раз возьму на себя такую обузу… – налетел он как-то на меня…
За то – надо отдать ему справедливость. Ценою его страданий мы по всему пути до Лондона имели удобства, о которых иначе не смели бы и мечтать… Он буквально разрывался для нас…»
Запечатлел свою благодарность Роберту Арчибальдовичу на страницах книги «Англия накануне победы» и ее автор:


В приведенной цитате из книги Чуковского речь идет о небезызвестном разведчике Джоне Скейле:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/31044.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/31283.html

Как только выдавалась свободная минута Роберт Вильтон фотографировал. У многих членов делегации остались его снимки, а К.И. Чуковский и В.Д. Набоков даже включили их в свои книги. Последний благодарил за это английского журналиста в своем предисловии:

Описывал Владимiр Дмитриевич и путь из столицы Норвегии в Англию:



Русская делегация на пути в Англию.

На третий день плавания, к трем часам показались, наконец, английские берега…
Делегацию из России принимали министр иностранных дел Эдвард Грэй, военный министр лорд Китченер, командующий флотом Джон Джеллико. Они были представлены министру вооружений Ллойд Джорджу, первому лорду Адмиралтейства Артуру Бальфуру, лорду Нортклиффу, владельцу «Times», в котором, как мы, помним, служил Роберт Вильтон, а потому участие его в этой встрече более чем вероятно.
Виделись и беседовали также с известными писателями: Эдмундом Госсом, Гербертом Уэллсом, Артуром Конан Дойлом.
О том, что сумел вынести из этого общения Чуковский, хорошо видно из его писем жене.
21 февраля: «Итак, из Нью-Кастля мы проехали в Лондон. […] Повезли нас в отель “Савой”, где для каждого из нас приготовлены огромные чертоги. У меня есть гостиная, спальня, столовая, ванна, – на столах живые цветы, сирень, – всюду десятки зеркал – я даже на картинках не видал такого великолепия. А башмаки у меня дырявые, и вчера я должен был спешно покупать себе фрак: вчера в Reform Club – русско-английское общество давало нам обед сверхъестественный. Рядом со мною сидел Конан Дойль, автор Шерлока, дальше Edmund Gosse, знаменитый критик, редакторы “Morning Post”, “Spectator”, “Westminster Gazette” […]
Путешествие было дивное – мы ехали дружно – много гуляли по палубе, без пальто – погода весенняя – небо синее, облака белые, пена сверхъестественная. В поезде из Нью-Кастля в Лондон я ехал 3-м классом, и всю дорогу болтал с солдатами и матросами, чуть прибыл в Лондон – с Miss Peacok, и десятком интервьюеров, потом с портным, потом на банкете со всеми лордами и джентльменами, так что приеду домой с насобаченным языком и во что бы то ни стало буду с тобою болтать по-английски.
Милая! Не бросай переводов. Теперь, когда я познакомился с писателями, легко будет доставать рукописи для переводов. […]
Послезавтра я завтракаю с Ллойд Джорджем, потом нам дают банкет представители прессы и т.д., и т.д. А потом мы едем на броненосце во Францию».



Корней Чуковский с женой Марией Борисовной, дочерью бухгалтера Арона Рувимовича и Тубы Ойзеровны Гольдфельдов.

После 28 февраля: «Меня принимал король, сэр Эдвард Грей, лорд Китченер и сэр Джон Джеллико (министр иностранных дел, военный министр и командующий всем британским флотом), мне показывали все тайны, недоступные самим англичанам – какие строются теперь суда, аэропланы и проч., я был в стоянке Главного флота, куда с самого начала войны не мог проникнуть никто…»
Март: «…Через пять минут вернулся в “Савой”, нашу гостиницу, откуда тотчас же должны были ехать к лорду Китченеру в Военное министерство. […] Я сдуру захватил для Чукоккалы тетрадь. Но автографа не добился. Гениальный организатор четырехмиллионной армии, моложавый, но очень суровый мужчина, с нависшими бровями, принял нас на секунду; мы ввалились в комнату в пальто. Он отрывисто спросил: “А видели флот? Он вам понравился? Были во Франции? Кланяйтесь русским солдатам” (и так далее – все в одну секунду).
Оттуда мы поехали к лорду Уэрделю, пригласившему нас в Автомобильный клуб пить чай. Русская офицерская форма Набокова привлекает общее внимание. Мы сели в шикарной чайной комнате за два столика. Толстой повел себя по-московски – непринужденно. Его ужасно возмущает, что он [не] может выписать к себе Крандиевскую, свою гражданскую жену. Об этом он и заговорил очень громко. – Потом лорд Уэрдель, маленький краснолицый весельчак, повел нас вниз показать гордость клуба – огромный бассейн, где каждый член клуба может купаться, нырять и плавать – особенно после выпивки. […]
Сегодня во всех газетах появились о нас статьи и статейки, от репортеров нет отбою. Сейчас заезжал с визитом лорд Уэрдль, – я чувствую себя каким-то Хлестаковым».



Члены делегации в Англии (слева направо): К.И. Чуковский, Е.А. Егоров, В.Д. Набоков и В.И. Немирович-Данченко.

Участие в этой поездке оказалось весьма полезным для Чуковского: она поставила его как бы на одну ногу с людьми по положению, происхождению, образованию и культурному уровню много выше его.
Вот как, например, он описывал в своем дневнике (29.3.1922) общение с В.Д. Набоковым на Британских островах: «Помню, мы ехали с ним в Ньюкасле в сырую ночь на верхушке омнибуса. Туман был изумительно густой. Как будто мы были на дне океана. Тогда из боязни цеппелинов огней не полагалось. Люди шагали вокруг в абсолютной темноте. Набоков сидел рядом и говорил – таким волнующим голосом, как поэт. Говорил банальности – но выходило поэтически. По заграничному обычаю он называл меня просто Чуковский, я его просто Набоков, и в этом была какая-то прелесть».
Но, как часто бывает с такого сорта людьми, ему и этого было уже мало; всплывали старые обиды (когда-то не так приняли, не так посмотрели), весьма кстати возникал вопрос: а так ли уж они сами хороши?..



Члены русской делегации в Англии. Февраль 1916 г.

Вот другой отрывок из той же дневниковой записи, в котором даже хорошее в своем визави подавалось под едким чуковским соусом:
«Набокова я помню лет пятнадцать. Талантов больших в нем не было; это был типичный первый ученик. Все он делал на пятерку. […] И было в нем самодовольство первого ученика. […] Его дом в Питере на Морской, где я был раза два – был какой-то цитаделью эгоизма: три этажа, множество комнат, а живет только одна семья!
Его статьи (напр., о Диккенсе) есть в сущности сантиментальные и бездушные компиляции. Первое слово, которое возникало у всех при упоминании о Набокове: да, это барин.
У нас в редакции “Речь” всех волновало то, что он приезжал в автомобиле, что у него есть повар, что у него абонемент в оперу и т.д. (Гессен забавно тянулся за ним: тоже ходил в балет, сидел в опере с партитурой в руках и т.д.). Его костюмы, его галстуки были предметом подражания и зависти. Держался он с репортерами учтиво, но очень холодно.
Со мною одно время сошелся: я был в дружбе с его братом Набоковым Константином, кроме того, его занимало, что я, как критик, думаю о его сыне-поэте. Я был у него раза два или три – мне очень не понравилось: чопорно и не по-русски. Была такая площадка на его парадной лестнице, до которой он провожал посетителей, которые мелочь. Это очень обижало обидчивых. […]
Литературу он знал назубок, особенно иностранную; в газете “Речь” так были уверены в его всезнайстве, что обращались к нему за справками (особенно Азов): откуда эта цитата, в каком веке жил такой-то германский поэт? И Набоков отвечал. Но знания его были – тривиальные. Сведения, а не знания.
Он знал все, что полагается знать образованному человеку, не другое что-нибудь, а только это. […] Его участие в деле Бейлиса также нельзя не счесть большой душевной (не общественной) заслугой. [Даже “это”, до дрожи дорогое Чуковскому, “не спасло” Набокова! – С.Ф.] […]
Он был чистый человек, добросовестный; жена обожала его чрезмерно, до страсти, при всех. Помогал он (денежно), должно быть, многим, но при этом четко и явственно записывал (должно быть) в свою книжку, тоже чистую и аккуратную».
Текст, написанный не столько, чтобы «довести до конца» спор, на который в реальности он никогда не решался, сколько для того, чтобы в исторической перспективе (пусть даже и в пространстве личного дневника) выглядеть победителем.
Вопреки тому, что утверждал Чуковский («Его [Набокова] книжка “В Англии” заурядна, сера, неумна, похожа на классное сочинение. Поразительно мало заметил он в Англии, поразительно мертво написал он об этом»), знакомясь с ней, видно, что ее автор хорошо понимал значение людей, с которыми свела его судьба, извлекая из этого максимальную выгоду не столько для себя лично, сколько для России (в меру его личного понимания, разумеется).
Прибавьте к этому описание впечатлений от посещения театров и галерей – и любой непредвзятый читатель поймет разницу между этими людьми, один из которых пытается посмертно (запись сделана Чуковским после получения известия об убийстве Набокова) свести с ним давние и, казалось бы, уже неактуальные, счеты (социальные, национальные, культурные).
Что же до истины, то сегодня нам достаточно сравнить доступные тексты обеих книжек, «Из воюющей Англии» Набокова и «Англия накануне победы» Чуковского (сборника очерков репортера солидной газеты и поделки типичного провинциального журналиста), чтобы еще раз вспомнить пушкинское: «Суди, дружок, не выше сапога!»



Продолжение следует.

ИЗ РАЗГОВОРОВ «НА ШАРАШКЕ» (4)


Кадр из телесериала «В круге первом» режиссера Глеба Панфилова. 2005 г.


К СТОЛЕТИЮ СОЛЖЕНИЦЫНА


«Наша способность к подвигу, то есть к поступку, чрезвычайному для сил единичного человека, отчасти создаётся нашею волей, отчасти же, видимо, уже при рождении заложена или не заложена в нас. Тяжелей всего даётся нам подвиг, если он добыт неподготовленным усилием нашей воли. Легче – если был последствием усилия многолетнего, равномерно-направленного. И с благословенной лёгкостью, если подвиг был нам прирождён: тогда он происходит просто, как вдох и выдох».
Александр СОЛЖЕНИЦЫН.


«Совсем не зная этого человека, решился Илларион выговорить ему такое, чего и друзья закадычные шёпотом на ухо не осмеливались в этой стране.
– Испортить народ – довольно было тридцати лет. Исправить его – удастся ли за триста? Поэтому надо спешить. Ввиду несбыточности всенародной революции и вредности надежд на помощь извне, выход остаётся один: обыкновеннейший дворцовый переворот. Как говорил Ленин: дайте нам организацию революционеров — и мы перевернём Россию! Они сбили организацию – и перевернули Россию!
– О, не дай Бог!
– Я думаю, нет затруднений создать подобную организацию при нашем арестантском знании людей и умении со взгляда отметать предателей – вот как мы сейчас друг другу доверяем, с первого разговора. Нужно всего от трёх до пяти тысяч отважных, инициативных и умеющих владеть оружием людей, плюс – кому-нибудь из технических интеллигентов…
– Которые атомную бомбу делают?
– … установить связь с военными верхами…
– То есть, со шкурами барабанными!
– … чтоб обезпечить их благожелательный нейтралитет. Да и убрать-то надо только: Сталина, Молотова, Берию, ещё нескольких человек. И тут же по радио объявить, что вся высшая, средняя и низшая прослойка остаётся на местах.
– Остаётся?! И это – ваша элита?..
Пока! Пока. В этом особенность тоталитарных стран: трудно в них переворот совершить, но управлять после переворота ничего не стоит. Макиавелли говорил, что, согнав султана, можно завтра во всех мечетях славить Христа.
– Ой, не прошибитесь! Ещё неизвестно, кто кого ведёт: султан ли – их, или они – его, только сами не сознают. И потом: этот нейтралитет генерал-кабанов, которые целые дивизии толпами гнали на минные поля, чтоб только самих себя сберечь от штрафняка? Да они в клочья разорвут всякого за свой свинарник!.. И потом же – Сталин от вас уйдёт подземным ходом!.. И потом ваших инициативных пять тысяч, если не возьмут сексотами, так – пулемётами, из секретов… И потом, – волновался Нержин, – пяти тысяч таких, как вы – в России нет! И потом – только в тюрьме, а не на семейной воле, мужчина так свободен в мыслях, не связан в поступках и готов к жертвам! – а из тюрьмы-то как раз ничего и не сделаешь!.. Вы хотели, чтоб я искал недочётов в вашем проекте? Да он из одних недочётов и состоит!! Это – урок нашему физико-математическому надмению: что общественная деятельность – тоже специальность, да какая! Бесселевой функцией её не опишешь! Но даже не в этом! даже не в этом! – он уже слишком громко говорил для чёрной тихой лестницы. – Вы имели несчастье искать советчика во мне! – а я вообще не верю, что на Земле можно устроить что-нибудь доброе и прочное. Как же я возьмусь советовать, если я сам не выдеру ног из сомнений?
С ледяною ровностью Герасимович напомнил:
– Перед самым тем, как был изобретен спектральный анализ, Огюст Конт утверждал, что человечество никогда не узнает химического состава звёзд. И тут же – узнали! Когда вы на прогулке шагаете, развевая фронтовой шинелью – вы кажетесь другим.
Нержин запнулся. Он вспомнил вчерашнее спиридоново “волкодав прав, а людоед нет” и как Спиридон просил у самолёта атомной бомбы на себя. Эта простота могла захватно овладеть сердцем, но Нержин отбивался, сколько мог:
– Да, я иногда увлекаюсь. Но ваш проект слишком серьёзен, чтобы разрешить высказаться сердцу. А вы не помните той франсовской старухи в Сиракузах? – она молилась, чтобы боги послали жизни ненавистному тирану острова, ибо долгий опыт научил её, что всякий последующий тиран бывает жесточе предыдущего? Да, мерзок наш режим, но откуда вы уверены, что у вас получится лучше? А вдруг – хуже? Оттого, что вы хорошо хотите? А может и до вас хотели хорошо? Сеяли рожь, а выросла лебеда!.. Да чего там наша революция! Вы оглядитесь на… двадцать семь веков! На все эти виражи безсмысленной дороги – от того холма, где волчица кормила близнецов, от той долины олив, где Чудесный Мечтатель проезжал на ослике – и до наших захватывающих высот, до наших угрюмых ущелий, где только гусеницы самоходных пушек скрежещут, до наших перевалов обледенелых, где через лагерные бушлаты проскваживает семидесятиградусный ветер Оймякона! – я не вижу, зачем мы карабкались? зачем мы сталкивали друг друга в пропасти? Сотни лет поэты и пророки напевали нам о сияющих вершинах Будущего! – фанатики! они забыли, что на вершинах ревут ураганы, скудна растительность, нет воды, что с вершин так легко сломать себе голову? Вот здесь, посветите, есть такой Замок святого Грааля…
– Я видел.
– Там ещё будто всадник доскакал и узрел – ерунда! Никто не доскачет, никто не узрит! И меня тоже отпустите в скромную маленькую долинку – с травой, с водой.
– На-зад? – раздельно, без выражения отчеканил Герасимович.
– Да если б я верил, что у человеческой истории существует перед и зад! Но у этого спрута нет ни зада, ни переда. Для меня нет слова, более опустошённого от смысла, чем “прогресс”. Илларион Палыч, какой прогресс? От чего? И к чему? За двадцать семь столетий стали люди лучше? добрей? или хотя бы счастливей? Нет, хуже, злей и несчастней! И всё это достигнуто только прекрасными идеями!»


Александр Солженицын. «В Круге первом».


Окончание следует.

АЛАПАЕВСКИЙ АРХИВ (5)



Эта интереснейшая публикация об Алапаевских мучениках принадлежит перу генерал-лейтенанта Иннокентия Семеновича Смолина (1884–1973) Настоящая его фамилия была Муттерпер / Муттерперль. Происходил он из караимов, а родился в Якутске.
Окончив Иркутское военное училище, участвовал в Русско-Японской, а затем в Великой войне, завершив свою карьеру в Императорской армии в чине полковника, будучи награжденным пятью орденами и Георгиевским оружием.
Вернувшись в Сибирь, в самом начале 1918 г. И.С. Смолин стал во главе подпольной антибольшевицкой организации в Туринске Тобольской губернии. Возглавляя партизанский отряд, получивший его имя, успешно действовал против красных в районе железнодорожной линии Екатеринбург – Тюмень, сыграв важную роль во взятии Тюмени войсками генерала Г.А. Вержбицкого, за что был удостоен чести командовать парадом войск белых повстанцев, казаков и чехословаков, состоявшимся 20 июля 1918 г.
Будучи командиром 15-го Курганского Сибирского стрелкового полка, первым 28 сентября вступил в освобожденный Алапаевск, где организовал следствие по выяснению обстоятельств убийства Членов Дома Романовых. Впоследствии хранившиеся в его штабе документы по этому делу он передал в штаб начальника 7-й Уральской дивизии генерала В.В. Голицына.
Служа в Армии Верховного Правителя адмирала А.В. Колчака, Иннокентий Семенович получил в феврале 1919 г. звание генерал-майора. В качестве командующего Южной группы войск, принимал участие в Великом Сибирском ледяном походе. В первых числах марта 1920 г. привел около двух тысяч воинов в Читу. С этого времени он находился в составе войск Российской Восточной Окраины атамана Г.М. Семенова, который присвоил ему звание генерал-лейтенанта.
С конца августа 1920 г. И.С. Смолин командир 2-го Сибирского корпуса Дальневосточной армии, после разгрома которой в Забайкалье в ноябре он перешел – через Маньчжурию и Китай – в Приморье. Будучи начальником гарнизона Никольск-Уссурийска, присоединился к генералу М.К. Дитерихсу, вступив в командование Сибирской группы войск Земской Рати.



Начальник 4-й Сибирской дивизии генерал-майор И.С. Смолин. 1921 г.

Вместе с последними защитниками Дальней России оставил ее пределы в октябре 1922 года. Обосновавшись в Шанхае, служил в Международном сберегательном обществе, потом домоуправом; был даже жокеем. В 1940 г., опасаясь, как говорят, длинной руки НКВД, уехал сначала в Сингапур, потом на Филиппины и, наконец, во Французскую Полинезию – на остров Таити, где служил главным бухгалтером одного из банков.
Советский ученый-географ Г.Б. Удинцев, случайно повстречавший там генерала, оставил об этом краткие воспоминания:
«Один из колчаковских генералов – генерал-майор Иннокентий Семенович Смолин, участник формирования первых полков и дивизий сибирской Белой армии, встретился мне “в моей кочующей судьбе” моряка-океанолога в порту Папеете на острове Таити. Вместе со множеством местных жителей, французов и таитян, он пришел на причал посмотреть на наше исследовательское судно “Витязь”, когда оно вошло в этот порт в августе 1961 года. […]
Он поднялся на борт судна, и я, показав Смолину наши лаборатории и красиво отделанный салон кают-компании, задал обычный в те дни разрядки международных отношений вопрос: не тянет ли его вернуться на родину? “Тянет, конечно, но слишком уж много тяжелых воспоминаний связано с гибелью адмирала и всей нашей армии, так что лучше не пробуждать их возвратом на ту ставшую злой для нас землю. Правда, признаюсь, что хотелось бы хоть на минутку побывать на могиле моей жены. Она была сестрой милосердия, умерла от сыпного тифа и похоронена в Никольске-Уссурийском, теперь это Ворошилов-Уссурийский. Да видно, уже не удастся”. […]
От французских ученых, приходивших к нам на судно, я узнал, что генерал Смолин служит главным бухгалтером в банке Папеете и пользуется огромным уважением как прекрасный специалист и надежнейший человек безукоризненной репутации. Он одинок и ведет замкнутый образ жизни...
Сейчас его уже нет в живых […], но я часто вспоминаю его, особенно когда встречаю его фамилию в статьях о судьбе Белой армии адмирала Колчака».

http://www.krotov.info/history/20/1930/udinzev.htm
И.С. Смолин скончался 23 февраля 1973 г. на Таити возрасте 89 лет.
В последние годы он писал мемуары. После него осталась рукопись «Алапаевская трагедия; убийство русских Великих князей большевиками». Возможно, часть из нее вошла в публикуемую нами сегодня статью, вышедшую незадолго до кончины ее автора.















Деятели Алапаевского совдепа. 1 мая 1918 года. Звездочками отмечены участники убийства.
В первом ряду стоят (слева направо): Александр Егорович Бугрышев (начальник милиции), Михаил Андреевич Насонов (член Делового совета), Егор Иваноич Сычёв* (активист совдепа), Григорий Павлович Чечулин, Александр Григорьевич Коробкин, Георгий Иванович Гасников* (член совдепа).
Во втором ряду сидят (слева направо): Ефим Андреевич Соловьёв (комиссар юстиции), Иван Григорьевич Глухов, Петр Федорович Останин* (сотрудник ЧК), Флегонт Гаврилович Кабаков, Алексей Алексеевич Смольников* (председатель Делового совета), Григорий Павлович Абрамов* (председатель совдепа), Василий Иванович Балакин, Ефим Яковлевич Упоров, Александр Иванович Дудин, Михаил Васильевич Перминов (секретарь совдепа).
В третьем ряду сидят (слева направо): Степан Косых, Василий Петрович Постников (председатель народного суда), Александр Николаевич Суслов, Николай Павлович Говырин* (председатель ЧК).
Верхний снимок из дела. Нижний – из Центра документации общественных оргазизаций Свердловской области. Ф. 221. Оп. 2. Л. 745/2.










Тела Алапаевских мучеников у катаверной (так раньше называли морг: от латинского cadaver – труп) при каменном храме Святой Великомученицы Екатерины в Алапаевске. Октябрь 1918 г. Снимок из дела.








Напольная школа в Алапаевске после освобождения города от красных. Фото из дела.











«Первопоходник». Лос-Анджелес (Калифорния). 1972. № 8. С. 3-13.

J.R.R. Tolkien. ВОЙНА: ЛЮДИ И МАШИНЫ (2)




6 мая 1944 г. Кристоферу:
…Все Великие Свершения, спланированные с размахом, с точки зрения жабы под колесом именно так и воспринимаются, – при том, что в общем и целом они вроде бы и функционируют благополучно, и работу свою выполняют. Работу, что в конечном счете ведет ко злу. Ибо мы пытаемся победить Саурона с помощью Кольца. И даже преуспеем (по крайней мере, на то похоже). Но в качестве расплаты, как ты и без меня знаешь, мы наплодим новых Сауронов, а люди и эльфы постепенно превратятся в орков. Не то чтобы в реальной жизни всё это настолько очевидно, как в придуманной истории; да и с самого начала на нашей стороне орков было немало…


Бомбардировка Дрездена.

25 мая 1944 г. Кристоферу:
…Я считаю, что орки – создания не менее реальные, нежели любое порождение «реалистической» литературы: твои прочувствованные описания воздают этому племени должное; вот только в реальной жизни они, конечно же, воюют на обеих сторонах. Ибо «героический роман» вырос из «аллегории»; и войны его по-прежнему восходят к «внутренней войне» аллегории, где добро – на одной стороне, а всевозможные виды зла – на другой.
В реальной (внешней) жизни люди принадлежат к обоим лагерям: что означает разношерстные союзы орков, зверей, демонов, простых, от природы честных людей и ангелов. Однако ж весьма важно, кто твои вожди и не подобны ли они оркам сами по себе! А также ради чего все это (хотя бы в теории). Даже в этом мiре возможно оказаться (более или менее) на стороне правой или неправой.



Жертвы дрезденских бомбардировок.

7 июля 1944 г. Кристоферу:
В отличие от искусства, которое довольствуется тем, что создает новый, вторичный мiр в воображении, техника пытается претворить желание в жизнь и так создать некую могучую силу в этом Мiре; а ведь на самом деле подлинного удовлетворения это ни за что не принесет.
Трудосберегающие машины лишь порождают труд еще более тяжкий и нескончаемый. А к этому врожденному безсилию тварного существа добавляется еще и Падение, в силу которого наши изобретения не только не исполняют наших желаний, но обращаются к новому, кошмарному злу.



Парижанки плюют на пленного британца. Франция. 1944 г.

Так мы неизбежно приходим от Дедала и Икара к Тяжелому Бомбардировщику. Это ли не прогресс, разве не обогатились мы новой мудростью?
Эта страшная правда, давным-давно угаданная Сэмом Батлером, в наше время настолько бросается в глаза, так кошмарно выставляется на всеобщее обозрение, при всей ее еще более жуткой угрозе будущему, что создается впечатление, будто весь мiр страдает повальным умопомешательством, раз увидеть эту правду способно лишь жалкое меньшинство.
Даже если люди и слыхали древние легенды (а таких становится всё меньше), они и не подозревают о заложенном в них предостережении. Ну, как производитель мотоциклов мог назвать свою продукцию «Иксион»? Ик-сион, навеки прикованный в аду к безпрерывно вращающемуся колесу!



Английские летчики в немецком лагере пленных, освобожденные американцами. 1945 г.

31 июля 1944 г. Кристоферу:
Теперь события, возможно, начнут развиваться быстрее, пусть даже не столь быстро, как кое-кому кажется. Интересно, как долго фон Папен [германский посол в Турции. – С.Ф.] продержится в живых?
Вот когда рванет во Франции, тогда и настанет время радоваться. Долго ли еще ждать? И как насчет красной Хризантемы на востоке?



Женщины Франции. Смена караула. 1945 г.


А когда всё закончится, останется ли у простых людей хоть сколько-то свободы, левого толка или правого, или за нее придется сражаться, или они слишком устанут, чтобы оказать сопротивление?
Кажется, кое-кто из Верзил склоняется к последнему. Ну, тех, которые по большей части наблюдали за этой войной с выигрышной позиции – из окон громадных автомобилей. Слишком многие ныне бездетны.
Но я полагаю, одним из неизбежных результатов всего этого станет дальнейший рост гигантских стандартизированных объединений с их поставленными «на поток» понятиями и эмоциями.
Музыка уступит место джазу: насколько я понимаю, это означает устраивать «джам-сешн» [концерт джазовой музыки. – С.Ф.] вокруг пианино (инструмента, изначально предназначенного к тому, чтобы производить звуки, созданные, скажем, Шопеном) и лупить по клавишам так, чтобы оно сломалось. Говорят, в США это изысканное, интеллектуальное развлечение вызывает «фурор». О Господи! О Монреаль! О Миннесота! О Мичиган!
Что за коллективные психозы способны породить Советы, покажут мир и процветание, как только развеется военный гипноз. Возможно, что не такие зловещие, как западные (я надеюсь!). Однако не удивительно, что несколько государств поменьше по-прежнему желают оставаться «нейтральными»; они, что называется, оказались меж двух огней – между дьяволом и дебрями (а уж какое «Д» к какой из сторон относится – решай сам!).
Однако ж так было всегда, пусть и на иных декорациях; ты и я принадлежим к вечно проигрывающей, но так и не покоренной до конца стороне. Во времена Римской империи я бы ее ненавидел (как ненавижу и сейчас) и при этом оставался бы римским патриотом, тем не менее, ратуя за свободную Галлию и усматривая нечто доброе в карфагенянах. Delenda est Carthago [Карфаген должен быть разрушен (лат.)].
Сегодня мы эту фразу слышим как-то слишком часто. В школе меня даже учили, что это – превосходный афоризм; и я тут же «отреагировал» (к слову сказать, в данном случае этот термин уместнее, нежели обычно).
Так что это оставляет место надежде, что, по крайней мере в нашей возлюбленной Англии, пропаганда сработает против себя же самой и даже произведет эффект прямо противоположный. Говорят, что в России всё именно так; и держу пари, в Германии тоже...



Немецкие солдаты, взятые в плен американцами. 1945 г.

22 августа 1944 г. Кристоферу:
…Как в прошлые темные века, одна лишь Христианская Церковь сохранит хоть сколько-то значимую традицию (возможно, в измененном виде, а возможно, что и в поврежденном) цивилизации более высокого духовного уровня – ну, то есть, если Церковь не загонят в новые катакомбы.
Мрачные мысли; о таких вещах на самом деле знать не дано: будущее постичь невозможно – тем более мудрецам; ведь то, что на самом деле важно, от современников неизменно сокрыто, а семена грядущего тихо прорастают себе во тьме, в каком-нибудь позабытом уголке, пока все глаз не сводят со Сталина или Гитлера…


23-25 сентября 1944 г. Кристоферу:
Закованные в броню парни пока еще в гуще событий, и полагают (сдается мне), что гущи еще много будет. Не понимаю я позиции Би-би-си (а также и газет – так что, видимо, главный источник – М[инистерство] И[нформации]): утверждается, что немецкая армия – это разношерстное сборище маркитантов и деморализованных неудачников, при том, что, судя по их же отчетам, эта армия оказывает яростнейшее сопротивление отборнейшим, превосходно экипированным войскам (а они и впрямь таковы), лучше которых в жизни не выходило на поле битвы.
Англичане гордятся (или гордились раньше) своей способностью «вести себя спортивно» (что означает, между прочим, отдавать противнику должное); впрочем, один раз побывав на футбольном матче между командами высшей и первой лиги, убеждаешься, что умением вести себя спортивно обладают отнюдь не большинство обитателей этого острова.
Однако грустно видеть, как наша пресса раболепствует и пресмыкается, прямо как Геббельс в его лучшие времена, вопя, что, дескать, любой немецкий командующий, который еще держится в этой отчаянной ситуации (при том, что это сопротивление со всей отчетливостью идет на пользу военным нуждам его стороны), – не иначе как пьяница и одураченный фанатик. Не вижу особой разницы между нашим общим настроем и пресловутыми «идиотами-военными».
Мы отлично знаем, что Гитлер – вульгарный, невежественный хам, в придачу к прочим своим недостаткам (или их источнику); но при этом на свете полным-полно в[оеннных] и н[аших] хамов, которые по-немецки не говорят и которые в подобных же обстоятельствах продемонстрировали бы большинство гитлеровских характеристик.
Вот в местной газете была основательная такая статья, которая на полном серьезе призывала к последовательному уничтожению всей германской нации: дескать, после военной победы иной образ действий просто немыслим; потому что, изволите ли видеть, немцы – они что, гремучие змеи, и в упор не видят разницы между добром и злом! (А как насчет автора?)
Немцы столь же вправе объявлять поляков и евреев подлежащими уничтожению паразитами и недочеловеками, как мы – выбирать для этой цели немцев; иначе говоря, ни малейшего права у нас на это нет, что бы они ни натворили. Разумеется, здесь все еще ощущают некоторую разницу.
На статью был ответ; ответ тоже напечатали. Вульгарный, Невежественный Хам пока еще не сделался большой шишкой; однако ж на этом родном зеленом острове у него на это куда больше шансов, нежели прежде.
И обо всем об этом ты отлично знаешь. И все же не ты один хочешь порою выпустить пар и побушевать; а уж если я открою клапан, пару будет столько, что в сравнении с ним (как говаривала Королева Алисе) все это – еще цветочки. И ничего тут не поделаешь.
Нельзя сражаться с Врагом при помощи его же Кольца, не превращаясь во Врага; но, к сожалению, мудрость Гэндальфа, похоже, давным-давно ушла вместе с ним на Истинный Запад…




18 декабря 1944 г. Кристоферу:
…Боюсь, Воздушные Силы в основе своей абсурдны per se [сами по себе (лат.)]. Как бы мне хотелось, чтобы ты не имел ничего общего с этим кошмаром. По правде говоря, для меня это – тяжкое потрясение, что мой родной сын служит этому современному Молоху.
Однако подобные сожаления тщетны; я отчетливо понимаю, что твой долг – выполнять эту службу настолько хорошо, насколько хватит сил и способностей.
В любом случае это, наверное, лишь своего рода брезгливость: так человек, обожающий (или обожавший) бифштекс и почки, не желает ничего знать о скотобойне.
Пока война ведется таким оружием и любая выгода принимается (как, скажем, сохранение собственной шкуры и даже «победа»), ужасаться военным самолетам означает лишь уходить от проблемы.
И всё равно я ужасаюсь…



Пленные немецкие ополченцы (Volkssturm) на улицах восточнопрусского города Инстербург (Черняховск). 22 января 1945 г.

28 декабря 1944 г. Кристоферу:
Мистер Иден на днях выразил в палате огорчение по поводу событий в Греции, «на родине демократии». Он что, невежда или лицемер? δημοχρατìα в греческом языке термин нисколько не лестный и означал приблизительно «власть черни»; мистер Иден и не подумал отметить, что греческие философы – а Греция куда в большей степени родина философии, – демократию отнюдь не одобряли.
А великие греческие города-государства, особенно Афины в зените могущества и в пору расцвета искусств, представляли собою скорее диктатуры, если не военные монархии, как в случае Спарты!
А современная Греция имеет столь же мало отношения к древней Элладе, как, скажем, мы – к Британии до Юлия Агриколы…




30 января 1945 г. Кристоферу:
Только что слышал новости….. Русские в 60 милях от Берлина. Похоже, вскорости и впрямь произойдет нечто решающее. Ужасающее разорение и несчастья, следствия этой войны, умножаются с каждым часом: разорение всего того, что могло бы составить (и составляет) общее достояние Европы и мiра, не будь человечество настолько одурманено, – богатство, утрата которого скажется на нас всех, и на победителях, и на побежденных.
И, однако ж, люди торжествуют и злорадствуют, слушая про безконечные потоки несчастных беженцев, растянувшиеся на 40 миль, о женщинах и детях, что хлынули на запад – и умирают в пути. Похоже, в этот темный дьявольский час в мiре не осталось ни тени жалости и сострадания, ни искры воображения.
Нет, не спорю, что это все, в нынешней ситуации, созданной главным образом (но не исключительно) немцами, и необходимо, и неизбежно. Но злорадствовать-то зачем!
Предполагается, что мы достигли той стадии цивилизованности, на которой, возможно, казнить преступника по-прежнему необходимо, но нет нужды злорадствовать или вздергивать рядом его жену и ребенка, под гогот орочьей толпы.
Уничтожение Германии, будь оно сто раз заслужено, – одна из кошмарнейших мiровых катастроф. Ну что ж, мы с тобой безсильны тут что-либо поделать. Такова и должна быть мера вины, по справедливости приписываемая любому гражданину страны, который не является при этом членом ее правительства.
Ну что ж, первая Война Машин, похоже, близится к своему конечному, незавершенному этапу – при том, что в результате, увы, все обеднели, многие осиротели или стали калеками, а миллионы погибли, а победило одно: Машины.
А поскольку слуги Машин становятся привилегированным классом, Машины обретут непомерно большую власть. Каков же будет их следующий шаг?



Офицеры Красной Армии фотографируются на памятнике Георгию Победоносцу. Берлин. 1945 г.

29 мая 1945 г. Кристоферу:
Если бы тебе удалось наконец сбежать из Королевских ВВС, я бы по крайней мере хоть сколько-то успокоился. И я надеюсь, если перевод и впрямь состоится, это будет на самом деле перевод и переаттестация.
Просто выразить тебе не могу всю степень моего отвращения к третьему роду войск, – которое тем не менее может (а для меня так и есть) сочетаться с восхищением, признательностью и превыше всего жалостью к юношам, в него угодившим. Но истинный злодей – это военный самолет. И ничто не в силах утишить моего горя от того, что ты, мой самый любимый человек, с ним хоть сколько-то связан.
Чувства мои более-менее сопоставимы с теми, что испытал бы Фродо, если бы обнаружил, что какие-то хоббиты учатся летать на назгульских птицах «во имя освобождения Шира».
Хотя в этом случае, поскольку все, что я знаю о британском или американском империализме на Дальнем Востоке, внушает мне лишь сожаление и отвращение, боюсь, что в этой продолжающейся войне меня не поддерживает ни искры патриотизма.
Будь моя воля, так я бы и пенни на нее не пожертвовал, не говоря уже о родном сыне. Она выгодна только Америке или России; возможно, как раз последней. Но, по крайней мере, американо-русская война в этом году не разразится.




3 июня 1945 г. Кристоферу:
…Война не закончена (а та, что закончена, или, по крайней мере, часть ее, в значительной мере проиграна). Но, конечно же, такой настрой неправилен; Войны неизменно оказываются проиграны, а Война неизменно продолжается; и падать духом смысла нет!


Фотография атомного взрыва над Хиросимой, сделанная с американского бомбардировщика 6 августа 1945 г.

9 августа 1945 г. Кристоферу:
Сегодняшние новости про «атомные бомбы» столь ужасны, что просто кровь стынет в жилах. Что за безумцы эти помешанные физики: согласиться выполнять подобную работу в военных целях, то есть хладнокровно разрабатывать уничтожение мiра!
Эти взрывчатые вещества в руках людей, в то время как их моральный и интеллектуальный уровень падает, – все равно что раздать пистолеты всем обитателям тюрьмы, а потом говорить, что вы надеетесь тем самым «обезпечить мир».
Но, наверное, кое-что хорошее из этого выйдет, если только газетные отчеты не грешат чрезмерным пылом: Японии придется сдаться.
Что ж, все мы в Господних руках. Вот только на строителей Вавилонской башни Он взирает не то чтобы благосклонно!

«СВЕРХМИНИСТР» КЕРЕНСКИЙ (7)


А.Ф. Керенский со своими адъютантами. Фото Карла Буллы. 1917 г.


Восхождение


«Постепенно его роль в правительстве, – писал о Керенском член Временного комитета Государственной думы С.И. Шидловский, – приняла совершенно ненормальный характер, он из рядового министра превратился в какого-то исполнявшего обязанности министра-уполномоченного Советом, имевшего право veto по отношению ко всем действиям правительства, которое с таким положением весьма малодушно примирилось и тем самым выкопало себе яму, в которую потом и свалилось».
«Наиболее влиятельный член правительства и сильный человек», – писал о нем в официальных посланиях британский посол Бьюкенен.
«Еще не избранный, но уже признанный глава Российского государства», – можно было прочитать о нем в газетах.
На достигнутом Керенский, однако, не остановился.
«Сверхминистр», – говорил о нем Ф.И. Родичев.
5 мая в 1-м коалиционном правительстве меньшевиков и эсеров он занял пост военного и морского министра. 8 июля – после отставки министров кадетов (2 июля), вооруженного выступления в Петрограде большевиков (3-4 июля) и ухода в отставку Г.Е. Львова (7 июля) – Керенский стал министром-председателем с сохранением поста военного и морского министра. Свое положение он сохранил и во 2-м коалиционном правительстве, сформированном к 24 июля.



Второе коалиционное правительство.

Его методы управления в этот период можно без всяких оговорок называть авторитарными. Официальные заседания правительства проходили все реже. Им на смену пришли т. н. частные совещания. При этом необходимый кворум произвольно был уменьшен до пяти министров. Без согласия Керенского никто ничего не предпринимал. Все неотложные проблемы решались исключительно лично с Министром-Председателем в его кабинете.
Еще большую власть сумел сосредоточить в своих руках Керенский после т.н. Корниловского мятежа 27-31 августа. По словам Н.Н. Суханова, он «единолично правил страной и решал ее судьбы».
30 августа он занял пост верховного главнокомандующего (до этого его занимал генерал Л.Г. Корнилов, объявленный изменником родины). Имеются неоспоримые свидетельства о связи Керенского – на первом этапе, по крайней мере – с генералом Корниловым.
Очевидцы событий публично напоминали об этом Александру Федоровичу в эмиграции. «После дела Корнилова у вас нет права говорить о морали», – говорили ему в глаза. В ответ Керенский многозначительно молчал.
Чисто внешне его восхождение по ступеням власти было стремительно. Кроме масонских связей и разыгрываемой им роли «контактера»-примирителя установившихся в стране двух центров власти (Временного правительства и Совета), что, несомненно, имело решающее значение, он к тому же еще и умел себя подать. (Но еще и до этого, перед самым переворотом, по словам близко знавшего А.Ф. Керенского Д.В. Философова, на Александре Федоровиче «лежала… большая работа найти… общий лозунг» рабочих с Думой.)
«Мы, члены Думы, – писал тот же П.Н. Милюков, – знали Керенского давно и были знакомы с приемами его самовозвеличения. Он умел себя навязать вовремя. […] Не успев еще стать “сильной властью” в государстве, Керенский, несомненно, уже достиг сильной власти в правительстве».
«Сильной властью», заметим, Керенский так никогда и не стал, несмотря на свое внешнее головокружительное восхождение. Известен отзыв о нем сразу же после августовского Государственного совещания в Москве генерала А.М. Каледина: «Я редко видел человека, который бы так старался доказать свою силу и вместе с тем оставлял такое яркое впечатление безволия и слабости».




Ознакомившись с речами на совещании, опубликованными в газетах, А.М. Ремизов занес в дневник: «Какая бедность у Керенского. И пустота у Авксентьева. Россию забыли. Не революция. Россия. Да Гриша убиенный [Г.Е. Распутин] нашел бы слова. А утром бы [1 нрзб.: убили? заплевали?] интеллигенты. […] Речами Керенского кричит умирающая безсильная революция».
Двоился, а то и троился образ Керенского в глазах современников. У одних он оставлял внешним своим видом ощущение элегантности. В то же время в массовом сознании Керенский пытался создать образ народного министра: в Совете он выступал в темной рабочей куртке (по словам коллеги-адвоката «в черной рабочей куртке, застегнутой наглухо, без всяких признаков белья»), а перед солдатами – в защитном френче без погон и английской фуражке без кокарды. «Короля» при этом «играли» «молоденькие офицеры-адъютанты». Сии прапорщики, как писал современник, «увивались вокруг него, как дельфины вокруг корабля, семеня ножками и придерживая шашки на левом боку».
Наружность Керенского была «всероссийски известна» (Р. Гуль).
Вот всем хорошо знакомая фотография его этих дней, увиденная поэтом Наталией Ганиной:
«Страшный в своей наглядности портрет (фотография) Керенского: ежик волос (шевелюра Самозванца с польского портрета), глаза лемура (lemures – именно) – и никаких черт. Керенского, как и его исторический (прото)тип (“Гришка Отрепьев – анафема!” – впрочем, не столько исторический, сколько сущностный), не переношу – и знаю, что здесь особенно мерзко: расслабленность, безхребетность, безответственность. Нежить без спины».




Зеркала в тиши печальной
Зимнего Дворца
Отражают вид нахальный
Бритого лица.

В.М. ПУРИШКЕВИЧ.

В эмиграции Керенский был отвержен практическими всеми ее представителями.
Характерную зарисовку дает, со слов ближайшего друга экс-премьера В.М. Зензинова, писатель Р. Гуль: Париж. Керенский на согнутых в коленях ногах не идет, а почти бежит. Прогуливающаяся русская женщина, показывая на престарелого мужчину с покрытой седоватым бобриком головой, довольно громко говорит девочке: «Вот, вот, Таня, смотри, смотри, этот человек погубил Россию!»




Всю свою долгую эмигрантскую жизнь болезненно реагируя на подобные чувства соотечественников, за неделю до смерти сказал знакомому: «Меня стыдятся собственные дети, говорят, что я вошел в историю как отец “керенщины”. Прощайте и забудьте меня. Я погубил Россию».



И погубил бы вновь, если бы представилась возможность. Тому есть неоспоримые свидетельства.
«Свершилось! – читаем запись в дневнике Керенского 1 июля 1941 г. – Боже, помоги России, свое призвание исполню, если сделают предложение!»
Последующие дневниковые записи (вплоть до 1942 г.) полны злорадства по поводу «разгрома России».





Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (29)


Привоз арестованных в Думу.


Женщины под стражей


Первые сведения о появлении в Таврическом дворце арестованных женщин относятся к 8 марта.
В тот день, пишет в своих мемуарах Г.Г. Перетц, «поздно вечером в Министерский павильон была доставлена статс-дама Елена Нарышкина, урожденная Толь, которая с трудом говорила по-русски». Речь идет о Елене Константиновне Нарышкиной (после 1853–1931), урожденной графине Толь, супруге штабс-капитана Императорской Гвардии Дмитрия Константиновича Нарышкина (1853–1918).
В газетах, сообщавших об этом, указывалось на то, что она имела «одно время огромное влияние при Дворе бывшего Императора».
Одна из вероятных причин ее ареста заключалась, возможно, в том, что молва приписывала Нарышкиной близость с послом Австро-Венгрии в России князем Лихтенштейном. 10 марта Е.К. Нарышкина была освобождена из-под стражи. Впоследствии ей удалось эмигрировать. Скончалась она во Флоренции.
На следующий день, 11 марта, женская часть Министерского павильона пополнилось еще двумя представительницами слабого пола. Утром привезли «арестованную по ордеру министра юстиции» Керенского супругу военного министра Е.В. Сухомлинову (1882–1925).
Екатерина Викторовна имела крайне болезненный вид. Перетц писал, что она «симулировала чуть ли не умирающую женщину», однако тут же отметил: «Сухомлинова охотно подчинилась установленному в павильоне порядку и вела себя очень корректно».



Екатерина Викторовна Сухомлинова.

Полной противоположностью Е.В. Сухомлиновой была доставленная «под вечер» в тот же день в Таврический дворец купчиха 1-й гильдии, активная участница монархического движения, товарищ председателя и казначей Союза Русского Народа, одна из организаторов Всероссийского Дубровинского Союза Русского Народа Е.А. Полубояринова (1864†1919).
Воспоминания о ней Г.Г. Перетца так и пышут племенной ненавистью:
«Невысокого роста, седая, с дерзким, наглым выражением лица, богатая женщина, привыкшая действовать нахрапом, она попробовала и тут проявить свои обычные тактические приемы.
Доставленная под конвоем в Министерский павильон, она позволила себе кричать на караульного начальника и чинов караула, осматривавших, во исполнение служебного долга, ее вещи. Ее поведение было настолько вызывающим, настолько недопустимым, что мне пришлось решительным образом потребовать, чтобы она замолчала, сказав, что я не гарантирую ее безопасность, если она позволит себе оскорблять доблестно несущих тяжелую караульную службу моих товарищей-преображенцев.



Преображенцы, несшие революционную службу в Таврическом дворце. Среди них – Г.Г. Перетц.

Но она только тогда угомонилась, когда я сказал, что вынужден буду поставить около нее двух часовых с винтовками, которые, при малейшем ее неповиновении требованиям караульного унтер-офицера, употребят в дело оружие. Только эта угроза заставила смириться погромщицу.
При осмотре платья Полубояриновой, в карманах оказалось несколько чековых книжек, из которых было видно, что она выдавала большие суммы, доходящие до нескольких тысяч рублей, видным деятелям Союза Русского Народа. […] Арест Полубояриновой был произведен как раз вовремя.
А.Ф. Керенский при одном из своих посещений Министерского павильона хотел выпустить Полубояринову. Этот идейный, мягкой души человек пожалел старую женщину. Он не видел в ней той силы, которая может поколебать новый строй. Но узнав о вызывающем ее поведении и дерзком обращении с чинами караула, которых она называла “жандармами”, с явною целью оскорбить, распорядился задержать ее еще на некоторое время под стражей».



Елена Адриановна Полубояринова.

Впоследствии Е.А. Полубояринова, по словам автора очерка о ней А.С. Степанова, «очень достойно вела себя на допросе, не пыталась выгородить себя и не предала соратников по борьбе. В итоге на запрос прокурора Петроградской судебной палаты ЧСК сообщила 13 июня 1917 г, что “при настоящем положении расследования преступной деятельности Союза Русского Народа не добыто материала, изобличающего Елену Полубояринову в каком-либо преступном деянии и потому привлекать ее в качестве обвиняемой Комиссией не предположено”. Тем не менее, ее продолжали содержать в тюрьме…»
Освободиться она смогла только после октябрьского переворота. Вскоре, однако, она была расстреляна чекистами во время «красного террора».
Ночью 21 марта в Министерский павильон были доставлены из Торнео супруги Риман. От одного имени генерал-майора Николая Карловича Римана (1864–1917? 1938?) профессиональных революционеров буквально трясло. Именно он в 1905 г. совместно с полковником Г.А. Мином, командуя Лейб-Гвардии Семеновским полком быстро и решительно подавил восстание в Москве.
«Когда Римана, – писал Г.Г. Перетц, – привели в Министерский павильон, то его сразу узнал ефрейтор Преображенского полка Дмитрий Пальчиков, служивший ранее в Семеновском полку в роте Римана. Между ними произошел следующий интересный разговор:
– Здравствуйте, господин генерал!
– Здравствуйте.
– Вы помните бывшего Вашего подчиненного роты Ея Величества Семеновского полка Дмитрия Пальчикова?
– Помню, помню… (пауза). Я очень не рад видеть своего солдата при таких обстоятельствах; моей роты солдат должен находиться рядом со мной».
В этом был весь прямой и честный Риман.
Супруга Николая Карловича Александра Александровна, фрейлина Двора Императрицы Александры Феодоровны, также была арестована и помещена в Министерский павильон.



«Молодец!» Приписка Императора Николая II на Всеподданнейшем рапорте о действиях Лейб-Гвардии Семеновского полка под командой полковника Николая Карловича Римана по усмирению мятежников в годы первой революции.

Личных друзей Императрицы А.А. Вырубову и Ю.А. Ден арестовывал сам Керенский. Произошло это в Александровском Дворце Царского Села 21 марта 1917 г.
«Лили, – сказала Государыня Ден, прощаясь, – страдая, мы очищаемся для Небес. Прощаемся мы не навсегда. Мы встретимся в ином мiре».
«Там и в Боге мы всегда вместе!» – сказала Императрица Вырубовой, обнявшись и обменявшись кольцами.
Даже тяжелая болезнь Вырубовой (корь) не остановила министра юстиции.
«Я была настолько слаба, – писала впоследствии Анна Александровна, – что меня почти на руках снесли к мотору […] День был пасмурный и холодный; у меня кружилась голова от слабости и волнения. Через несколько минут мы очутились в Царском павильоне, в комнате, где я так часто встречала Их Величества. Нас ожидал министерский поезд – поезд Керенского. У дверей купе встали часовые. […] Влетел Керенский с каким-то солдатом и крикнул на меня и на мою подругу, чтобы мы назвали свои фамилии. Лили не сразу к нему повернулась. “Отвечайте, когда я с вами говорю”, – закричал он. Мы в недоумении на него смотрели. “Ну что, вы довольны теперь?” – спросил Керенский солдата, когда мы наконец назвали наши фамилии».
«Неожиданно до меня дошло, – излагает тот же эпизод в своих мемуарах Ю.А. Ден, – что кто-то кричит и стучит по полу палкой. Я отпрянула от окна, чтобы узнать, в чем дело, и тут увидела Керенского, злобно уставившегося на меня.
– Послушайте, Вы! Почему не отвечаете, когда с Вами разговаривают? – неистовствовал он.
Я взглянула на него, не говоря ни слова. Никто еще не обращался со мной таким образом! Женщина я высокая; возможно, мой рост (я смотрела на него сверху вниз) и невысказанное презрение заставили его поубавить тон.
– Просто я хотел уведомить Вас о том, что я везу Вас в дом предварительного заключения при Дворце правосудия, – продолжал Керенский. – Оттуда Вас переведут в другое здание, – многозначительно добавил он, – где Вы и останетесь.
Я по-прежнему смотрела на него как на пустое место, и он ретировался в свое купе. Через десять минут мы прибыли в Петроград».



Юлия Александровна Ден (1885–1963).

«…Мрачным нам показался город… – вспоминала Вырубова. – […] Подъехали к Министерству юстиции. […] Офицеры привели нас в комнату на третьем этаже без мебели, с окном во двор; после внесли два дивана; грязные солдаты встали у двери».
Когда женщины остались одни, Ден спросила Вырубову о бумагах, бывших при ней. «У меня при себе несколько писем Государыни, кое-какие письма от Григория и две его фотографии». Все этот тут же было разорвано на мелкие кусочки.
На следующий день, пишет Анна Александровна, «около трех часов вошел полковник Перетц и вооруженные юнкера и меня повели. Обнявшись, мы расстались с Лили».
Ден запомнился один из пришедших офицеров. Было видно, как он растерялся, увидев в руках у Вырубовой костыли. По писаниям газетчиков и расхожим рассказам он представлял ее совершенно иной.
«Перед ним стояла мнимая Распутинская сообщница – крохотное дрожащее существо с миловидным лицом и жалобным детским голоском. Офицер глазам своим не верил.
– Так вы хотите сказать, что Вы инвалид? – неуверенно проговорил он. […]
Появилась стайка журналистов обоего пола, но одинаково растрепанных и неухоженных. Они что-то торопливо записывали, посматривая полупрезрительно-полусочувственно на исчезнувшую в темноте жалкую фигурку».



Заметка с фотографией из газеты революционного времени, повествующая о Вырубовой как о «самой неистовой поклонницы Гришки Распутина».

22 марта, вспоминал Г.Г. Перетц, «утром от секретаря министра юстиции была получена телефонограмма с требованием выслать в здание министерства автомобиль с самым надежным караулом. Я сам поехал, взяв с собой юнкеров Владимiрского училища. [По свидетельству А.А. Вырубовой, юнкера сплошь были евреями.]
По поручению Керенского я принял из его квартиры арестованную им лично накануне в Царском Селе Анну Вырубову, самую близкую женщину к Царице и поклонницу Григория Распутина.
Мне приходилось много слышать раньше о Вырубовой, ее называли красавицей, но каково же было мое удивление, когда я увидел перед собой обрюзгшую пожилую женщину, лет за сорок, толстую, с красным лицом и на костыле! Вырубова хромала со времени катастрофы в 1915 году на Царскосельской железной дороге, где ей повредило ногу.
Вместе с Вырубовой в комнате была фрейлина Ден, которая помогла одеться Вырубовой, но осталась в квартире Керенского под арестом. Одета Вырубова была скромно; лиловое шерстяное платье, бархатный сак с маленьким меховым воротником, простенькая шляпка, на руках несколько колец, тоже недорогих, среди них 1-2 монастырской работы с надписями.
Мне было поручено с Вырубовой заехать в Таврический дворец, захватить там Е. Сухомлинову и обеих отвезти в Петропавловскую крепость, где заключить в Трубецкой бастион».
«Перетц, – читаем в воспоминаниях А.А. Вырубовой, – приказал мне сесть в мотор; сел сам, вооруженные юнкера сели с ним, и всю дорогу нагло глумились надо мной. Было очень трудно сохранить спокойствие и хладнокровие, но я старалась не слушать. “Вам с вашим Гришкой надо бы поставить памятник, что помогли совершиться революции!”
Я перекрестилась, проезжая мимо церкви. “Нечего вам креститься, – сказал он, ухмыляясь, – лучше молились бы за несчастных жертв революции”… Куда везут меня? – думала я. “Вот, всю ночь мы думали, где бы вам найти лучшее помещение, – продолжал полковник, – и решили, что Трубецкой бастион самое подходящее!”
После нескольких фраз он крикнул на меня: “Почему вы ничего не отвечаете?” – “Мне вам нечего отвечать”, – сказала я. Тогда он набросился на Их Величества, обзывая Их разными оскорбительными именами, и прибавил, что, вероятно, у Них сейчас “истерика” после всего случившегося.
Я больше молчать не могла и сказала: “Если бы вы знали, с каким достоинством Они переносят все то, что случилось, вы бы не смели так говорить, а преклонились бы перед Ними”. Перетц замолчал».
«…Она, – читаем в мемуарах последнего, – стала говорить о болезни Детей Царицы, о своей болезни (у нее была корь), о настроении в Александровском Дворце, причем сказала буквально следующее:
– Они там все совершенно спокойны. Всегда спокоен, кто никому зла не делал, а Они никому зла не желали!
В этот момент автомобиль въехал во двор Таврического дворца, и мысли Вырубовой перенеслись к детским годам. Она не выдержала, тяжело вздохнула и уронила фразу:
– Здесь я девочкой так часто каталась на коньках!
На щеке ее блеснула слеза, но она быстро овладела собой…»
«Юнкера, – отметила А.А. Вырубова, – выглядели евреями, но держали себя корректно. […] Подъезжая к Таврическому Дворцу, он сказал, что сперва мы едем в Думу, а после в Петропавловскую крепость. Хорошо, что в крепость, почему-то подумала я; мне не хотелось быть арестованной в Думе, где находились все враги Их Величеств».



Анна Александровна Вырубова.

Оставшейся после увоза А.А. Вырубовой в Министерстве юстиции и вскоре выпущенной на свободу Ю.А. Ден А.Ф. Керенский совершенно откровенно «зловеще и многозначительно» дал понять, в чем ее вина: «Вы знаете слишком много. С самого начала революции Вы неизменно находились в обществе Императрицы. Если захотите, то сможете совершенно иначе осветить недавние события, относительно которых мы придерживаемся иного мнения. Вы опасны».
Для всех остальных была готова стандартная версия. Ее занес уже 22 марта в свой дневник Д.В. Философов: «Вырубову пришлось арестовать, чтоб над ней не совершили самосуда».



Продолжение следует.