Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (7)




Падение в войну (окончание)


Совещание 12 июля, в субботу, прошло, по словам участвовавшего в нем Военного министра, в Красном Селе в малом летнем дворце Великого Князя Николая Николаевича.
«Государь, – вспоминал Военный министр генерал В.А. Сухомлинов, – вошел в зал заседаний вместе с дядей. На Нем была летняя форма одежды Своего гусарского полка. Как всегда, приветливо улыбаясь и не показывая никакого душевного волнения, Государь приветствовал присутствующих общим поклоном и без особых церемоний сел за стол. По Его правую руку сел Горемыкин, по левую – Великий Князь.
Помещение в котором мы собрались, было большой столовой, примитивно устроенной, с большими стеклянными дверьми, ведущими через балкон или веранду в парк. Посреди стоял большой, покрытый зеленой скатертью обеденный стол, за который мы, по знаку Государя, сели. Против Государя сидел Сазонов; я сидел рядом с министром финансов Барком. Морского министра я на заседании не видел.



Министры финансов стран Антанты: П.Л. Барк, Александр Рибо и Дэвид Ллойд Джордж.

Без всякого вступления Государь предоставил слово министру иностранных дел, который нам в получасовой речи обрисовал положение, создавшееся вследствие австро-сербского конфликта для России. То, о чем Сазонов докладывал, было крупным обвинением австро-венгерской дипломатии. Все присутствовавшие получили впечатление, что дело идет о планомерном вызове, против которого государства Антанты, Франция и Англия, восстанут вместе с Россией, если последняя попытается допустить насилия над славянским собратом. Сазонов сильно подействовал на наши воинские чувства. Он нам объявил, что непомерным требованиям можно противопоставить, после того как все дипломатические средства для достижения соглашения оказались безплодными, только военную демонстрацию. Он заключил указанием на то, что наступил случай, когда русская дипломатия может посредством частичной мобилизации против Австрии поставить ее дипломатию на место. Технически это означало распоряжение о подготовительном к войне периоде. О вероятности или даже возможности войны не было речи.
Государь был совершенно спокоен. Впоследствии выяснилось, что накануне заседания у него было продолжительное собеседование с глазу на глаз с Его дядей, Великим Князем Николаем Николаевичем, который молча сидел рядом с Государем и, нервничая, курил. Для меня, в течение целого ряда лет имевшего случай наблюдать отношения этих двух Высочайших Особ, было совершенно ясно, что Великий Князь настроил Государя уже заранее, без свидетелей, и говорить теперь в заседании ему не было никакой надобности.
Несмотря на то, что Австрия явно закусила удила, у многих членов заседания была надежда на благополучный исход конфликта.
В заключительном слове Государя была та же надежда, но Он находил, что теперь уже требуется более или менее серьезная угроза. Австрия дошла до того, что не отвечает даже на наши дипломатические миролюбивые предложения. Поэтому Царь признал целесообразным применить подготовленную именно на этот случай частичную мобилизацию, которая для Германии будет служить доказательством отсутствия с нашей стороны неприязненных действий по отношению к ней.
На этом основании и решено было предварительно объявить начало подготовительного к войне периода с 13/26 июля. Если же и после этого не наступит улучшение в дальнейших дипломатических переговорах, то объявить частичную мобилизацию» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 287-288).
Из процитированного отрывка хорошо видно, как Государя заманивали, склоняли к «нужному» решению, утверждая, что это не более, чем демонстрация. Причем разгадать это было не так уж сложно, вспомнив сравнительно недавние обстоятельства осложнений в связи с Балканскими войнами.
Военный министр следующим образом оценивал роль этого совещания в дальнейшем развитии событий: «Сазонов и Великий Князь до отъезда французского президента действовали за кулисами, после же совещания [12/]25 июля, опираясь на принятые тогда решения и данный министру иностранных дел мандат, они действовали без всякого контакта с Военным министром. Великий Князь, прежде всего, взялся воинственно настроить Государя и поддерживать Его в этом настроении. Сазонов действовал согласно директивам, которые он получал через Извольского…» (Там же. С. 301).



Министр иностранных дел С.Д. Сазонов с премьер-министром Франции Рене Вивиани. Петергоф Июль 1914 г.

Существовало еще и масонское влияние. О принадлежности министра иностранных дел Российской Империи к одной из английских лож стало известно только после революции («Русские масоны» // «Луч Света». Кн. IV. Мюнхен. 1922. С. 90; Список русских масонов, опубликованный в выходившем под редакцией генерального секретаря и основателя Французского антимасонского объединения аббата Жюля Турмантена журнале «La Franc-Maçonnerie démasquée» (10-25.12.1919. №№ 23-24): А.Д. Нечволодов «Император Николай II и евреи». М. 2013. С. 39; О.А. Платонов «Тайная история масонства 1731-1996». М. 1996. С. 371).
Один из участников состоявшегося 11 июля экстренного заседания Совета министров, записей о ходе которого не сохранилось (зафиксированы только принятые на нем решения), подчеркивал, что «наиболее горячо был настроен министр иностранных дел С.Д. Сазонов» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915). Записи, заметки, материалы и воспоминания бывшего помощника управляющего делами Совета министров». Вводная ст. и комм. Р. Ш. Ганелина и М. Ф. Флоринского // «Русское Прошлое». Кн. 7. СПб. 1996. С. 254).
Выводы о ведущей роли этого министра в развязывании войны напрашиваются сами собой после прочтения дневниковых записей за эти дни французского дипломата М. Палеолога. «Германию он определенно не любил, – характеризовал С.Д. Сазонова помощник управляющего делами Совета министров А.Н. Яхонтов, – […] Возникшую войну, ознаменовавшуюся объединением могущественной тройственной коалиции, он считал справедливым возмездием. Не лежало его сердце и к балканским славянам. Но после австрийского ультиматума Сербии в выступлениях С.Д. Сазонова зазвучали уже иные песни и он горячо ратовал за славянских братьев» (Там же. С. 326).
«Доля вины за начало войны, – поверял в сентябре 1918 г. свои заветные мысли дневнику П.Н. Милюков, – на нас, несомненно, лежит. Но Сазонов уговорил Царя не отменять мобилизацию уже тогда, когда получил обещание [министра иностранных дел Англии] Грея (Григорий Николаевич Трубецкой сообщил мне, что Великий Князь Дмитрий Павлович привез Царю письмо Георга, после которого все чувствовали себя особенно бодро)» («Дневник П.Н. Милюкова. 1918-1921». М. 2005. С. 140).



Эдуард Грей и А.П. Извольский. Лондон. Октябрь 1908 г.

Видимо, несоразмерная его положению роль, которую сыграл в развязывании войны министр иностранных дел С.Д. Сазонов, заставила супругу верного адъютанта другого «ястреба» – Великого Князя Николая Николаевича – княгиню Ю. Кантакузину в 1919 г., когда события были еще свежи в памяти да и сами их участники живы, написать и опубликовать: «Сазонов, по-видимому, поте¬ряв надежду на мирный исход, отдал приказ о мобилизации» (Ю. Кантакузина «Революционные дни». Гл. 11).
Интересно, что такая оценка роли С.Д. Сазонова не была чужда и Григорию Ефимовичу, считавшему этого министра «наиболее виновным в войне с Германией» («Дорогой наш Отец. Г.Е. Распутин-Новый глазами его дочери и духовных чад». Автор-составитель С.В. Фомин. М. 2012. С. 117-118).
О том же, со слов заведовавшего дипломатической канцелярией Николая Николаевича в Ставке Н.А. Базили, свидетельствовал в своих воспоминаниях сын старшего адъютанта Великого Князя (Князь А. Щербатов, Л. Криворучкина-Щербатова «Право на прошлое». С. 383).
Народное сознание, зафиксированное в разговорах крестьян, впоследствии безошибочно определяло роль Великого Князя: «поджигатель войны» (Б.И. Колоницкий «Евреи и антисемитизм в делах по оскорблению Членов Российского Императорского Дома (1914-1916 гг.)» // «Мiровой кризис 1914-1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства». М. 2005. С. 93). И действительно, в это воистину судьбоносное предгрозовое время и дня не проходило без попыток повлиять на Государя со стороны Великого Князя. Роль «Грозного дяди» в эти дни видна, в частности, и из поденной записи французского посла от 12 июля: «В половине девятого мой военный атташе, генерал де Лагиш, вызван в Красное Село для переговоров с Великим Князем Николаем Николаевичем и Военным министром генералом Сухомлиновым» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 32).
«…Выясняется, – вспоминал генерал В.А. Сухомлинов, – что [16/]29 июля вместо решенной частичной мобилизации едва не объявили общую. За моей спиной пытались, очевидно, получить разрешение Государя объявить общую мобилизацию. По-видимому, Николай Николаевич вынудил у Государя согласие на это. Но Его Величество затем вновь изменил Свое повеление, получив телеграмму от Императора Вильгельма. Передав в управление Генерального Штаба это окончательное решение Николая II, генерал Янушкевич добавил, что Государь принимает на Себя всю ответственность за частичную мобилизацию» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 294).
Именно о подобном давлении (разумеется, не только со стороны Своего дяди, но и единомышленников последнего) писал Государь в одной из последних Своих телеграмм Германскому Императору: «Предвижу, что очень скоро, уступая оказываемому на Меня давлению, Я буду вынужден принять крайние меры, которые приведут к войне» (В. Шацилло «Первая мiровая война 1914-1918. Факты. Документы». С. 68). И Кайзер тогда вполне понимал своего Двоюродного брата: «…Я вполне понимаю, как трудно Тебе и Твоему Правительству противостоять силе общественного мнения» (Там же).
Нельзя при этом не согласиться и с германским канцлером Т. Бетманом-Гольвегом, еще во время войны обратившим внимание на упущенное многими: «…Очень часто войны осуществляются и планируются не правительствами. Народы могут принудить к вооруженному противостоянию шумные и фанатичные меньшинства. Эта опасность существует до сих пор и, вероятно, сегодня в еще более значительной степени, чем раньше, после того как общественное мнение, настроение народа, агитация всё более склоняются к войне» (О.Ю. Пленков «Триумф Мифа над разумом. (Немецкая история и катастрофа 1933 года)». СПб. 2011. С. 395). В России, кстати, так уже было накануне войны с Турцией 1877-1878 гг. (С.В. Фомин «Золотой клинок Империи. Свиты ЕИВ генерал от кавалерии граф Федор Артурович Келлер». Изд. 2-е. М. 2009. С. 18-34).



Государь Николай Александрович и Германский Император Вильгельм II на крейсере «Берлин» в Балтийском море. 24 июля 1905 г.:
https://sudilovski.livejournal.com/41631.html

Современные историки так оценивают это безпрецедентное влияние на Государя: «Царь оказался под давлением Собственных военных, побуждавших Его к мобилизации, французы также настаивали на мобилизации. […] Сазонов, когда узнал об австрийском ультиматуме 24 июля, посоветовал сербам принять его, но через несколько часов посоветовал Царю объявить частичную мобилизацию. 31 июля военные убедили Царя в том, что частичная мобилизация невозможна, и была объявлена полная» (О.Ю. Пленков «Триумф Мифа над разумом». С. 175).
Переоценка собственных сил, давление германофобов и антантофилов на Императора завершились сначала февральским, а затем и октябрьским переворотом 1917 г., приведшими к крушению Исторической России и несшими в себе, по словам Н.А. Бердяева (причем, безотносительно даже к тому, что было на самом деле), еще один «горестный и унизительный для русского народа смысл: русский народ не выдержал великого испытания войной. Все народы приняли участие в мiровой войне с тем духовным и материальным багажом, который накопился у них за долгую историю. Русский народ оказался банкротом. У него оказалось слаборазвитым чувство чести» (Н.А. Бердяев «Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии». Париж. 1970. С. 15).

***
По словам начальника Генерального Штаба, а затем возглавившего штаб Ставки генерала Н.Н. Янушкевича, «вопрос о том, кто будет Верховным Главнокомандующим решен был не сразу, ибо Государь Император Сам хотел стать во главе армий, но министры упросили Его Величество не оставлять управления государством» (П.К. Кондзеровский «В Ставке Верховного. 1914-1917». Париж. 1967. С. 10).
Что касается Великого Князя, то в довоенное время его предполагаемое назначение на случай войны менялось несколько раз. Так, согласно расписанию командования на случай войны с Германией и Австро-Венгрией, составленному в 1903 г., Николай Николаевич значился главнокомандующим армиями Германского фронта. По расписанию на случай Большой Европейской войны, утвержденному после подавления первой революции 1905-1907 гг., он стал занимать должность Главнокомандующего Действующей армией. В 1910 г. новый Военный министр генерал В.А. Сухомлинов внес в мобилизационное расписание существенную коррективу: Главковерхом должен был стать Сам Император. Что касается Николая Николаевича, то по перечню должностей 1912 г. за ним оставалось командование 6-й армией. Наконец, Великого Князя предполагалось назначить командовать армиями Северо-Западного фронта (А.Ф. Редигер «История моей жизни. Воспоминания Военного министра». Т. 2. М. 1999. С. 376).
18 июля, в пятницу, поскольку Император Николай II «решил Сам стать во главе Действующей армии, то ввиду предстоящего отъезда на фронт состоялось заседание Совета Министров под председательством Самого Государя в Петергофе, на так называемой “ферме”. В сущности это был небольшой павильон в парке, всего одна зала с небольшими пристройками примитивного фасона и незатейливой меблировкой» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 295).
На нем Государь, намеревавшийся стать во главе Армии, «под давлением Своих ближайших сотрудников-министров», «принужден был уступить» (Ю.Н. Данилов «На пути к крушению». С. 37).
«Не признавая возможным, – говорилось в Высочайшем Указе 20 июля 1914 г., – по причинам общегосударственного характера стать теперь же во главе Наших сухопутных и морских сил, привлеченных для военных действий, признали Мы за благо…»
После этого исторического совещания, когда все министры, включая Военного, выступили против принятия Государем на Себя Главного командования, во время очередного доклада у генерала В.А. Сухомлинова с Императором произошел важный для понимания ситуации разговор. «Когда я вошел в кабинет Государя, – вспоминал генерал, – то Он встретил меня со словами: “И вы пошли против Меня, – так Я теперь назначаю вас Верховным главнокомандующим”. Я никак не ожидал ничего подобного». Владимiр Александрович поинтересовался: «Какое положение при этом будет Великого Князя Николая Николаевича?» Царь на это ответил: «Он будет командовать шестой армией» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 297-298).
Нежелание Государя назначать Николая Николаевича Верховным главнокомандующим подтверждал и Великий Князь Александр Михайлович: «В начале войны Царь не хотел вверить Верховное командование Русской армией дяде Николаше, прекрасно сознавая, что его военный дилетантизм быстро поблекнет перед военным гением Людендорфа и Макензена» (Великий Князь Александр Михайлович «Воспоминания». С. 176).
И все-таки назначение состоялось. Тому были, конечно, свои резоны.
По словам генерала В.А. Сухомлинова, «Николая Николаевича считали человеком сильной воли, от которого ожидали, что он справится не только с генералами, но и с остальными Великими Князьями и что ему удастся устранить или по крайней мере парализовать придворные влияния на Царя». Назначение это также могло состояться, благодаря учету «настроения петербургского общества» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 306, 310).
Вынуждали к этому и другие причины. Еще в 1912 г., как мы уже писали, «окруженный блестящей свитой», Николай Николаевич посетил Францию, где, по словам его биографа генерала Ю.Н. Данилова, «сумел произвести сильное впечатление и где на него установился взгляд, как на будущего русского Верховного главнокомандующего в случае войны с Центральными державами» (Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 46). «Этому взгляду как бы соответствовала та свита, которая с ним прибыла во Францию»
«Если взглянуть этому высказыванию под подкладку, – совершенно справедливо замечает автор обстоятельного предисловия к публикации этого безудержного панегирика, – то не получится ли, что Николай Николаевич был назначен главковерхом по требованию французского правительства, в то время бывшего попросту исполнительным органом “Великого Востока”? Рычаг влияния на Императора у французов был – пресловутые французские займы, на которые была проведена военная реформа в России» («Автор и его герой» // Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 18). Французские дрессировщики взращивали в своих интересах бойцовую собаку, которая должна была встать, в случае надобности, на защиту хозяина/кормильца. Как в свое время писал Н.С. Лесков, «Париж играет, Петербург пляшет под звуки волшебной флейты» (Н.С. Лесков «На ножах». М. 2012. С. 313).
Именным Высочайшим указом от 20 июля 1914 г. Император повелел «генералу от кавалерии ЕИВ Великому Князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим». При этом немногим было известно, что решение это было во многом компромиссным. Царь вовсе не отказался от мысли возглавить Свою Армию.
Начальник Штаба генерал Н.Н. Янушкевич уведомлял в циркуляре от 20 июля 1914 года командующего Северо-Западным фронтом генерала Я.Г. Жилинского: «Государь Император повелел быть Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Николаевичу Верховным главнокомандующим, впредь до того времени, когда Его Императорскому Величеству благоугодно будет вступить в предводительство вооруженными силами лично» («Восточно-Прусская операция. Сб. документов. М. 1939. С. 90).
«После завтрака, – записал Император 19 июля, в субботу, в дневник, – вызвал Николашу и объявил ему о его назначении Верховным главнокомандующим впредь до Моего приезда в армию. Поехал с Аликс в Дивеевскую обитель. Погулял с Детьми. В 6 ½ поехали ко всенощной. По возвращении оттуда узнали, что Германия нам объявила войну».
Связь судьбоносных событий в жизни Царя и Его Семьи (от рождения Наследника Престола до начала войны, а далее и предсказания того, что случится позже) очевидна. Поясним, что под «Дивеевской обителью» из Царского дневника имеется в виду Подворье Серафимо-Дивеевского монастыря в Старом Петергофе.



В 1904 г. сразу же после появления на свет Цесаревича Алексея Николаевича на месте будущего Подворья возвели деревянную часовню во имя Преподобного Серафима Саровского, а рядом заложили пятиглавую каменную церковь в стиле московского барокко конца XVII в. В 1906 г. после завершения строительства храма часовню переосвятили в честь иконы Божией Матери «Умиления», а церковь посвятили памяти Преподобного Серафима. Один из ее пределов был Святой мученицы Царицы Александры, а другой – Святителя Николая Чудотворца. Были возведены также сестринский корпус, приют для солдатских детей-сирот, иконописные и мозаичные мастерские, гостиница. К 1917 г. на Подворье было около 80 монахинь. Созданная после революции тайная община просуществовала вплоть до 1932 г., когда ее разгромили. Была уничтожена и большая часть построек.


Великий Князь, как и многие другие представители Императорского Дома, был шефом Магдебургского гусарского полка Германской Императорской армии. Сразу же после объявления войны он приказал сжечь поднесенный ему мундир этого полка, однако практичная его супруга спасла эту форму «из-за роскошного бобрового воротника» (З.И. Белякова З.И. «Великие Князья Николаевичи в Высшем свете и на войне». С. 208-209).
По иронии судьбы, приехавшему на проводы уже русского полка, шефом которого он состоял, Великому Князю «подвели командирскую лошадь, ту самую, которую он только что купил у Кронпринца» – Наследника Германского Престола (Князь Гавриил Константинович «В Мраморном дворце. С. 161). К счастью, ему об этом не сказали.
Однако, куда ж было деваться от пронизывавших не только Царский Дом и русскую аристократию, но и всю Россию в целом связей с Германским мiром…



Великий Князь Николай Николаевич в форме магдебургских гусар вместе с близким ему генералом князем В.Н. Орловым.
10-й Магдебургский гусарский полк был создан в Пруссии в конце 1813 г. после Лейпцигской битвы. «Зеленые гусары» сражались в битве при Садове 1866 г., входили в состав германского экспедиционного корпуса при подавлении в 1900 г. боксерского восстания в Китае. В годы Великой войны полк сражался в Бельгии, участвовал во взятии Брюсселя. Впоследствии был спешен, участвуя в позиционной войне на Западном фронте. В 1917 г. полк переместили на восток. Он принимал участие в боях в Восточной Галиции, на Буковине и в Карпатах. Великий Князь Николай Николаевич до 1914 г. был шефом этого полка (Regimentsinhaber).


В качестве Главнокомандующего сотрудники Ставки увидели Николая Николаевича впервые на молебне в церкви Главного Штаба (П.К. Кондзеровский «В Ставке Верховного». С. 12).
«В день объявления войны, – вспоминал князь Д.Д. Тундутов, – я с моим шефом генералом Янушкевичем были на спектакле в Высочайшем присутствии в Красносельском театре. Генерал Янушкевич, приказав мне ехать в Петроград и явиться на другой день утром в Генеральный Штаб, сам отбыл к Государю, где было назначено экстренное заседание Совета Министров. Когда я явился на другой день к генералу Янушкевичу, это было 20 июля, генерал мне сказал: “Великий Князь Николай Николаевич назначен Верховным главнокомандующим, я – начальником его штаба, вы будете со мной”. Тем вечером мы все должны были собраться в Н. Петергоф к 9 часам, куда будет подан поезд Верховного, и откуда назначен был в ту же ночь отъезд Великого Князя на фронт. Прибыв к назначенному часу в Петергоф, я застал поезд уже готовым, свита Верховного уже грузилась в вагоны» (В.В. Марковчин «Три атамана». М. 2003. С. 275).
«Штаб Верховного главнокомандующего, – писал адмирал А.Д. Бубнов, – был размещен в нескольких поездах. В первом поезде находился Великий Князь Главнокомандующий, его брат Великий Князь Петр Николаевич, ближайшая их свита, – начальник штаба генерал Янушкевич, генерал-квартирмейстер генерал Ю.Н. Данилов с офицерами оперативного отделения своего управления, протопресвитер военного духовенства о. Георгий Шавельский и представители союзных армий при Верховном главнокомандующем […] Во втором поезде находилось управление дежурного генерала во главе с генералом П.К. Кондзеровским, управление военных сообщений во главе с генералом И.А. Ронжиным, военно-морское управление во главе с контр-адмиралом Д.В. Ненюковым, в составе которого был Великий Князь Кирилл Владимiрович, дипломатическая канцелярия во главе с Н.А. Базили […], гражданская канцелярия во главе с князем Оболенским…» (А.Д. Бубнов «В Царской Ставке». С. 18-19).
Личный вагон Великого Князя был устлан «медвежьими шкурами и восточными коврами», спальный вагон украшали двести икон (З.И. Белякова З.И. «Великие Князья Николаевичи в Высшем свете и на войне». С. 210-211).
«Отъезжали мы вечером, – вспоминал генерал П.К. Кондзеровский, – от вокзала Царской ветки, что у Царскосельского вокзала. Первым эшелоном шел поезд Великого Князя с состоящими при нем лицами; он выходил из Петергофа и, если не ошибаюсь, не заходил в Петербург. Собственно Штаб шел вторым эшелоном, а третьим – обоз. […] До станции Барановичи […] мы ехали три ночи и два дня и очень рано утром 3-го августа пришли к месту назначения» (П.К. Кондзеровский «В Ставке Верховного». С. 18, 21).
Характерно, что среди окружения Великого Князя интриги, направленные против Государя, начались уже в то время, когда поезд еще не увез штаб Верховного в Ставку. «К назначенному времени я прибыл в Петергоф, – пишет в своих воспоминаниях протопресвитер Г. Шавельский. – Великого Князя еще не было, но вся свита была в сборе. […] Свита волновалась: приедет или не приедет Государь провожать Великого Князя? Большинство думало: должен приехать. Вот приехали Великие Князья Николай и Петр Николаевичи с Великими Княгинями и детьми. […] Видно было, что все с нетерпением ждут, когда же приедет Государь. Но… Государь прислал Своего Дворцового коменданта, генерала Воейкова, приветствовать отъезжающего Великого Князя. Разочарование было большое…» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 89).
Прости, отец Георгий, но мы сегодня расстроены гораздо сильнее, поскольку врать, как известно, вообще нехорошо, а священнослужителю и вовсе недопустимо. Ведь на деле-то было всё по-другому. «К отходу поезда, – вспоминал один из членов свиты Николая Николаевича, – прибыл Государь, Который вошел в вагон Верховного, пробыл там минут 10, после чего наш поезд тронулся» (В.В. Марковчин «Три атамана». С. 275).
Более подробное описание дано в мемуарах генерала В.Ф. Джунковского, также присутствовавшего при проводах: «В Петергофе поезд Верховного главнокомандующего отходил от станции Новый Петергоф. К отходу поезда в Царских комнатах собрались все начальствующие лица, затем съехались все Особы Царской Семьи, приехал Государь. […] Плавно, без свистков, тихо отошел поезд, увозя Великого Князя с его штабом в Ставку. Государь последний благословил и обнял Верховного главнокомандующего» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 384).



Обед, данный Московским городским самоуправлением в честь французских гостей в Большой Московской гостинице.

«…У нас в стране (да и не только), – пишет по поводу причин, приведших к войне, современный петербургский историк О.Ю. Пленков, – обычно доминирует мнение именно о исключительно немецкой вине. Это мнение связано не с точными доказательствами и документальными свидетельствами, а с настроениями и эмоциями, и более всего – с весьма распространенной большую часть ХХ в. германофобией. […] В августе 1914 г. большинство немцев считало, что начинающаяся война для Германии является оборонительной, справедливой войной […] Впоследствии возложение всей ответственности за войну на немцев Парижской мирной конференцией стало для Германии большим психологическим шоком и совершенной неожиданностью. […] Любопытно, что в 1913 г. немецкие траты на вооружения и армию составляли 3,5% от ВВП – это больше, чем в Великобритании (3,1%) и Австро-Венгрии (2,8%), но меньше, чем во Франции (3,9%) и России (4,6%)» (О.Ю. Пленков «Триумф Мифа над разумом». С. 169-171).
Сразу же после назначения Главнокомандующим, по свидетельству французского посла в России М. Палеолога, Великий Князь заявил, что «в знак союза велит носить рядом со своим собственным флагом французский военный флаг, преподнесенный ему два года назад генералом Жоффром» (Р. Пуанкаре «На службе Франции. 1914-1915». М.-Минск. 2002. С. 25).
«Еще накануне Балканской кампании 1913 года, – пишут современные исследователи, – жена Великого Князя, Анастасия Николаевна, обожавшая интриги и светские, и политические, после одного из сеансов столоверчения уверяла всех в том, что дух Жанны Д`Арк обязался патронировать Николая Николаевича в случае войны. Тогда Николай Второй не стал вмешиваться в балканские дела. Теперь Великий Князь часто начинал свои выступления со слов: “Дух Жанны Д`Арк с нами”» (В. Маерова «Великая Княгиня Елизавета Феодоровна». М. 2001. С. 289).
С первых приказов, отдававшихся ближайшими сотрудниками Николая Николаевича, начинается по существу фальсификация причинно-следственных связей, призванная замаскировать и скрыть как от современников, так и от потомков ненормальную зависимость Русской военной силы от Парижа. «Принимая во внимание, – разглагольствовал начальник штаба Ставки генерал Н.Н. Янушкевич, – что война Германией была объявлена сначала нам и что Франция как союзница наша считала своим долгом немедленно же поддержать нас и выступить против Германии, естественно, необходимо и нам в силу тех же союзнических обязательств поддержать французов, ввиду готовящегося против них главного удара немцев. Поддержка эта должна выразиться в возможно скорейшем нашем наступлении против оставленных в Восточной Пруссии немецких сил» («Восточно-Прусская операция. Сборник документов империалистической войны». М. 1939. С. 85).
Автор уже цитировавшегося нами предисловия к книге генерала Ю.Н. Данилова отмечает факт перехода России «от двухвекового военного сотрудничества с Германией» к конфронтации с нею, что превратило нашу страну в «орудие французской политики». «…К началу мiровой войны Россия уже в полной мере таким орудием была, и всё ее стратегическое планирование, вся подготовка к войне были подчинены военно-политическому планированию Франции. Деятельность “Великого Востока” сказалась в этом вопросе с достаточной ясностью и большой результативностью. Естественным шагом было и назначение доверенного главковерха на Восточном фронте. На эту версию, кстати, работают и последующие обвинения соперника Великого Князя, Военного министра Сухомлинова, в измене в пользу Германии» («Автор и его герой» // Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 18-19).
«Главнокомандующим, – писал русский офицер Э.Н. Гиацинтов, – был Великий Князь Николай Николаевич, который, как я считаю, был более французом, чем русским, – потому что он мог пожертвовать русскими войсками совершенно свободно только с той целью, чтобы помочь французам и англичанам» (Э.Н. Гиацинтов «Записки белого офицера». СПб. 1992. С. 51). По мнению полковника Генерального Штаба П.Н. Богдановича, «в лице Великого Князя Николая Николаевича главнокомандующий союзными армиями заслонил собою русского главнокомандующего» (П.Н. Богданович «Вторжение в Восточную Пруссию в августе 1914 года. Воспоминания офицера Генерального Штаба армии генерала Самсонова». Буэнос-Айрес. 1964. С. 18).



Великий Князь Николай Николаевич с военным министром Франции Александром Мильераном. Этот министр, занимавший в 1920-1924 гг. президентское кресло, происходил из семьи торговца, принадлежал к партии социалистов, приобрел известность как адвокат на политических процессах, среди которых был суд над русскими анархистами в Париже в 1890 г.

«Верховный главнокомандующий, – считал генерал М.Д. Бонч-Бруевич, – был всей душой предан порученному ему делу; ненавидел германцев со всем пылом своей неуравновешенной натуры и готов был на всякое решение, хотя бы только теоретически грозное для германцев, каковым и было предположение о вторжении вглубь Германии, не взвешенное с точки зрения несомненного противодействия ему со стороны германцев» («Военное дело. Сборник статей по военному искусству». Вып. 1. М. 1920. С. 7).
Даже в похвалах генерала Н.Н. Головина, относившегося к Верховному главнокомандующему с явным пиететом, содержится уже определенный вердикт его деятельности: «…Николай Николаевич со свойственным ему рыцарством решает стратегические задачи, выпадающие на русский фронт не с узкой точки зрения национальной выгоды, а с широкой общесоюзнической точки зрения. Но эта жертвенность стоит России очень дорого» (Н.Н. Головин «Военные усилия России в Мiровой войне». Т. 2. Париж. 1939. С. 135).
Именно поэтому «союзники» горой стояли за Николая Николаевича и его штаб. «Всю российскую военную стратегию в течение [1914] года вершили Великий Князь и Данилов, а всё стратегическое планирование лежало исключительно на Ю.Н. Данилове. Вершили они стратегию по французским прописям. Впрочем, это слишком сильно сказано. На самом деле, начальные операции войны были неким неудобоваримым компромиссом между требованиями стратегии и требованиями французского правительства.
В российской военной стратегии с самого начала военного планирования войны с Центральными державами приоритеты были установлены очень четко – Россия громит Австро-Венгрию, Франция должна разбить Германию или, по крайней мере, сдерживать ее, пока Россия не переключит свои основные усилия на Германию. Но давление Франции заставляло русских стратегов постоянно наращивать группировку, предназначенную для войны с Германией и, соответственно, ослаблять группировку, нацеленную против Австро-Венгрии.
В результате в августе 1914 г. Российская Армия решала одновременно две задачи – разгром австро-венгерской армии недостаточными для этого силами и разгром противостоящих германских сил. […] Французы же требовали наступления на Берлин с самого начала, не обращая внимания ни на австро-венгерские армии в Галиции, ни на германскую группировку в Восточной Пруссии» («Автор и его герой» // Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 20-21).
Даже верный слуга Николая Николаевича генерал Ю.Н. Данилов не мог не признать: «Со времени заключения в 1892 г. военной конвенции с Францией русская стратегия оказалась несвободной. Россия вступила в военный союз с Францией и таким образом обрекла себя на коалиционную войну. В своих решениях она должна была поэтому руководиться не столько обстановкой у себя на фронте, сколько общей пользой. […]
Каждому из бывших на войне хорошо известно, к каким фатальным результатам может привести вообще малонадежный сосед. Россия сознавала трудность положения французов и горела желанием честно исполнить свои обязательства перед ними. Эти чувства заставляли русские войска часто идти на подвиги крайнего самопожертвования и нести жестокие кровавые потери, которых, быть может, возможно было бы избежать, но при другом отношении к союзническим обязанностям» (Ю.Н. Данилов «Великий Князь Николай Николаевич». С. 175).
Эти откровения, изданные в Париже в 1930 г., в то время, были вполне к месту. Автор не только ничем не рисковал, но и набирал себе очки. Хозяин к тому времени умер, а непризнанный «стратег», обезпечивавший поставку русских жертв на алтарь «прекрасной Франции», вот он: оцените его, наградите его. Отнюдь не русские войска, как пишет генерал Данилов, «горели желанием» выполнить «обязательства» перед Францией, а составленные им приказы главковерха заставляли идти их на проволоку, на пулеметы, на верную гибель за Париж, за виноградники Шампани…


Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (2)



В ЧУЖОМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ
Из докладных записок Императору Николаю II
(Окончание)


Петр Николаевич Дурново (1842–1915) – министр внутренних дел Российской Империи в 1905-1906 гг.

Центральным фактором переживаемого нами периода мiровой истории является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооруженной борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побежденной стороны. Слишком уже не совместимы интересы этих двух государств, а одновременное великодержавное их существование, рано или поздно, окажется невозможным. […]
…Для Англии Германия совершенно неуязвима. Всё, что для нее доступно, это – захватить германские колонии, прекратить германскую морскую торговлю, в самом благоприятном случае, разгромить германский военный флот, но и только; а этим вынудить противника к миру нельзя. Несомненно поэтому, что Англия постарается прибегнуть к не раз с успехом испытанному ею средству и решится на вооруженное выступление не иначе, как обезпечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав. А так как Германия, в свою очередь, несомненно, не окажется изолированной, то будущая Англо-Германская война превратится в вооруженное между двумя группами держав столкновение, придерживающимися одна германской, другая английской ориентации. […]
…Англо-русское сближение ничего реально-полезного для нас не принесло. В будущем оно неизбежно сулит нам вооруженное столкновение с Германией. […]
Война ей [Германии] не нужна, коль скоро она и без нее могла бы достичь своей цели – прекращения единоличного владычества над морями Англии. Но раз эта жизненная для нее цель встречает противодействие со стороны коалиции, то Германия не отступит перед войной и, конечно, постарается даже ее вызвать, выбрав наиболее выгодный для себя момент.
Главная тяжесть войны, несомненно выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам […]
Не стоит даже говорить о том, что случится, если война окончится для нас неудачно. Финансово-экономические последствия поражения не поддаются ни учету, ни даже предвидению и, без сомнения, отразятся полным развалом всего нашего народного хозяйства. Но даже победа сулит нам крайне неблагоприятные финансовые перспективы: вконец разоренная Германия не будет в состоянии возместить нам понесенные издержки. Продиктованный в интересах Англии мирный договор не даст ей возможности экономически оправиться настолько, чтобы даже впоследствии покрыть наши военные расходы. То немногое, что, может быть, удастся с нее урвать, придется делить с союзниками, и на нашу долю придутся ничтожные, по сравнению с военными издержками, крохи. А, между тем, военные займы придется платить не без нажима со стороны союзников. Ведь после крушения германского могущества мы уже более не будем им нужны. Мало того, возросшая, вследствие победы, политическая наша мощь побудит их ослабить нас хотя бы экономически. И вот, неизбежно, даже после победного окончания войны, мы попадем в такую финансовую и экономическую кабалу к нашим кредиторам, по сравнению с которой наша теперешняя зависимость от германского капитала покажется идеалом. […]
Не следует упускать из вида, что Россия и Германия являются представительницами консервативного начала в цивилизованном мiре, противоположному началу демократическому, воплощаемому Англией, и, в несравненно меньшей степени, Францией. Как это ни странно, Англия, до мозга костей монархическая и консервативная дома, всегда во внешних своих сношениях выступала в качестве покровительницы самых демократических стремлений, неизменно потворствуя всем народным движениям, направленным к ослаблению монархического начала.
С этой точки зрения, борьба между Германией и Россией, независимо от ее исхода, глубоко не желательна для обеих сторон, как, несомненно, сводящаяся к ослаблению мiрового консервативного начала, единственным надежным оплотом которого являются названные две великие державы. Более того, нельзя не предвидеть, что, при исключительных условиях надвигающейся общеевропейской войны, таковые, опять-таки независимо от исхода ее, представляют смертельную опасность и для России и для Германии. По глубокому убеждению, основанному на тщательном многолетнем изучении всех современных противогосударственных течений, в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется и в страну-победительницу.
Слишком уж многочисленны те каналы, которыми, за много лет мирного сожительства, незримо соединены обе страны, чтобы коренные социальные потрясения, разыгравшиеся в одной из них, не отразились бы в другой. Что эти потрясения будут носить именно социальный, а не политический характер, – в этом не может быть никаких сомнений, и это не только в отношении России, но и в отношении Германии. Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедывают принципы безсознательного социализма. Несмотря на оппозиционность русского общества, столь же безсознательную, как и социализм широких слоев населения, политическая революция в России невозможна, и всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое. За нашей оппозицией нет никого, у нее нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственными чиновниками и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и не нужных и не понятных.
Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужой землею, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, – Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятную эпоху смуты 1905-1906 годов. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. […]
Если война окончится победоносно, усмирение социалистического движения, в конце концов, не представит непреодолимых затруднений. Будут аграрные волнения на почве агитации за необходимость вознаграждения солдат дополнительной нарезкой земли, будут рабочие безпорядки при переходе от вероятно повышенных заработков военного времени к нормальным расценкам – и, надо надеяться, дело только этим и ограничится, пока не докатится до нас волна германской социальной революции. Но, в случае неудачи, возможность которой при борьбе с таким противником, как Германия, нельзя не предвидеть, – социальная революция, в самом крайнем ее проявлении, у нас неизбежна.
Как уже было указано, начнется с того, что все неудачи будут приписаны Правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся, к тому же, за время войны, наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно-общим крестьянским стремление к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в безпросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению.
Как это ни странно может показаться на первый взгляд, при исключительной уравновешенности германской натуры, но Германии, в случае поражения, придется пережить не меньшие социальные потрясения. Слишком уж тяжело отразится на населении неудачная война, чтобы последствия ее не вызвали на поверхность глубоко скрытые сейчас разрушительные стремления. […]
С разгромом Германии, она лишится мiровых рынков и морской торговли, ибо цель войны – со стороны действительного ее зачинщика, Англии – это уничтожение германской конкуренции. С достижением этого, лишенные не только повышенного, но и всякого заработка, исстрадавшиеся во время войны и, естественно, озлобленные рабочие массы явятся восприимчивой почвой противо-аграрной, а затем антисоциальной пропаганды социалистических партий.
В свою очередь, эти последние, учитывая оскорбленное патриотическое чувство и накопившиеся, вследствие проигранной войны, народное раздражение против обманувших надежды населения милитаризма и феодально-бюрократического строя, свернуть с пути мирной революции, на котором они до сих пор так стойко держались, и станут на чисто революционный путь. […]
Совокупность всего вышеизложенного не может не приводить к заключению, что сближение с Англией никаких благ нам не сулит, и английская ориентация нашей дипломатии, по своему существу, глубоко ошибочна. С Англией нам не по пути, она должна быть предоставлена своей судьбе, и ссориться из-за нее с Германией нам не приходится.
Тройственное согласие – комбинация искусственная, не имеющая под собой почвы интересов, и будущее принадлежит не ей, а несравненно более жизненному тесному сближению России, Германии, примиренной с последней Франции и связанной с Россией строго оборонительным союзом Японии. Такая, лишенная всякой агрессивности по отношению к прочим государствам политическая комбинация на долгие годы обезпечит мирное сожительство культурных стран, которому угрожают не воинственные замыслы Германии, как силится доказать английская дипломатия, а лишь вполне естественное стремление Англии во что бы то ни стало удержать ускользающее от нее господство над морями. В этом направлении, а не в безплодных исканиях почвы для противоречащего, самым своим существом, нашим государственным видам и целям соглашения с Англией, и должны быть сосредоточены все усилия нашей дипломатии.

П.Н. ДУРНОВО
Февраль 1914 г.

(«Записка П.Н. Дурново. Париж». Б.г. С. 6-7, 12-14, 24-26, 28-31).


Продолжение следует.

СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (postscriptum-3)




РЕГИЦИД


Вектор меняется (окончание)


Общим местом у многих авторов православно-патриотического направления, несмотря на появившиеся уже и на русском языке исследования, являются заявления о безбожии напавшей на СССР стороны. Между тем хорошо известно, что в отличие от Красной армии, в Вермахте, например, существовал институт военных священников (католических и протестантских).
В частях Войск СС эта практика была менее распространена, однако существовавшие там «исключения» были даже гораздо более важными, особенно если иметь в виду нашу тему.
После войны упоминавшийся нами ранее Леон Дегрелль писал: «Я был первым, у кого в Войсках СС был католический священник. Позднее священники различных вероисповеданий имелись у всех».
Другим «исключением» был Легион французских добровольцев против большевизма, о котором мы также уже писали. Ему был придан военный капеллан, полевой священник – папский прелат, монсиньор Жан Мари Пьер Луи де Майоль де Люпе (1873–1955) – человек весьма необычной судьбы, узнать подробности о котором будет, думаю, небезынтересным:

https://fr.wikipedia.org/wiki/Jean_de_Mayol_de_Lupé
https://www.forez-info.com/encyclopedie/forez-1940-1944/115-a-propos-dune-tombe.html
https://www.sensusnovus.ru/featured/2015/07/20/21283.html



Жан де Майоль де Люпе в форме французского офицера с одним из добровольцев-легионеров.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5722297&dir=prev

Происходил «монах-воин» из весьма древней и знатной семьи де Майоль.
Родился в Париже 21 января 1873 г. Детство его прошло в родовом замке в деревне Люпе в кантоне Пила, воздвигнутом в XV в. во владениях, относящихся еще к эпохе Меровингов. Семья де Майоль владела им со времен Карла Великого. Наш же герой пронес привязанность к родовому гнезду через всю жизнь.
Отличительной особенностью рода, к которому он принадлежал, была верность Католической церкви (семья дала многочисленную плеяду аббатов, каноников, приоров и капелланов, немало было и принявших монашеский постриг), равно как и приверженность Монархии.
Самый день рождения Жана де Майоля совпал с восьмидесятилетием казни революционерами Короля Людовика XVI.
В годы революционного террора предки его приняли смерть за верность Монарху. Надпись на одной из плит семейного склепа в Люпе сообщает, что одного из представителей этого рода сожгли в 1793 г. в Лионе. Отец Жана – Анри, отказавшись присягать Наполеону III, поставил тем самым крест на своей военной карьере и отправился в Италию, поступив на службу к Неаполитанскому Королю Франсуа II.



Фамильный склеп семьи де Майолей в деревне Люпе.

Сам Жан де Майоль пройдя обучение в трех самых известных орденах римско-католической церкви (францисканском, иезуитском и бенедиктинском), был, согласно семейной традиции, рукоположен в 1900 г. в священники, а в 1907 г., переехав в Рим, поступил под начало одного из кардиналов.
С началом Великой войны он вместе с 1-й кавалерийской дивизией Французской армии выступает на фронт в качестве военного капеллана. Вскоре (в том же 1914-м) его берут в плен, из которого он дважды бежал; освободившись окончательно в 1916 г., он снова на фронте.
Исполняя долг священника, не раз, рискуя жизнью, он шел в самые опасные места, чтобы отпустить грехи умирающим воинам. За храбрость его удостоили многих наград, в том числе Военного Креста 1914-1918 гг. и специальной медали, учрежденной для тех, кому удалось бежать из плена.
Даже получив тяжелое ранение в сражении на реке Сомме в 1918 г., де Майоль не оставляет армию. В 1919 г. с французской Военной миссией он отправляется в Бессарабию – губернию Российской Империи, только что присоединившуюся к Румынскому Королевству. Затем он побывал в Сирии, Марокко и Алжире, выйдя по болезни в отставку в чине капитана с орденом Почетного Легиона.
После этого он вновь отправился в Рим, где сблизился с кардиналом Пачелли – ответственным за внешнюю политику государственным секретарем Ватикана, до 1928 г. папским нунцием в Германии, в 1939 г. избранным папой (с именем Пий XII).
С тех пор Жан де Майоль стал римским прелатом с титулом монсеньор, капелланом пребывавшего в изгнании Французского Королевского Дома Бурбонов, рыцарем Священного военного Константиновского ордена Святого Георгия, Великим Магистром которого был глава Королевского Дома Бурбонов Сицилийских.
В качестве профессора де Майоль читает лекции в Сорбонне. Не чужд он был и литературным занятиям. Его перу принадлежит в том числе и книга «Орифламма Святого Людовика».



Монсеньор Жан Мари Пьер Луи де Майоль де Люпе.

В разразившейся в 1939 г. войне Жану де Майолю поначалу принять участие не довелось: из-за возраста (66 лет) в мобилизации ему отказали.
Положение изменилось в 1941 г., когда сотрудничавшее с немцами правительство Виши решило сформировать Легион французских добровольцев против большевиков. Его капелланом и предложили стать де Майолю – человеку во Франции хорошо известному.
Вопреки тому, что многие потом рассказывали, согласие его на это не было вполне добровольным. Ему предложили сделку: отпустить арестованных его друзей, за которых он перед этим хлопотал. Однако престарелый священник дал согласие, лишь посоветовавшись с двумя кардиналами.
Были и другие мотивы. С одной стороны, нельзя было оставлять молодых добровольцев без духовной помощи, с другой – вера в Бога и роялистские убеждения «монаха-солдата» не позволяли ему стоять в стороне от борьбы с утвердившимся в России богоборческим режимом. «Милосердный, когда идёт речь о том, чтобы судить христианина, Майоль де Люпе, – свидетельствовал человек, знавший его, – делается невероятно твёрдым, когда речь заходит о защите Христианства Запада против большевизма!»
Так он и стал главным военным капелланом французского добровольческого легиона на Восточном фронте. Первый пункт для набора в него был открыт 8 июля 1941 г., а через несколько дней (11 июля) на зимнем велодроме в Париже состоялась массовая манифестация в его поддержку. Официальное согласие на создание Легиона французское правительство дало 5 августа, а 27 августа первые волонтеры прибыли в казармы в Версале. Этот последний день впоследствии и отмечали как день рождения Легиона.



Легионеры в центре подготовки.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5742484&dir=prev

Среди добровольцев были люди разные: дворяне и клошары, участники Великой войны и гражданской войны в Испании, сражавшиеся на стороне Франко; священники, дипломированные филологи, инженеры и акробаты-мотоциклисты.
Легион французских добровольцев против большевизма (Legion des Volontaires Francais contre le bolchevisme) был включен в состав германского Вермахта и официально именовался 638-м полком сухопутных войск, чему численно и соответствовал.
По принятому знамени Легион (неофициально, конечно) называли еще «Трехцветным», что чрезвычайно возмущало де Майоля, как роялиста непримиримо относившегося ко всем республиканским символам: флагу, «Марсельезе» и т.д.



Добровольцы Легиона у своего знамени. СССР Ноябрь 1941 г. Германский федеральный архив.

«Что они желают сказать этим “триколором”? – возмущался он. – Французское знамя никогда не было синим, белым, красным. Для меня, существует только одно знамя: белое, украшенное геральдическими лилиями графа Шамбора. Будучи легитимистом, я отказываюсь служить любой трёхцветной эмблеме, какой бы она ни была. Даже в Легионе».
Из уважения к капеллану германское командование позволило ему носить на рукаве вместо нашивки с французским триколором лазурный щиток с золотыми лилиями Бурбонов. На случай гибели при нем всегда наготове было белое Королевское знамя с теми же золотыми лилиями, чтобы, в случае гибели, было чем накрыть его тело.

https://www.proza.ru/2008/01/07/415


Почтовая марка Легиона из серии, вышедшей в 1942 г. к 130-летию похода Наполеона на Россию, с изображением современных легионеров и солдат Великой Армии.

Храбрости же монсеньору было не занимать. Невзирая на свои 70 лет, выносливость он проявлял удивительную.
«В любое время, – свидетельствовали очевидцы, – на лошади, жарким летом с обнаженным торсом старого спортсмена, с большим медным крестом на ремешке и парабеллумом в сапоге он благословляет своих “сынов”». В русских деревнях, рассказывают, он крестил детей, служил мессы.
В 1943 г. Жана де Майоля де Люпе наградили Железным Крестом второго класса.




А в июле 1944 г. Легион, понесший большие потери на Восточном фронте, получив пополнение, был передан из Вермахта в Войска СС, войдя сначала в бригаду «Франция», а затем в 33-ю гренадерскую дивизию «Шарлемань». Первоначально ей предлагали дать имя Жанны д`Арк, но затем присвоили всё же имя Карла Великого. В соответствии с новым статусом де Майолю было присвоено звание штурмбанфюрера Ваффен СС, соответствующее чину майора.
Отвечая, видимо, на часто задававшиеся ему вопросы, он сказал, что Папа знает об этом, но при этом ни святой отец, ни Гитлер не просили его оставить свое служение в этих новых условиях. «Атеистическое подразделение, говорите вы? Ну, тогда знайте, что германские инструкторы считают важным уважать национальные и религиозные обычаи мусульманских добровольцев из Боснии, встроенных в дивизию СС “Ханджар”… В нынешнее время нет другого выбора: или заключить пакт с марксизмом, или решительно встать на сторону тех, кто с ним непримиримо бьётся. Всё остальное вздор!» Высказывался он и о Гитлере: «Несмотря на видимость, он последний защитник верующих!»
Командование Войск СС оценило высокий дух окормлявшихся капелланом французских добровольцев. Вопреки существовавшей традиции, дивизии «Шарлемань» придали и других военных священников.
К тому времени там существовали и иные подобные части. Та же 28-я добровольческая гренадерская дивизия СС «Валлония». Ее создатель Леон Дегрель, выпускник иезуитского колледжа и Католического университета Леобена, с 1936 г. возглавлял партию «Рексистов» (от «Кристус Рекс» / «Царь Христос») и был весьма близок правой консервативной организации «Аксьон Франсэз», ставившей целью восстановление власти Династии Бурбонов во Франции.
Примечательно, что среди отправившихся на Восточный фронт валлонских добровольцев было немало русских эмигрантов, в большинстве своем монархистов. На левой стороне груди они носили отличительный знак: восьмиконечный православный крест в надписью «Сим победиши» на центральной поперечной перекладине.

https://www.sensusnovus.ru/featured/2015/07/23/21305.html
Одним из ближайших друзей Леона Дегреля был Георгий Васильевич Чехов (1892–1961), выпускник Императорского Петербургского Морского корпуса, участник Великой и гражданской войн. Зачисленный в начале августа 1941 г. в Легион валлонских добровольцев, Чехов (в звании капитана) был поставлен во главе 2-й роты, неофициально (из-за своего состава) называвшейся «русской». После перехода добровольцев в Войска СС командовал батальоном, а затем полком дивизии «Валлония» в звании штурмбанфюрера.
https://aquilaaquilonis.livejournal.com/292174.html
Во французской дивизии «Шарлемань» также было немало русских эмигрантов, в том числе участников гражданской войны. Некоторые из них приняли участие в последних боях второй мiровой.
На Рождество 1944 г. Жан де Майоль отслужил свою последнюю мессу и молебен в боевых условиях. Сильно заболев, он был отпущен в Мюнхен.




После боев в Померании из почти что семи с половиной тысяч добровольцев в живых осталось чуть больше тысячи человек. 25 марта 1945 г. их отвели на переформирование.
6 мая неподалеку от баварского городка Бад-Рейхенгалль, в котором в мае-июне 1921 г. проходил съезд русских монархистов, в плен к американцам попали 12 добровольцев из дивизии «Шарлемань» (большинство из них только что вышли из госпиталя). На следующий день место это передали в ведение французских частей генерала Леклерка из деголлевской «Сражающейся Франции».
Узнав, что сдавшиеся в плен – французы, генерал стал их оскорблять, говоря: «Как же вы, французы, могли носить немецкую форму?» Один из пленных ответил: «Так же, как вы, генерал, можете носить американскую». Взбешенный Леклерк приказал всех расстрелять.
Случилось это на следующий день, 8 мая, то есть уже после подписания акта о капитуляции. По просьбе приговоренных их исповедовал священник. Перед казнью они заявили, что не желают, чтобы им завязывали глаза.
Леклерк приказал не хоронить тела. Только три дня спустя, по просьбе местных жителей, их похоронили американцы. В 1947 г. на гранитной плите были выбиты слова «12-ти храбрым сынам Франции» и помещено изображение «Королевской лилии».
Пока что точно установлены имена лишь шестерых. Один из них русский – сын бывшего российского консула на Мадагаскаре Сергей Кротов, командир батареи противотанковых орудий.
Это был далеко не единственный русский доброволец в дивизии. Да и сдача в плен в Баварии и расстрел выписавшихся из госпиталя раненых не единственный завершающий эпизод истории «Шарлеманя». Конец его наступил вместе с последними выстрелами в германской столице.
В ночь с 23 на 24 апреля командир дивизии получил из берлинской Рейхсканцелярии срочную телеграмму с приказом прибыть на ее защиту. Из трехсот добровольно согласившихся был сформирован штурмовой батальон; остальных, освободив от присяги, распустили по домам.
Среди тех, кто отправился в Берлин, был штандартеноберюнкер Сергей Протопопов (1923–1945), внук, как утверждают, расстрелянного большевиками последнего министра внутренних дел Российской Империи Александра Дмитриевича Протопопова (1866–1918).
Сергей родился во Франции, в Легион вступил в 1943 г.; проходил обучение сначала в военном училище в Монтаржи близ Орлеана, а затем в офицерской школе СС в Киншлаге:

https://schutz-brett.org/3x/ru/khnrn/38-russische-beitraege/apxnb-2012-13/arkhiv-istoriya/818-shtandarten-oberyunker-ss-sergej-protopopov-1923-1945.html
https://aquilaaquilonis.livejournal.com/414596.html



Сергей Протопопов во время учебы в военном училище в Монтаржи. 1943 г.
https://www.livejournal.com/go.bml?journal=humus&itemid=5731140&dir=next

Штурмовой батальон под командованием гауптштурмфюрера Анри-Жозефа Фене сумел проникнуть в Берлин 24 апреля, перед самым завершением окружения германской столицы.
Проведя первые бои на востоке Берлина, начиная с 26 апреля, разбитые на четыре роты французские добровольцы, начали движение к центру города. В ночь на 26 апреля Сергей Протопопов принял на себя командование четвертой ротой.
На следующий день бои приобрели особенную ожесточенность.
«В этом городе, – вспоминал Кристиан де Ля Мазьер (1922–2006), последний из остававшихся в живых бойцов “Шарлеманя”, – горели дома, рушились стены и здания, над ним поднимался дым пожаров и пыль от рушащихся стен. Иногда было совершенно нечем дышать, и мы больше не понимали, где мы находимся. Было уже невозможно отличить день от ночи. Иногда случались перерывы в бомбёжках, и мы слышали, как кричат женщины. Это было ужасно. Как будто бы нам на голову падали небеса. Больше не было ничего. Это был прыжок в небытие. Не было больше надежды, не было ничего. Полное небытие. Полный крах. В конечном счёте, жизнь больше не имела смысла, и мы больше не заботились о жизни. Мы совершенно не думали о смерти. Совершенно. Только сражаться. Продолжать сражаться».

http://aquilaaquilonis.livejournal.com/232416.html



Именно 27 апреля Сергей Протопопов подбил фаустпатронами пять танков, а из пулемета – самолет-разведчик, а 29 апреля, накрытый минометным огнем, погиб от множественных осколочных ранений, обороняя подступы к Рейхсканцелярии.
Рушащаяся германская столица стала весной 1945-го ареной в том числе и очередного акта так и не завершившейся русской гражданской войны, подхваченной уже следующим поколением.
В этом перманентно тлеющем противостоянии, по своим границам и значимости уже давно вышедшем за чисто русские пределы, представители каждого нового поколения, становясь на ту или иную сторону, далеко не всегда следуют наследственному принципу, а гораздо чаще прислушиваются к голосу собственного сердца, совершая свой вольный индивидуальный, нравственный и духовный выбор, платя за него порой непомерную плату, что, впрочем, не может не оказывать, в конечном итоге, влияние и на общее будущее…
За мужество Протопопова посмертно наградили Железным Крестом первого класса. Эта церемония, состоявшаяся в ночь с 29 на 30 апреля в разбитом штабном вагоне, при свете мерцающих свечей, в подземном павильоне станции метро Stadtmitte, была, как полагают, последней…
Немногие оставшиеся в живых его соратники по батальону «Шарлемань» были последними защитниками бункера Рейхсканцелярии, оборону которого они держали вплоть до 2 мая, сорвав взятие этого важного объекта Красной армией к праздничной дате.
Утром оставшиеся в живых 30 французских добровольцев (каждый десятый из 300 прибывших несколько дней назад) покинули бункер, в котором уже не оставалось ни одного живого человека…




Ну, и напоследок остается рассказать о судьбе главного военного капеллана Жана де Майоля де Люпе.
Оказавшись в Мюнхене и оправившись от тяжелой болезни, он служил при одном из близлежащих монастырей. В 1946 г. местная оккупационная администрация передала его во Францию. Там его поместили в расположенную в южных пригородах Парижа тюрьму Фресн, в которой уже находились бывшие его подопечные по Легиону и дивизии.
13 мая 1947 г. прошел суд. Государственный обвинитель требовал пожизненного заключения. Однако 74-летнего старца приговорили к 15 годам, конфискации имущества, исключению из Ордена Почетного Легиона и общественному порицанию.
Примечательно, что со стороны Католической церкви никакого осуждения не последовало. Более того, в 1950 г., к 50-летнему юбилею священнического служения, находившийся в лагере де Майоль получил благословение Папы Пия XII (которого узник хорошо знал еще как кардинала Пачелли).
В 1951 г., в связи с резким ухудшением здоровья и достижением 78-летнего возраста, Жана де Майоля помиловали. Скончался он в Версале 28 июня 1955 г.
Согласно последней воле, похоронили его в родовой усыпальнице в Люпе, его «дорогой деревне» (как он писал в своем завещании).



Надгробная надпись на родовой усыпальнице в деревне Люпе.

Погребение состоялось в присутствии членов семьи, друзей и знакомых. Гроб несли местные крестьяне – шестеро из четырнадцати, об освобождении которых покойный просил в 1943 г. Гитлера:
«Эти крестьяне – сила моей маленькой и бедной страны. Они для меня братья и сыновья, потому что меня с детства воспитывали их отцы и старшие братья, а мы с ними – одна семья. Наша земля – суровая земля, а наша страна нуждается в молодых руках для работы на полях. […] Я доверяю вам и надеюсь на вас, на того, кто здесь, на Земле, может с Божией помощью спасти нашу любимую Францию…»

ОГРАНИЧЕННАЯ ВОЙНА КАК СПОСОБ СУЩЕСТВОВАНИЯ


Джордж Оруэлл (1903–1950).


НАШ МIР И ЕГО СКРЕПЫ


«Послушания недостаточно. Если человек не страдает, как вы можете быть уверены, что он исполняет вашу волю, а не свою собственную? Власть состоит в том, чтобы причинять боль и унижать».
Дж. ОРУЭЛЛ.


«Сущность войны – уничтожение не только человеческих жизней, но и плодов человеческого труда. Война – это способ разбивать вдребезги, распылять в стратосфере, топить в морской пучине материалы, которые могли бы улучшить народу жизнь и тем самым в конечном счете сделать его разумнее. Даже когда оружие не уничтожается на поле боя, производство его – удобный способ истратить человеческий труд и не произвести ничего для потребления. Плавающая крепость, например, поглотила столько труда, сколько пошло бы на строительство нескольких сот грузовых судов. В конце концов она устаревает, идет на лом, не принеся никому материальной пользы, и вновь с громадными трудами строится другая плавающая крепость.
Теоретически военные усилия всегда планируются так, чтобы поглотить все излишки, которые могли бы остаться после того, как будут удовлетворены минимальные нужды населения. Практически нужды населения всегда недооцениваются, и в результате – хроническая нехватка предметов первой необходимости; но она считается полезной.
Это обдуманная политика: держать даже привилегированные слои на грани лишений, ибо общая скудость повышает значение мелких привилегий и тем увеличивает различия между одной группой и другой. По меркам начала XX века даже член внутренней партии ведет аскетическую и многотрудную жизнь. Однако немногие преимущества, которые ему даны, – большая, хорошо оборудованная квартира, одежда из лучшей ткани, лучшего качества пища, табак и напитки, два или три слуги, персональный автомобиль или вертолет – пропастью отделяют его от члена внешней партии, а тот в свою очередь имеет такие же преимущества перед беднейшей массой, которую мы именуем “пролы”.
Это социальная атмосфера осажденного города, где разница между богатством и нищетой заключается в обладании куском конины. Одновременно благодаря ощущению войны, а следовательно, опасности передача всей власти маленькой верхушке представляется естественным, необходимым условием выживания.
Война, как нетрудно видеть, не только осуществляет нужные разрушения, но и осуществляет их психологически приемлемым способом. В принципе было бы очень просто израсходовать избыточный труд на возведение храмов и пирамид, рытье ям, а затем их засыпку или даже на производство огромного количества товаров, с тем чтобы после предавать их огню. Однако так мы создадим только экономическую, а не эмоциональную базу иерархического общества.
Дело тут не в моральном состоянии масс – их настроения роли не играют, покуда массы приставлены к работе, – а в моральном состоянии самой партии. От любого, пусть самого незаметного члена партии требуется знание дела, трудолюбие и даже ум в узких пределах, но так же необходимо, чтобы он был невопрошающим невежественным фанатиком и в душе его господствовали страх, ненависть, слепое поклонение и оргиастический восторг. Другими словами, его ментальность должна соответствовать состоянию войны.
Неважно, идет ли война на самом деле, и, поскольку решительной победы быть не может, неважно, хорошо идут дела на фронте или худо. Нужно одно: находиться в состоянии войны.
Осведомительство, которого партия требует от своих членов и которого легче добиться в атмосфере войны, приняло всеобщий характер, но, чем выше люди по положению, тем активнее оно проявляется. Именно во внутренней партии сильнее всего военная истерия и ненависть к врагу. Как администратор, член внутренней партии нередко должен знать, что та или иная военная сводка не соответствует истине, нередко ему известно, что вся война – фальшивка и либо вообще не ведется, либо ведется совсем не с той целью, которую декларируют; но такое знание легко нейтрализуется методом двоемыслия. При всем этом ни в одном члене внутренней партии не пошатнется мистическая вера в то, что война – настоящая, кончится победоносно и Океания станет безраздельной хозяйкой земного шара.
Для всех членов внутренней партии эта грядущая победа – догмат веры. Достигнута она будет либо постепенным расширением территории, что обезпечит подавляющее превосходство в силе, либо благодаря какому-то новому, неотразимому оружию.
Поиски нового оружия продолжаются постоянно, и это одна из немногих областей, где еще может найти себе применение изобретательный или теоретический ум. […]
… В жизненно важных областях, то есть в военной и полицейско-сыскной, эмпирический метод поощряют или, по крайней мере, терпят.
У партии две цели: завоевать весь земной шар и навсегда уничтожить возможность независимой мысли. Поэтому она озабочена двумя проблемами. Первая – как вопреки желанию человека узнать, что он думает, и – как за несколько секунд, без предупреждения, убить несколько сот миллионов человек. Таковы суть предметы, которыми занимается оставшаяся наука.
Сегодняшний ученый – это либо гибрид психолога и инквизитора, дотошно исследующий характер мимики, жестов, интонаций и испытывающий действие медикаментов, шоковых процедур, гипноза и пыток в целях извлечения правды из человека; либо это химик, физик, биолог, занятый исключительно такими отраслями своей науки, которые связаны с умерщвлением.
В громадных лабораториях министерства мира и на опытных полигонах, скрытых в бразильских джунглях, австралийской пустыне, на уединенных островах Антарктики, неутомимо трудятся научные коллективы. Одни планируют материально-техническое обезпечение будущих войн, другие разрабатывают все более мощные ракеты, все более сильные взрывчатые вещества, все более прочную броню; третьи изобретают новые смертоносные газы или растворимые яды, которые можно будет производить в таких количествах, чтобы уничтожить растительность на целом континенте, или новые виды микробов, неуязвимые для антител; четвертые пытаются сконструировать транспортное средство, которое сможет прошивать землю, как подводная лодка – морскую толщу, или самолет, не привязанный к аэродромам и авианосцам; пятые изучают совсем фантастические идеи наподобие того, чтобы фокусировать солнечные лучи линзами в космическом пространстве или провоцировать землетрясения путем проникновения к раскаленному ядру Земли. […]
Война всегда была стражем здравого рассудка, и, если говорить о правящих классах, вероятно, главным стражем. Пока войну можно было выиграть или проиграть, никакой правящий класс не имел права вести себя совсем безответственно.
Но когда война становится буквально безконечной, она перестает быть опасной. Когда война безконечна, такого понятия, как военная необходимость, нет. Технический прогресс может прекратиться, можно игнорировать и отрицать самые очевидные факты. Как мы уже видели, исследования, называемые научными, еще ведутся в военных целях, но, по существу, это своего рода мечтания, и никого не смущает, что они безрезультатны. Дееспособность и даже боеспособность больше не нужны. В Океании все плохо действует, кроме полиции мыслей. […]
Правители такого государства обладают абсолютной властью, какой не было ни у цезарей, ни у фараонов. Они не должны допустить, чтобы их подопечные мерли от голода в чрезмерных количествах, когда это уже представляет известные неудобства, они должны поддерживать военную технику на одном невысоком уровне; но, коль скоро этот минимум выполнен, они могут извращать действительность так, как им заблагорассудится.
Таким образом, война, если подходить к ней с мерками прошлых войн, — мошенничество. Она напоминает схватки некоторых жвачных животных, чьи рога растут под таким углом, что они не способны ранить друг друга. Но хотя война нереальна, она не безсмысленна. Она пожирает излишки благ и позволяет поддерживать особую душевную атмосферу, в которой нуждается иерархическое общество.
Ныне, как нетрудно видеть, война – дело чисто внутреннее. В прошлом правители всех стран, хотя и понимали порой общность своих интересов, а потому ограничивали разрушительность войн, воевали все-таки друг с другом, и победитель грабил побежденного.
В наши дни они друг с другом не воюют. Войну ведет правящая группа против своих подданных, и цель войны – не избежать захвата своей территории, а сохранить общественный строй. Поэтому само слово “война” вводит в заблуждение. Мы, вероятно, не погрешим против истины, если скажем, что, сделавшись постоянной, война перестала быть войной».


Джордж Оруэлл «1984» (1949).

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (6)




Кавалер солдатского Георгия


Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.

Николай ГУМИЛЕВ.


После приезда вместе с делегацией русских писателей и журналистов из Англии в марте 1916 г. Роберт Вильтон вернулся к основной своей работе.
Тут следует заметить, что его прежние регулярные поездки на фронт сменяются иной деятельностью: к осени 1916 г. он «сосредотачивается на политических новостях» (Phillip Knightley «The First Casualy». N.Y. 1975. Р. 141).
Этому, однако, предшествовало одно событие, оставшееся не только навсегда в его памяти, но и существенно повлиявшее на всю его дальнейшую жизнь.
«…Англичанин, давнишний корреспондент “Таймс” в Петрограде, – кратко сообщал об этом в 1923 г. в предисловии к русскому изданию книги “Последние дни Романовых” ее переводчик князь А.М. Волконский, – […] в одном жарком деле под Барановичами выказал такое хладнокровие, что, будучи штатским, был, наперекор орденскому статусу, награжден Георгиевским крестом».

***
Роберт Вильтон прибыл на позиции 67-й пехотной дивизии в окрестностях Барановичей вечером 7 июля.


Приезд корреспондента газеты «Таймс» Роберта Вильтона в 267-й Духовщинский пехотный полк.
Наш пост мы иллюстрируем снимками этого полка, сделанными в 1916 г.:
http://humus.livejournal.com/5137608.html
https://humus.livejournal.com/5150875.html
https://humus.livejournal.com/6247409.html



Здесь в это время проходила наступательная операция, призванная поддержать Брусиловский прорыв. Основные события разворачивались в районе деревень Скробово: Горного и Дольного. Здесь Русская армия понесла тяжелые потери. Место это еще долго называли «Долиной смерти».
Духовщинский полк входил в состав 67-й пехотной дивизии, которая, в свою очередь, была составной частью 35-го армейского корпуса.



Знамя 267-го Духовщинского пехотного полка.

И дивизия и полк были сформированы сразу же после мобилизации 18 июля 1914 г. в Новгородской губернии – в тех самых местах, в которых, как мы уже писали, Роберт Вильтон арендовал охотничьи угодья.
С тех пор он, видимо, и поддерживал связи с некоторыми из офицеров. К ним он и приехал в июле 1916-го, узнав о предстоящих военных операциях.



Духовщинский полк на представлении 35-го армейского корпуса, в который входила 67-й пехотная дивизия. 1916 г.

Сам Духовщинский пехотный полк уже с ноября 1914 г. участвовал в боях.
4 июля его из армейского, в котором он находился с марта 1916-го, перевели в групповой резерв, а в ночь с 10 на 11 июля, сменив гренадерскую дивизию, он занял позиции у фольварка Горное Скробово. В разгоревшихся затем т.н. «Скробовских боях», продолжавшихся вплоть до самой осени, часть понесла ощутимые потери.
Вот выписка из полкового журнала военных действий только лишь за 12-17 июля: «Позиция впереди дер. Горное-Скробово; в течение всей недели немцы ураганным огнём днем и ночью с небольшими перерывами из многих тяжёлых и легких батарей обстреливали участок полка, всякий раз приводя окопы и ходы сообщения в полное разрушение. […] Потери за неделю убито н.ч. 78, ранено 250; офицеров убито – 1, ранено 4, контужено 2».



Полк за несколько дней до боя под Скробовым.

Некоторые подробности этих событий, в которых принимал непосредственное участие Роберт Вильтон, содержатся в вышедшей в 2014 г. в Минске мизерным тиражом в 150 экземпляров книге «Забытая война», написанной уроженкой Скробово, учительницей истории средней школы Ириной Иосифовной Дубейко.
В ней, в частности, приведены вот эти свидетельства самого Роберта Вильтона:
«Это была самая потрясающая гроза из тех, которые я когда-нибудь видел. Настоящий циклон клонил гигантские леса, как солому. Немцы, нервно воображая, что мы спешим укрыться, стали интенсивно обстреливать наши укрепления. Я пошел посетить полк, который только что вернулся с передовых окопов и потерял половину своего состава убитыми и ранеными. Где еще найти таких людей, которые стремились бы вернуться на передовую!
Я сделал несколько фотографий. Затем посетил лазареты. С обычным пренебрежением к человеколюбию немецкие самолеты каждое утро прилетали их бомбить.
Утром генерал Драгомиров и начальник его штаба полковник Искрицкий во время завтрака со мной поделились, что днем планируется артподготовка и атака в сторону Городища. Я должен был увидеть эту атаку с близкого расстояния. Было решено атаку проводить в ночное время. Меня отправили в Горное Скробово в 67-ю дивизию.
Мог ли я предположить, какие день и ночь ожидают меня?



Церковная полковая служба.

Было около 11 часов 7 июля 1916 года. Все задыхались от жары и пыли, хотя окопы, позиции были в грязи. Меня повели в гору через грязные траншеи связи, которые располагались под прямым углом к дороге. Карабкаясь по пояс в грязи, мы с проводником поднимались к высоте. Грохот русских пушек был оглушительным. Немецкие артиллеристы нанесли ответный огонь. Под покровом огня достигли передовых позиций. Это были высокие песчаные гряды, испещренные землянками. Почти на вершине размещались подземные помещения двух полковых штабов.
Один из командиров, к которым я шел, полковник Калиновский, лежал в землянке, так как был очень болен. Я посидел немного у него, чтобы попить чая и восстановить дыхание.



Офицеры на мостике.

Мне дали двух человек сопровождения, глубокий ров связи благополучно привел нас к другой стороне хребта. Перед нами была небольшая кучка деревьев и разрушенных зданий селения. Это все, что осталось от бывшей фермы. Добежав до руин, мы заметили группу солдат. Это были разведчики, притаившиеся здесь. Целый час просидели вместе с ними.
Немцы усилили огонь, и мы наблюдали, как они били по телефонисту, который ремонтировал провода. Он то исчезал в воронке, то вновь появлялся. Порой казалось невозможным, чтобы он мог остаться в живых. Когда мы потеряли его из виду и решили, что он присоединился к небожителям, он вдруг появился среди нас.
– Грязное дело, а ведь другие счастливчики получают Георгиевские кресты. Никто не думает о нас, – с веселой улыбкой произнес он.
Я узнал, кто он, записал его данные, чтобы ходатайствовать о представлении к награде.
– Я просто делал свою работу. Это в порядке вещей, – сказал он в ответ.
Позднее я сообщил командованию о нем. Он получил свой крест, бедняга, но немного серебра на черно-оранжевой ленте было отправлено домой, а ему был дарован другой крест – деревянный.
Едва наступило затишье, мы выползли из своего укрытия и продолжили свой путь. Наконец вскарабкались через остатки проволочных заграждений и попали в большой австрийский окоп, который был чрезвычайно глубоким, хорошо сложенным, но чрезмерно переполненным солдатами. Почти все они спали от переутомления. Мы буквально шли по ним, пока добрались до блиндажа. Он был длиною в 22 шага и мог вместить значительные силы.
Офицеры сидели вокруг небольшого стола и совещались. Они уже знали о моем приезде и определили меня в один из блиндажей. Здесь я познакомился с капитаном Рауном. Его предки со стороны отца приехали в Россию из Германии, но он был патриотом своей родины и воевал не хуже русских. Он рассказал мне, что был несколько раз тяжело ранен, его назначили на подготовку резерва, но он не выдержал и вернулся назад на передовую.



Штабс-капитан Александр Августович Раун – уроженец Подольской губернии. В 1914 г. поручик 3-го Кавказского полка. После ранения (1914) прикомандирован к 267-му Духовщинскому пехотному полку. Командир четвертого батальона. Штабс-капитан (1916). Получив 25 июня/ 8 июля ранение в шею и контузию, скончался 6/19 июля от заражения крови.

Подошло время обеда.
– К сожалению, я не могу Вас угостить горячей пищей. Еды у нас мало, так как проносить пищу через долину опасно, – сказал капитан.
Некоторое время спустя в блиндаж вошел денщик с обедом.
– Как это понимать, Иван? Я запретил ходить через долину! Разве ты не получил мое распоряжение?
– Да, Ваша честь, получил. Но я не мог сидеть на месте, зная, что Вы останетесь без обеда, – ответил юноша с приятным лицом.
У нас был сытный обед, так как капитан вытащил из рюкзака горшочек с золотистым ягодным вареньем.



Обед в полевой офицерской столовой.

Телефонист передал сообщение, что приказано атаковать в 2 часа ночи. Мы вышли, осмотрелись. Вечерело, часть солдат пошла к ручью за водой и перервала все наши провода связи. Мы остались в изоляции. Через несколько дней нам сообщили, что немцы узнали о приказе командования и приготовились к атаке русских.
Раун мне объяснил, что после полуночи часть русских будет расчищать проходы в сосновом лесу. Потом артиллерия даст на четверть часа заградительный огонь по врагу. В 2.00 наши атакующие волны будут пересекать открытую местность и болото. Наш полк будет наступать первым.
Мы вернулись к землянке. Раун захотел написать пару слов своим близким.
– У меня предчувствие, что я не выйду живым из этого боя. Пообещайте это письмо передать моим родным. Вы найдете его в нагрудном кармане, – сказал мне Раун.
В полночь солдаты получили горячие пайки. В 1.00 все заняли свои боевые позиции. Шесть солдат рядом с нами расширили траншею. Мы стали ждать. Ровно в 1.45 начался массированный артобстрел немецких позиций.
Я не могу найти слов, чтобы изобразить, что произошло дальше. Огненный смерч несся по лесу, битком набитому людьми. Раун выпрыгнул наверх и приказал мне ждать в окопе. Представьте себе непрерывный поток пуль, которые пронзали древесину, как бы разнося лес. Это сопровождалось зловещим гулом от разрывов снарядов.



Солдаты на отдыхе.

Я свернулся в клубок, но от шрапнели не было никакого спасения. Со свистом падали ветки деревьев. Я был покрыт слоем земли от взрывов снарядов, молился и упрекал себя, что решился на такую авантюру. Пятнадцать минут показались мне вечностью.
– Ура! – услышал я среди отвратительного оружейного и пулеметного визга.
– Они ушли, – сказал я себе, – там идет наша первая волна.
Чуть позже крик повторился. Это была другая волна. Больше крика не было слышно. К 2.30 наступающие подошли к неприятельским окопам, где были встречены сильным ружейным и пулеметным огнем. Потом поползли назад раненые. Огонь чуть утих. Я побежал, чтобы найти своих. Через несколько шагов нашел их. Они жались друг к другу в мелких окопах, число их, к сожалению, значительно уменьшилось.
Я спросил, где командир, мне ответили, что его увели раненым. На вопрос, где их офицеры, мне ответили, что убиты или ранены. Начинался серый рассвет, который позволил мне увидеть страшное опустошение. Деревья были вырублены, вся земля перепахана кратерами, от безконечных взрывов стояло зловоние. Воздух был пронизан разлетающимися со злобным шипением осколками.
Инстинктивно я поднялся и пошел обратно с одной мыслью – я должен найти Рауна. Едва я прошел несколько шагов, как усилились крики и вопли.
– Немцы окружили нас! – поддались панике нижние чины, оставшись без офицеров.
Это остановило меня. Выпрямившись, я выскочил из траншеи.
– Братья! Отступаем! Сюда! Сюда! Возвращаемся к нашим позициям. Немцы могут контратаковать. Нельзя терять времени! – закричал я во весь голос и побежал к опушке леса, останавливая обезумевших людей.



Молебен на позициях.

Я совершенно забыл о снарядах и пулях. К моей радости, паника прекратилась, люди последовали за мной. Это был важный для меня, скромного гражданского, момент. Я чувствовал, что эти люди будут следовать за мной, поэтому и говорил с ними. В то время град пуль и снарядов нещадно осыпали наши окопы. Милосердное Провидение спасло меня от беды. Я видел смерть во всех ее проявлениях.
Пустая австрийская траншея поразила меня не меньше, чем поле боя. Офицер 4-го батальона Раун был контужен и получил пулевое ранение в горло. Его доставили в укрытие. Я решил, что мое место рядом с ним.
Спустившись по крутой лестнице блиндажа, освещенного сальной свечой, подошел к Рауну, который лежал на кушетке. Рядом с ним стояли два его санитара. Юноша, который принес нам обед, молча плакал. Раун лежал весь в бинтах, алая струйка пенистой крови сочилась из уголка рта, его лицо было мертвенно бледным.
– Слава Богу, Вы в безопасности. А у меня последняя дорога – на небеса, – произнес он с большим усилием хриплым шепотом.
Поскольку лестница была настолько крутой, что на носилках невозможно было вынести раненого, я с большим напряжением вынес его на руках. Как мы шли по болотистой земле, переходили ручей, я не помню. Помню только, как напряженно работало сердце.
– Тяжелый случай, но не безнадежный, – сказал после осмотра полковой хирург.



Штабс-капитан 267-го Духовщинского пехотного полка Александр Августович Раун (слева) со штабс-капитаном 265-го пе¬хот¬ного Выш¬не¬во¬лоц¬кого пол¬ка Константином Константиновичем Молодцовым, получившим за Скробовские бои золотое Георгиевское оружие «За храбрость».
https://www.facebook.com/groups/WWONE/permalink/1170591049772644/

А рядом потоком шла, ковыляла, хромала процессия из раненых. Немцы обстреливали нас безпощадно. Сначала я решил, что они стреляют по русским резервам, а потом понял – в приступе ярости и безчеловечности они стреляли по раненым. Раун был эвакуирован и через 12 дней умер от заражения крови.
Я послал телеграмму жене, но она не успела на полчаса до смерти мужа. Впоследствии полковник Калиновский прислал мне свой портрет с надписью: “Галантному и благородному англичанину, который принял участие в битве Духовщинского полка и подавал пример мужества, самопожертвования и милосердия, что будет навсегда запечатлено в записях боевого пути полка”.



Офицеры Духовщинского полка.

Затем наша миссия поехала в штаб Рогозы, который находился в Несвиже. Я уже садился в машину, когда ко мне подошел сотрудник штаба и попросил снять пальто. Я был в замешательстве, а он тем временем повесил мне на грудь орден Св. Георгия. Орден был присужден мне специальным Императорским указом. И это был первый случай в этой войне, когда гражданское лицо было удостоено высшей воинской награды».
В наградном документе говорилось: «Роберт Вильтон за проявленную в бою 25 июня 1916 г. храбрость. Во время атаки 267-го Духовщинского полка Скробовского мыса находился при командире 4 батальона штабс-капитане Рауне, исполнял его поручения и, зная русский язык, ободрял нижних чинов. Когда же штабс-капитан Раун был смертельно ранен, то Роберт Вильтон, рискуя своей жизнь, вынес его из боя и оказал медицинскую помощь» (И.И. Дубейко «Забытая война». «Медисонт». Минск, 2014. С. 53).



Роберт Вильтон с полученными им солдатским Георгиевским крестом и Георгиевскою медалью «За храбрость».

А вот – по прошествии нескольких лет – еще один рассказ о событиях того дня Роберта Вильтона, переданный автором предисловия к парижскому изданию его книги «Последние дни Романовых» 1921 г., французской писательницей, этнографом и переводчиком Мари де Во Фалипо:
«В июле 1916 года, в период наступления на Барановичи, три русские дивизии ожидали в лесу сигнала к атаке немецких линий, расположенных под Скробово, между Минском и Вильно.
В 2 часа утра, в назначенный момент начала атаки, ураган картечи, шрапнели и удушающего газа превратил лес в кромешный ад. Обрушившийся на деревья шквал огня производил впечатление атаки с тыла. Многие офицеры, стоявшие впереди своих солдат в полный рост, в самом начале атаки были сражены неприятельским огнем. Солдаты, оставшиеся без командования, почувствовав себя окруженными, готовы были обратиться в бегство.
И вдруг, во мраке из траншеи поднялся мужчина в гражданской одежде, призывая солдат держаться. Это был англичанин, военный корреспондент газеты “Таймс”. Он прибыл сюда с батальоном, которым командовал его друг, и стремился в числе первых ворваться на вражескую территорию.
В течение нескольких часов, возглавляя под ураганным неприятельским огнем командование, своим примером он вернул самообладание солдатам, которые умоляли его не стоять в полный рост под градом пуль.
И когда из другого батальона пришел офицер заменить тяжело раненого в самом начале атаки командира, корреспондент “Таймс” взвалил раненого на свои плечи и отнес его в глубину леса, чтобы оказать там ему первую медицинскую помощь.



Скробовские позиции после боя.

Приказом по армии англичанин был награжден Георгиевским крестом. Впервые ввиду исключения этим военным отличием было удостоено гражданское лицо, и Императору для этого пришлось изменить армейский устав.
В связи с этим в ноябре 1916 года Император, узнав о том, что Роберт Вильтон находится в штабе армии, пригласил его на обед.
Эта была единственная встреча Государя с корреспондентом газеты “Таймс”» (Перевод Ш. Чиковани).
Речь тут, вероятно, идет о приеме в Ставке в Могилеве, в которой Император находился с 20 октября по 23 ноября 1916 г.
В Царском дневнике фамилия Вильтона не фигурирует, хотя есть, кажется, одна подходящая запись, сделанная 1 ноября: «Завтракало многое множество англичан, едущих к нам на фронт».
Однако книга Роберта Вильтона «Русская Агония» в сочетании с изданными дневниковыми записями его знакомого, главы британской военной миссии при Ставке генерал-майора Джона Хэнбери-Уильямса («Император Николай II, каким я Его знал»), позволяют нам уточнить хронологию.
Случилось это, пишет журналист, за три месяца до революции, в ноябре 1916 г., в присутствии всей Императорской Семьи: Государыни Императрицы, Наследника Цесаревича, Великих Княжон и А.А. Вырубовой.
Это могло состояться только в промежуток между приездом Царицы с Дочерьми в Могилев 13 ноября (на следующий день Августейшая Семья отмечала 22 годовщину свадьбы) и Их общим отъездом 24 ноября в Царское Село.
Ланч проходил в здании Императорской Ставки, в губернаторском дворце в Могилеве. На нем присутствовали некоторые Великие Князья, министры, представители союзников. Генерал Хэнбери-Уильямс упоминает в своем дневнике об одном подходящем ланче 15/28 ноября и приеме 22 ноября/5 декабря (John Hanbury-Williams «The Emperor Nicholas II, as I knew him». London. Arthur L. Humphreys. 1922. Р. 135-136).
Особо запомнилось Вильтону общение, хотя и очень краткое, с Наследником Алексеем Николаевичем, одетым в солдатскую форму, с такой же, как и у него, Георгиевской медалью на груди, которой Цесаревич – было заметно – очень гордился.



Цесаревич Алексей Николаевич с представителями союзников при Императорской Ставке. Могилев. 1916 г. Снимок из книги генерала Джона Хэнбери-Уильямса.

Незабываемой была беседа Вильтона с Государем, проходившая попеременно на русском и английском, на котором Император говорил без малейшего акцента.
Незадолго до этого (11/24 ноября) генерал Хэнбери-Уильямс показывал Государю посланный ему Вильтоном богато иллюстрированный июньский номер «The Times History of the War» (с. 132-133). Император, обладая великолепной памятью, не мог этого, конечно, не помнить.
Расспрашивал его, по словам английского журналиста, Царь и о поездке на фронт, и о его сыне, служившем в Русской Армии и Британской Гвардии, о котором, оказывается, также был наслышан.
Царь навсегда запечатлелся в памяти Роберта Вильтона: «Чистый, звучный голос выдавал физическую энергию, скорбные глаза – внутреннюю мечтательность. Всё вместе типично русское. Никогда больше я не видел Его» (Robert Wilton «Russia's Аgony». London. E. Arnold. 1918. Р. 47-49).
У английского журналиста было два сына Джон и Бэзил, которых он называл на русский лад Ваней и Васей.
Старший Джон Дэвид Кэндлер Вильтон к началу войны, по словам одного из русских друзей журналиста Е.А. Ефимовского, «был уже взрослым юношей и вступил добровольцем в Лейб-Гвардии Преображенский полк, из рядовых дослужился до офицерского чина и получил орден; затем он уехал в Англию. Где сейчас младший сын и жена – неизвестно» («Новое Время». Белград. 1925. 1 февраля).
Некоторые дополнительные сведения о Джоне Вильтоне находим мы в выходившем в Москве иллюстрированном художественно-литературном журнале «Искры» – еженедельном приложении к газете «Русское Слово», издававшемся И.Д. Сытиным.






«Искры» М. 1917. № 2. С. 10.


Джон Вильтон в форме офицера Английской Королевской армии.

О дальнейшей жизни Джона Вильтона известно из его некролога: он служил в британской консульской службе в Гондурасе, был женат на Энид; скончался 10 августа 1931 года в Тегусигальпе (гондурасской столице) в возрасте 34 лет (стало быть, родился в 1897 году).


«The Times». 17.8.1931.


Продолжение следует.

«СВЕРХМИНИСТР» КЕРЕНСКИЙ (7)


А.Ф. Керенский со своими адъютантами. Фото Карла Буллы. 1917 г.


Восхождение


«Постепенно его роль в правительстве, – писал о Керенском член Временного комитета Государственной думы С.И. Шидловский, – приняла совершенно ненормальный характер, он из рядового министра превратился в какого-то исполнявшего обязанности министра-уполномоченного Советом, имевшего право veto по отношению ко всем действиям правительства, которое с таким положением весьма малодушно примирилось и тем самым выкопало себе яму, в которую потом и свалилось».
«Наиболее влиятельный член правительства и сильный человек», – писал о нем в официальных посланиях британский посол Бьюкенен.
«Еще не избранный, но уже признанный глава Российского государства», – можно было прочитать о нем в газетах.
На достигнутом Керенский, однако, не остановился.
«Сверхминистр», – говорил о нем Ф.И. Родичев.
5 мая в 1-м коалиционном правительстве меньшевиков и эсеров он занял пост военного и морского министра. 8 июля – после отставки министров кадетов (2 июля), вооруженного выступления в Петрограде большевиков (3-4 июля) и ухода в отставку Г.Е. Львова (7 июля) – Керенский стал министром-председателем с сохранением поста военного и морского министра. Свое положение он сохранил и во 2-м коалиционном правительстве, сформированном к 24 июля.



Второе коалиционное правительство.

Его методы управления в этот период можно без всяких оговорок называть авторитарными. Официальные заседания правительства проходили все реже. Им на смену пришли т. н. частные совещания. При этом необходимый кворум произвольно был уменьшен до пяти министров. Без согласия Керенского никто ничего не предпринимал. Все неотложные проблемы решались исключительно лично с Министром-Председателем в его кабинете.
Еще большую власть сумел сосредоточить в своих руках Керенский после т.н. Корниловского мятежа 27-31 августа. По словам Н.Н. Суханова, он «единолично правил страной и решал ее судьбы».
30 августа он занял пост верховного главнокомандующего (до этого его занимал генерал Л.Г. Корнилов, объявленный изменником родины). Имеются неоспоримые свидетельства о связи Керенского – на первом этапе, по крайней мере – с генералом Корниловым.
Очевидцы событий публично напоминали об этом Александру Федоровичу в эмиграции. «После дела Корнилова у вас нет права говорить о морали», – говорили ему в глаза. В ответ Керенский многозначительно молчал.
Чисто внешне его восхождение по ступеням власти было стремительно. Кроме масонских связей и разыгрываемой им роли «контактера»-примирителя установившихся в стране двух центров власти (Временного правительства и Совета), что, несомненно, имело решающее значение, он к тому же еще и умел себя подать. (Но еще и до этого, перед самым переворотом, по словам близко знавшего А.Ф. Керенского Д.В. Философова, на Александре Федоровиче «лежала… большая работа найти… общий лозунг» рабочих с Думой.)
«Мы, члены Думы, – писал тот же П.Н. Милюков, – знали Керенского давно и были знакомы с приемами его самовозвеличения. Он умел себя навязать вовремя. […] Не успев еще стать “сильной властью” в государстве, Керенский, несомненно, уже достиг сильной власти в правительстве».
«Сильной властью», заметим, Керенский так никогда и не стал, несмотря на свое внешнее головокружительное восхождение. Известен отзыв о нем сразу же после августовского Государственного совещания в Москве генерала А.М. Каледина: «Я редко видел человека, который бы так старался доказать свою силу и вместе с тем оставлял такое яркое впечатление безволия и слабости».




Ознакомившись с речами на совещании, опубликованными в газетах, А.М. Ремизов занес в дневник: «Какая бедность у Керенского. И пустота у Авксентьева. Россию забыли. Не революция. Россия. Да Гриша убиенный [Г.Е. Распутин] нашел бы слова. А утром бы [1 нрзб.: убили? заплевали?] интеллигенты. […] Речами Керенского кричит умирающая безсильная революция».
Двоился, а то и троился образ Керенского в глазах современников. У одних он оставлял внешним своим видом ощущение элегантности. В то же время в массовом сознании Керенский пытался создать образ народного министра: в Совете он выступал в темной рабочей куртке (по словам коллеги-адвоката «в черной рабочей куртке, застегнутой наглухо, без всяких признаков белья»), а перед солдатами – в защитном френче без погон и английской фуражке без кокарды. «Короля» при этом «играли» «молоденькие офицеры-адъютанты». Сии прапорщики, как писал современник, «увивались вокруг него, как дельфины вокруг корабля, семеня ножками и придерживая шашки на левом боку».
Наружность Керенского была «всероссийски известна» (Р. Гуль).
Вот всем хорошо знакомая фотография его этих дней, увиденная поэтом Наталией Ганиной:
«Страшный в своей наглядности портрет (фотография) Керенского: ежик волос (шевелюра Самозванца с польского портрета), глаза лемура (lemures – именно) – и никаких черт. Керенского, как и его исторический (прото)тип (“Гришка Отрепьев – анафема!” – впрочем, не столько исторический, сколько сущностный), не переношу – и знаю, что здесь особенно мерзко: расслабленность, безхребетность, безответственность. Нежить без спины».




Зеркала в тиши печальной
Зимнего Дворца
Отражают вид нахальный
Бритого лица.

В.М. ПУРИШКЕВИЧ.

В эмиграции Керенский был отвержен практическими всеми ее представителями.
Характерную зарисовку дает, со слов ближайшего друга экс-премьера В.М. Зензинова, писатель Р. Гуль: Париж. Керенский на согнутых в коленях ногах не идет, а почти бежит. Прогуливающаяся русская женщина, показывая на престарелого мужчину с покрытой седоватым бобриком головой, довольно громко говорит девочке: «Вот, вот, Таня, смотри, смотри, этот человек погубил Россию!»




Всю свою долгую эмигрантскую жизнь болезненно реагируя на подобные чувства соотечественников, за неделю до смерти сказал знакомому: «Меня стыдятся собственные дети, говорят, что я вошел в историю как отец “керенщины”. Прощайте и забудьте меня. Я погубил Россию».



И погубил бы вновь, если бы представилась возможность. Тому есть неоспоримые свидетельства.
«Свершилось! – читаем запись в дневнике Керенского 1 июля 1941 г. – Боже, помоги России, свое призвание исполню, если сделают предложение!»
Последующие дневниковые записи (вплоть до 1942 г.) полны злорадства по поводу «разгрома России».





Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (25)


«Генерал Иванов». Лубок периода Великой войны.


Революционные заслуги генерала Иванова


Одним из последних арестантов, прибывших в Таврический дворец, был генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Член Государственного совета Николай Иудович Иванов (1851†1919). Доставили его 18 марта в три часа дня.
Миссия генерала всерьез тревожила заговорщиков. 27 февраля, напомним, он был назначен Императором командующим Петроградским военным округом с чрезвычайными полномочиями и во главе Георгиевского батальона отправлен в Петроград для восстановления порядка.
В связи с эти еще 27 и 28 февраля обитатели Таврического дворца испытывали большую неуверенность в будущем. «Слухи о подступающих к Петрограду правительственных войсках, – писал Г.Г. Перетц, – становились все более и более определенными. Население шло в Таврический дворец за оружием, тут раздавались винтовки, револьверы, патроны и снаряжение. Таврический дворец походил на крепость, приготовляющуюся к обороне. Кругом были расставлены пулеметы; у портала стояли орудия; чувствовалось, что все надежды петроградцев – в Думе, в Таврическом дворце».



Защитники «свободы».

О том, что к противодействию правительственным войскам там готовились всерьез, имеется немало свидетельств. «Немедленно, – читаем в воспоминаниях В.М. Зензинова о событиях 28 февраля, – было отдано распоряжение об организации наружной охраны, выдвинуты воинские заслоны на соседние улицы, в самих комнатах Таврического дворца, которые уже кишели различными только что созданными комиссиями, расставлена была стража. […] Это был, действительно, острый психологический момент – реальная угроза возможного общего разгрома вдруг встала перед нами».
По словам депутата М.М. Ичаса, отвечавшего за охрану внутреннего порядка внутри Думы, 28 февраля во дворец «стали привозить на грузовых автомобилях муку, сахар, чай и всякие съестные припасы».
«Попадаю в Круглый зал, – писал очевидец. – Грязь, разорванная бумага на полу… Все в верхней одежде, в калошах… В правой стороне зала – груды каких-то ящиков, мучные кули и прочие предметы продовольствия. Был приказ запасать все это, на случай осады».



Зал собраний Государственной думы. Дореволюционная открытка.

«Таврический, – писал понимавший всю серьезность обстановки член Военной комиссии С.Д. Масловский (Мстиславский), – был, по существу говоря, не боеспособен. Хотя в первую же ночь удалось стянуть туда значительные запасы оружия и дворец был переполнен солдатами, – в случае удара скопление это содействовало бы лишь вящшей панике: бросить его на встречный удар – нам, работникам Военной комиссии, не удалось бы. В этом убедил нас инцидент 2-го марта, в безопасный уже для революции момент, когда подобравшаяся по чердакам к самому Таврическому команда протопоповских пулеметчиков открыла огонь по дворцу […]
Можно сказать с уверенностью: если бы в ночь с 27-го на 29-е противник мог бы подойти ко дворцу даже незначительными, но сохранившими строй и дисциплину, силами, он взял бы Таврический с удара – наверняка; защищаться нам было нечем: утомленные за день люди, вповалку лежавшие по коридорам и залам, спали мертвым сном… под прикрытием двух нестрелявших пулеметов и орудия, смотревшего жерлом к Литейному, но не имевшего ни одного снаряда».



Царский автомобиль-сани, конфискованный временщиками.

Предметом торга в случае неудачи могли стать арестованные мятежниками Царские сановники. Заложники – это ключевое слово по отношению к арестованным министрам было произнесено в первые дни революции известной журналисткой (сотрудницей «Речи»), членом кадетской партии, супругой корреспондента лондонской газеты «Таймс» масонкой А.В. Тырковой-Вильямс (1869–1962).
В заложников участники переворота поспешили превратить и Саму Царскую Семью: Императрицу и тяжело больных корью Наследника и Великих Княжен.
В девять часов вечера 1 марта эшелон генерала Иванова прибыл на Царскосельский вокзал.
С часа до половины третьего ночи шла беседа Императрицы с генерал-адъютантом. Тотчас по возвращении Н.И. Иванова из Дворца в его вагон пожаловали трое делегатов гарнизона и представителей «передовой общественности» Царского Села.



Генерал-адъютант Николай Иудович Иванов (1851 – 1919) – генерал от артиллерии. В 1914-1916 гг. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта. Принимал участие в Белом движении. Скончался в Одессе от тифа.

В ответ на приказ генерала арестовать смутьянов возглавлявший делегацию начальник тракторной школы капитан В.А. Нарушевич заявил, что в случае их невозвращения, а также если генерал не оставит немедленно Царского Села, Александровский Дворец подвергнется разрушительному артиллерийскому обстрелу.
Однако ничего бы не помогло заговорщикам, решись власти на план, который еще 27 февраля был бы вполне реален.
«…Один из моих друзей, – писал министр торговли и промышленности князь В.Н. Шаховской, – поделился со мною своей мыслью. Он считал, что для водворения порядка необходимо уничтожить, прежде всего, революционное гнездо Таврического дворца. Для этого, по его мнению, надо предписать летчикам Царского Села, бывшим в то время в числе верных войск, сбросить ночью бомбы на Таврический дворец и не оставить там камня на камне. К сожалению, [военный министр] Беляев не решился сделать это, боясь громадного числа жертв. Но, пожалуй, это был единственный способ эффективного подавления бунта солдатского и бунта думского».



Обложка мемуаров князя В.Н. Шаховского, вышедших в Париже в 1952 г. с дарственной надписью автора. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).


«3-го марта, – писал по горячим следам событий Г.Г. Перетц, – окончательно ликвидирован был старый строй, и Временное правительство, заседавшее в Таврическом дворце, приняло самые решительные меры, чтобы предупредить всякие попытки бороться с новым режимом.
Вместо генерала Иванова, назначенного старым правительством, главнокомандующим войсками Петроградского военного округа был назначен известный боевой генерал Корнилов, о чем председатель Государственной думы Родзянко, телеграммой за № 185, поставил в известность генерала Иванова, дав ему соответствующие директивы. […]



Первый состав Временного правительства. Агитационный плакат. Март 1917 г.

“Генерал-адъютант Алексеев […] просит передать Вашему Высокопревосходительству приказание о возвращении Вашем в Могилев”. […]


А.Ф. Керенский и генерал М.В. Алексеев.

…Поход на Петроград был ликвидирован. Из Могилева генерал Иванов отправился в Киев, где и был, по постановлению местного Совета рабочих депутатов, арестован и препровожден в Петроград в Таврический дворец. Там он был взят на поруки самим министром юстиции Керенским, признававшим за генералом большие боевые заслуги в Галиции, вследствие чего и не считал необходимым держать его в заточении вместе с такими господами, как Штюрмер, Голицын, Протопопов и т.д.»
Дело было, разумеется, не в боевых заслугах генерала, а в услугах, оказанных им революции.
Встретивший ген. Н.И. Иванова комендант Таврического дворца писал: «Хорошо известный всем бывший главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал Иванов безпрекословно подчинился всем формальностям ареста, сдал караульному начальнику золотое оружие, перочинный ножик и портфель с бумагами, показал унтер-офицеру карманы и только просил передать по телефону помощнику военного министра генералу Маниковскому его просьбу заехать в Таврический дворец.



Алексей Алексеевич Маниковский (1865–1920) – сын надворного советника. Во время Великой войны начальник Главного артиллерийского управления Военного министерства. Генерал от артиллерии (1916). Член масонской ложи. После февральской революции помощник военного министра. Поступил на службу в Красную армию. Погиб во время крушения поезда по пути в командировку в Ташкент.

Скромный обед вполне удовлетворил невзыскательного генерала: кто-то из арестованных уступил ему диван, и он лег отдохнуть после пережитых волнений. Проснувшись, генерал Иванов спросил бумагу, перо, чернила и сел писать письмо военному министру. В этом письме он подробно излагал все события дней переворота, начиная с 28 февраля».
Приведенные нами свидетельства Г.Г. Перетца (тонко чувствовавшего степень полезности человека их делу) заставляют еще раз задуматься о причинах провала миссии генерала Н.И. Иванова, посланного Государем не только усмирить столицу, но и обезопасить Свою Семью.
Впервые на это обстоятельство мы обратили внимание в одном из наших комментариев к книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-Мученик», вышедшей в 1997 г. Написан он был нами, кстати говоря, в связи с помянутым в приведенной выше цитате Г.Г. Перетца генералом М.В. Алексеевым.



Титульный лист первого первого издания книги игумена Серафима (Кузнецова), напечатанной в Пекине в Русской типографии при Духовной миссии в 1920 г. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

Вот этот комментарий:
«Имеются небезынтересные сведения о происхождении генерала Алексеева из кантонистской семьи. В 1827--1856 гг. действовали правила отбывания евреями рекрутской повинности натурой. Кого сдать в рекруты, предоставлялось решать общинам (сдавали, как правило бедных, не имевших возможности заплатить выкуп, или пойманных безпаспортных единоверцев, не обладавших никакими связями). Как неспособных, как правило, носить оружие, этих еврейских мальчиков чуть старше 13 лет, не спрашивая их согласия, переводили в православие. Это были т.н. кантонисты, общее число которых за 29 лет составило около 50 тысяч человек. “...Многие из них сделали неплохую карьеру как на военной, так и на гражданской службе. Вступая в брак с русскими, они полностью обрусели и для еврейства были потеряны” (Дикий А. Евреи в России и в СССР. Исторический очерк. Нью-Йорк. 1967. С. 93).
Но так ли это? Известный израильский ученый С. Дудаков приводит отрывок из романа писателя Н.П. Вагнера “Темное дело” (1882). Выступающий в 1850-х гг. перед соплеменниками за кулисами театрально-циркового балагана в одном из провинциальных городков раввин говорит: “Братья божьей семьи! Страдания, гонения, скитания – удел наш, но всемогущий когда-нибудь выведет народ свой из неволи и приведет в землю обетованную. Враг восстал на нас с мечом, но мы положили золото на чашу гнева божия, да умилостивится! Враг силен своими полчищами, но унас есть чем купить их. Он сосет кровь из нас и чад наших. Мы сосем из него золото. Он сделал кантонистами детей наших. Но это маленькие львята, которые вырастут, посеют раздор в полках его и растерзают его внутренности. У него сила, у нас хитрость. Мы лисы Самсона и пожжем хвостами своими пажити филистимлян. Глада и разорения выпьют они полную чашу. Матери и жены их проклянут свою плодоносную жилу, видя, как чада их у ног их будут умирать с голода. Мы, тощие кравы, пожрем жирных крав, но сперва выдоим все сосцы их. Смерть филистимлянам! Смерть врагам народа Божьего”.
Внешне израильский профессор недоумевает: “Что имел в виду Вагнер, сказать трудно”. Но тем не менее дает к этому месту комментарий: “Еще в 1910 году генерал А.А. Поливанов сделал запись в своем дневнике о масонских связях генералов А.Н. Куропаткина, Я.Г. Жилинского, Д.И. Субботича, а также о цели евреев проникнуть в армию, в часности в Генеральный штаб, в котором уже и так были представлены они под русскими фамилиями. В последнем случае мы видим ясный намек на генерала М. В. Грулева (см.: Поливанов А.А. Из дневника и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. 1907--1916. М. 1924. Т. 1. С. 94). Кто из упомянутых или не упомянутых генералов был выходцем из кантонистской семьи – сказать трудно, но есть несколько лиц безусловно кантонистского происхождения: Иванов Николай Иудович, генерал-лейтенант, командующий Юго-Западным фронтом, генерал Василий Федорович Новицкий, генерал Александр Памфамилович Николаев. Последние двое перешли на сторону советской власти. Более того, попавший в плен к Юденичу генерал Николаев ‘отказался покаяться’ и со словами: ‘Да здравствует III интернационал и мiровая революция!’ – был казнен белогвардейцами. Имеются сведения, что и генерал М.В. Алексеев происходил из кантонистской семьи. [...] Вышеупомянутый генерал М.В. Грулев, временно исполнявший в 1909 году должность военного министра, был крещенным евреем. [...] Что же до проникновения в Генеральный штаб, то А.И. Деникин в своих мемуарах писал о семи своих товарищах – евреях-выкрестах, учившихся вместе с ним в Академии Генерального штаба, шесть из которых к первой мiровой войне были генералами (см.: Деникин А.И. Путь русского офицера. Нью-Йорк. 1953. С. 283)” (Дудаков С.Ю. История одного мифа. Очерки русской литературы XIX—XX вв. М. “Наука”. 1993. С. 246, 259)».



Надпись князя Н.Д. Жевахова на книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-Мученик»: «Получил от автора – Игумена Серафима. В библиотеку Барградского Подворья Св. Николая». 1938 г. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

Керенский, весьма неохотно освобождавший арестованных, генерала Иванова, тем не менее, практически сразу же освободил из заключения, переведя под домашний арест. Причем, как и в случае с одним из причастных к убийству Г.Е. Распутина, Великим Князем Димитрием Павловичем, не побоялся из-за этого вступить в конфликт с Советом рабочих и солдатских депутатов.
Выступая 26 марта на заседании солдатской секции Совета, министр юстиции заявил: «Ген. Иванова я освободил, но он находится все время под моим контролем на частной квартире. Я освободил его, так как он болен и стар, и врачи утверждают, что он не проживет и трех дней, если останется в той среде, куда он был помещен…»



Французские союзники также весьма ценили генерала Иванова.

Не так Керенский поступал с другими арестованными, пусть даже и отягченными более серьезными болезнями. Это отметили и некоторые участники событий.
«…И на сторонников самых мягких мер, – писал Н.Н. Суханов, – этот акт произвел сильное и неприятное впечатление. Допустим даже, что этого господина следовало освободить. Но ведь не больше же было к тому оснований, чем для освобождения многих и многих сидящих в Петропавловке и в других местах […] …Надо же считаться с психологией масс (да еще избирателей, не так ли?), учитывающих характер преступления и болезненно реагировавших именно на Иванова».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (21)


Арестованных царских министров и генералов препровождают в Государственную думу.


Глазами арестованных


В воспоминаниях упомянутых в этих списках выживших Царских сановников сохранились некоторые подробности арестов, не лишенные интереса.
Приводимая далее мемуарная запись министра финансов П.Л. Барка в полной мере подтверждает мысль одного из видных февралистов В.А. Маклакова, высказанную им, правда, уже в эмиграции: «В революциях уже не руководятся ни законностью, ни справедливостью, хотя они иногда и делаются во имя этих начал. В революциях начинают действовать другие мотивы и страсти, вытекающие из другой природы людей: из зависти, злобы и мести…»
«Около трех часов дня, – вспоминал П.Л. Барк о дне 1 марта, – в большом зале, который граничил с моим частным кабинетом, появилось с дюжину пьяных солдат и матросов, вооруженных с головы до ног. Когда я вышел к ним навстречу, я увидел, что предводителем шайки был пьяный запасной, который прослужил у меня лакеем несколько лет. Когда он был призван на войну, он приложил все старания, чтобы избежать отправки на фронт. Ко мне он не решился обратиться; но мою жену, которая посвятила много забот его семье и особенно его больной жене, он стал просить устроить его санитаром в одном из Петроградских военных госпиталей. Когда ему это удалось, он стал добиваться, чтобы его жену приняли на службу в один из департаментов Министерства финансов. От моей жены он получил ответ, что соответственное прошение должно быть подано на общем основании, тогда его жена будет зачислена в список ожидающих кандидаток. Этот ответ его совсем не удовлетворил, так как он считал, что его служба лакеем у министра финансов дает ему право на исключительные привилегии в финансовом ведомстве.



Петр Львович Барк (1869–1937) – управляющий Министерством финансов (с 30.1.1914), член Государственного Совета (29.12.1915), последний министр финансов Российской Империи.

Увидя его в качестве вожака шайки ворвавшейся ко мне, я спросил его, что ему нужно. Он мне ответил, что он и его товарищи пришли арестовать министра финансов по распоряжению военных властей и дал знак сопровождавшим его солдатам и матросам окружить меня. Когда моя жена вышла из своей гостиной и хотела проститься со мной, он приставил револьвер к ее виску и заявил, что если она сделает еще шаг, он будет стрелять.
При этом он сказал: “Когда я у вас просил хлеба, вы дали мне камень”. Жена удивленно на него посмотрела и спросила: “Когда это было, Никифор? Кажется, все ваши просьбы были исполнены, а ваше появление – это благодарность за наше доброе отношение к вам?” На это он ответил: “Нам некогда с вами разговаривать, военные власти ждут”. […]
Мы […] должны были несколько раз менять направление, так как на разных углах революционеры нас предупреждали, что идет перестрелка впереди и проезд невозможен. Кругом горели здания, которые некому было тушить и все время раздавались ружейные выстрелы. Наконец мы добрались до Шпалерной улицы, где помещалось здание Государственной думы.
Здесь творилось что-то невообразимое. Улица была запружена самой разношерстной толпой: революционные запасные, рабочие, студенты. Женщины также в большом числе находились среди толпы. Грузовик не мог двигаться дальше, мы слезли и нас опять окружили сопровождавшие нас солдаты и матросы с шашками наголо. Раздались враждебные крики: “Кого ведут?” – “Фараонов ведут” (фараоны это кличка, данная революционерами полицейским).

[Слово это, конечно, определенного происхождения. Ссылка при этом на Францию периода «Великой» Французской революции ничего не объясняет. Для того, чтобы понять «корнесловие» этого понятия, достаточно обратиться к египетскому плену «избранного народа», заглянув при этом в Ветхий Завет. – С.Ф.]


Разгромленная бунтовщиками Московская полицейская часть в Петрограде.

Пытались достать до нас кулаками, но солдаты нас охраняли. […] Наконец, с большим трудом, мы добрались до здания Государственной Думы.
Там хаос был не меньше, чем на улице. […] …Нас приняли в Думе члены Комитета Общественного Спасения [которые и отдавали распоряжения об арестах]. Солдаты и матросы, арестовавшие меня, оставили нас, комиссар финансов Титов куда-то увел трех товарищей министра [Николаенко, Кузьминский и С.А. Шателен. – С.Ф.], а я оказался на попечении двух милейших членов Думы, принадлежавших к партии националистов, И.Н. Крупенского и Н.В. Синадино.
Оба отнеслись ко мне с полным вниманием и заботливо меня спрашивали, каким образом я попал под эскорт приведших меня в Думу солдат и матросов. Они добавили, что были очень удивлены меня видеть, подтвердив мне, что Комитет Общественного Спасения никаких распоряжений об аресте не давал. […]
Комитет, по предложению Керенского, постановил оформить мой арест и соответствующий ордер был подписан, для передачи дежурному офицеру, коему было поручено наблюдение за лицами, находящимися под арестом в здании Государственной думы. Керенский вышел из заседания Комитета, чтобы сообщить мне об этом. Он пояснил, что Комитет счел неудобным [sic!] идти против волеизъявления восставшего народа, представители коего решили арестовать меня, и добавил, что Комитет при этом имел в виду также и мою безопасность, полагая, что я буду под охраной в здании Государственной думы; если бы Комитет решил меня отпустить, то по всей вероятности другая группа матросов и солдат или даже та же самая явилась бы вновь в Министерство финансов для моего ареста и неизвестно, мог ли бы я так же благополучно вторично совершить путь от министерства до Таврического дворца. Керенский повел меня в так называемый Министерский павильон Государственной думы […]



В 1906-1907 году к Таврическому дворцу со стороны сада, по проекту архитектора А.И. фон Гогена, был пристроен Министерский павильон, впоследствии именовавшийся Садовым.

В Министерском павильоне Керенский сдал меня дежурному офицеру, который оказался прапорщиком запаса, принявшим участие в подготовке восстания в казармах Преображенского полка. Два солдата (запасных) того же полка с ружьями стояли на страже у дверей комнаты, где уже находилось несколько арестованных. Офицер мне объяснил, что арестованным запрещено говорить друг с другом и что если они в чем-либо нуждаются, они могут обращаться с просьбой только к одному из дежурных солдат».
А вот какими запомнились обстоятельства ареста товарищу Обер-прокурора Св. Синода князю Н.Д. Жевахову:
«…Раздался пронзительный звонок, и в квартиру ворвались вооруженные солдаты, причем один из них, спросив у курьера, где товарищ обер-прокурора [Св. Синода], направился ко мне и передал мне приказ Керенского о моем аресте. На мое требование предъявить мне приказ, солдат ответил, что приказ был устный, что автомобиль ждет у подъезда, и всякое сопротивление безполезно. […]



Князь Николай Давидович Жевахов (1874–1946) – последний товарищ Обер-прокурора Св. Синода (15.9.1916).
См. о нем:

http://sergey-v-fomin.livejournal.com/39667.html

У подъезда никакого автомобиля не было, и меня, как арестанта, повели посреди улицы, сквозь толпы до крайности возбужденной, озлобленной, разъяренной черни.
Толпа ревела, гоготала, грозила кому-то и чему-то и бросала камнями в каждого, кто казался ей подозрительным… Я не сомневался, что буду разорван на части, но в то же время опытно познал, что самые страшные моменты рождают самое невозмутимое спокойствие. […] Толпа, между тем, кричала: “Кого ведете? фараона? бей его! чего смотришь!”… И в этот момент огромный камень пролетел мимо меня, задев конвойного солдата. Тот взял на прицел и собирался выстрелить в толпу, но его удержали другие. “Магометанина повели. А еще управлял нашей Церковью!” – неслось с другой стороны. Я невольно улыбнулся. […]



Дарственная надпись князя Н.Д. Жевахова на книге его «Воспоминания о Русской революции 1917 г.», вышедшей в 1942 г. в Милане, с дарственной надписью автора («Рим. 9 апреля 1942 г.») монсиньору Никола Савинетти – в 1938-1951 гг. викарию Базилики Св. Николая в Бари, в которой находятся мощи Святителя. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

Но я приближался уже к Таврическому дворцу, и чем ближе я подходил к нему, тем скопление народа было больше, и как я, так и мои конвойные, скоро затерялись в толпе. При желании, мне легко было скрыться, и, конечно, ни один из конвойных меня бы не нашел. Но эта мысль даже не приходила мне в голову: напротив, я отыскивал в толпе затерявшихся конвойных, спрашивая их, куда мне идти и что делать с собою…
Десятки тысяч народа, главным образом рабочие и солдаты, окружали здание Государственной думы… Сквозь толщу этой толпы, с большими усилиями, медленно продвигались грузовики, с вооруженными солдатами и арестованными генералами, в шинелях на красной подкладке, при виде которых толпа приходила в неистовство и забрасывала несчастных генералов камнями… […]
Нет слов передать, во что превратился Таврический дворец!.. Базарная площадь провинциального города, в дни ярмарки, в праздничный день, казалась чище, чем залы этого исторического дворца, заплеванные, покрытые шелухой подсолнухов, окурками папирос и утопавшие в грязи…



Подписанные князем Н.Д. Жеваховым визитные карточки, датированные 1929-1930 гг. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).


Я встретился по пути с Милюковым и его быстро бегающими, хитрыми глазами крысы… Он был окружен жидками, солдатами и рабочими, у которых заискивал и перед которыми принимал умильные, предупредительные позы. “Преступник и предатель!” – подумал я, глядя на него с презрением.
Я видел знакомых членов Думы, еще так недавно искавших моего расположения, а теперь сделавших вид, что меня не замечают… […]
Видел я и пастырей Церкви, членов Думы; но ни один из них не сделал даже движения в мою сторону; а между тем еще так недавно они приносили мне горячие благодарности за проведение пенсионного Устава духовенства; еще так недавно величались моим вниманием к их нуждам…
Было 9 часов утра 1-го марта, когда я вошел в Министерский павильон Государственной думы».



Подписная визитная карточка Василия Дмитриевича Ульянова – секретаря князя Н.Д. Жевахова. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

В тот же день был арестован вице-директор Департамента полиции К.Д. Кафафов (1863†1931).
«Наконец, 1 марта и я был арестован, – вспоминал в написанных уже в Югославии мемуарах Константин Дмитриевич. – Ко мне зашли солдаты и прямо заявили мне, что им указали на меня, но они видят, что здесь, по-видимому, произошло недоразумение, а потому самое лучшее мне – идти в Думу, там меня отпустят и дадут бумагу, чтобы меня больше не тревожили. Они обещали идти в стороне, чтобы я не имел вида арестованного; так мы и отправились в Думу.



Руководители и чиновники Департамента полиции. Слева направо сидят П.К. Лерхе, С.Е. Виссарионов, С.П. Белецкий, В.Ф. Джунковский, К.Д. Кафафов, С.А. Пятницкий; стоят делопроизводители. 1913 г.
Константин Дмитриевич Кафафов (1863–1933) – вице-директор Департамента полиции (1912), и.о. директора Департамента полиции (23.11.1915–14.2.1916), член Совета министра внутренних дел и вице-директор Департамента полиции (с 7.3.1916).
В эмиграции в Югославии, Похоронен на Русском кладбище в Белграде.



Двор Думы представлял собой военный лагерь: автомобили, пушки, пулеметы, масса солдат – все это шумело, двигалось, варилось как в котле. Внутри было не лучше. Мы вошли в зал, переполненный народом. Ко мне подбежал член Думы Пападжанов и, узнав в чем дело, сказал солдатам, чтобы они уходили, а мне заявил, что это чистейшее недоразумение и что меня скоро отпустят.
Я послал визитную карточку председателю Думы Родзянко. Через некоторое время ко мне явился офицер, прапорщик запаса Преображенского полка, первый приведший свою часть в распоряжение Государственной думы, и пригласил меня следовать за ним. Он привел меня в Министерский павильон и объяснил мне, что по распоряжению Керенского я арестован и должен остаться в Министерском павильоне, что я могу ходить, сидеть и курить, но разговаривать ни с кем не должен».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (20)


«Красная гвардия» революции.


Эскалация репрессий


Аресты между тем всё продолжались.
Приведем несколько выписок из воспоминаний Г.Г. Перетца: «28 февраля был доставлен под усиленным конвоем бывший военный министр В.А. Сухомлинов […]



Генерал от кавалерии Владимiр Александрович Сухомлинов (1848–1926) – Военный министр (с 11 марта 1909 г. по 13 июня 1915 г.).
Судя по помещенному в «Вестник Временного правительства» обзору событий, в действительности генерал В.А. Сухомлинов был доставлен в Таврический Дворец 1 марта в 22.30 «под конвоем прапорщика и двух матросов».

Затем добровольно явился бывший начальник Петроградского охранного отделения, известный генерал-майор К.И. Глобачев.
Потом были доставлены бывший статс-секретарь Финляндии генерал Марков, арестованный по распоряжению комиссариата Петроградской стороны, бывший штаб-офицер при министре внутренних дел жандарм Пиранг, бывший министр путей сообщения В.Ф. Трепов, бывший главнокомандующий войсками Петроградского военного округа генерал С.С. Хабалов, бывший помощник начальника Петроградского охранного отделения Комиссаров и бывший директор Департамента полиции Климович».



Генерал-майор Михаил Степанович Комиссаров (1870–1933) – помощник начальника Петербургского охранного отделения (1915-1916), заведовал охраной Г.Е. Распутина. После отказа выполнить задаие министра внутренних дел А.Н. Хвостова убить Царского Друга, в марте 1916 г. получил назначение на пост градоначальника в Ростов-на-Дону. Фото 1930 г.


Генерал-майор Евгений Константинович Климович (1871–1932) – директор Департамента полиции с 14 февраля по 15 сентября 1916 г. На снимке генерал Климович в Москве.

28 февраля в третьем часу, вспоминал главноуправляющий государственным здравоохранением Г.Е. Рейн, «к моему подъезду прибыл автомобиль, наполненный вооруженными людьми. Явившиеся затем ко мне два делегата потребовали, чтобы я немедленно отправился с ними в Государственную думу.
На мое предложение показать мандат об аресте, они ответили, что никакого мандата у них нет и что они меня не арестуют, а только везут в Думу для объяснений. Пришлось подчиниться. Я переоделся в военную форму, которую носил в официальных случаях, и, взяв с собою небольшую сумму денег, отправился с делегатами.
На улице на нас глазела толпа охотников до разных зрелищ. Меня посадили в автомобиль, в котором оказалась и особа женского пола, по всей вероятности коллега по профессии – или акушерка, или ученица акушерских курсов. Солдаты расположились на подножках и крыльях автомобиля, придавая ему своими торчащими штыками, по меткому замечанию З.Н. Гиппиус, вид дикобраза.
Сей дикобраз быстро помчался и скоро остановился на Шпалерной у главного входа в Таврический Дворец. Вся улица была буквально залита народом. У дворцовых ворот две небольшие группы молодых военных, вероятно юнкеров, устанавливали два орудия. Все пространство между решеткою и дворцовыми зданиями также было заполнено разношерстною толпою. По образовавшемуся среди нее проходу мы прошли к подъезду, причем слышались возгласы – вот ведут профессора Рейна, вот ведут министра народного здравия.



Георгий Ермолаевич Рейн (1854–1942) – почетный Лейб-хирург Императорского Двора (1908), член Государственного Совета (1915), главноуправляющий государственным здравоохранением (с 1 сентября 1916). Член Всероссийского национального клуба и Киевского клуба русских националистов.

Из вестибюля мы двинулись прямо в Екатерининский зал. Глаза отказывались верить тому, что представлял собою этот когда-то великолепный зал: грязь, окурки, плевки как бы ковром покрывали пол, на котором копошилось и толкалось множество людей. […] Попадались и лица восторженные, особенно у женщин – добились, наконец, “свободы”!
Пока мы находились в зале, вдруг наступила тишина. Все обернулись к входным дверям, в которых появилась большая группа людей с обделанной бычачьей тушей на плечах. Эта группа торжественно последовала во внутренние помещения, на кухню, где революционные дамы-доброволицы готовили пищу для революционных тружеников.
Сновавшие по залу мужчины полуинтеллигентного вида имели грозное обличие защитников революции – за поясом револьвер и через плечи укрепленные крест-накрест пулеметные ленты. Солдаты, число которых среди теснившихся было велико, отличались небрежностью одежды, расстегнутыми мундирами, папиросами в зубах: видно было, что дисциплины уже не существовало.
Казалось, что одна хорошо слаженная, верная воинской присяге рота с офицерами на местах, идя стройными рядами и отбивая шаг, была бы совершенно достаточна, чтобы обратить в бегство эту разношерстную вооруженную толпу и очистить Таврический Дворец от заполнявшей ее черни.
Это мое впечатление подтверждает, между прочим, и Максим Горький. Он сообщает следующий характерный эпизод. В одном из думских помещений в нижнем этаже, выходящих окнами в Таврический сад, собралась кучка революционных солдат. Вдруг откуда-то послышались звуки пулемета.

[Согласно «Протоколу событий» Февральского переворота, участники этого обстрела Таврического Дворца из здания напротив, но, скорее всего, не из пулемета, а из табельного оружия, «14 полицейских были сняты и расстреляны в […] переулке». – С.Ф.]

В одно мгновение все эти вояки обратились в отчаянное бегство. Некоторые, выбивая оконные рамы, выскакивали в сад и попадали в пруд. Последний, затянутый рыхлым февральским льдом, ломался под тяжестью человеческих тел… “Вот какими силами располагала февральская революция в начале своего существования” – восклицает Горький.


Всё развивалось согласно обычной «революционной логике»: сначала в петроградской полынье утопили Царского Друга, потом туда же сбросили Царских Орлов (см. снимок) и, наконец, людей…

Из Екатерининского зала меня провели в Полуциркульный, представлявший тоже необычное зрелище. На полу лежали, если не ошибаюсь, преображенцы, сменявшиеся с караула. Какая-то юркая фигура перебегала от одного к другому и совала каждому какие-то печатные листки. Солдаты относились к ним равнодушно и в большинстве, не читая, клали их возле себя. Наконец, через известный стеклянный длинный коридор, меня направили в Министерский павильон».
Мы уже смогли убедиться в интенсивности арестов. Репрессивная машина временщиков набирала обороты. Вряд ли поэтому можно серьезно относиться к заявлению революционного коменданта Петрограда масона Б.А. Энгельгардта, пытавшегося убеждать читателей своих воспоминаний: «Почти все арестованные за день были выпущены на свободу. Остались под арестом лишь наиболее видные реакционеры, члены последнего правительства Протопопов, Щегловитов и еще два-три человека».
Энгельгардт дает свой взгляд на события 27-28 февраля. Однако такие же тенденции просматриваются в лживом документе, датированном 1 марта и подписанном М.В. Родзянко: «Временный комитет Государственной думы сим заявляет, что до сего времени по его распоряжению никаких арестов не производилось и впредь аресты от имени комитета будут производиться не иначе, как по особому в каждом случае распоряжению комитета».



Столь же лживо-маскировочный характер носил и этот документ, подписанный 6 марта А.Ф. Керенским, расклеивавшийся по всему Петрограду.

В то время как петроградские обыватели читали эту очередную ложь Родзянки, «Министерский павильон Таврического Дворца продолжал наполняться все новыми и новыми гостями. Особенно много их прибыло 1 марта. Вот их список:
Жандармский полковник Плетнев, бывший начальник жандармского отделения на Николаевском вокзале; затем бывший начальник Главного управления Уделов князь В.С. Кочубей; бывший товарищ председателя Государственного Совета В.Ф. Дейтрих; бывший вице-директор Департамента полиции Кафафов, пресловутый И.Ф. Манасевич-Мануйлов, тяжело раненый генерал Баранов.
В 7 ч. вечера был доставлен бывший министр внутренних дел Н.А. Маклаков, раненый в голову, бывший товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий, командир Гвардейского корпуса генерал Безобразов, освобожденный в 9 часов вечера того же дня; […] начальник крепостной жандармской команды Петропавловской крепости полковник Собещанский; бывший товарищ обер-прокурора Св. Синода кн. Жевахов […].



Степан Петрович Белецкий (1873–1918) – директор Департамента полиции (с 21 февраля 1912 г. по 28 января 1914 г.), сенатор (1914), товарищ министра внутренних дел (с сентября 1915 г. по февраль 1916 г.).

Затем были доставлены бывший министр торговли и промышленности кн. В.Н. Шаховской, бывший министр финансов П.Л. Барк, сенатор Г.Г. Чаплинский, бывший обер-прокурор С.Я. Утин, бывший гатчинский полицмейстер Н.А. Кавтарадзе, бывший помощник штаба Петроградского военного округа О.С. Сирелиус, чиновник особых поручений при министре внутренних дел Руткевич, бывший вице-директор Департамента полиции П.К. Лерхе и, наконец, бывший член нашумевшей комиссии генерала Батюшина, прапорщик Логвиновский».


Генерал-адъютант ЕИВ, генерал от кавалерии Владимiр Михайлович Безобразов (1857–1932) – с 1915 г. командующий войсками Императорской Гвардии.
В мемуарах градоначальника А.П. Барка сохранилось интересное свидетельство о визите в Адмиралтейство 27 февраля в семь часов вечера этого генерала. «”Ваше превосходительство, – обратился он к начальнику Петроградского военного округа ген. С.С. Хабалову, – знаете ли Вы, где находится голова взбунтовавшейся гидры?” Генерал Хабалов что-то невнятно ответил. – “Голова гидры на Таврической улице, в Государственной думе. Отрубите ее и завтра в столице наступит спокойствие”».

«Нас вели по Шпалерной улице, – рассказывал впоследствии Н.А. Маклаков Н.Д. Тальбергу. – Вокруг рычала озверевшая толпа, посылавшая нам ругательства, иногда ударявшая и подталкивавшая нас при полном равнодушии конвойных. Какой-то детина вскочил ко мне на спину и сдавливал ногами. Моя давно сломанная и постоянно напоминавшая о себе нога сильно болела. […] …Кто-то ударил меня по голове; я упал…»


Николай Алексеевич Маклаков (1871–1918) – министр внутренних дел (16.12.1912–5.6.1915) .
Согласно официальной информации, ранение Н.А. Маклаков получил в результате «удара одного из солдат в виду оказанного им сопротивления конвоирам на пути следования к Таврическому Дворцу» (А.Б. Николаев). Убийства и ранения в те дни под предлогом сопротивления «революционным массам» и якобы стрельбе в них было делом обычным. Большая часть расправ с арестованными представителями Царской власти происходили по пути в Государственную думу. Кстати говоря, товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий был также ранен в голову.

Николая Алексеевича Маклакова привели в Таврический Дворец 1 марта в начале девятого вечера.
«При желании, – цинично высказывался Керенский, – можно было бы устроить сцены народной расправы…»
Очевидцем привода в Таврический дворец сенатора С.Я. Утина был не раз уже упоминавшийся нами граф Э.П. Беннигсен:
«…Появился какой-то прилично одетый господин, приведший в сопровождении двух солдат другого штатского. Отрекомендовался он комиссаром Московской части Сватиковым и заявил, что привел сенатора Утина.
Картина эта произвела на меня крайне неприятное впечатление: дико было видеть, что интеллигентный, видимо, человек (только позднее узнал я, что Сватиков был приват-доцент) конвоирует другого, тоже интеллигентного человека. Добавлю, что Утин был сенатором гражданского кассационного департамента и политикой не занимался».



Продолжение следует.

ВЕЛИКАЯ?.. БЕЗКРОВНАЯ?.. РУССКАЯ?.. (17)


Выгодополучатели переворота. Открытка 1917 г., посвященная разрушению черты оседлости».
Мы не связаны больше чертою,
Мы свободны на русской земле,
И теперь с чесноком колбасою
Торговать может даже в Кремле.



Ликвидация законной власти


В ночь с 27-го на 28-е февраля Временный комитет Государственной думы постановил направить во все государственные учреждения своих комиссаров, отрешив от должности Царских министров.
«Нас хотели арестовать, – вспоминал министр иностранных дел Н.Н. Покровский. – Едва разбежались. Я отсиживался несколько часов в подвале. Насилу пробрался закоулками домой».



Новые хозяева старых кабинетов.

Аресты шли всю ночь.
«При мне, – писал присутствовавший в Думе В. Булгаков, – привезли арестованных: бледного старого генерала и какого-то товарища министра, как об этом возгласил конвой, требуя, чтобы толпа расступилась и дала пройти. Я поглядел в лицо товарища министра. Не старый. Одни усы. Сухое, напряженно-серьезное, потрепанное и побледневшее, точно спросонья, лицо. Подергивающиеся углы губ. Наклоненная голова. Помутневшие, безсмысленные глаза. Одет в скромное зимнее пальто с меховым воротником. Мне стало жаль этого человека, переживавшего в душе страшную драму и старавшегося скрыть ее под внешним видом спокойствия и достоинства».



Еврейская антимонархическая агитационная открытка.

С утра 28 февраля, свидетельствовал Г.Г. Перетц, сановников «стали доставлять под усиленным конвоем в Таврический дворец. Прежде всех в 8 час. утра был доставлен бывший председатель Совета министров Б.В. Штюрмер; за ним в 10 час. утра знаменитый генерал А.А. Курлов, правая рука Протопопова, одновременно с ним митрополит Питирим, затем в 12 час. дня бывший министр здравоохранения Г.Е. Рейн, градоначальник А.П. Балк, его помощники: О.И. Вендорф и В.В. Лысогорский, жандармский генерал М.И. Казаков; в 6 ч. вечера доставили председателя Союза Русского Народа […] доктора А.И. Дубровина и директора Морского училища, адмирала Карцева.
В 8 час. вечера был доставлен […] бывший последнее время министром юстиции Н.А. Добровольский; затем бывшие министры внутренних дел Макаров и Протопопов; в 10 час. вечера привезли председателя Совета министров И.Л. Горемыкина, затем генерала А.П. Вернандера, члена Государственного Совета А.С. Стишинского и начальника отдела Главного Штаба генерала В.М. Баранова».



Борис Владимiрович Штюрмер (1848–1917) – Председатель Совета Министров (с 20 января по 10 ноября 1916 г.), министр внутренних дел (с 3 марта по 7 июля 1916 г.) и министр иностранных дел (с 7 июля по 10 ноября 1916 г.) Российской Империи.
Среди немногих сохранившихся документов исследователям оказалось доступно «приказание» исполкома Совета, отданное Ст. Шиманскому: «отправиться на основании полученных сведений для производства ареста б. председателя Совета министров Бориса Штюрмера и доставить его в помещение Государственной думы». Приказание помечено 28 февраля. Проставлено и время: 8 час. 45 мин. утра. Подписано за председателя Военной комиссии старшим лейтенантом Филипповым, не состоявшим даже членом исполкома Совета. Сопоставляя этот документ с информацией Г.Г. Перетца, приходим к выводу: либо документ исполкома был оформлен задним числом, либо арест Штюрмера был произведен иными лицами.

«Как раз при мне – вспоминал член Государственной думы Н.В. Савич – притащили старика Горемыкина. Он был в шубе с цепью св. Андрея Первозванного на шее. Вид у него был жалкий, запуганный, старик стал как-то еще меньше ростом, весь съежился. Керенский немедленно отвел его в угол к камину, позвал двух юнкеров. Явилось целых трое. Он прикрикнул, почему трое, а не два, как он приказал, потом поставил двух из них с обнаженными шашками около Горемыкина и приказал “никого не допускать к арестованному”».
Любопытнейшие подробности своего ареста, обстановки и главных действующих лиц переворота оставил в своих воспоминаниях, написанных в 1929 г. в Белграде, Петроградский градоначальник генерал-майор Александр Павлович Балк. Вместе с ближайшими сотрудниками его арестовали днем 28 февраля в Адмиралтействе.
«Шум толпы во дворе, – вспоминал он, – топот многих ног по широким и отлогим лестницам и крики […] …Толпа ворвалась и заполнила всю комнату. Мы встали. Из толпы выделились три фигуры: прапорщик в стрелковой форме: пьяное, сизое, одутловатое лицо, весь в прыщах, глаза, заплывшие в жиру. В руках держал большой маузер, который он поочередно наводил в упор на наши физиономии. Одет был по форме во все новое походное снаряжение.
Другой – совсем молоденький солдатишка, белый, с прекрасным нежным цветом лица, тоже одет хорошо, но не по форме. В расстегнутом пальто с красными погонами и выпушками. Был пьян. В руках держал обнаженную офицерскую шашку с анненским темляком, страшно размахивал ею над нашими головами и по временам делал вид, что хочет заколоть нас. Кричал он больше всех и упивался ролью вождя восставшего народа.
Между этими двумя стояла все время меланхолично, совсем смирная с проседью баба. Была опоясана поверх длинного пальто шашкой на новом широком ремне. […]



Инициаторы созыва Всероссийского еврейского съезда в Петрограде. 1917 г.

Пьяные солдатишко и прапорщик, вытаращив глаза, смотрели грозно на меня и не успели еще разинуть рты, как я громко, чтобы вся толпа услышала, сказал: “А вот я Градоначальник. Арестуйте меня и ведите в Думу”, – и пошел вперед из комнаты. Мне дали дорогу, раздались крики радости, и вся толпа бросилась за мной. […] Я быстро спускался по лестницам. Все сослуживцы мои, не отставая, держались вместе. Генерал Хабалов в коридоре незаметно присоединился к нам. […]
Быстро пройдя к ближним воротам к стороне адмиралтейского сквера, что против Градоначальства, мы завернули налево и здесь нас остановили. Стояло два громадных грузовика-платформы. “Влезайте”. […] Шофер дал ход. Грузовик рванул и сразу налетел на чугунную тумбу, выворотил ее, но сам испортился, и, несмотря на все усилия рассвирепевшего шофера, не двигался с места.
В это время мимо Градоначальства из Гороховой улицы выскочил автомобиль и открыл стрельбу из пулемета. Окружавшую нас толпу охватила паника. Все бросились на землю и началась безпорядочная стрельба во все стороны. […] Я почувствовал струю теплого воздуха справа. “Господи, хоть бы скорей прикончили”, – глубоко вздохнув, сказал полковник Левисон и крепко прижался ко мне. Были слышны стоны, ругательства.

[Подполковник Вернер Вернерович Левисон – штабс-офицер для особых поручений при Петроградском градоначальнике, по свидетельству А.П. Балка, «застрелился через две недели на могиле своей матери на Смоленском кладбище. Работа и преданность долгу этого офицера были исключительны». – С.Ф.]


«Стражи революции» у броневика.

Стрельба продолжалась минуты две. Наконец, стреляющий автомобиль проскочил дальше. Толпа сейчас же успокоилась. […]
Я крикнул: “Ну, если нет автомобиля, ведите нас в Думу – пешим порядком”. Я быстро пошел, желая избегнуть Невского, на Дворцовую площадь. Несколько вооруженных человек окружили нас, и мы вышли на поворот к Дворцовому мосту. Здесь на наше счастье наткнулись на автомобиль с частной публикой. Наши конвоиры, которых не особенно радовала перспектива идти пешком далекий путь, быстро высадили пассажиров и крикнули нам: “Живо садись!” […]
Автомобиль облепили солдаты и частные лица. […] Все стреляли вверх, кричали “ура” и махали оружием над нашими головами. […] Выехали на Дворцовую набережную, почти пустынную, и пошли быстрым ходом мимо грандиозно-строгой линии дворцов. Вахтеры и дворники, молча и сочувственно, как мне казалось, смотрели на нас. Я почти каждый день ездил по набережной, и они знали меня в лицо. У Зимнего Дворца навстречу нам шли два английских офицера. Одного я знал хорошо в лицо, фамилию забыл, но фигуру его, необычно длинную и поджарую, знал каждый, кто бывал в “Астории”.



Демонстрация в поддержку революции и у гостиницы «Астория». 1 мая 1917 г.

Так вот этот офицер своеобразно приветствовал нас. Он остановился, повернулся к нам лицом, засунул руки в карманы, и пригибаясь назад во все свое длинное туловище, разразился громким хохотом, а потом что-то кричал и указывал на нас пальцем. […]
У въезда в Государственную думу и за решеткой стояла плотная масса народа. […] …Автомобиль […] остановился у главного входа в Думу, и мы без задержки быстро прошли внутрь, куда именно – не помню. Комната большая, заставленная столами, а за ними – победители – преимущественно еврейская молодежь. […]
Меня и генерала [Матвея Ивановича] Казакова [командира Петроградского жандармского дивизиона. – С.Ф.] отделили от наших спутников. Мою просьбу не разъединять нас – не уважили и повели по длинному светлому коридору в так называемый Министерский павильон, а их – на второй этаж, где, как оказалось впоследствии, их постигла участь, несравненно лучше нашей. Конвой наш, 8 человек, состоял частью из солдат с винтовками, а частью из евреев-юношей, делающих революцию. Только что выпущенные из тюрем, они с особенным увлечением, вместе с солдатами, отбивали шаг по узким коридорам. Опоясанные патронными лентами, держа высоко в вытянутых руках револьверы самых ужасающих систем, они упивались своей великой исторической ролью идти во главе революции.
Итак, мы маршировали на славу».



Петроградские евреи празднуют «великую безкровную русскую революцию». Март 1917 г. На транспарантах лозунги на идише: «Да здравствует демократическая республика!», «Да здравствует национальная автономия народов России!», «Да здравствует народный социализм!», «Да здравствует еврейская социалистическая партия!»

Что касается только что приведенной цитаты из воспоминаний генерала А.П. Балка, то, читая их, невольно ловишь себя на мысли: где-то это уже было…
Ба, да это же Израильский полк, сформированный в 1786 г. Г.А. Потемкиным! Совпадение тем более замечательное, что именно для Великолепного князя Тавриды и был построен в Санкт-Петербурге дворец, занятый впоследствии Государственной думой.
«Потемкину, – писал в свое время историк Н.А. Энгельгардт, – пришла единственная в своем роде идея – сформировать полк из евреев, который и наименовать Израилевским конным Его Высочества Герцога Фердинанда Брауншвейгского полком, конечно, в том случае, если бы Герцог согласился быть шефом столь необычной войсковой части.
Покамест представлялся Светлейшему один эскадрон будущего полка. В лапсердаках, со столь же длинными бородами и пейсами, сколь коротки были их стремена, скорченные от страха на седле, иудеи представляли разительную картину. В их маслиноподобных глазах читалась мучительная тревога, а длинные казацкие пики, которые они держали в тощих руках, колебались и безтолково качались, кивая желтыми значками в разные стороны. Однако батальонный командир, серьезнейший немец, употребивший немало трудов, чтобы обучить сколько-нибудь сынов Израиля искусству верховой езды и военным эволюциям, командовал, и все шло по уставу порядком.
Особенно хорош был батальон, когда поскакал в атаку. Комические фигуры, с развивавшимися пейсами и полами лапсердаков, терявшие стремя и пантофли и скакавшие с копьями наперевес… […] Кажется, этого только и добивался Светлейший. Он прекратил эволюции, поблагодарив батальонного командира».



«Бундёнок». Открытка из серии «Дети-политики» художника Владимiра Табурина. 1917 г.

Что же касается стиля поведения А.П. Балка (товарищеской солидарности с сослуживцами), то, как пишет в своих мемуарах, директор Департамента полиции А.Т. Васильев, оно и после и впоследствии было таковым же.
«Довольно долго, – замечает Алексей Тихонович, – Временное правительство держало его под арестом, затем решило освободить, но он заявил, что не покинет тюрьму, пока не удостоверится, что со всеми чиновниками, которые были его подчиненными, поступили строго в рамках закона».



Продолжение следует.