Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

МОРОК-2021




«Зачинайся Русский Бред!»
Александр БЛОК.


Поначалу Рождественский Сочельник начинался слишком даже обыденно. Шоссе в нашем дальнем Подмосковье потихоньку замирало. Вскоре, однако, в легком предвечернем минусе прорезался странный грубый буровящий звук, а потом обнаружился и сам его источник – колонна трейлеров с бронетехникой, надвигавшейся со стороны области. На башнях блестела яркая ранее не встречавшаяся маркировка «СВР». – Ого, оказывается и там уже озаботились своими бронированными клиньями!
Один из них и завернул с главного шоссе на вовсе не приспособленную для этого сельскую дорогу, где как раз и стоял наш дом. Рёв нарастал пока не завершился странным грохотом и треском. Звон стекла, грохот валящейся мебели. Но главное сама постройка, привести которую в порядок только-только с трудом удалось. Теперь же ищи ветра в поле, да еще, пожалуй, тебя же самого и обвинят в «несоответствии с общей магистралью общественного развития». Нужно срочно что-то на себя накинуть, чтобы с какими случиться соседями хотя бы зафиксировать, что произошло.
Но ни выбегать во двор, ни составлять бумаги не пришлось. Движение замерло. Зазвенело разбитое окно. Кто-то проталкивал в него грязный шланг. «Держи воздуховод! Дыши!» Командный голос дружно поддерживала уличная массовка: «В эту ночь нас всех хотели отравить иностранным ядом неизвестного происхождения. Нас спасли!»
Вокруг стоял смрад дизельных выхлопов.



Жена моя впоследствии рассказывала об этом «своё»: Как же ты сильно кричал! Не было никаких сил ни остановить тебя, ни успокоить! В руках был зажат кусок грязного шланга от старого пылесоса, который ты никому не доверял ни на одну минуту, уверяя, что именно в нем ключ нашего общего спасения в эту ночь.


– Ты только представь, – пытался толковать он по дороге в больницу супруге, – как этот наглый полкан, разворотивший своими «танками победы» угол нашего дома, встретил меня? – С вас, мол, причитается. Неизвестно, где бы вы еще были, если б не мы. И вообще у вас тут одни прибытки: вот и «воздуховоды» вам казенные оставляем, во весне будете картошку да огурчики из них поливать… Но не усмотрев, видимо, никакого энтузиазма, насупившись, всё же предупредил для порядка: «наши службы не ошибаются, они всегда при народе». Вот так: кто-то изобретает, кто-то потом это подтверждает, помогая сверлить дырки для очередных звездочек в погонах, воздвигая над самими собой всю эту чудовищную «вавилонскую вертикаль». Да гореть им всем там в аду!

–Тише, милый, успокойся, никто там в Ад не собирается, это они других, для отвода глаз, туда посылают, а сами давно на Рай нацелились, выправили даже туда себе приглашения на патриархийных бланках. Правда, до каких пор простирается та плацкарта – неведомо…


– И-и, да ты и сам весь в огне. Ишь как от тебя пыхат жаром! – это уже вступила в дело сестра приемного покоя одного из совершенно случайно сохранившихся еще в наших краях скорбных заведений, куда сумел доставить пострадавшего его сельский сосед.

– Марь Иванна, тут у нас новенького привези. Жена – мужа, с посаседству. Старую пылесосную трубку из рук не выпускает, говорит, что спасает ею от лютыих иноземных ядов, имея на то указание от самого «СВР». Куда его? Быть может, к тем, кого тут недавно у нас со шпилей посымали, или к тем из Шарите – связных «радистки Кэт»?
– Статочное ли это дело, Марфушка, – забранилась врачиха, – вторгаться нам на столь скользкий ледок, пытаясь оценить (пусть даже и косвенно, а хотя бы даже и по касательной) эффективность нашего гениального вундер-ваффе, спасшего когда-то весь мiр от коричневой чумы, предварительно привив ему для этого красную? Послушаешь тебя, так и сама попаду к Штирлицу и тебя за собой потащу. Надо ли нам это? Постичь ли мы это хотим? Или просто как-нибудь это пережить?
– Так что мужика того с архангельской трубкой от пылесоса, – завернула разговор Марь Иванна, – к нашим, кащенковским, нечего ему анкету портить!


Рождественская ночь с ее невозможными представлениями и невероятными фантазиями походила к концу. В центре неба, светя во все концы Земли, стояла Вифлеемская звезда.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (76, окончание)




Поход на Версаль (окончание)


Тем временем оборону Риги от наступающей Русской Западной армии возглавил прибывший туда французский генерал Ниссель. Гарнизон был усилен эстонской дивизией. Ульманис имел под ружьем 38-тысячную, превосходно вооруженную англо-французами, армию.
На помощь латышам пришла английская эскадра, начавшая обстрел позиций русских добровольцев. Часто это сопровождалось типичным английским коварством. «Когда линия Торенсберг-Больдера была занята моими войсками, – писал в открытом письме англичанам князь Бермонт-Авалов, – к командиру I батальона пластунского полка приехал английский офицер. Убедившись в том, что Больдера занята русскими войсками, этот офицер отправился на квартиру батальонного командира полковника Ревелина и пил чай из кружки русского солдата; а двадцать минут спустя, когда английский офицер вернулся на свое судно, со всех судов был открыт жестокий огонь по русским позициям…» (В.В. Акунов «Фрайкоры. Германские добровольческие отряды в 1918-1923 гг.» С. 140. Со ссылкой на: «Двуглавый Орел». Берлин. 1921 15 мая).
И косит смерть со всех сторон
За батальоном батальон.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Франц, и ты?» – «Передай моей Лотхен привет!»
Все яростней битва бушует.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Передам твоей Лотхен последний привет!
Спи спокойно, товарищ!

Фридрих ШИЛЛЕР «Битва».


Британская эскадра в Копорской бухте. Октябрь 1919 г.

«Союзные корабли, находящиеся в Рижском заливе, – хлестко писал в адрес правительств стран Антанты князь Бермонт-Авалов, – в предыдущих боях с большевиками быстро уходили в море, не оказав поддержку борющимся с большевиками. В борьбе войск Западно-Добровольческой армии с большевицкими бандами Заметана, союзный флот второй день засыпает снарядами мой первый казачий пластунский полк и мирное население Торенсберга, проливая русскую кровь, как видно в благодарность за героическую помощь русских своим союзникам во время войны. Я должен усмотреть в этом полную поддержку врагов России – большевиков. Позиции своей не уступлю, и мои войска во главе со мной будут бороться до последней капли крови за благо России» («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 2. С. 24).
Это обращение не принесло (да и не могло принести) результатов, зато след этой пощечины навсегда останется на мнимо-порядочной личине Британии.
«Союзники» попытались свалить с больной головы на здоровую.
«Уже в течение 12 дней, – обращался к князю Бермонт-Авалову, поправ все элементарные правила приличия, начальник французской военной миссии в Риге полк. дю Парке, – Вы бомбардируете безпрестанно Ригу – открытый город, несмотря на то, что Вы знаете, что Ваши снаряды предназначены не для латышских солдат, а для женщин и детей и мирного населения, которые чувствуют, что Вы их убиваете. Это меня не удивляет, так как, раз став изменником, недалеко до убийства. Зато стоящие около Вас советники не должны были бы забывать, что петля, ожидающая Вас, несомненно, в один прекрасный день захватит всех вас за шиворот» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 5. С. 6).



Князь П.М. Авалов-Бермонт.

Князь не стал отвечать закусившему удила полковнику, а написал письмо его прямому начальнику в Берлин. «С того дня, – писал он, – как мои войска заняли предместье Торенсберг, расположенное на левом берегу Двины, напротив Риги, оно подвергается постоянной бомбардировки со стороны большевицких банд Заметана, которые, хорошо зная, что мои солдаты и батареи находились вне досягаемости их снарядов, в укрытых траншеях, не переставали атаковать своим плохо направленным огнем мирное население и разрушать дома. […] Как это было установлено нашими летчиками, батареи были поставлены между домами Риги и на бульварах города. […]
10 октября мосты Риги были в руках моих войск и этот город был в моей власти. Я его не занял, подчеркивая этим единственную цель моей операции, обезпечение моей военной базы, необходимой для похода против большевиков… […]



Рижский замок после артиллерийского обстрела.

За все это время, что длится моя борьба против латышей, взбунтованных против меня своими вожаками, готовыми заключить мир с большевиками, я доказал, что Русская армия, которой я командую, армия цивилизованная, неспособная стрелять в незащищенный город, с единственной целью убивать невинных женщин и детей, в то время как вооруженные банды Заметене и Ульманиса, усиленные перебежчиками, последователями Ленина, по всей линии бомбардируют дома, в которых не живут солдаты; они обстреляли таким образом детский госпиталь Торенсберга, где их снаряды убили сестер милосердия и больных, они убивали и уродовали тех нескольких русских пленных, которых им удалось иметь.
Поэтому, когда сегодня утром моя станция перехватила телеграмму, адресованную как бы мне полковником дю Парке, в выражениях столь ругательных и грубых и в стиле, в котором так чувствовался пересказ с латышского, я отказался верить, чтобы этот офицер доблестной и благородной французской армии, которой я горд был быть братом по оружию в течение четырех лет ужасной войны, для победы которой я, четыре раза раненый, проливал свою кровь, мог быть ее автором» (Там же. С. 7).



Один из выпусков почтовых марок Западной Добровольческой Армии. Надпечатки на первых марках республиканской Латвии.

Не менее определенен князь Бермонт-Авалов был и с руководителями латышской протестантской общины: «Пока не будут сняты пулеметы с колоколен церквей и увезены батареи с улиц и площадей и не прекращен обстрел открытого города Торенсберга, я принужден отвечать на огонь латышей, от которых зависит прекращение военных действий» (Там же. С. 15).
Каждое слово в приведенных посланиях подтверждается другими документами.
Так, известно, что правительство Латвии в лице своих представителей на конференции четырех прибалтийских государств в Ревеле в сентябре 1919 г. высказалось за заключение мира с советской Россией («Иностранная военная интервенция в Прибалтике. 1917-1920 гг.» М. 1988. С. 224-225).
Дисциплинированность в Русской Западной армии, насколько это возможно в условиях гражданской войны, была достаточно высокой. «Корректное и рыцарское отношение к местному населению, – читаем в приказе от 15 ноября, – безукоризненная служба и точное исполнение отданных приказаний свидетельствуют о точном понимании долга солдата и воина» («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 6. С. 3).
Латыши брали звериной жестокостью (что «красные латышские стрелки» в России, что здешние республиканские). «Латыши, братцы мои, – говорили русские солдаты, – что курицы: гульнет непогода – кудахчет с перепугу. Но и злой, ежели что… Знаю уж – служили вместе на хронте…» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 7. С. 12).
В 1920 г. на параде перед М.В. Фрунзе они шли не под «Интернационал», как можно было бы предположить, а под звуки латышского гимна «Боже, благослови Латвию».
8 ноября под Ригой 27 раненых немцев-добровольцев и один унтер-офицер санитарной службы, попавшие в руки латышей, после нечеловеческих пыток, были насмерть забиты кузнечным молотом… (В.В. Акунов «Германские добровольческие корпуса в составе Западной Добровольческой Армии». С. 33).
Мы кузнецы, и дух наш молод!



Броневик германского фрайкора «Titanic» на рижской улице. 1919 г.

Просто не верится, что делали это невзрачные штатского вида солдатики: «форма их странно похожа на английские куртки, фуражки со звездами на тулье и коротенькие малиновые погоны» («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 7. С. 12).
Мы здесь лежим, желты, как воск.
Нам черви высосали мозг.
В плену могильной немоты
Землей забиты наши рты.
Мы ждем ответа!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы ждем! Мы только семена!
Настанут жатвы времена.
Ответ созрел. Ответ идет.
Он долго медлил. Он грядет,
Мы ждем ответа!

Лион ФЕЙХТВАНГЕР «Песня павших».


Эстонская артиллерия в боях с русскими и германскими добровольцами. 1919 г.

Действия командующего Русской Западной армии, как говорили, нашли одобрение даже такого политика как У. Черчилль, заметившего, что «если бы он был русским, то поступал бы точно так же, как полковник Бермонт» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 5. С. 15).
Значение Западной армии еще более усилилось, когда стало ясно, что Юденичу Петрограда не взять. «Когда теперь, – писал 25 октября князь П.М. Бермонт-Авалову ротмистр А.К. Гершельман, – с очевидностью выяснилось, что Юденичу очень туго приходится под Петербургом и что войск его недостаточно, чтобы завладеть столицей, все в Берлине уверены, что ты с твоей армией решишь на всем Северо-Западном фронте участь большевиков; все с нетерпением ждут разрешения вопроса об участи Риги и выхода твоего с армией на Московскую дорогу» (Там же. С. 12).



Князь П.М. Бермонт-Авалов в 1919 г. на фотографии из французского архива.

События на северо-западе России прорвали завесу молчания даже западной прессы. «О Бермонте заговорили, – отмечал отслеживающий публикации о Русской Западной армии офицер, – немецкие газеты отмечают его удивительную организаторскую способность и психологическую власть над солдатами, которые “слепо верят ему, как честному, смелому вождю”» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 7. С. 19).
У нас князя П.М. Бермонт-Авалова обычно называют авантюристом. Так повелось со времен советского агитпропа. Но вот отзывы о нем людей серьезных, сделанные, как говорится, для внутреннего пользования, пусть и в позднейшее время.
«Убежденный монархист, – читаем в докладе немецкой разведки 1920 г. – Может быть, искатель приключений, но хороший солдат» («Русская военная эмиграция 20-х-40-х годов. Документы и материалы». Т. I. Кн. 1. М. 1998. С. 93).
А вот сообщение агента ВЧК того же времени, характеризующее его, как «ярого германофила», в содержательной части близкое к мнению германских коллег: «…Личные качества князя как командующего, пользующегося большой популярностью, как со стороны русских, так и немецких офицеров и солдат, будут иметь громадное влияние на успех военных действий. […] Отношение генерала Врангеля к князю Авалову самое хорошее…» (Там же. С. 173, 174).



Князь П.М. Бермонт-Авалов с чинами Западной Добровольческой Армии на траурной церемонии в память почившей Германской Императрицы и Королевы Пруссии Августы Виктории, проходившей в Шлезвиге-Гольштейне. Скончалась она 11 апреля 1921 г. в изгнании в голландском Дорне. Правительство Веймарской республику разрешило похоронить ее на родине, однако супруг ее, Император Вильгельм II смог проводить ее тело лишь до границы: въезд его на территорию Германии был воспрещен.

Начиная с сентября 1921 г., чекисты были обезпокоены планами Бермонт-Авалова вторгнуться со сформированной на территории Германии армией в западные пределы Советской России (Там же. Т. I. Кн. 2. М. 1998. С. 84). Для этого, по сведениям, добытым чекистами, он «вошел в серьезную организационную связь с правыми немецкими кругами». Особенно тревожным было то, что в начальники его штаба был намечен генерал Гофман, что указывало «на серьезность этого предприятия» (Там же. С. 409). Считалось, что в его распоряжении было до 75 тысяч германских добровольцев и около трех тысяч русских (Там же. С. 235).
Русских добровольцев Бермонт набирал в лагерях Вюнсдорф и Квелинбург. «Отношение солдат к Бермонту, – по сведениям советских разведчиков, – очень доверчивое и преданное. Часто Бермонт получает письма с их уверениями в верности, 26 декабря с. [1921] г. князю был поднесен от солдат солдатский Георгиевский крест 2-й степени. Авалов умеет говорить с солдатами и пользуется среди них популярностью. […] За всеми разъяснениями солдаты обращаются непосредственно к Бермонту. Отношение германских воинских кругов к Бермонту крайне доброжелательное. Он имеет полный контакт с бывшим германским Генеральным штабом» (Там же. С. 451).
Лучшей оценкой деятельности Бермонта является факт его удаления полицией из Пруссии под сильным давлением «Антанты, Польши и большевиков, причем требование последних имело решающее значение» (Там же).



Участники Трехсторонней конференции в Берлине 22 сентября 1933 г. В центре (с бабочкой) – почетный председатель Русского освободительного национал-социалистического движения (Германия) князь П.М. Бермонт-Авалов; справа от него – глава Всероссийской фашистской партии в США А.А. Вонсяцкий (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/251081.html); слева – возглавлявший «Союз младороссов» в Париже А.Л. Казем-Бек – сторонник Великого Князя Кирилла Владимiровича и чекистский агент (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/tag/А.Л.%20Казем-Бек).

Однако вернемся к событиям поздней осени 1919 года.
«Видимо, кипучее развитие деятельности корпуса не в шутку безпокоит англичан», – пишет офицер штаба князя Бермонт-Авалова И.С. Коноплин («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 7. С. 23).
И англичане сумели повернуть ход событий в свою пользу.
Прежде всего, они нажали на немцев, осуществлявших снабжение Западной армии обмундированием, снаряжением, продуктами. Под угрозой блокады Германии ее социалистическое правительство пошло навстречу пожеланиям победителей (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 5. С. 13). Не стеснялись они и прямым военным нажимом на Северную армию в Прибалтике вплоть до огня английского флота по русским войскам. Затем, увидев, что прямой военный нажим безсилен перед волей командующего, «союзники» решили задушить его в переговорных объятиях. С этой целью Антанта послала в Прибалтику миссию, которую возглавил уже известный нам генерал Ниссель. «План генерала Нисселя, – писал князю Бермонту-Авалову из Берлина его представитель, – заключается в том, чтобы твоя армия пошла на соединение с Юденичем, а немцы чтобы ушли в Германию» (Там же. С. 25). Выполнение этого плана означало не только фактическое уничтожение армии, но и отказ от осуществления цели, которую она ставила перед собой: реставрации самодержавной монархии в России.
Это прекрасно понимал и сам князь Бермонт-Авалов, писавший уже будучи в изгнании: «Если год тому назад моя Западная Армия не заняла Москвы, то произошло это только от того, что Антанта, преследуя собственные эгоистические цели, вступления в Москву не хотела. Для этого она закрыла немецкую границу и одновременно запретила наступление на большевиков (об этом имеется налицо документ, подписанный английским полковником Робинсоном)» (В.В. Акунов «Фрайкоры. Германские добровольческие отряды в 1918-1923 гг.» С. 140. Со ссылкой на: «Двуглавый Орел». Берлин. 1921 15 мая).



Самолеты Западной Добровольческой Армии, захваченные литовскими частями.

Зная все это, побитые прибалтийские националисты позволяли себе никак не реагировать на здравые предложения князя П.М. Бермонт-Авалова. «Угроза моему флангу со стороны латышей и эстонцев, – писал князь, обращаясь к командующему латышской армии, – победоносно ликвидирована моими войсками. Достигнуто обезпечение моей базы. Во избежание братского кровопролития я предлагаю перемирие и переговоры в Митаве и призываю к совместной борьбе с большевиками» («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 6. С. 21).
Исход боев решил главный калибр английских кораблей.
Вот уже третий день атакуют нас неандартальцы,
Своим воем пугая измученных наших коней.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я – на дальнем посту…
Я еще продержусь, хотя нас очень мало осталось…
Мы уйдем как мужчины, как боги, как капли росы,
Повторяя неслышно: «Non nobis, Domine, non nobis…»

(Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу, ради милости Твоей, ради истины Твоей» (Пс. 113, 9) (лат.). Александр Штернберг. Из цикла «Короли Бетельгейзе».)


Бермонт-Авалов и чины его армии (в немецкой форме, но с русскими знаками различия).

«В устье Двины, – пишет В.В. Акунов, – вошло соединение английских военных кораблей (под латвийским флагом) под командованием британского адмирала Коэна. Девять английских кораблей открыли артиллерийский огонь по Болдераа и Динамюнде. Своим артиллерийским огнем британская эскадра разметала русских пластунов Авалова-Бермонта и облегчила латышской пехоте взятие Динамюнде. Одновременно другие британские военные корабли под Либавой обстреляли позиции добровольческого корпуса фон Плеве, роты которого уже почти очистили город от латышских войск. Под защитой корабельной артиллерии британского флота латыши усилили свой нажим по всему Двинскому фронту. В довершение ко всему на южном участке фронта позиции Германского легиона были неожиданно атакованы советскими и …литовскими (!) полками» (В.В. Акунов «Германские добровольческие корпуса в составе Западной Добровольческой Армии». С. 34).
Гул барабанов. Треск пальбы.
Дым. Пламя. Конь – на дыбы.
Беснуется железо.
Тут стал бы пятиться, как рак,
Да не сдержать себя никак,
В атаку первым лезу.

Кто знает, может, поутру
Я, насмерть раненый, помру,
Коли судьба изменит.
И все же верю: «Пронесет!
Святая Троица спасет –
И пуля не заденет!»

«Старый солдат». Народная песня Тридцатилетней войны 1618-1648 гг.
Русские и германские добровольцы отходили, огрызаясь.
Черно-белый наш стяг уже покрывается кровью…

Александр Штернберг. Из цикла «Короли Бетельгейзе».
В декабре они пересекли границу Восточной Пруссии. Попытка силой оружия изменить судьбу Германии и России не удалась. В Германии, управлявшейся социалистическим правительством, их тоже никто не ждал. Их называли «балтийскими свиньями». Добровольцы в карман за словом не лезли, бросая в ответ (имея в виду военного министра-социалиста): «Носкевские собаки» (Г. Носке «Записки о германской революции». С. 432).
Германские добровольческие части вынуждены были самораспуститься. Солдат разослали в разные концы Германии. Русских определили в лагеря для военнопленных. Не стало Железной дивизии. Не стало Корпуса имени графа Келлера. Впереди этих закаленных воинов ждали бои с красными немецкими бандами, в сокрушении которых они, пусть и распыленные, сыграли все же роль тарана.


Война – всегда война. Ей трудно быть иною.
Куда опасней мир, коль он чреват войною.

Фридрих ЛОГАУ «Война и мир».


Пленные добровольцы Западной армии, попавшие в плен к латышам. Октябрь-ноябрь 1919 г.

Под названием «Avaloff-Тruppen» армия была интернирована в германском городе Нейссе. Сам генерал (в звание генерал-майора он был произведен 1.12.1919) поселился сначала в Берлине, а затем в Гарце, вынашивая планы повторения похода.
«По поведению агента Бермонта, – сообщал в начале 1923 г. в иностранный отдел ГПУ секретный агент, – можно судить, что в случае выступления монархистов они сметут Прибалтийские государства для завоевания военной базы» («Русская военная эмиграция 20-х-40-х годов. Документы и материалы». Т. II. М. 2001. С. 17).
А там – на Петроград и на Москву!..
Но история пошла по иному пути, поведя вчерашних «врагов-союзников» разными дорогами…



Германия: В поисках еды. 1918 г.


Россия: Голодающие Поволжья. 1921-1922 г.

У сражавшихся в годы Великой войны на два фронта с армиями ведущих держав немецких солдат и офицеров, в отличие от русских, достало политического чутья, морально-психологической прочности и духовной мудрости не поддаться на искушения запущенного к ним Коминтерном змея мiровой революции.
Сумев самоорганизоваться, причем в один из наиболее катастрофических для Германии периодов военного поражения и вынужденного отречения Императора Вильгельма II, они дали решительный отпор красной заразе, заставив ее на некоторое время присмиреть.
Многие подчеркивают большую роль в этом германского генералитета (в отличие, скажем, от того же российского). Не отрицая этого, заметим всё же, что дело, видимо, заключатся и в человеческом материале как таковом.
Германские офицеры и генералы потом тоже работали таксистами и набивали табаком папиросы; даже милостыню просили, но только у себя на родине, а не по Парижам и Шанхаям. Германия широко открыла ворота для русских беженцев, своих вчерашних врагов; Берлин начала 1920-х стал одним из центров русской эмиграции.
…Вторично русские и немцы встретились на поле боя двадцать с небольшим лет спустя. Чисто внешне Германии противостояла та же коалиция. Место Российской Империи занимал в ней СССР. Но если присмотреться, то всё было другим.
На сей раз уже Красная Москва сражалась как бы на два фронта: твердой рукой бросала в топку войны «за батальоном батальон» (выведя за скобки наиболее активную, способную хотя бы теоретически предъявить властям претензии часть населения), одновременно ведя нацеленную на своих западных союзников широкую дезинформационную кампанию по сокрытию истинных своих целей.
В итоге в 1945-м весь мiр оказался перед фактом военно-политического расширения СССР, возникшего вдруг в обличии соцлагеря – стран социалистической ориентации, народы которых, освобожденные от германской оккупации, оказались под внешним политическим управлением освободителей и катком жестких репрессий (подлинный масштаб которых еще только предстоит выяснить), причем на срок, несравнимо более длительный, чем при немцах.
Повторить тот же трюк в наши дни, пусть и под другими знаменами и в сопровождении иной риторики («Новая Ялта», «арбитр на постсоветском пространстве»), вполне предсказуемо, не удалось…

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (75)




Поход на Версаль (продолжение)


Бермонт располагал солидными силами: до 55 тысячи штыков и сабель. Численность Северо-Западной армии генерала Н.Н. Юденича, для сравнения, составляла к началу октябрьского наступления на Петроград всего 17 960 человек. Последний, однако, был антантофилом, и Западную армию Бермонта «союзники» решили не допустить до соприкосновения с большевиками, используя для этого вооруженные силы своих марионеточных, никогда доселе невиданных, карликовых государств. Антанта боялась, что Петроград возьмет армия Бермонта. Ведь хозяин положения тогда сможет оказать существенное влияние и на будущее государственное устройство России.
Эта противоестественная ориентация Юденича приводила к переходу офицеров его Северо-Западной армии в Западную добровольческую армию имени гр. Келлера («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 5. С. 3).



Добровольцы Западной Армии на марше.

Служившие в армии Бермонта популярно объясняли офицерам, задумавшимся над тем, кто «стоит не на жестком раздорожье, а на настоящем пути», кто такой Юденич: «Да ведь его со всех сторон прессуют, кому как хочется: эстонцы по-своему, латыши по-своему, ну а про англичан нечего говорить – те просто диктуют.
– Диктуют? Ого…(То же // «Вопросы Истории». 2003. № 7. С. 3-4).
Отрезая возможности к самостоятельным действиям, Бермонту предлагали «путь» – подчиниться Юденичу. «Главнокомандующий Северо-Западным фронтом генерал Юденич назначил полковника Бермонта командующим всеми русскими военными частями, сформированными в Курляндии и Литве», – говорилось в адресованном ему официальном извещении (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 1. С. 16).
Для людей вдумчивых и хорошо информированных не было секретом, что «по английскому плану подготавливается заключение мира между советской Россией, с одной, и Эстляндией, Латвией и Литвой – с другой стороны. Цель этого временного мира – освобождение прибалтийских военных сил для борьбы против» входивших в состав армии Бермонта германских сил и прохладно относящихся к «союзникам» русских (Там же. С. 17).
Заключение мира с Советами было тем более легко, если учесть дух прибалтийских националистов. «Настроение у войска Эстонской республики почти или даже прямо большевицкое», – свидетельствовал латышский пастор (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 6. С. 15).
Летом в Берлине был создан Военно-политический совет Западной России. (Председатель барон Л.К. Кнорринг. Члены Совета: Г.В. фон Берг, Г.М. Дерюгин, П.П. Дурново, барон А. Пилар фон Пильхау и А.К. Реммер. Секретарь Совета В.М. Попе.) Антанта сразу же противопоставила ему «Северо-Западное русское правительство», образованное 10 августа в Ревеле при непосредственном руководстве члена союзной военной миссии в Прибалтике генерала Ф.Д. Марша. Председателем его был крупный масон нефтепромышленник С.Г. Лианозов.
«Очень характерен сам факт составления кабинета, – писал пастор А.К. Ниедра, – утром, не предупреждая генерала Юденича как Главноначальствующего и представителя Русской власти в Эстонии, английское командование приказало […] представить списки кандидатов на посты министров. Назначив министром-президентом Лианозова, они поручили в тот же день к 6 часам вечера составить Северо-Западное правительство. Когда к назначенному сроку Лианозов составил кабинет министров, со стороны английских властей поступило новое приказание: признать к 7 часам вечера того же дня самостоятельность Эстонии. Под какими угрозами или обещаниями – неизвестно, но к 7 часам вечера была признана и подписями членов русского Северо-Западного правительства (три) засвидетельствовано признание независимости Эстонии. По имеющимся […] данным, все министры были де факто назначены уже заранее самими же англичанами […] По составу своему правительство это определенно левое, союзнической ориентации, имеющее в своей среде большой процент евреев…» (Там же. С. 13-14).



Смотр чинам Западной Добровольческое Армии в Митаве. Лето 1919 г.

Подобного рода факты не могли не вызвать ответных шагов со стороны командующего Русской Западной армией. «Генерал Юденич и находящееся при нем Северо-Западное правительство, составленное по настоянию Антанты, – читаем в обнародованном меморандуме, – не считаясь с будущей единой Россией, уже теперь окончательно признали самостоятельность мелких республик Эстонии, Латвии и других, возглавляемых правительствами, ведущими уклончивую политику и готовыми прекратить борьбу с большевиками. […]
Исполнение командующим Западной армии приказа генерала Юденича и увод войск из пределов Курляндии изъяло бы немедленно этот край из-под русского влияния и создало бы благоприятную почву для быстрого развития большевизма, а также оставление этого края лишило бы Западный фронт своей естественной базы для действия в направлении Двинск – Полоцк – Смоленск – Москва, которое является связывающим и необходимым звеном между войсками южных армий и войсками, оперирующими в направлении на Петербург.
Поэтому командующий Западной добровольческой армией совместно с образовавшимся при нем Областным управлением
[1] не нашли возможным исполнить указания генерала Юденича и следовать по его пути, тем более что интересы России не допускают отторжения Прибалтики, дающей России выход к морю и интересы которой издавна связаны с великой Россией. При этом войска Западной армии и все управление опираются на ту часть местного населения, как балтийцев [немцев], так и латышей, которые усматривают благо Прибалтики в тесном единении с Россией» (Там же. С. 17).
[1.] Речь идет о созданном в сентябре 1919 г. в Митаве Русском Западном Правительственном Совете. В октябре преобразован в Центральный Совет Западной России. Возглавлял его граф К.К. Пален. (См. 45-й пост нашей публикации). – С.Ф.
Дала резкий отпор представителям держав Согласия и побежденная сторона. «…Вы осмеливаетесь обратиться ко мне с требованием о выдаче моих единомышленников в качестве преступников, – писал в сентябре 1919 г. граф фон дер Гольц начальнику военной миссии Антанты генералу Берту. – В этом требовании я вижу тяжкое оскорбление моего личного и национального чувства. Поэтому я хочу дать Вам совет впредь не обращаться ни ко мне, ни к моим подчиненным с подобными гнусными требованиями. В противном случае я вынужден буду прервать с Вами какие бы то ни было сношения и выселить всякого англичанина из области, занятой германскими военными силами, так как исключена возможность гарантировать безопасность союзным миссиям, которые грубо и преднамеренно затрагивают честь германского народа» (В.В. Акунов «Фрайкоры. Германские добровольческие отряды в 1918-1923 гг.» С. 129).


Генерал фон дер Гольц и Бермонт. Митава. Конец лета – осень 1919 г.

Сам Бермонт не раз пытался довести свою позицию до сведения адмирала А.В. Колчака, которого знал по послепереворотному Петрограду 1917 г., и генерала А.И. Деникина. Первый ни на одно письмо не ответил. Второй наложил весьма характерную резолюцию: «К черту Авалова и его немцев» («В борьбе с большевизмом. Воспоминания». С. 76).
Предлагая сотрудничество в борьбе против большевиков, Бермонт в то же время предупреждал литовское правительство: «Великая Россия возродится, и добро, как и зло, сделанное ей во время ее возрождения, будет учтено ею сторицей» («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 2. С. 24).
Между тем поощряемые «союзниками» латыши и эстонцы вели себя все более вызывающе. «В настоящее время, – доносил 22 сентября Бермонт в рапорте генералу Юденичу, – латыши и эстонцы сосредоточивают свои войска под Ригой и у Олая для враждебных по отношению ко мне действий, и не только проход через Латвию частям войск, но и пропуск в Ригу отдельным чинам армии латышами воспрещен, на что английская миссия совершенно не реагирует» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 1. С. 22).



«Братья, спешите присоединиться к национальной армии!» Эстонский агитационный плакат.

6 и 7 октября латыши совершили нападения на подразделения германской Железной дивизии.
«Сегодня, – доносил Бермонт 8 октября Юденичу, – латышская и эстонская части, угрожая мне, начали переходить демаркационную линию и вынудили меня дать им отпор…» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 2. С. 15).
«Когда я хотел пути на назначенный мне участок большевицкого фронта, – сообщал князь Межсоюзнической комиссии в Прибалтике, – латыши заградили мне дорогу и напали на меня» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 6. С. 5).
«Неоднократно […], – писал Бермонт в приказе по армии, – я указывал и разъяснял те причины, которые заставляют мою армию вместо быстрого движения вглубь России задерживаться здесь, где русская власть игнорируется и где присвоили себе власть те, кто хочет отторгнуть от России искони принадлежащие ей области Балтийского побережья. […] …Не могу допустить, чтобы хозяевами областей России были те, кто старается отторгнуть от России ее земли. […] …Тем, кто сохранит нашей Родине свободный выход к морю, Россия этого не забудет» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 5. С. 11).



Солдаты германской Железной дивизии.

Соратник князя полковник Вырголич называл это «угомонить взбунтовавшихся, неразумных братьев наших, подкупленных заветами антихриста» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 6. С. 7).
Решено было ударить по Риге. Это был прямой вызов Антанте. Поход против Версальской системы. В армии был отдан четкий приказ: «Латыши, находившиеся ранее на службе в латышской армии и учреждениях правительства Ульманиса, должны рассматриваться как чины, служившие у большевиков» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 2. С. 7).



Ратушная площадь Риги в дни осады ее частями Западной Добровольческой Армии.

Такое отношение к себе они заслужили хотя бы беззастенчивым грабежом не принадлежавшего им имущества. «В Курляндии, – писал в меморандуме уже упомянутый нами латышский пастор А.К. Ниедра, – много русского государственного имущества. Около одной трети всей площади принадлежало государству. […] Непонятным образом правительство Ульманиса и Народный совет смотрят на все это имущество как на перешедшее во владение провозглашенной ими свободной и самостоятельной Латвии. Юридически на это имущество можно смотреть только как на временно покинутое собственником. […] Правительство Ульманиса и Народный совет… доходят до того, что они хотят заложить русское государственное имущество как латышское в Англию, чтобы гарантировать внешний заем Латвии в 20 млн. фунтов» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 6. С. 9).
К сказанному остается прибавить, что таковые действия Ульманиса были обусловлены прошлой его революционной деятельностью. Не вздернутый лишь случайно (в 1905 г., приговоренный к казни, он успел сбежать из Риги, накануне прибытия русских карательных войск), в 1942 г. он все-таки нашел смерть в одном из лагерей сталинского гулага.



Карлис Ульманис в окружении латвийских и французских военных в Либавском военном порту. 1919 г.

«В последнее время, – приветствовали решение ударить по зарвавшимся латышским националистам русские друзья князя в Берлине, – усиленно ходят слухи о Вашем движении на Ригу, чему придают большое значение и, конечно, очень рады, полагая, что занятие Риги, во-первых, урежет крылья зарвавшимся “союзникам” и, во-вторых, проучит прибалтийских тупоумных шовинистов. Командира корпуса графа Келлера при этом сравнивают с героем Италии Д`Аннунцио» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 2. С. 4).
«Дорогой и обожаемый командир, – писал князю знакомый русский офицер. – С большим волнением и радостью получаю сведения о Вашем первом выступлении на арену чести и славы, во имя спасения нашей Родины. От всей души имею честь поздравить Вас с священным походом против врагов Единой и Неделимой России и молю Бога, чтобы Он даровал нам победу и открыл дорогу на красный Петроград, где нас ждет смерть и счастье Родины… […] Германское общественное мнение на Вашей стороне. “Поход на Ригу – поход на Антанту”, вот как объясняют немцы Вашу боевую операцию. […] С нами Бог и восьмиконечный крест, эмблема славного корпуса» (Там же. С. 27, 29).



Офицерские погоны Западной Добровольческой Армии с вензелями графа Ф.А. Келлера.

«Я поздравляю Ваше Сиятельство [1], – обращался другой, – с успехом русской Западной армии в последних боях. В первый раз за более чем сто лет сражались тут русские и германские войска бок о бок…» (Там же. С. 18).
[1.] В это время в жизни полковника П.Р. Бермонта произошло важное событие: он был усыновлен грузинским князем Михаилом Антоновичем Аваловым и с 9 октября 1919 г. официально стал именоваться двойной фамилией, изменив при этом и отчество.


Князь П.М. Авалов-Бермонт.

Командир германского Добровольческого корпуса курляндский барон Карл Генрих фон Дибич (потомок знаменитого русского генерал-фельдмаршала И.И. Дибича-Забалканского) писал, обращаясь к командующему Русской Западной армией: «Возрождение России и Германии тесно связаны между собою. Русские и германские офицеры связаны между собою пролитой ими за общее дело кровью. Лукавой Англии не удастся разъединить руки германских и русских солдат. Борьба с большевизмом за возрождение Родины соединила нас навеки» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 6. С. 20).
После первых совместно одержанных побед в Прибалтике князь Бермонт-Авалов писал генералу фон дер Гольцу: «Пусть дух, который когда-то воодушевлял Императорские войска Германии и России, будет жив в моей армии, дабы она была достойной носить свое имя и достойна тех, кто работает над ее созданием» (Там же. С. 19).



Граф фон дер Гольц и князь Авалов-Бермонт после смотра Железной дивизии.

Иной была реакция на события повязанного по рукам и ногам генерала Юденича (9.10.1919): «Ввиду того, что полковник Бермонт не выполнил к указанному ему сроку ни одного из моих приказов и, по полученным сведениям, даже начал военные действия против латышских войск, объявляю его изменником Родины и исключаю его и стоящие под его командованием войска из состава Северо-Западного фронта» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 2. С. 17).
Князь Бермонт-Авалов не замедлил с ответом (10.10.1919): «Контрнаступление на латышские и эстонские войска предприняты мною, дабы не поставить мою армию в положение, в которое Вы поставили Северную армию, не обезпечив ее тыла.
За предыдущими приказами Вашими следовали разъяснения через офицеров от Вас об необязательности этих приказов для меня, так как Вы не являетесь полным хозяином Ваших действий. В таком смысле я понимаю и последнее.
Дальнейшими операциями надеюсь принести пользу не только Родине, но и Северной армии.
В достоверность выдвигаемых Вами чудовищных обвинений я не могу верить, так как в то же время, когда Ваша армия находится в условиях, невыносимо тяжелых для русской гордости, моя армия занимает в Курляндии должное место и в прежнем величии поднимает Русский флаг» (Там же. С. 17-18).
Ответ, согласитесь, в высшей степени интересный.
Акция Юденича, помимо моральных, преследовала и иные цели. «Какой же осторожный немец после этого, – писал берлинский представитель князя, – подпишет договор и отдаст миллионы на войска изменника, так как все, что подпишет изменник, или его доверенный – будущей Россией будет аннулировано» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 5. С. 14).
Северо-Западное правительство, по просьбе англичан, обратилось к солдатам Русской Западной Добровольческой армии с призывом не подчиняться командующему. Князь Бермонт-Авалов написал им в ответ:
«Ваше предательское воззвание к моим войскам доложено, конечно, прежде всего мне; иначе не могло быть там, где существует воинская дисциплина. Попытки ваши пошатнуть ее подобными приемами в стиле Керенского – наивны. В ваших же интересах не дать этому произведению более широкого распространения, а то мои молодцы-солдаты могли бы дать вам ответ крепким русским языком. Со своей стороны прошу передать солдатам на Нарвском фронте, столь много претерпевшим от вашей политики заискивания перед эстонцами, что мой совет – строго соблюдать дисциплину и быть уверенным, что, обезпечив свой тыл, я в недалеком будущем стану рядом с ними для совместного удара по большевикам» (В.В. Акунов «Рыцари Белого Креста». С. 113).



Штаб Западной Добровольческой Армии. В центре (в черкеске) – командующий генерал-майор князь П.М. Бермонт-Авалов.

Однако под Петроградом Северо-Западную армию генерала Юденича ждало поражение:
…Сметая красные отряды,
В мечте лелея Петроград, –
Мы шли, не ведая пощады,
Не зная окрика «назад!».
Мы много наших положили,
Но твердо к цели шли все, шли,
Мы у заставы Нарвской были,
Исаакий видели вдали…
Увы, Господь не дал отрады, –
Кто виноват, – не здесь судить, –
И от родного Петрограда
Мы злобно стали отходить…

Б. С-ов. Кренгольм (Нарва). 14 декабря 1928 г.
К слову, иначе и не могло быть, если мы вспомним, с чем шли «северо-западники». «Часть духовенства, – предупреждал в октябре комендант прифронтовой полосы начальника гражданского управления Нарвы, – не понимает современного положения и, по-видимому, полагает, что с приходом белых восстанавливается “старый режим”. Необходимо держать духовенство в курсе дел внутренней политики и внушить им правильный взгляд на вещи, иначе они могут принести большой вред несоответствующими проповедями и беседами…» («Белая Гвардия». 2003. № 7. С. 128). Пришлось, однако, самим этим белым идеологам на чужбине вырабатывать «правильный взгляд на вещи».


24 октября 1919 г. в Митаве было объявлено о выпуске по приказу главнокомандующего Западной Добровольческой Армией банкнотов достоинством в 1, 5, 10 и 50 марок. Денежные знаки были подписаны: «Авалов-Бермондт».

Знаменательный разговор произошел между бывшим командиром Отдельного Псковского добровольческого корпуса генералом А.Е. Вандамом и ближайшим сотрудником генерала Н.Н. Юденича, контр-адмиралом В.К. Пилкиным в Париже 11 мая 1920 г.:
«– Англо-саксы, – сказал мне почтенный Алексей Ефимович, – имеют теперь ключи от всего мiра. Даже Константинополь в их руках. Теперь они могут и будут эксплуатировать весь мiр. Не думайте, что Англия и Соединенные Штаты столкнутся на чем-нибудь. Нет, они, наверное, сговорятся. Они уже теперь сговорились. […]
– Если это факт, – сказал я, – то выводы напрашиваются сами собою: необходима коалиция континентальных держав против Англии. Необходим союз Франции, России и Германии. […]
– Вы знаете, – сказал он мне, – еще в 1916 г. Англия пришла к заключению, что война против Германии ею выиграна. Уже в 1916 г. она знала, что Америка в 1917 году выступит. В это время у английских политических деятелей, у Ллойда Джорджа родился план начать борьбу со следующим очередным противником Англии, с Россией. Говорят, что существует соответствующая записка по этому поводу Ллойда Джорджа. Совсем не для того, чтобы действительно была борьба с Германией, устроили Англичане революцию в России. Это был удар, направленный Англией против России. И большевики, может быть, вовсе не германское, а английское изобретение.
– Но ведь они всё время поддерживали, хорошо ли, худо ли, белые армии в борьбе с большевиками.
– Вот в том-то и дело, что нет. Англичане никогда бы не допустили победы Колчака, Деникина, Юденича. Они им были нужны, Деникин – чтобы защищать Кавказ с нефтяными богатствами, пока не вывезли в Англию; Юденич нужен был, чтобы под защитой Северо-Западной армии образовалась бы и окрепла новая английская колония “Республика Эстия”; Колчак был нужен, чтобы отвлекать силы большевиков от Деникина. Никогда бы Англия не допустила Деникину взять Москву, Юденичу – Петроград. […]
…Посмотрите… у меня целый ряд книг о политике и о войне немцев и англичан […], но у английских не открывается ни одна карта. Они знают, что политика и стратегия дело целых поколений, и молчат, понимая, что нельзя открывать секреты этой войны. Немцы этого не понимают, они считают, что наступил конец мiра с окончанием этой войны, и высказывают все, все свои планы, свои цели…» (Адмирал В.К. Пилкин «В Белой борьбе на Северо-Западе. Дневник 1918-1920». М. 2005. С. 336-337).



Окончание следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (74)




Поход на Версаль (продолжение)


Особого разговора заслуживает боевое сотрудничество русских и немецких добровольцев, не забудем: после четырех лет кровавой борьбы на полях Великой войны!. (Над освещением этой, почти неведомой, страницы нашей истории в последние годы немало потрудился исследователь В.В. Акунов.)
Еще в 1918 г., опасаясь большевицкого нашествия, различные круги Прибалтики обратили свои взоры на подразделения Германской армии, единственную реальную силу, которая могла бы остановить красное нашествие.




В ноябре 1918 г. Балтийский национальный комитет вступил в переговоры с Германским верховным командованием о возможности найма германских добровольцев для защиты Балтии (Baltenland). Предусматривалось, что каждый доброволец, подписавший контракт, по которому он должен был нести военную службу в течение не менее 6 месяцев, получал не менее 80 моргенов [1 морген = 0,25 га] земли для поселения. Входившие в состав национального комитета курляндские и лифляндские землевладельцы немецкого происхождения («остзейцы») изъявили готовность пожертвовать на это треть своих земельных владений (около миллиона моргенов).
В переговоры с правительством Германской Империи вступило и временное латвийское правительство Ульманиса. Германский имперский комиссар в Прибалтике Август Винниг 18 декабря заключил договор, согласно которому германские солдаты, изъявившие согласие защищать Латвию от внешнего врага, после окончания военных действий получали гражданство и землю.
29 декабря договор был ратифицирован премьер-министром Ульманисом. Однако в марте 1919 г., после того, как натиск большевиков был отбит, Ульманис вероломно заявил, что то соглашение утратило, мол, силу в результате заключения Версальского договора.



Август Винниг (1878–1956) – немецкий политик, писатель и публицист; вскоре после германской оккупации русских балтийских губерний правительственный комиссар 8-й германской армии, в начале сентября 1917 г.занявшей Ригу. С октября 1918 г. официальный государственный посланник на этих оккупированных территориях. С началом революционных событий в Германии – генеральный уполномоченный Германии в Прибалтике. Впоследствии от имени Германии подписал официальное признание Латвии и Эстонии. В 1920 г. поддержал Капповский путч.

Возмущенные германские добровольцы взбунтовались.
«Мужественному солдату, – вынужден был подтвердить даже член социалистического Веймарского правительства, – рисовалась в Остзейском крае, куда уже сотни лет до этого направлялись немецкие колонизаторы, новая родина в новой стране с многообещающим будущим. Тысячи людей охватила так называемая “балтийская лихорадка”… […] Солдаты успели сжиться с мыслью о поселении и приобретении права на землю. Многие продали все свое имущество в Германии, чтобы на добытые деньги купить себе землицы в Курляндии. Они составили землячества, устроили кассы и начали обработку полученной земли на артельных началах. Очень решительно они отказывались от всякой мысли о возвращении в Германию. Прогнав большевиков опять за Митаву, они считали себя освободителями страны и думали, что своей кровью приобрели право на поселение и на землю» (Г. Носке «Записки о германской революции» // «Вильгельм II. События и люди 1878-1918. Воспоминания. Мемуары». Минск. 2003. С. 425, 426). А когда они поняли, что их обманули, снова взялись за оружие.
Спровоцировавшие их на эти действия разбежавшиеся латышские министры объявили заключенный договор утратившим всякую силу. В ответ германские добровольцы привели к власти другое правительство, во главе которого стал пастор Андриевс Ниедра, непримиримый не только по отношению к большевикам, но и вообще ко всяким социалистам. 22 мая балто-немецкие, русские и германские добровольцы (без какого-либо участия латышей) освободили Ригу от красных войск.
В ходе дальнейшего очищения территории Латвии от большевицких отрядов, германские добровольцы вошли в соприкосновение со сформированными и оснащенными Антантой эстонскими и латышскими (ульманисовскими) вооруженными силами. Под давлением англичан правительство пастора А. Недры в июле в полном составе вынуждено было выйти в отставку (В.В. Акунов «Почти забытая война (серия очерков)» // «Доброволец. Северо-Запад в Белой борьбе. Приложение». 2004. № 2. С. 76-83).



Андриевс Ниедра (1871–1942) – пастор лютеранской церкви, учитель богословия, журнальный редактор. Премьер-министр прогерманского Временного правительства Латвии с 10 мая по 29 июня 1919 г., после чего выехал в Германию. По возращению на родину в 1924 г. был арестован и обвинен в измене родине и сотрудничестве генералом Бермонтом-Аваловым. На суде пастор заявил: «Не умные речи и договоры решают народную судьбу, а сила… В апреле 1919 года в Лиепае вся власть была в руках немецких войсковых частей. Рига стонала под большевиками. Вопрос был в том, как привести эти войска в Ригу». Осужден на три года, а через два года выслан из страны, поселившись в Восточной Пруссии. Принял немецкое гражданство, продолжал служить пастором, писал мемуары и пьесы. С началом в 1941 г. войны вернулся в Ригу, где вскоре скончался и похоронен на Лесном кладбище.

В такой сложной напряженной обстановке произошло переподчинение германских добровольческих формирований Западному добровольческому имени графа Келлера корпусу.
В его состав вошли чисто немецкие формирования, наиболее значительными из которых были Железная дивизия под командованием майора Йозефа Бишофа, Германский легион под начальством капитана фон Зиверта и добровольческий корпус капитана Карла фон Плеве. Начало русско-немецкому военному сотрудничеству было положено в июле 1919 года.



Знамя Железной дивизии.

В результате Западный добровольческий имени графа Келлера корпус 5 сентября был преобразован в Русскую Западную добровольческую армию. Сформирован был также Гусарский графа Келлера полк под командованием полк. А.Л. Долинского (С.В. Волков «Белое движение. Энциклопедия гражданской войны». С. 148).


7-й эскадрон Гусарского имени графа Келлера полка. Митава 1919 г.
В центре (в гусарских сапогах с розетками) – командир полка полковник Адрей Львович Долинский (1890–1934). Окончил Киевский кадетский корпус (1890) и Николаевское кавалерийское училище (1892). Офицер 11-го гусарского Изюмского Его Королевского Высочества Принца Генриха Прусского полка (1909). Полковник (1919). В эмиграции во Франции. Скончался в Тарбе.


Отличительной эмблемой армии был белый восьмиконечный православный крест из галуна или тесьмы, нашитый на левом рукаве, высотой 9 см (Там же. С. 472). Такой же крест был помещен на оборотной стороне бронзовой медали с изображением св. Великомученика и Победоносца Георгия, учрежденной в память боев в Курляндии осенью 1919 г.


Медаль «За бои в Курляндии». Учреждена для награждения для всех чинов, русских и немцев, состоявших в рядах Западной Добровольческой Армии и германских фрайкоров, принимавших в боях на территории Курляндии. Носилась на черно-оранжевой ленте.

Для чинов армии 6 сентября был учрежден знак двух степеней в виде черного мальтийского креста с серебряной каймой и перекрещенными мечами с серебряной Адамовой головой над верхним лучом. Этот «Крест Русского корпуса» носился на ленте одновременно двух национальных цветов: с одной стороны русских (бело-сине-красная), а с другой – германских (черно-бело-красная) (В.В. Акунов «Фрайкоры. Германские добровольческие отряды в 1918-1923 гг.» С. 124).



Символом армии стало белое знамя с большим черным мальтийским крестом посредине, напоминавшее о предстоящем крестовом походе по освобождению России от большевиков.
«Мальтийский крест на белом поле, – писал историограф армии, – это знак крестоносный, так как весь свой путь прошлый (киевский) сочли крестным, и весь будущий (здесь, в краях, где когда-то жили рыцари) предполагают пройти под белым ограждающим крестом терпения и неутомимой борьбы» («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 7. С. 16).



Одно из уцелевших знамен Западной Добровольческой Армии.

Приверженность этому символу князь Бермонт-Авалов сохранил и позднее. В 1920-е гг., при поддержке соратников по Русской Западной Добровольческой армии он провозгласил создание «Императорского Российского Мальтийского Ордена», просуществовавшего до начала 1940-х гг. Знаком принадлежности Ордену был белый мальтийский крест с золотым православным восьмиконечным крестом на верхнем луче (В.В. Акунов «Фрайкоры. Германские добровольческие отряды в 1918-1923 гг.» С. 80, 91, 123).
В марте 1919 г., в знак траура по графу Ф.А. Келлеру, в качестве нагрудного знака армии был учрежден новый черный, такой же формы, крест, получивший название «креста Авалова-Бермонта», часто носившийся в розетке георгиевских черно-оранжевых цветов (В.В. Акунов «Фрайкоры. Германские добровольческие отряды в 1918-1923 гг.» С. 90, 123).




Мундиры старого немецкого сукна. Фуражки с голубыми, белыми и красными околышами. Ослепительно белые погоны. – Таково было это крестоносное белое воинство.
Все эти приготовления происходили при бешенном сопротивления держав Согласия.
Первоначально второй частью 12-й статьи о перемирии, заключенного 11 ноября 1918 г. Антантой с Германией, вопрос о выводе германских войск с оккупированной ими территории России всецело предоставлялся на усмотрение «союзников». Когда настанет момент вывода, принимая «во внимание внутреннее положение этих территорий», решали державы Согласия («Международные отношения. 1870-1918 гг. Сб. документов». М. 1940. С. 390). Такое положение подтверждалось и нотой «союзников» германскому правительству от 24 декабря 1918 г. Германская армия, таким образом, превращалась в инструмент Антанты.
Проходившая в начале 1919 г. Парижская мирная конференция вскрыла, однако, разные взгляды англичан и французов на будущее своей «союзницы» России. Представители Франции склонялись к автономии Эстонии и Латвии в пределах «единой России». Англичане – за предоставление независимости этим самочинным образованиям.
Параграфы 292-й и 293-й подписанного 28 июня Версальского договора требовали очистить Прибалтику от германских войск.
Французский премьер-министр масон Клемансо 5 июня заявил: «Если Германия получит контроль над Россией, война для нас будет проиграна» (В.В. Акунов «Германские белогвардейцы» // «Доброволец. Северо-Запад в Белой борьбе. Приложение». 2004. № 2. С. 56). Так судьба России оказалась тесно связанной с судьбой Германии. Оставалось или вместе победить, или погибнуть.
Германское правительство социалистов запретило дальнейшую вербовку людей для пополнения Русской Западной армии. Один за другим закрывались пункты, однако, по признанию военного министра Веймарской республики, «на месте одного закрытого вербовочного бюро сейчас же возникало другое, и приток людей в Курляндию еще долго продолжался» (Г. Носке «Записки о германской революции». С. 427).
Наконец социалисты «объявили, что кто не вернется на родину, тот потеряет право на германское подданство; затем прекратили всякую выдачу жалования и, наконец, строжайше запретили поступление на службу к русским. Тем, кто уже состоял на такой службе и занимал при этом в ней какую-либо командную должность, мы разрешили перевестись на соответствующие должности в Германию». Но и это не помогло: «большинство упорствовало и отказывалось от своей родины» (Там же. С. 431).
Автор этих слов военный министр Густав Носке, как это свойственно социалистам всех мастей, передергивает: не от Родины отказывались германские солдаты, а от порядков, установленных там его сотоварищами.



Густав Носке (справа) с генералом Вальтером фон Люттвицем, игравшим ведущую роль в Капповском перевороте. 1920 г.
Густав Носке (1868–1946) – немецкий политик, социал-демократ, депутат Рейхстага. Родился семье рабочих. Сыграл ключевую роль в подавлении пробольшевицкого восстания спартаковцев, целью которого было установление советской власти в Германии. С его санкции были ликвидированы Карл Либкнехт и Роза Люксембург. В 1919-1920 гг. министр обороны Веймарской республики; в 1920-1933 гг. возглавлял администрацию провинции Ганновер. В Третьем Рейхе подвергался аресту за участие в антигитлеровском заговоре. Скончался в британской оккупационной зоне.


Уже 4 августа глава Союзной военной миссии в Прибалтике английский генерал Губерт Гоф предупреждал генерала Н.Н. Юденича: «…Кто будет сотрудничать с Германией, тот лишится всякой поддержки союзников» (В.В. Акунов «Германские добровольческие корпуса в составе Западной Добровольческой Армии». С. 30). А 10 августа от имени командующего обосновавшейся в Риге Союзной военной миссии английский генерал А. Кинан угрожал П.Р. Бермонту: «Я должен со всей ясностью заявить Вам, что нахождение германских войск в этих районах является нарушением Парижского мирного договора. В дополнение к этому я должен сообщить Вам о том, что русские военнопленные из Германии и Польши не будут более ввозиться Вами в Латвию и Литву» («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 1. С. 14).
«Мне кажется, – делился своими мыслями по этому поводу Бермонт в письме Колчаку, – что достаточно пролито русской крови и погублено русского добра для достижения победы Антанты, чтобы русские люди имели право стать на собственные ноги и брать себе помощь там, где она дается. Французы ведь имеют свой “Иностранный легион”, наполовину состоящий из немцев, говорят, что в Галлерской польской армии много немцев, отчего же вдруг русскому делу в этом отношении ставят препятствия. Ведь это прямо бросает Россию в объятия Германии» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 5. С. 5).



Бермонт-Авалов.

«Версальский договор, – говорилось в меморандуме Железной дивизии, – требует вывода всех германских войск из Прибалтики и таким образом обрывает прямые связи между Германией и Россией». Протестуя против этого, воины германской Железной дивизии с русскими добровольцами Бермонта вечером 24 августа факельным шествием прошли по улицам древней Митавы, требуя начать совместную борьбу с большевизмом (В.В. Акунов «Германские добровольческие корпуса в составе Западной Добровольческой Армии». С. 30, 32).
21 сентября генерал-майор Рюдигер фон дер Гольц и П.Р. Бермонт подписали договор о переходе всех германских войск в Курляндии под начало Русской Западной добровольческой армии. Сам переход официально был оформлен 6 октября.



Граф Густав Адольф Иоахим Рюдигер фон дер Гольц (1865–1946) – сторонник создания Балтийского Герцогства. С 1 февраля вступил в командование антибольшевицкими силами в Курляндии. Разоружив в апреле в Либаве латышские военные формирования, сверг правительство Ульманиса и вступил 22 мая в Ригу. В 1941-1944 г. один из рижских бульваров носил его имя. В октябре, по требованию англичан, отозван правительством Веймарской республики. Находившиеся под его командованием части перешли в подчинение Бермонту-Авалову. Находясь в Германии участвовал в Капповском путче.

«Будучи обречены у себя на родине на безработицу и голод, – доносил 8 ноября разведывательный отдел штаба армии, – немцы толпами поступают к нам в надежде на сытое и обезпеченное существование» («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 5. С. 22).
«К нам в отряд, – вспоминал очевидец, – почти каждый день вступают добровольно на службу отлично снаряженные, крепко слаженные немецкие роты. Они вливаются в ряды “Железной дивизии” или существуют вполне автономно, подчиняясь только служебным приказам нашего штаба (не хозяйственным)» (То же // «Вопросы Истории». 2003. № 7. С. 21).
«…Очень они серьезны, сосредоточенны, правдивы», – писал о бойцах германских фрайкоров/Freikorps офицер штаба Бермонта (Там же. С. 23).




Будто воскресли древние времена. Германские добровольцы распевали песни ландскнехтов времен Тридцатилетней войны. Вместо безкозырок и фуражек часто мелькали бархатные береты. Празднично пестрели знамена и значки, уснащенные древними эмблемами (В.В. Акунов «Фрайкоры. Германские добровольческие отряды в 1918-1923 гг.» С. 13).
Свободы теперь на земле не найдешь –
Застыли рабы на коленях.
И властвуют злоба, коварство и ложь
В трусливых людских поколеньях.
И только солдат никому не слуга,
Он смерти самой обломает рога!

Он страха не знает, робеть не привык,
Опасность его не тревожит;
Навстречу судьбе он летит напрямик
И завтра с ней встретиться может.
Что ж, завтра так завтра! А нынче сердца
Остаток веселья допьют до конца!

Фридрих ШИЛЛЕР «Солдатская песня».


Офицеры Западной Добровольческой Армии и германские добровольцы. В центре (в папахе) Бермонт-Авалов.

В соответствии с традициями, добровольцы хранили верность, прежде всего, командирам своих подразделений. Союз германских унтер-офицеров русской службы письменно свидетельствовал князю Бермонт-Авалову «свое почтение» и клялся «в нерушимой верности до последней минуты» («Полковник П.Р. Бермонт-Авалов» // «Вопросы Истории». 2003. № 1. С. 19).


Бермонт-Авалов и его добровольцы.

Среди германских добровольцев, сражавшихся тогда в Прибалтике, был будущий организатор вермахта фон Фрич, генерал-фельдмаршал фон Кюхлер, генералы Гудериан и фон Штюльпнагель, командир всех штурмовых отрядов НСДАП Пфеффер фон Заломон, «русский немец» Макс-Эрвин фон Шейбнер-Рихтер, спасший во время Мюнхенского путча 1923 г. ценою собственной жизни А. Гитлера (В.В. Акунов «Почти забытая война». С. 85).


Продолжение следует.

«Я ТЕБЯ СВОЕЙ АЛЁНУШКОЙ ЗОВУ»




CARTHAGO DELENDA EST


«Памятник Алёнке» в Нововоронеже, изготовленный по заказу городской общественной организации ветеранов войны, труда, Вооруженных сил и правоохранительных органов, установили 18 декабря.
Открыли в торжественной обстановке: созвали людей, сдернули покрывало, организовали выступления, обезпечили аплодисменты…
Местная элитка, поднаторевшая в регулярном снабжением верхов развесистой клюквой и навешиванию лапши на уши процветающим под их мудрым руководством низам, поначалу, видимо, была довольна: вот и еще одно «свершение».




Но что-то пошло не так. «Пипл» вдруг (причем по совершенно непонятным причинам) отказался «хавать» свои смешные «макарошки» с социальным президентским маслицем; завозмущался, отказался благодарить за очередную отеческую «бомбежку», причем в само́м традиционном ее эпицентре – в том самом «Воронеже». Знать, какая-то неведомая Аннушка уже разлила свое масло…
Получив столь неожиданный отпор, «откуда не ждали», местные власти быстренько сориентировались, тут же признав, что «на выходе получили совсем не то, что думали увидеть». (Что же они в действительности «думали», так и осталось неведомым.)




Впрочем, и в недовольстве местных жителей, в их нежелании принять «такую» вот Алёнушку заключено гораздо больше смысла, чем может поначалу показаться. Причем, выходящего далеко за рамки города или области.
Не те же ли чувства испытываем мы к тому, что построено за последние два десятка лет, пусть и «под чутким руководством», но всё же нами самими: нашими сознательными усилиями, глупостью, злобой и безразличием?..
Но это же не «гимн», в котором всё правильно да красиво, – это жизнь. С памятником, конечно, пусть и за миллион, гораздо проще: можно добровольно-принудительно всучить его сговорчивому бизнесмену или, наконец, сдать в металлолом. А как отказаться от своего детища, пусть и уродливого, но ведь и кровного?
Не зря ведь когда-то классик сказал – как припечатал: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива».

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (56)




Железо против золота (продолжение)


«Стуком в окна с улицы, – описывал корреспондент русской газеты в январе 1915 г. процесс депортации населения из пограничных районов Царства Польского, – подали евреям сигнал к выселению. В несколько минут этот муравейник высыпал на улицу и побежал с криком и плачем к поезду. Несли детей, несли стариков, несли узлы с кое-каким скарбом. Давили друг друга, взбираясь на поезд. Все площадки, все буфера, наконец, все крыши были облеплены людьми. Это была какая-то живая змея из человеческих тел…» (Ф. Кандель «Книга времен и событий. История российских евреев». Т. 2. Ч. 3. С. 814).
Картина, написанная без малейшей симпатии к властям, но всё же, как говорится, с натуры. А вот как то же самое подавал французский посол при Императорском Дворе М. Палеолог, никогда на месте высылок не бывавший: «С самого начала войны на долю евреев Польши и Литвы выпали самые тяжкие испытания. В августе их вынудили “всей массой” покинуть прифронтовую зону, не дав даже времени на сбор личных вещей. После короткой передышки их высылка возобновилась, причем в самой поспешной, массовой и жестокой манере. […] Повсюду процесс депортации отмечался сценами насилия и грабежа под самодовольным оком властей. Сотни тысяч этих бедняг можно было увидеть бредущими в снегу, гонимыми, словно скот, взводами казаков, брошенными на произвол судьбы на железнодорожных станциях, скученными на открытом воздухе вокруг городов, умиравших от голода, от усталости и от холода. И, словно для того, чтобы поднять их дух, эти жалкие толпы людей повсюду встречало одно и то же чувство ненависти и презрения, одно и то же подозрение в шпионаже и в измене. В своей долгой и скорбной истории Израиль никогда не знавал более трагичной миграции» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 277-278).
Что и говорить, картина – просто дух захватывает. Не хватает лишь пресловутых рвов, да крематориев! Похоже, племенные чувства в этом дипломате явно превалировали над долгом дипломата-союзника и обязанности просто честного человека.




Схожей позиции придерживается и современный отечественный исследователь А.Б. Миндлин. В его разгоряченном сознании процесс эвакуации еврейского населения из зоны боевых действий представлялся сплошным «грабежом, насилиями и убийствами мирных евреев, захватами заложников и безсудными расстрелами по одному лишь подозрению в шпионаже» (А.Б. Миндлин «Государственные, политические и общественные деятели Российской Империи в судьбах евреев». С. 358).
При этом «озверелые солдаты и казаки грабили, избивали, насиловали евреев» (Там же. С. 59). Даже не евреек, заметьте, а евреев! Наверное, чтобы в гомофобии его, Миндлина, не заподозрили. Такое нагнетание страстей нужно историку для того, чтобы, в конце концов, объявить как беженцев, так заодно и шпионов – «мучениками русского военного режима» (Там же. С. 359). Ничего не скажешь: удобная позиция. Но вот честная ли?
«…Ставка, – отмечал А.И. Спиридович, – обрушилась на еврейство рядом строгих репрессивных мер. […] Многим в тылу эти меры казались жестокими и несправедливыми, на фронте же часто их считали еще недостаточными» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 38).
Интересно, что уже после того, как массовые выселения были прекращены, генерал М.В. Алексеев, незадолго до этого выступавший за некоторое смягчение мер, получив в октябре 1915 г., будучи уже начальником штаба Верховного Главнокомандующего, донесение штаба 3-й армии об активной революционной деятельноси евреев, наложил весьма знаменательную резолюцию: «Вероятно, придется принять крутые по исключительности меры поголовно ко всему еврейскому населению на театре военных действий. Иного способа борьбы не будет» (С. Гольдин «Русское командование и евреи во время первой мiровой войны: причины формирования негативного стереотипа». С. 39). Итак, гуманность не приносила никаких ощутимых положительных плодов.
Как мы уже писали, к депортациям приступили сначала в Царстве Польском, однако наибольший общественный резонанс эта мера приобрела в связи с выселением евреев из Галиции.
«Тыловые власти, – писал А.Н. Яхонтов, – стали высылать тысячи и десятки тысяч австрийских евреев во внутренние русские губернии. Производилось это, конечно, не добровольно, а насильственно. Евреи изгонялись поголовно, без различия пола и возраста. В общую массу включались и больные, и увечные, и даже беременные женщины. […] …Когда наше отступление повлекло за собою очистку уже русских губерний, то сначала в Курляндии, а затем и в других местностях принудительное еврейское переселение выполнялось в массовых размерах особо для сего назначенными воинскими отрядами. Что творилось во время этих экзекуций – неописуемо. Даже непримиримые антисемиты приходили к членам Правительства с протестами и жалобами на возмутительное отношение к евреям на фронте» («Тяжелые дни. (Секретные заседания Совета Министров 16 июля – 2 сентября 1915 года)». С. 42).
К этому, часто цитируемому в исторической литературе тексту следует сделать небольшие, но существенные для понимания дела поправки.
Прежде всего, необходимо подчеркнуть, что, вопреки тому, что пишут ряд историков известного направления, евреи вовсе не были исключительными жертвами депортаций. Гнали немцев, венгров, цыган и малороссов. О массовой эвакуации галичан-малороссов, например, писал в своих воспоминаниях митрополит Евлогий (Митр. Евлогий (Георгиевский) «Путь моей жизни». С. 250-255). Делалось это во имя осуществления вздорной идеи Великого Князя, – не считаясь с изменившейся обстановкой, превратить, по примеру войны 1812 г., оставляемые неприятелю земли в пустыню.



Беженцы из Галиции.

«Руководствуясь представлением о том, что враг, попадая в опустошенную местность, должен испытывать затруднением в продовольствии и расквартировке войск, – описывал эту тактику Ставки С.С. Ольденбург, – Русское командование способствовало массовому исходу населения на восток, причем деревни сжигались так же, как и посевы, а скот убивался на месте, либо погибал в дороге, – лишь бы ничего не досталось врагу» (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 554-555).
«Беженцы заполнили всё, – записывал в дневник 14 августа 1915 г. историк С.П. Мельгунов. – Огромный процент их вовсе не беженцы, а выселяемые. Делают 1812 г. Населению оставшемуся также приходится бежать поневоле – при отступлении всё сжигается. К. сообщает о ряде вооруженных столкновений выселяемого населения с солдатами. […] С беженской волной справиться не могут. […] Тарасович пишет с юга: на местах с дрекольями встречают беженцев» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». М. 2003. С. 259-260).
Однако при этом не следует забывать, что немалую часть всех этих беженцев составляли те, кто уходил по своей воле. Среди них было немало галичан-русофилов, небезосновательно опасавшихся репрессий со стороны австро-венгерских властей. Вот красочная зарисовка из мемуаров А.И. Деникина о своем младшем сотоварище генерале С.Л. Маркове: «Помню дни тяжкого отступления из Галиции, когда за войсками стихийно двигалась, сжигая свои дома и деревни, обезумевшая толпа народа, с женщинами, детьми, скотом и скарбом… Марков шёл в арьергарде и должен был немедленно взорвать мост, кажется, через Стырь, у которого скопилось живое человеческое море. Но горе людское его тронуло, и он шесть часов ещё вел бой за переправу, рискуя быть отрезанным, пока не прошла последняя повозка беженцев» (А.И. Деникин «Очерки русской смуты». Т. 1. М. 1991. С. 166). Всего в Россию вместе с отступающей Русской армией ушло до двухсот тысяч галицких беженцев.
«…Что творится с эвакуацией очищаемых нами местностей, – возмущался 16 июля на заседании Кабинета министр юстиции А.А. Хвостов, – Ни плана, ни согласованности действий. Всё делается случайно, наспех, безсистемно. […] Места водворения эвакуируемых учреждений предуказываются военной властью без сношения с заинтересованными ведомствами даже в отношении губерний, вне театра войны находящихся и, следовательно, Ставке не подчиненных. Губернаторы узнают об избрании их района для данного учреждения лишь в момент прибытия поездов с чиновниками и грузами. Ни помещений, ни продовольствия не заготовлено. Прибывшие испытывают всевозможные лишения. Приходится рассовывать кое-как и куда попало. Население ропщет от неожиданных стеснений» («Тяжелые дни. (Секретные заседания Совета Министров 16 июля – 2 сентября 1915 года)». С. 20).
«Из всех тяжких последствий войны, – высказывался на заседании 4 августа А.В. Кривошеин, – это явление самое неожиданное, самое грозное и самое непоправимое. И что ужаснее всего – оно не вызвано действительною необходимостью или народным порывом, а придумано мудрыми стратегами для устрашения неприятеля. Хороший способ борьбы. По всей России расходятся проклятия, болезни, горе и бедность. Голодные и оборванные повсюду вселяют панику, угашают последние остатки подъема первых месяцев войны. Идут они сплошною стеною, топчут хлеба, портят луга, леса. За ними остается чуть ли не пустыня, будто саранча прошла, либо тамерлановы полчища. Железные дороги забиты, передвижение даже воинских грузов, подвоз продовольствия скоро станут невозможными. Не знаю, что творится в оставляемых неприятелю местностях, но знаю, что не только ближний, но и глубокий тыл нашей армии опустошен, разорен, лишен последних запасов. Я думаю, что немцы не без удовольствия наблюдают результаты повторения 1812 года. Если даже они лишаются некоторых местных запасов, то вместе с тем они освобождаются от забот о населении и получают полную свободу действий в безлюдных районах. […] …Устраиваемое Ставкою второе великое переселение народов влечет Россию в бездну, к революции и к гибели» (Там же. С. 37).




«Особенно много жалоб, писал Дворцовый комендант В.Н. Воейков, – поступало […] по эвакуации Царства Польского. Несмотря на неоднократные обращения по этому поводу Совета Министров к штабу Верховного главнокомандующего, продолжалось полнейшее разграбление нашими отступавшими войсками мирного населения, разгром богатейших усадеб с историческими дворцами и совершенно ненужные выселения местных жителей, приводившие польский край к полному разорению и к наводнению центральных губерний России насильно эвакуируемыми из черты оседлости евреями» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 133).
Всего, с учетом мобилизованных в 1915 г. в армию из Царства Польского в Россию было перемещено до 1,3 млн. жителей («Польша в ХХ веке. Очерки политической истории». С. 70). Прибавьте к этому еще Галицию и прибалтийские губернии.
Была и еще одна, неблагоприятная для обстановки в тылу, часть беженцев. Документы свидетельствуют, что «в отношении лиц, которые подозревались в шпионаже в пользу Австро-Венгрии […], предпринимались репрессивные меры (выселение в отдалённые районы России, взятие заложников, запрещение передвижения в пределах генерал-губернаторства и др.) […] В 1914-1915 годах было административно выслано 1962 человека»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Галиция
Однако не все эти высланные были евреями. Более того, число переселяемых евреев на общем фоне было ничтожно малым. Кроме того, далеко не ко всем евреям применялись меры принуждения. Всего, по новейшим данным, из прифронтовой полосы было депортировано около 250 тысяч евреев, однако гораздо большее их число (около 350 тысяч) бежали во внутренние области России по своей воле. Утверждают, что они «спасались от наступавших немецких войск» (О.В. Будницкий «Российские евреи между красными и белыми (1917-1920)». С. 291). Однако, нам кажется, что тут историки по разным причинам, просто недобросовестно эксплуатируют стереотип, возникший уже после второй мiровой войны. Никаким массовым уничтожением еврейства немецкая армия в то время не угрожала. Наоборот, уже в августе 1914 г. в Берлине был создан «Германский комитет для освобождения русских евреев» под руководством тамошнего еврейского деятеля Макса Боденхеймера, который утверждал, что интересы его соплеменников на Востоке полностью совпадают с германскими имперскими интересами. Августом 1914 г. датировано обращение Объединенного германо-австро-венгерского командования к польским евреям, являвшимся подданными Российской Империи, в котором утверждалось, что армии Центральных Держав несут евреям освобождение от русского рабства (Там же. С. 290-291).
Характерно, что тема эта современными ангажированными исследователями активно замалчивается. В крайнем случае, они пытаются отшутиться, превратив серьезное дело в фарс: «В первые месяцы войны группа немецких евреев посетила Кайзера Вильгельма II и сообщила ему, что верующие евреи Германии собираются молиться за победу германского оружия. “Сколько евреев в Германии?” – спросил Кайзер. – “Шестьсот тысяч”, – ответили они. “А сколько евреев живут в России?” – опять спросил Кайзер. “Вместе с Польшей – примерно шесть миллионов”. Кайзер помрачнел: “А что будет, если русские евреи обратятся к всевышнему, чтобы он даровал победу русскому оружию?.. Ведь их же больше! Знаете что, попросите бога только об одном – чтобы он не вмешивался”» (Ф. Кандель «Книга времен и событий. История российских евреев». Т. 2. Ч. 3. С. 824). Да, как говорится, «евреи шутят». Но о серьезности дела свидетельствуют немецкие прокламации, распространявшиеся в западных областях России: «Евреи, вспомните дело Бейлиса! Вспомните Кишинев и другие погромы!» (Там же. С. 827). Сопоставьте с этим взгляды самого русского еврейства, о которых мы уже писали. Не следует также забывать, что евреи Галиции получили все мыслимые политические права еще в 1868 году (О.В. Белова, В.Я. Петрухин «“Еврейский миф” в славянской культуре». Иерусалим-М. 2008. С. 23).



Еврейская семья на железнодорожной станции Глинна-Навария близ Львова.

Нужно также помнить, что не все в ту пору были бездумными исполнителями приказов. Немало было тех, кто руководствовался государственными интересами. Вот что вспоминал один из них – генерал П.Г. Курлов, бывший в ту пору особоуполномоченным по гражданскому управлению Лифляндской, Курляндской и Эстляндской губерниями:
«Я получил приказание Верховного главнокомандующего, – вспоминал он, – выселить из названной [Курляндской] губернии всех евреев без различия пола, возраста и занимаемого ими положения. Для выполнения этой задачи я отправился в Митаву, где и обсудил вопрос в особой комиссии с участием местных общественных представителей. Курляндская губерния входила в черту еврейской оседлости. Снабжение госпиталей и других военных учреждений, а равно и вся торговля были в руках евреев. В местных лазаретах работало значительное количество еврейских врачей. Поголовное выселение вызывало приостановку жизни в губернии, и все члены комиссии единогласно против него восстали. Обо всем вышеизложенном я донес на Ставку, присовокупив, что массовое выселение невозможно к тому же и за недостаточностью вагонов, а потому я ходатайствовал производить эвакуацию постепенно, оставляя тех, пребывание которых я считал бы необходимым для дела. В ответ я получил подтверждение о неуклонном исполнении отданного приказания под страхом строжайшей ответственности. Тогда я приказал начать выселение постепенно и с ним не торопиться, а сам просил разрешения приехать на Ставку для личного доклада. На другой или третий день приехал в Ригу генерал Данилов, которому я сделал подробный доклад. Он вполне одобрил мои соображения и заявил, что немедленно переговорит об этом с главнокомандующим армиями фронта; действительно, я получил уведомление, что и генерал Алексеев утверждает мои предположения, но приказывает по распоряжению Ставки взять заложников из наиболее выдающихся по общественному положению евреев, например раввинов, и содержать их под стражей. Эта, по моему мнению, совершенно несправедливая и жесткая мера вызвала вновь мое возражение, а я поторопился воспользоваться полученным разрешением и выехал на Ставку.
Здесь я прежде всего явился к генералу Янушкевичу и просил его передоложить Великому Князю всё дело, а в особенности неприменимость последней меры. От него я узнал, что основанием распоряжения о поголовном выселении евреев послужило истребление германцами небольшого нашего отряда вблизи Шавлей: они настигли отряд врасплох, что и было отнесено на счет шпионажа со стороны евреев. На мое замечание, что я понял бы самые крутые меры на месте, но не могу себе представить, почему этот случай должен ложиться незаслуженной тягостью на ни в чем не повинное еврейское население целой губернии, – генерал Янушкевич, ссылаясь на крайнее раздражение Великого Князя происшедшим и моими повторными телеграммами, не взял на себя труда нового доклада Верховному главнокомандующему и предложил это сделать мне самому, пригласив меня в вагон Великого Князя.
Никакой перемены в обращении с его стороны по отношению к себе я не заметил, и Великий Князь, как всегда, любезно пригласил меня к завтраку, сказав, что после него выслушает мой доклад. Уже в начале последовавшего затем разговора Великий Князь переменил тон и в довольно суровой форме указал мне на странность впечатления, которое произвели на него мои настойчивые представления, вместо того, чтобы в точности исполнить полученное приказание. Я был уверен в справедливости Великого Князя, а потому спокойно повторил ему все мои доводы, после чего он отменил свое распоряжение.
Тем не менее, многие из евреев Курляндской губернии были уже высланы, что, конечно, повлекло для них крайне тяжелые последствия, хотя бедственное положение этих невольных беженцев, скученных на вокзале, облегчалось сердечными заботами жен наиболее богатых и уважаемых в Риге евреев. Нельзя не отметить, что упомянутое распоряжение требовало выселения непременно в черту еврейской оседлости за исключением губерний, объявленных на военном положении. Между тем вся черта оседлости входила в число таких губерний, и оказалось, что выселяемых евреев некуда направлять, что вызвало большую переписку с Петроградом» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 214-215).



Беженцы-галичане. 1915 г.

Темой, заслуживающей специального внимания, являются еврейские погромы. С этим общеизвестным, благодаря не столько научным исследованиям, сколько известного сорта публицистики, хотя и облеченной иногда и во внешне ученые покровы, явлением многие, безусловно, знакомы. Выселение евреев действительно, бывало, сопровождалось стихийно возникавшими погромами. Активное участие в них принимали местные крестьяне (Дж. Клиер «Казаки и погромы. Чем отличались “военные» погромы”?» С. 61). Но речь тут – и это следует специально оттенить – идет по большей части о галицийских селах, входивших в состав Австро-Венгрии. Как писал о. Георгий Шавельский, «в Галиции ненависть к евреям подогревалась еще теми притеснениями, какие терпело в период австрийского владычества местное русское население от евреев-панов. Там с евреями особенно не церемонились» (Протопресвитер Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 271).
Что же касается нашей черты оседлости, то, как показали исследования современных западных ученых, описания бедствий ее обитателей в воспоминаниях евреев-«очевидцев» и последующих заинтересованных интерпретаторов-историков, сильно преувеличены. «Трудно представить военный погром, – считает, например, лондонский ученый Джон Клиер, – направленный исключительно против евреев. Нужно помнить, что не существовало исключительно еврейских местечек. В Ковенской губернии, которая пострадала от погромов в июле 1915 г., подвергшиеся нападению населенные пункты имели долю еврейского населения от 63% до 78%. Число жителей-неевреев варьировалось от 442 до 1193 человек. Если солдаты поджигали город, то нееврейские дома горели вместе с еврейскими […] Кроме того, важно обратить внимание на характер насилия во время этих погромов. Все свидетели подчеркивают, что казаки (а не пехота) грабили, избивали, резали и насиловали. Чего не хватает в этих сообщениях, так это информации о жертвах. В то время как об избиениях казачьей нагайкой сообщается повсеместно […], об убийствах или массовой резне в ходе погромов практически не сообщается» (Дж. Клиер «Казаки и погромы. Чем отличались “военные» погромы”?» С. 61-62).
Но у евреев в памяти отложилось только «своё», то, что можно было впоследствии безконечно расчесывать, стеная по этому поводу. Еврейский поэт И. Ясинский так видел действительность (В. Хазан «Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Т. 1. С. 296):
Безумием войны
Страна палима,
И дни повторены
Ерусалима,
Когда всеалчный Рим
Рим – столп закона! –
Рубил мечом своим
Детей Сиона
И оскверненных дев
Бросал вдруг в пламень,
И яд – его был гнев,
И сердце – камень.




Кстати, о погромах как таковых. Вплоть до недавнего времени (выхода в свет работ В.В. Кожинова) вопрос этот был крайне запутанным.
Скрупулезно исследовав дошедшие до нас документы, В.В. Кожинов, с цифрами в руках, пришел к совершенно однозначным выводам: «в “страшных погромах” погибло меньше евреев, чем людей других национальностей» (В.В. Кожинов «Россия. Век ХХ-й (1901-1939)». М. 1999. С. 167. Подробнее об этом см. на с. 106-140).
Антирусский по сути своей жупел «черносотенства» был целиком и полностью «вылеплен» из риторики «союзников» (газетных статей, листовок и выступлений правых). «…Ни одного факта, свидетельствующего об “организованных” Союзом Русского народа погромах», не существует. Однако при этом слова черносотенцев «преподносятся как нечто гораздо более опасное и жестокое, нежели бомбы революционеров» (Там же. С. 131).
Но вот, между прочим, как описывал октябрьский погром в Одессе в 1905 г. писатель Исаак Бабель, его очевидец: «Евреев били на Большой Арнаутской… Тогда наши вынули… пулемет и начали сыпать по слободским громилам».
Современный писатель Д.Е. Галковский так прокомментировал эту цитату: «Пулемет. В 1905 году, когда только-только поступил на вооружение. Громилы били (кулаками), а по ним сыпали (из пулемета…) Ну, что же, не было погромов? Были, конечно были. Были еврейские погромы. В 80-х годах прошлого века их называли антиеврейские погромы. А потом приставка “анти” куда-то отвалилась. Так что были погромы. Еврейские. Вооруженные до зубов еврейские погромщики, часто в униформе, хладнокровно расстреливали… Или специально учиняли безпорядки, провоцировали русское население…» (Там же. С. 134).
Но евреям, но Западу нужна была «русская вина».
Честные русские люди пытались хоть как-то образумить некоторых своих соотечественников, причастных к формированию такого фальшивого общественного мнения. Напрасно!



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (53)




Железо против золота (начало)


«Золото убило больше душ, чем железо тел».
Вальтер СКОТТ.

«Стать евреем нельзя, но и перестать быть им невозможно».
А.С. ШМАКОВ.

«…Каждый еврей должен помнить, что его судьба тесно и неразрывно связана с судьбой общего освободительного русского движения».
П.Н. МИЛЮКОВ.


Реальным сообществом, из которого действительно рекрутировались шпионы, были евреи прифронтовой полосы. Что бы ни утверждали их соотечественники и нынешние политкорректные историки, а на этот счет имеются всё же неоспоримые свидетельства…
В 1911 г. в специальной статье «О разноплеменности в населении государств» известный военный деятель и, что немаловажно, большой либерал Д.И. Милютин определенно утверждал: «…Неприятель найдет в еврейском населении готовых к его услугам шпионов, проводников и всякого рода ловких агентов» (Е.Ю. Сергеев «“Иная земля, иное небо…” Запад и военная элита России (1900-1914 гг.)». М. 2001. С. 194).
Все эти рассказы современных глашатаев толерантности о «добросовестной службе множества евреев», о «героизме солдат-евреев» и верности их России – не более чем отдельные факты, никак не могущие подменить собою основной гораздо более репрезентативной тенденции.
Командиры всех расквартированных перед войной на западной границе Империи воинских частей прекрасно знали, чего можно было ждать от местного еврейского населения.
Назначенный незадолго до открытия боевых действий командиром 10-го Донского казачьего полка генерал П.Н. Краснов писал, что мобилизационная часть его полковой канцелярии обладала не только «австрийскими до Львова и Перемышля» картами, но и сведениями о «дислокации австрийских войск с именами всех начальников, до командиров эскадронов, включительно». По его словам, они постоянно уточнялись и перепроверялись. Указывал он и на источник этих сведений: «…Часто можно было видеть по вечерам полкового адъютанта Константина Помпеевича Бочарова, где-нибудь в укромном месте в таинственной беседе с подозрительного вида евреем, а после таковой беседы появлялись исправления в дислокации и списках австрийцев в Раве Русской, в Ржешуве и других городах приграничной полосы» (П.Н. Краснов Полн. собр. Соч. Т. 13. Подольск. 2010. С. 418).
Приезжавший в июне 1915 г. в Барановичи и имевший с протопресвитером Георгием Шавельским продолжительную («около трех часов») беседу главный раввин Москвы Яков Мазе, пытавшийся убедить своего соплеменника «повлиять на Верховного» в благоприятном для евреев смысле, утверждал, что «все нападки на евреев преувеличены, что евреи, – как и все другие: есть среди них очень достойные, мужественные и храбрые, есть и трусы; есть верные Родине, бывают и негодяи, изменники. Но исключение не может характеризовать общего. Всё еврейство – верно России, желает ей только добра. Огульное обвинение еврейства является, потому, вопиющей несправедливостью, тем более предосудительной и даже преступной, что оно может повести к тяжелым кровавым последствиям» (Протопресвитер Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 273).



Яков Мазе (1859–1924) – главный раввин Москвы с 27 октября 1893 г.
В 1914 г. от имени евреев Москвы он докладывал Императору Николаю II в Большом Кремлевской Дворце об устройстве в московской хоральной синагоге лазарета для раненых. В июле 1921 г. произошла встреча Мазе с Лениным. При этом принимавший в ней участие М.И. Калинин выразил якобы недоумение, почему «евреи не идут рука об руку с коммунистами, так как после революции они много приобрели»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Мазе,_Яков_Исаевич

Система доказательств весьма изощренная, успешно применяемая и до сих пор. Однако – обратите внимание – о. Георгий, происходивший из семьи, вырвавшейся из затхлой и удушающей атмосферы черты оседлости, а потому хорошо знавший, что скрывалось под привлекательной упаковкой внешнего гуманизма, вынужден был всё же охладить пыл красноречивого раввина: «Как ни тяжело было мне, но я должен был рассказать ему всё известное мне о поведении евреев во время этой войны. Он, однако, продолжал доказывать, что все обвинения евреев построены либо на сплетнях, либо на застарелой вражде известных лиц к евреям» (Там же).
Прием опять-таки хорошо известный. Но и о. Георгий был не лыком шит. Происходил он вовсе не из простодушных русских батюшек. Его рационалистическое сознание, с опорой на твердо установленные факты, противилось сладкоголосому пению раввина, речь которого во время «дела Бейлиса» за два года до этого так очаровала неспособную критически мыслить русскую интеллигенцию. «Нельзя отрицать того, – говорил протопресвитер, – что и среди евреев попадались честные, храбрые, самоотверженные солдаты, но эти храбрецы скорее составляли исключение. Вообще же евреи по природе многими считаются трусливыми и для строя непригодными. В мирное время их терпели на разных нестроевых должностях; в военное время такая привилегия стала очень завидной и непозволительной, и евреи наполнили строевые ряды армии. Конечно, тут они не могли стать иными, чем они были. При наступлениях они часто бывали позади, при отступлениях оказывались впереди. Паника в боевых частях не раз была обязана им. Трусость же для воина – позорнейшее качество» (Там же. С. 272).



Протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский (1871–1951).
Пишущие сегодня о «разгуле антисемитизма» в дореволюционной России, о невыносимом положении в ней евреев, забывают, в частности, том, что во главе духовенства Армии и Флота в годы войны стоял (и прежде всего по Царской воле) этнический евреев. Он же состоял почетным настоятелем Феодоровского Государева собора в Царском Селе и вплоть до февральского переворота был членом Святейшего Синода.
Отцу Георгию принадлежат пророческие слова, сказанные им 27 июля 1911 г. накануне освящения храма Спаса-на-Водах, воздвигнутого в Петербурге в память моряков, погибших в Цусимском сражении: «За забвение Бога, за глумление над Его заповедями […], за неиспользование находящихся, по воле Его, у народа сил и средств, − Бог отступается от народа, лишает его Своего благоволения и помощи, после чего беды и несчастья, как тучи черные, находят на народ, и от этих туч гибнут не всегда виновные, часто и невинные» («Вестник военного и морского духовенства». СПб. 1912. № 2. С. 98-99).


Генерал А.Н. Куропаткин, на благоприятные свидетельства которого о своих соплеменниках ссылался в разговоре с о. Георгием раввин Мазе, в своих теоретических трудах, тем не менее, утверждал, что во время Русско-японской войны 1904-1905 гг. те немногочисленные евреи, которые всё же явились на призывные пункты, «массами бежали с пути на театр военных действий» (Генерал А.Н. Куропаткин «Задачи Русской Армии». Т. 3. СПб. 1910. С. 345). Газета «Киевлянин» 16 декабря 1905 г. информировала о «20-30 тысячах солдат и запасных солдат из евреев, которые чуть не поголовно скрылись и бежали за границу во время Японской войны» (В.В. Шульгин «“Что нам в них не нравится…” Об антисемитизме в России». СПб. 1992. С. 256).
А.И. Солженицын, приводя эти цитаты, отмечал: «Косвенная американская статистика подсказывает, что с начала Японской войны потекла массовая эмиграция евреев призывного возраста» (А.И. Солженицын «Двести лет вместе (1795-1995)». Ч. I. М. 2001. С. 350). Эта-то трусливая масса впоследствии, на очередной своей родине, добилась разрыва отношений США с Российской Империей, а затем и других враждебных действий против ненавистной им Самодержавной Православной Монархии.



Обложка двухнедельного иллюстрированного журнала «Евреи на войне», выпускавшимся в Москве еврейским журналистом из Польши Давидом Марковичем Кумановым.
Четвертый номер 1915 г. вышел с фотографией Вольфа Винокура-Когена, «артиллериста унтер-офицера, за выдающуюся храбрость награжденного Георгиевскими крестами: 4-й, 3-й, 2-й и 1-й ст., орденом св. Анны и представлен к большой нашейной золотой медали». (В 1918 г. его расстреляли на Урале за контрреволюционную деятельность.)

Тот же А.Н. Куропаткин подмечал в своем фундаментальном труде нерастворимость (не путать с приспособляемостью и мимикрией) евреев в русском социуме: «Одна только народность не привилась к нашей армии: это еврейская. Принимая ряд незаконных мер, чтобы избежать военной службы, евреи за некоторыми исключениями составляют бремя для армий в мирное время и горе в военное время» (А.Н. Куропаткин «Задачи Русской Армии». Т. 3. СПб. 1910. С. 80).
В выборке взглядов русского генералитета на военные качества евреев, представленной в недавнем исследовании сотрудника Еврейского университете в Иерусалиме Семена Гольдина, читаем: «Резко отрицательное отношение к евреям видно, в частности, в ряде ответов русских военачальников на запрос Военного министерства о боевых качествах солдат-евреев и желательности отмены призыва евреев в Русскую армию (1912). Генерал П.А. Плеве (командующий войсками Московского военного округа) считал, что “евреи – враги России, желающие ее разрушения”. Генерал А.Е. Эверт (командир 13-го армейского корпуса) отмечал: “Всегда и везде […] евреи были чужды и даже враждебны интересам того государства, в котором жили… В нации без патриотизма, без преданности Государю и Отечеству хороших солдат быть не может”. Генерал Н.И. Иванов (командующий Киевским военным округом) считал еврейство “элементом, вносящим развращающее и разлагающее начало в наши войска…” Генерал А.А. Брусилов (в то время командир 14-го армейского корпуса) требовал “…совершенно изъять евреев из рядов армии […] ограничив их гражданские права”» (С. Гольдин «Русское командование и евреи во время первой мiровой войны: причины формирования негативного стереотипа» // «Мiровой кризис 1914-1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства». М. 2005. С. 30).
В самый канун войны, 17 апреля 1914 г. начальник Генерального Штаба генерал Н.Н. Янушкевич заявил о том вреде, который приносят Русской Армии находящиеся в ее среде евреи, «вреде одинаково признаваемом всеми начальниками войсковых частей» (А.Б. Миндлин «Государственные, политические и общественные деятели Российской Империи в судьбах евреев. 1762-1917. Справочник персоналий». СПб. 2007. С. 357).
Как видим, всё это не подтасовки и не выдумки антисемитов. Об этом свидетельствовали сами представители этого племени. Так, Л.М. Розенталь, сотрудник представлявшего во второй половине XIX в. интересы евреев перед Русским Правительством барона Г.О. Гинцбурга, вспоминал: «Мы постоянно говорили о гражданских правах для евреев, а высшие чины требовали от нас практической демонстрации того, что евреи меняются к лучшему и заслуживают эти права» (И.М. Чериковер «История Общества для распространения просвещения между евреями в России, 1863-1913 гг.» СПб. 1913. С. 31).
Сделать это, однако, было трудно. Как известно, Гинцбург был привлечен к разработке военной реформы 1874 г. Именно благодаря его ходатайствам были «устранены различия между христианами и евреями при призыве в армию». Но, как оказалось, евреям нужны были права, а что касается обязанностей, то они уже давно научились ловко их обходить.
«Чтобы избежать призыва, – признает современный еврейский историк, – совершались преднамеренные искажения в данных о рождении и смерти мужчин, давалась неверная картина количества евреев, подлежащих призыву. Многие еврейские рекруты оказывались не соответствующими даже минимальным росту и весу, требуемым от призывников. Были и случаи членовредительства. Первый призыв в реформированную армию дал меньшее, чем ожидалось, количество еврейских новобранцев. Военное министерство, скептически относившееся к лояльности еврейства, срочно изменило систему набора евреев [одних евреев! – С.Ф.] в армию таким образом, чтобы евреи-призывники не могли избежать своего законного бремени» (Дж. Клиер «Круг Гинцбургов и политика штадланута в Императорской России» // «Вестник еврейского университета в Москве». 1995. № 3 (10). С. 44).
Но какой же вывод из всего этого делает приводящий эти факты еврейский историк из Великобритании? Вы не поверите, но вот он: «Их [евреев] ненависть и отвращение к военной службе были хорошо известны Военному министру». Гинцбургам же следовало «использовать факт уравнения евреев в призыве на военную службу» (при полном провале самого этого призыва!) «для борьбы за прочие равные права своего народа» (Там же).



Присяга солдат-иудеев в Российской Императорской армии в присутствии раввина. Дореволюционная открытка.

Однако нежелание евреев служить не только Русскому Царю, но и вообще тянуть военную лямку где бы то ни было, также прекрасно известно тем, чья голова не травмирована пропагандистскими книжками и учебниками. Сформированный во время Первой мiровой войны англичанами в Александрии с целью завоевания Палестины еврейский полк был, по свидетельству еврейского националиста В. Жаботинского, вскоре (вероятно, после ознакомления с реальными боевыми качествами «воинов»-сионистов) переформирован во вспомогательный отряд «погонщиков мулов в Галлиполи» (В.З. Жаботинский «Избранные статьи и речи». М. 1991. С. 134).
Нельзя не брать в расчет и разложение, которое приносили с собой евреи. Об этом пишут, между прочим, даже деятели весьма либерального толка, не потерявшие при этом честности. Так, известный русский философ и общественный деятель князь Н.С. Трубецкой в начале 1920-х годов замечал: «…Необходимо признать, что еврейское разлагательство обычно превышает ту меру, до которой оно могло бы быть полезным, и в громадном большинстве случаев является злом. […] Ведь оно является симптомом того нездорового духовного состояния, в котором пребывает почти каждый отдельный еврей с самого детства, и является как бы разряжением мучительных подсознательных комплексов и душевных судорог. […] Еврейское разлагательство есть невроз, особый невроз, возникающий на почве ощущения ненормального отношения между евреями и гоями и усиливаемый влиянием еврейской среды, страдающей тем же неврозом» (Князь Н.С. Трубецкой «О расизме» // «Литературная учеба». М. 1991. № 6. С. 153). Вот где, между прочим, было действительно благодатное поле деятельности для академика Бехтерева и Ко.
Но если это болезнь, то ведь – для безопасности окружающих, – выходит, ее надо лечить? А больной-то – известное дело – никогда сам не признает себя таковым.
И еще одно замечание князя: «Евреев часто огульно упрекают в “материализме”. Это – неправильно. Типичный еврей находит одинаковое наслаждение как в отрицании духа, так и в отрицании материи. И в современной цивилизации евреи особенно успешно подвизаются как раз там, где дело идет об упразднении материальной субстанции и замене ее отвлеченным соотношением (как в физике, так и в финансах). Оторванные от всякой почвы двухтысячелетние эмигранты тяготеют не к материализму и не к спиритуализму, а к реляционизму» (Там же).
На затронутые нами темы рассуждал в вышедшей в 1912 г. книге «Наше положение» выпускник Николаевской Академии Генерального Штаба, один из первых русских военных геополитиков (заложивший фундамент этой науки в России) А.Е. Вандам (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/452254.html). Особое место в ней он уделил роли еврейского населения России:
«До мозга костей проникнутые национальной идеей, болезненно любящие свое воображаемое государство, – эти, не стесняющиеся гримом актеры, надевают на себя маску презирающих “национальные предрассудки” социал-демократов и цинизмом своего красноречия до такой степени увлекают хлипкую русскую молодежь, что в короткий промежуток времени с 1886 по 1888 гг. вся западная и южная Россия, точно скарлатиной, покрывается красными пятнами социал-демократических кружков.
Довольный таким успехом, центральный комитет отдает после этого приказ перейти от кружковой пропаганды к широкой агитации. Главная цель последней, как говорилось в наставлениях: “Об агитации” и “Письмо к агитаторам”, должна была состоять в том, чтобы навербовать возможно большие силы, с которыми в благоприятный политический момент можно было бы выступить на защиту специально еврейских интересов.




Согласно этой инструкции, ряженые апостолы социализма смело прокладывают путь на фабрики, заводы, в мастерские и храмы науки, где на алтарях русской мысли водворяют давно осмеянного Западом Карла Маркса.
С 1894 г. по распоряжению того же комитета начинается наводнение России подметной литературой. Издеваясь в ней над нашим патриотизмом, нашими обычаями, нашей религией, разжигая сословную ненависть, внушая вражду к Правительству, неуважение к Верховной Власти и умножая таким опустошением русской души толпу “Иванов, не помнящих родства”, евреи начинают организовывать из последних боевые дружины. С 1896 г. они орудуют уже стачками и забастовками, во время которых еврейские командиры демонстративно водят по улицам столиц и больших городов толпы безчинствующей молодежи и рабочих. В 1897 г. формируется полевой штаб еврейской армии, известный под именем Бунда. В 1900 г. следует распоряжение, – не прекращая, а наоборот, усиливая действия по ввозу запрещенной литературы, в то же время обратить внимание на периодическую печать в целях насыщения широких масс полезными еврейству идеями.
Постепенно забирая, таким образом, в свои руки влияние и власть, евреи заявляют сначала, что на всех совещаниях революционных комитетов русский язык должен уступить место еврейскому жаргону, иными словами выталкивают в свои передние даже прислуживавших им профессоров, а в 1902 г. на четвертом съезде бундистов вырабатывают уже требования: 1) “Обезпеченной законом возможности для еврейского населения употреблять родной язык в сношениях с судами, государственными учреждениями и органами местных и областных управлений”. 2) “Национально-культурной автономии, выражающейся в изъятии из ведения государства и органов местного и областного самоуправления функций, связанных с вопросами культуры, и передаче их нации в лице особых учреждений, местных и центральных, избираемых всеми ее членами на основании всеобщего, равного, прямого и тайного голосования” и т.д.
К этому времени еще завешенное дымкой грядущего, но уже заметно обнаруживавшее свои контуры Царство Израильское имело в своем распоряжении внутри России 5000 фанатически преданных делу агитаторов, мужчин и женщин; 30 000 боевой дружины, из так называемых социал-революционеров, и в помощь Бунду четырнадцать полевых штабов: в Варшаве, Лодзи, Белостоке, Гродне, Вильне, Двинске, Ковне, Витебске, Минске, Гомеле, Могилеве, Бердичеве, Житомире и Риге. Четвертый съезд решил распространить эту организацию на Одессу, Нежин, Киев, Екатеринослав, Прилуки, другие города и местечки Европейской России, на Кавказ и Туркестан.
Мало того, при врожденных способностях к “практической инфильтрации”, тонкой пылью проникая во все тайники нашей государственной и общественной жизни и всюду неся с собою микробы разложения, евреи в то же самое время основательно высмотрели все самые чувствительные места, куда можно было бить нас без промаха...
Вот какая чудовищная “передовая база” устраивалась в течение многих лет внутри России!
Превосходно зная всю подноготную нашего расположения на театре борьбы за жизнь, степень готовности, характер наших государственных людей и т.д., наши противники англосаксы не могли, конечно, ошибиться и в расчете сил, который был сделан ими следующим образом:
Для открытого удара на наш левый фланг, или, по выражению американцев, для разрушения нашей “Восточной Империи”, предназначалась Япония, постепенно приучавшаяся смотреть на наш быстро выраставший торговый флот, Корею и устраивавшуюся нашим трудом и на наши деньги Маньчжурию, как на свою собственность.
В качестве политического резерва, долженствовавшего регулировать ход событий, подготовлялись:
1) Еврейский народ, которому, ввиду его нынешней многочисленности и невозможности удовлетвориться одной Палестиной, обещана была для образования самостоятельного Царства Израильского территория между Каспийским, Черным, Средиземным, Красным морями и Персидским заливом.
и 2) Сорганизовавшиеся под руководством евреев партии революционеров разных наименований, обнадеженные тем, что с разгромом России им будет предоставлена возможность создать из нее целый ряд новых государств по принципам французской революции и Карлу Марксу.
Роль же самих англосаксов и необычайное искусство их, как закулисных деятелей, выплывут наружу, если мы обратим внимание на следующие факты.
В течение всей войны 1904-1905 гг. державшийся в полной боевой готовности внутри России политический резерв не только ни разу не был пущен в дело, но даже случайно вырвавшиеся из рук 9 января 1905 г. части его были тотчас же отведены на место, – ибо успешно действовавшая против нашего левого фланга Япония могла обойтись без подкреплений. Но вот, после того как пал Порт-Артур, армии наши были вытеснены из южной Маньчжурии и флот погиб под Цусимой – по сигнальной ракете, выпущенной Лодзью, 10 июня – 14 июня вспыхивает бунт в Севастополе, 15-го в Одессе и Либаве; 17-го в Кронштадте и Свеаборге... Те из читателей, кто хоть немножко знаком с действиями войск на театре войны, сейчас же поймут истинный смысл и этих событий на театре борьбы за жизнь, а именно – вслед за поражением наших морских сил в Желтом море еврейская кавалерия брошена была на Черное и Балтийское моря для преследования русского флота на самих базах его» (А.Е. Вандам «Геополитика и геостратегия». Жуковский-М. 2002. С. 96-100).



Солдаты еврейского легиона Британской Армии времен Великой войны.

Какое-то представление о еврейской революционной антиправительственной солидарности дают также публикации в американской прессе. В настоящее время, сообщала в ноябре 1905 г. газета «Нью-Йорк Таймс», «собрано 140 000 долларов. Карнеги дал 10 000 долларов на “помощь” в Россию. Один выступающий сказал – деньги должны быть посланы евреям [в Россию] для покупки пороха и пуль. Кровь евреев в наших сердцах сказал м-р Silverman, […] Царь отвернулся от евреев (из-за кровожадности) и ответственность за резню лежит на Русской Церкви и бюрократии. Он сказал “убиты тысячи и тысячи мужчин, женщин, детей – это повторение ужасов Кишинева, увеличенные во сто крат”. Государство [Россия] является пособником криминала – это холокост евреев, это кульминация требования народом свободы, эта уловка гнусного правительства…» («New York Times». 1905. 13 nov.). На одном из митингов, на котором говорили на идише (что свидетельствует о том, что собравшиеся происходили из России), постановили: «Революция должна состояться. Решено направить дополнительные 2000 долларов на “помощь” в Россию. […] Присутствовали радикальные социалисты, члены Бунда, Центральной революционной организации России, социалисты. […] Решили увеличить […] сумму, направляемую на цели усиление агитации в пользу Русской революции» (Там же). Всё это происходило в канун т.н. декабрьского вооруженного восстания в Москве 1905 г.
Преобладающее (если учитывать реальный национальный состав населения) число евреев в революционных, в том числе и террористических, организациях в России вещь неоспоримая. «Широкое участие евреев, – подчеркивает еврейский исследователь из Лондона Джон Клиер, – во всех ветвях революционного движения, как в эсеровской, так и в социал-демократической, включая еврейскую ветвь последней – Бунд, а также в Польской социалистической партии, невозможно отрицать…» (Дж. Клиер «Казаки и погромы. Чем отличались “военные» погромы”?» // «Мiровой кризис 1914-1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства». М. 2005. С. 51).
Наиболее сильную в черте оседлости партию – БУНД, по мнению В.И. Ленина, высказанному им в феврале 1915 г., составляли «большею частью германофилы и [потому были] рады поражению России» (В.И. Ленин. Полн.собр.соч.. Т. 49. С. 64).



Сходка еврейских рабочих из Литвы, Польши и России. 1915 г.

Помянутому нами борцу за еврейские интересы раввину Мазе принадлежит известный софизм: «Революцию делают Троцкие, а расплачиваются за неё Бронштейны»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Мазе,_Яков_Исаевич
Ответом на него могут служить слова В.В. Шульгина из его переписки с известным масоном В.А. Маклаковым, одним из координаторов убийства Г.Е. Распутина, сказанные им в связи с выходом его известной книги «Что нам в них не нравится»: «…Целая нация горела чувствами мщения, и […] эти чувства вылились в целом ряде мстительных действий. Но эти действия (пока не будет доказано противного) предпринимались или отдельными евреями, или группами евреев, а не целой нацией. Целая нация только бешено злилась и готова была зубами терзать своих врагов. […] …На этих мстительных чувствах воспитывали еврейскую массу евреи политики. Вот почему я на них возлагаю главную ответственность. […] …Совершенно уравнивая еврейских революционеров и русских и даже считая последних хуже первых, мы можем русским революционерам противопоставить русских не революционеров. Что же касается евреев то, конечно, не все бросали бомбы и не все убивали. Но ненавидели нас (я говорю нас, потому что каждый, кто старался отстоять Россию, назывался ими погромщиком и подвергался свирепой травле) почти все. […] …Пока евреи не признают своей вины, подстрекательства и пособничества в полном объеме, до той поры трудно до чего-нибудь договориться. Потому что это правда. И запирательство в этой правде ужасно раздражает, как всякое отрицание истины» («Спор о России: В.А. Маклаков – В.В. Шульгин. Переписка 1919-1939 гг.» М. 2012. С. 381-382, 391). Особенно, прибавим мы, для православных, в представление которых Бог есть Истина.
«Одесская революция» 1905 г., представлявшая собою вспышку племенной ненависти, немедленно породила русскую реакцию. Очевидцы передавали происходившие во время нее дикие сцены: «…Когда евреи бежали по улицам с наглыми и победными криками: “Издохло ваше самодержавие”. И слово это у людей, ничего раньше определенно не думавших о “Самодержавии”, не думавших за ленью и вообще за “бытовой жизнью”, – вызвало ужас и яростный отпор в движении сердца: “Наш Царь! Наш Царь! – мы не хотим ваших еврейских вождей, будь то сам Давид или Соломон”. Для современников и, главное, для будущего передаю эти буквальные слова, мною слышанные…» (В.В. Розанов «На фундаменте прошлого». М.-СПб. 2007. С. 203).



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (39)




Кругом одни шпионы (продолжение)


С.Н. Мясоедов был арестован вечером 18 февраля в Ковно, куда он был отправлен по служебным надобностям. В ночь же с 18 на 19 февраля, «по заблаговременной телеграмме начальника штаба Северо-Западного фронта [ген.-лейт. А.А. Гулевича], по многим городам были произведены обыски и аресты лиц, связанных родством, знакомством или какими бы то ни было сношениями с Мясоедовым. Всех арестованных надлежало направлять в Варшаву, самое же дело, как было указано в телеграмме генерала Янушкевича, “повелено закончить быстро и решительно”» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 108).
Всего было арестовано 13 человек. При этом начальник Петроградского Охранного отделения полковник П.К. Попов подчеркивал, что «существенных, неопровержимых улик в шпионской деятельности ни у кого […] обнаружено не было» (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». С. 239-240).
Заказной характер дела становится ясным и из прямо-таки бросающихся в глаза многочисленных грубейших попраний законов и грубейшего непрофессионализма контрразведчиков.
Само «перенесение дела в Варшаву, в Варшавский военный округ, – отмечал генерал А.И. Спиридович, – являлось противозаконным. Там дело было поручено не военному следователю, как того требовал закон, а следователю по важнейшим делам Варшавского окружного суда, каковую должность временно занимал некто Матвеев. 16 марта из Ставки последовало повеление выделить из общего производства личное дело Мясоедова и назначить его к слушанию в Военно-полевом суде. Это повеление указывало ясно на желание Ставки покончить с делом Мясоедова поскорее, что и было понято в Варшаве (да и было разъяснено командированным из Ставки для наблюдения за ходом процесса прапорщиком Орловым – позже по службе у большевиков Орлинский, место которого занимал Матвеев)» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 109).
Руководивший предварительным расследованием дела С.Н. Мясоедова главный военный прокурор при штабе войск Западного фронта В.Г. Орлов вспоминал, как он и целый штат его помощников «денно и нощно […] проводили допросы, судебные разбирательства на местах, выбивали [sic!] признания, расшифровывали тайнопись» (В.Г. Орлов «Двойной агент. Записки русского контрразведчика». М. 1998. С. 45).



Владимiр Григорьевич Орлов (1882–1941).
Французские осведомительные органы в 1923 г. характеризовали В.Г. Орлова следующим образом: «…Человек умный, крайне энергичный и ловкий. Совершенно лишен каких-либо принципов. Гонится исключительно за деньгами. В 1921 г. осведомлял французов, давал сенсации, но ничто не подтвердилось, и его выгнали» (В.Г. Орлов «Двойной агент». С. 231).


Даже из этих весьма пристрастных самооправдательных мемуаров видно, сколь большое, просто исключительное внимание уделялось именно этому делу, ибо целью было завалить Военного министра, других подходов к которому не было. «За каждым, кто хоть как-нибудь был связан с Мясоедовым, – отмечают исследователи, – следила целая армия агентов. В России вряд ли нашелся хотя бы один действующий сотрудник разведывательной службы, который не принимал бы участия в наблюдении за подозреваемыми» (Там же).
М.К. Лемке, соприкасавшийся в Ставке с В.Г. Орловым, сообщал в своем дневнике небезынтересные сведения о последнем: «Пустовойтенко говорит, что, когда он прибыл с Алексеевым на Северо-Западный фронт, в разведывательном отделении штаба уже служил и работал прапорщик Владимир Григорьевич Орлов, призванный из следователей по особо важным делам округа Варшавской судебной палаты. Он тогда же потребовал у него доклад по делу шпиона Мясоедова, и якобы оказалось, что во всем обширном деле не было ни одного документа, объективно доказывающего виновность повешенного. Все инкриминированное Мясоедову было таково, что никоим образом не доказывало чего-нибудь неопровержимого. Вместе с ним судили еще несколько человек и часть их принуждены были оправдать, а впоследствии члены суда узнали от “поливановцев”, что этот шаг не пройдет им даром. Дело Мясоедова, по словам Пустовойтенко, нужно было прежде всего именно Поливанову, чтобы утопить Сухомлинова. Перетц говорит, что знает от своего товарища Потапова, бывшего членом суда, что действительно юридически дело было обосновано плохо и Поливанов вел сплошную интригу. Орлов состоит теперь в прикомандировании к нашему управлению и работает в верховной следственной комиссии, где всячески ищет улик против Сухомлинова. Сегодня он приехал сюда – лицо белобрысого Мефистофеля. Когда Пустовойтенко прибыл в Ставку, он застал Орлова здесь и очень был рад откомандированию его в комиссию. Пользуясь этим, он отчислил его от управления в распоряжение Западного фронта, где Орлов официально занимает должность переводчика при разведывательном отделении. Сегодня Орлов приехал, чтобы допросить Кондзеровского как свидетеля по делу Сухомлинова. Говорят, что Орлов из таких юристов, что если ему человек кажется виновным, то он не прочь и создать улики. Таково его убеждение. Честные штабы любят его присутствие: оно наводит страх на негодяев в области воровства» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1914-1915». С. 250-251).



Генерал-квартирмейстер Ставки генерал М.С. Пустовойтенко и его протеже – революционер М.К. Лемке.

Новейшие исследование показывают, что «в русской Ставке не было особенным секретом то, что мясоедовское “дело” было организовано при сильнейшем давлении на суд со стороны Великого Князя и генерала А.А. Поливанова для того, чтобы снять Сухомлинова с его поста» (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». С. 69). За А.А. Поливановым же, как известно, стоял А.И. Гучков.
По мнению генерала К.И. Глобачева, «в самом начале в этом деле военными властями была допущена колоссальная ошибка. Тотчас после первого заявления Колаковского необходимо было, не предавая гласности его показаний, направить Колаковского к Мясоедову, чтобы узнать, – как же Мясоедов будет реагировать на появление посланца германского Генерального штаба, какие он даст Колаковскому задачи и инструкции, и вместе с сим установить за Мясоедовым самое тщательное наблюдение. Только таким путем, если Мясоедов действительно был шпион, его можно было в этом уличить. Ничего подобного не было сделано, а ведь это азбука дела» (К.И. Глобачев «Правда о русской революции». С. 78-79).
Примечательно, что версии «дела Мясоедова» в изложении основных его участников, М.Д. Бонч-Бруевича и Н.С. Батюшина, сильно разнятся между собой. (М.Д. Бонч-Бруевич «Вся власть Советам». М. 1958; Н.С. Батюшин «Тайная военная разведка и борьбе с ней». М. 2002). Обстоятельство это, отмеченное современными историками разведки, не может не вызывать вопросов (И.И. Васильев, А.А. Зданович «Генерал Н.С. Батюшин. Портрет в интерьере русской разведки и контрразведки» // Н.С. Батюшин «Тайная военная разведка и борьбе с ней». С. 215).



Советские книги М.Д. Бонч-Бруевича.

Начальник Петроградского охранного отделения генерал К.И. Глобачев посвятил немало страниц своих мемуаров этому делу. Видимо, совесть не давала ему спокойно спать: на раннем этапе Константин Иванович, как мы уже отмечали, принимал участие в следствии по этому делу и допрашивал главного свидетеля. «Единственным материалом, собранным следствием по этому делу, – подчеркивал генерал, – была переписка с лицами, участвовавшими с Мясоедовым в торговых делах довоенного времени, его отношения к ген. Сухомлинову и к дамам, бывшим с ним в переписке, как-то: Магеровкая, Столбина и др. Все они также были арестованы, и им инкриминировалась связь с полковником Мясоедовым и получение от него некоторых предметов из военной добычи, взятой в Восточной Пруссии путем мародерства. […] …В отношении Мясоедова доказано было только мародерство, что, в сущности, можно было инкриминировать многим участникам военных операций в Восточной Пруссии, что же касается шпионства в пользу Германии, то таковое доказано не было. Тем не менее, дело Мясоедова настолько нашумело, что в удовлетворение общественного мнения Верховному главнокомандующему приговор суда пришлось утвердить, пожертвовав Мясоедовым, который и был казнен» (К.И. Глобачев «Правда о русской революции». С. 78). Насчет угодничества общественному мнению Николая Николаевича спорить не приходится. Однако не забудем, что в деле С.Н. Мясоедова Великий Князь был заинтересован лично.
«Таким образом, – продолжал К.И. Глобачев, – следствие не добыло материала, уличающего Мясоедова в военном шпионстве, и оставалось одно лишь голословное заявление Колаковского, но общественное мнение было до того возбуждено этим делом, что ничего не оставалось другого, как предать Мясоедова военному суду. На этом деле играли все левые элементы, обвиняя Мясоедова, Военного министра, Правительство и командный состав чуть ли не в пособничестве государственной измене» (Там же).
«Первой пробой его сил, – пишет тот же генерал, имея в виду уже А.Ф. Керенского, – была история с изменой полковника Мясоедова […] Это дело […] весьма темное и запутанное, для революционеров было весьма на руку; оно позволило вылить потоки грязи на Правительство и создать целую панаму. Керенский поспешил написать открытое письмо председателю Государственной думы Родзянко, между прочим нигде открыто не напечатанное, с резким осуждением и обвинением в государственной измене Правительства и командного состава. Письмо, в виде отдельных листовок напечатанное в тысячах экземпляров, распространялось из-под полы в Петрограде и провинции, в чем и был весь его смысл, так как правды в нем не было ни на грош. Но успех оно имело, в особенности в студенческих и рабочих кружках» (Там же. С. 72).
К.И. Глобачев, как мы уже писали, непосредственно участвовавший в допросе главного и единственного свидетеля, вновь и вновь мысленно возвращался к этому: «В рассказе Колаковского столько было неясного, темного, что Колаковский, отправленный после своих разоблачений военной властью в одну из резервных частей в г. Пензу, по распоряжению Департамента полиции был долгое еще время под негласным наблюдением» (Там же. С. 79). Кроме того, этот главный свидетель, на показанях которого было основано всё обвинение С.Н. Мясоедова, согласно сохранившимся документам, на само судебное разбирательство «лично не вызывался за дальностью расстояния» (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». С. 241). А чего тратиться на проезд, коли всё уже было решено в Барановичах?



С.Н. Мясоедов.

«А мне пришлось сделаться юристом, – делился своими заботами Николай Николаевич в разговоре с Великим Князем Андреем Владимiровичем. – […] Положение было трудное. Надо было кончить с Мясоедовым, и скорее, а тут возникают все тормоза». Дело в том, что согласно законам, «полевому суду можно предать лишь лицо, схваченное в момент совершения преступления». Вот почему Великий Князь приказал донести ему немедленно, когда следствие установит факт шпионажа. «Как только мне донесли, что факт шпионства установлен, я отдал распоряжение о предании его полевому суду. Это совпало со Страстной неделей. По установленным обычаям, в эти дни приговоры не приводятся в исполнение, пришлось его дело вести скорее и кончить без колебаний» («Военный дневник Великого Князя Андрея Владимiровича Романова (1914-1917)». С. 128-129).
Начальник штаба Ставки генерал Н.Н. Янушевич вкрадчиво старался внушить следующей (и одновременно основной, ради которой всё и затевалось) жертве – Военному министру: «Надо бы постараться скорее, до праздников, покончить с мясоедовским делом для успокоения общественного мнения» (К.Ф. Шацилло «“Дело” полковника Мясоедова» // «Вопросы Истории». 1967. № 2).
18 марта военный суд приговорил С.Н. Мясоедова к смертной казни. В тот же день пришла телеграмма: можно повесить, не ожидая утверждения приговора «Верховным» (Там же). Реакция Великого Князя Николая Николаевича на доводы, что не худо было бы сохранить хоть какую-то видимость законности, была неумолимой: «Все равно повесить!»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Мясоедов,_Сергей_Николаевич
Она-то и решила дело. 20 марта С.Н. Мясоедова казнили.



Исповедь шпиона перед казнью. Этот и следующие три снимка сделаны военным прокурором Р.Р. фон Раупахом (1870–1943).

«…Сначала повесили осужденного, а потом уже утвердили приговор, – писал в своей известной статье 1967 г. историк К.Ф. Шацилло. – “После подания медицинской помощи и совершения таинств исповеди и причастия, – доносил тюремщик, – приговор над Мясоедовым был приведен в исполнение”. Если все рассказанное нами можно назвать разоблачением “иностранного агента” судом, хотя бы и военно-полевым, то что же тогда называется кровавым фарсом? Но вдохновителей и организаторов дела Мясоедова не мучила совесть, как их не мучили и поиски истины» (К.Ф. Шацилло «“Дело” полковника Мясоедова»).
После войны начальник германской разведывательной службы полковник Вальтер Николаи заявил: «Приговор… является судебной ошибкой. Мясоедов никогда не оказывал услуг Германии». Лейтенант Бауермейстер также заверял: «Я никогда в жизни не обменялся ни единым словом с полковником Мясоедовым и никогда не сносился с ним через третьих лиц»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Мясоедов,_Сергей_Николаевич



Напутствие.

Всего по делу С.Н. Мясоедова судили 15 человек К смертной казни приговорили не одного полковника, но еще, по крайней мере, семерых. Как видим, поговорка лес рубят – щепки летят, – приобрела свой зловещий смысл задолго до 1930-х годов. Заказчик был доволен. Николай Николаевич, хорошо знавший одного из конструкторов «дела Мясоедова» В.Г. Орлова «по предыдущим делам, связанным с разоблачением шпионов», от души приветствовал его в Тифлисе в 1916 г. словами: «Я рад, что прислали именно вас! Нам здесь очень нужна твердая рука!» (В.Г. Орлов «Двойной агент». С. 33).


По дороге на эшафот.

«…Весной 1915 года, – пишет современный биограф Н.С. Батюшина, – фронтовая контрразведка, географически самая близкая к столице, а по ряду дел и столичная, впервые открыто вышла на политическую авансцену. Но она была на ней не самостоятельным игроком. Плодами, собранными в этой жесткой, ловкой, скрытой от людских глаз организации, умело воспользовались те, кто является истинными актерами на российской исторической сцене. Роль же, безукоризненно исполненная контрразведчиком Н.С. Батюшиным, запомнится многим ее участникам» (И.И. Васильев, А.А. Зданович «Генерал Н.С. Батюшин. Портрет в интерьере русской разведки и контрразведки». С. 217-218).
Насчет «безукоризненности» можно, конечно, и поспорить: все чисто профессиональные промахи контрразведчиков прикрыла лишь сильная воля людей сколь заинтересованных, столь и высокопоставленных. Дело с такими «уликами» и «доказательствами» немедленно развалилось был в любом суде. А вот что касается «роли», то да, именно эта безнаказанность за любые беззаконные действия развратила, в конце концов, даже самого Н.С. Батюшина, имевшего вначале неплохие задатки. Но об этом мы поговорим в одной из наших следующих книг, когда, по-прежнему остававшиеся в тени силы, выведут контрразведчика на Царского Друга.
Пока же в апреле 1915 г. Н.С. Батюшину его покровителями было выхлопотано «Высочайшее благоволение за отлично-усердную службу и труды, понесенные во время военных действий». Однако буквально через несколько дней (21 апреля) контрразведчика отправили в строй, назначив командиром 2-го Лейб-драгунского Псковского полка. Служба эта, правда, продолжалась недолго, чуть больше трех месяцев, пока о нем не вспомнили и не вытащили его покровители, однако судьба преподнесла ему при этом урок, как опасно принимать участие в чужих политических играх.



Казнь.

Неоднократно цитировавшийся нами генерал А.И. Спиридович весьма мягко оценивал преступные деяния тех лиц, которые совершили их во имя личных политических амбиций сами и, пользуясь своим высоким положением, подтолкнули к этому других: «Совершилась одна из ужасных судебных ошибок, объясняющаяся […] главным образом политической интригой. […] С Мясоедовым расправились в угоду общественному мнению. Он явился искупительной жертвой за военные неудачи Ставки в Восточной Пруссии. […] Но те, кто создали дело Мясоедова, и, главным образом Гучков, те были довольны. В революционной игре против Самодержавия они выиграли первую и очень большую карту. На трупе повешенного они создали большой процесс с многими невинно наказанными и, главное, процесс генерала Сухомлинова, сыгравший в его подготовительной стадии едва ли не самую главную роль по разложению тыла и по возбуждению ненависти к Государю. […] Ставка, слабая по особам ее представлявшим, шла навстречу общественному мнению. Слепая толпа требовала жертв. Слабая Ставка Великого Князя их выбрасывала, не думая о том, какой вред она наносит Родине. Скоро Ставка на себе убедилась, как опасно играть на мнимой “измене” и прикрывать ею свои ошибки. Не прошло и месяца, как поползли самые нелепые слухи, что будто бы один из самых ответственных генералов Ставки – изменник. Что его изменою объясняются неудачные операционные планы Ставки. Слухи дошли даже до Царского Дворца. […] Официальное сообщение Ставки о казни Мясоедова как бы подтвердило правильность всяких нелепых слухов о разных изменах. А тут, как на беду, произошел большой взрыв на Охтенских пороховых заводах и о немецком шпионаже в тылу заговорили еще больше» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 109-111).
Генерал имеет в виду взрыв 16 апреля 1915 г. на Охтенском заводе взрывчатых веществ в Петрограде, выпускавшем трубки для снарядов. Сотрясение земли ощущалось на десятки километров в окрестностях столицы. Предполагалось, что осуществили его немецкие диверсанты, поскольку он непосредственно предшествовал наступлению Германской армии, начавшемуся 19 апреля.




Реакция Царской Семьи и Их Друга отражена в письмах, отправленных из Царского Села Государю.
Царица (17 апреля): «В 8 ч. 20 м. вечера произошел этот взрыв […] Я сейчас телефонировала Сергею [Великому Князю Сергею Михайловичу, генерал-инспектору артиллерии. – С.Ф.], чтобы узнать подробности. Говорят, раненых 150 человек, число убитых еще нельзя установить, так как собирают по кусочкам. Когда соберутся уцелевшие люди, то будет видно, кого недостает. – В некоторых частях города абсолютно ничего не было слышно, а здесь некоторые слышали очень ясно, так что подумали, что катастрофа случилась в самом Царском. – Слава Богу, что не пороховой склад, как сначала предполагали».
Великая Княжна Ольга Николаевна (17 апреля): «Только что говорила по телефону с Сергеем Михайловичем, и он дал подробности об Охте. Тяжело раненых 82, из них 7 умерло, найдено 97 трупов и не хватает 57 человек. Сгорели совершенно 3 мастерские, ущерба армии, слава Богу, нет, так как все патроны, снаряды и так далее целы в других складах» («Августейшие сестры милосердия». Сост. Н.К. Зверева. М. 2006. С. 97).



Плотина Охтенского порохового завода.

Царица (18 апреля): «Наш Друг говорит, что если станет известно, что взрыв произошел вследствие поджога, то ненависть против немцев еще усилится».
Характерно, что гучковская газета «Голос Москвы» выступила именно с обвинением немецкой общины «в организации взрыва и призывала расправиться с ней» (О.Р. Айрапетов «Репетиция настоящего взрыва». С. 86). «Довольно шутить с огнем. Его необходимо потушить сразу, иначе он получит силу и спалит всё, что нам дорого» («Голос Москвы». 1915. 18 апреля. С. 1).



Общий памятник погибшим при взрывах на Охтинском пороховом заводе на т.н. «Пороховом кладбище» на северо-западе С.-Петербурга. Композицию монумента, установленного в 1890 г. по проекту архитектора завода Р.Р. Марфельда, составляют 14 каменных жерновов для размола пороховой массы, извлеченных из основания плотины, где они находились с 1791 г. На возвышающемся над ними гранитном кресте надпись: «Что мятетеся безвременно, о человецы! Един час и вся преходит. Во Царствии Твоем помяни нас, Господи!».

Не успел еще, как говорится, остыть труп повешенного С.Н. Мясоедова, как уже 26 марта в дневнике современника был зафиксирован новый слух: «Говорят, что Витте – причастен к этому делу, и отравился. Его Матильда будто бы даже привлечена к дознанию. Объясняют их измену тем, что у них миллионы денег в Германии, и могут быть конфискованы. Это еще куда не шло: Витте всегда возбуждал недоверие публики. Но совсем уже дико – будто бы и жена Сухомлинова замешана, что будто бы по этому случаю он получил отставку. Это большое горе, что немецкое шпионство так удачно» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.». С. 50).
Вскоре, увы, стало уже не «дико», а вполне привычно. В виновность супруги Военного министра поверила даже Сама Императрица.
(28.11.1914): «Я не желаю зла Сухомлинову, совсем наоборот, но его жена поистине весьма “mauvais genre”, притом она восстановила против себя всех, в особенности военные круги. […] Эта дура губит своего мужа и рискует собственной шеей. […] Хотя она усердно работает и много делает добра, всё же она сильно ему вредит, так как он ее безсловесный раб, это очевидно для всех. – Мне так хотелось бы суметь его убедить несколько прибрать ее к рукам. Он пришел в отчаяние, когда [граф Я.Н.] Рост[овцев] [заведующий канцелярией Императрицы. – С.Ф.] сообщил о Моем неудовольствии, и спрашивал, не следовало ли бы ей прикрыть ее склад, но Рост[овцев] ответил, что это совершенно лишнее, что Мне известны ее добрые дела…»
(12.6.1915): «Вчера я видела г-жу Гартвиг, и она мне рассказала много интересного про наше отступление из Львова. Солдаты были в отчаянии и говорили, что не хотят идти на врага с голыми руками. Ярость офицеров против Сухомлинова безмерна, бедняга, – они проклинают самое имя его и жаждут его отставки. Я думаю, для него самого было бы это лучше, во избежание скандала. Это его авантюристка-жена окончательно погубила его репутацию, и за ее взятки он страдает. Говорят, что он виноват в том, что у нас вовсе нет снаряжения, что является нашим проклятием и т.д.»



Начальница склада Императрицы Александры Феодоровны, супруга Военного министра, генерал-адьютанта В.А. Сухомлинова – Екатерина Викторовна. 1915 г.

Угоревший от слухов «монархист» Л.А. Тихомиров, дневники которого мы не раз цитировали ранее, писал (1.8.1915): «Сегодня кричат о нескольких казнях изменников, всё какая-то дрянь и мелочь. Всё пустяки – жертва, брошенная “общественному мнению”» (Там же. С. 90). Прервем словоизвержение этого «православного философа» и вспомним, как еще совсем недавно он утверждал нечто иное (8.3.1915): «Говорят несколько человек уже казнены. Не понимаю, почему Правительство не публикует хоть о смертных казнях. Это бы успокаивало общественное мнение» (Там же. С. 47). Однако по прошествии всего пяти месяцев этих каких-то «нескольких» жертв, оказывается, уже мало! Но продолжим августовскую запись Л.А. Тихомирова: «Жену казненного Мясоедова сослали в Сибирь. Ну, а ее приятельница, г-жа Сухомлинова?» (Там же. С. 90). Правда, и у Льва Александровича сквозь плотную пелену массового психоза прорывались иногда вполне трезвые нотки: «Положение вообще отвратительное. Власть, чувствуя свою скомпрометированность, сдается на капитуляцию “обществу”, т.е. либеральным элементам» (Там же).
Еще 16 марта 1915 г., за два дня до суда над Мясоедовым, состоялся разговор Государя с Великим Князем Андреем Владимiровичем, во время которого последний сказал о Сухомлинове, что про него «говорят вообще много хорошего те, кто его хорошо знают, и дурно те, кто его плохо знают или завидуют. […] Государь слушал внимательно…» («Военный дневник Великого Князя Андрея Владимiровича Романова (1914-1917)». С. 125).
К этой животрепещущей теме собеседники обращались еще не раз. В дневнике Великого Князя сохранилась запись его разговора с Государем 29 апреля 1915 г. «По поводу Мясоедова Сухомлинов напомнил за одним докладом всю старую историю с Мясоедовым, как покойный П.А. Столыпин сам ему рекомендовал Мясоедова для контрразведки, затем все нападки Гучкова в Думе по этому вопросу. В заключение Государь сказал, что Он глубоко верит Сухомлинову, что он, безусловно, честный и порядочный человек. На это я заметил Государю, что меня это радует, т.к. я такого же мнения, но что вообще против Сухомлинова ведется страшная кабала. […]
– Кому ты это говоришь, знаю и слишком хорошо, но в обиду его не дам и скорее Сам восстану за него, но его не тронут. Завистников у него очень много. Хотели его вмешать в дело Мясоедова, но это им не удастся. […]
Многие говорили, что Сам Государь им недоволен и что его скоро сменят, но из этого видно, что это вовсе не так. Напротив, Государь за него. Странно, что Великие Князья Александр и Сергей Михайловичи, не стесняясь, называют его открыто преступником. Почему это происходит, я решительно не знаю. […] Вообще после войны тут многое что откроется, скорее в пользу Сухомлинова и не в пользу тех, кто его так открыто обвиняет» (Там же. С. 139).
Однако, как говорится, жалует Царь, да не жалует псарь. Во время посещения Ставки генералом Сухомлиновым Верховный главнокомандующий демонстративно не приглашал его на свои доклады, которые он делал Императору (А.А. Поливанов «Из дневников и воспоминаний по должности Военного министра и его помощника. 1907-1916». Т. I. М. 1924. С. 132). Всё это, безусловно, порождало и подогревало слухи.
Тем временем трезвый взгляд на факты заставил Императрицу пересмотреть Свою позицию на историю с Сухомлиновыми, составленную Ею, в какой-то степени, под влиянием слухов.
(21.6.1915): «Передача Мне Моих складов от г-жи Сухомлиновой проходит благополучно и с тактом, к счастью. Мне не хотелось бы, чтобы она страдала при этом, так как она действительно принесла много пользы».
(24.6.1915): «Вчера видела Поливанова. Он мне, откровенно говоря, никогда не нравился. Что-то в нем есть неприятное, не могу объяснить что. Я предпочитала Сухомлинова. Хотя этот и умнее, но сомневаюсь, так же ли он предан. Сух[омлинов] сделал большую ошибку тем, что показывал направо и налево Твои частные письма к нему, и у многих есть копии с них. Фред[ерикс] должен бы написать ему выговор. Я понимаю, что он этим хотел показать, как Ты до конца был милостив к нему, – но другие не должны знать причин его отставки, кроме той, что он сказал неправду на знаменитом заседании в Петергофе, когда уверял, что мы готовы и сможем выдержать войну, а у нас не было достаточно снаряжения. Это его единственная грубая ошибка, – взятки его жены сделали остальное».
(25.6.1915): «Ты знаешь, что Гучков всё еще друг Поливанова – это было причиной, почему П[оливанов] и Сух[омлинов] разошлись. – Мне не нравится этот выбор».



А.И. Гучков на Кавказском фронте. Рядом с ним генерал Михаил Алексеевич Пржевальский (1859 –1934) – двоюродный брат известного путешественника, герой Сарыкамыша и Эрзерума. 1916 г.

Между тем 13 июня 1915 г., уступая внешнему нажиму, Император уволил генерала В.А. Сухомлинова с поста Военного министра, правда, с оставлением его членом Государственного Совета. К сожалению, это был лишь первый этап спуска.
Свидетельством вынужденности решения и того, что Цареву руку явно направляли, является письмо Государя генералу Сухомлинову: «Ставка, 11 июня. Владимiр Александрович. После долгого раздумывания Я пришел к заключению, что в интересах России и армии Ваш уход необходим в настоящую минуту. Поговорив с Великим Князем Николаем Николаевичем, Я окончательно убедился в этом. Пишу Вам это, чтобы Вы от Меня первого узнали. Мне очень тяжело сказать Вам об этом, тем более, что Я вчера только Вас видел. Столько лет мы с Вами работали и никогда между нами не было недоразумений. Благодарю Вас, что Вы положили столько труда и сил на благо нашей родной армии. Безпристрастная история будет более снисходительна, чем суждения современников. […] Господь с Вами. Уважающий Вас НИКОЛАЙ» (А.Ф. Редигер «История моей жизни». Т. 1. С. 394-395).



Генерал-адъютант ЕИВ генерал В.А. Сухомлинов. 1915 г.

«Генерала Сухомлинова, – подтверждала А.А. Вырубова, – Государь уважал и любил еще до его назначения Военным министром. Блестяще проведенная мобилизация в 1914 году доказывает, что Сухомлинов не бездействовал. Главными его врагами были: Великий Князь Николай Николаевич, генерал Поливанов и знаменитый Гучков. Многие усматривали в походе против Военного министра во время войны дискредитирование власти Государя, находя, что эта интрига еще опаснее для Престола, чем сказки о Распутине. Сухомлинову приписывалось безконечное множество злодеяний» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 110).
К сожалению, уступки, как это часто бывает, приводят лишь к новым требованиям. По словам министра финансов П.Л. Барка, «преобразование кабинета […] не было оценено Думой. Наоборот, в выступлениях оппозиции прямо указывалось, что никто в составе кабинета не пользуется доверием в стране: изменились лица, но их партийная окраска не изменилась и потому с преобразованным кабинетом совместная работа невозможна. Лидер оппозиции выступил с заявлением, существенная часть коего заключалась в следующем: “его (Милюкова) не удовлетворяет простое увольнение Военного министра Сухомлинова и так как тот всецело виноват в недостаточном вооружении армии, то требуется официальное судебное расследование этого дела”» (П.Л. Барк «Воспоминания» // «Возрождение». № 170. Париж. 1966. С. 104-105).



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (38)




Кругом одни шпионы (продолжение)


Главной уликой против подполковника С.Н. Мясоедова были показания подпоручика 23-го Низовского пехотного полка Якова Павловича Колаковского, попавшего в германский плен под Сольдау. В декабре 1914 г. последний явился к русскому военному агенту в Стокгольме полковнику Д.Л. Кандаурову (1880–1945), заявив, что для того, чтобы вырваться из плена, он предложил немцам сделаться их шпионом. (Далее мы осветим этот вопрос поподробнее, ибо в наши дни нашлись адвокаты принявшего активное участие в раздувании «дела Мясоедова» генерала В.Ф. Джунковского, утверждающие, что даже в своем «заблуждении» тот был «искренен» (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». М. 2012. С. 240). Правда, ценой этой «искренности» была не одна невинная человеческая жизнь.
12 декабря Д.Л. Кандауров сообщил в Петроград генерал-квартирмейстеру ГУГШ М.Н. Леонтьеву, что главные задания, данные ему [Я.П. Колаковскому] Берлинским огенкваром, состоят в убийстве или поранении Верховного главнокомандующего и уничтожении мостов через Вислу в Варшаве» (Там же. С. 237).
Следующий допрос Колаковского состоялся уже в Петрограде, в ГУГШ 17 декабря, во время которого он подтвердил свое задание: «взорвать железнодорожный мост в Варшаве; убить или по крайней мере вывести из строя Верховного главнокомандующего и переговорить с комендантом крепости Новогеоргиевск о сдаче ее без боя за 1 млн. рублей» (Там же).



Допрос подозреваемого в шпионаже во фронтовой полосе. 1915 г.

Далее последовали допросы 22 и 23 декабря, на которых Колаковский не сообщил ничего нового. А вот 24 декабря он вдруг вспомнил (или это ему подсказали?): «При отправлении меня из Берлина лейтенант Бауэрмейстер после вышеизложенного указания советовал мне обратиться к отставному жандармскому полковнику Мясоедову, у которого я смогу узнать много ценных для немцев сведений…» (Там же).
У профессионалов всё это сразу же вызвало большие сомнения. «В этом рассказе, – обращал внимание жандармский генерал К.И. Глобачев, – весьма странным являлось то обстоятельство, что, отправляя его в Россию с такими целями, немцы не дали ему ни явок, ни пароля, словом ничего такого, что могло бы для Мясоедова, если он был действительно шпион, служить удостоверением, что Колаковский – действительно лицо, посланное германским Генеральным штабом» (К.И. Глобачев «Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения». М. 2009. С. 77).
Опытный в такого рода делах генерал А.И. Спиридович, судя по его мемуарам, хорошо знакомый с делом, замечал: «Как ни странны были сведения Колаковского о том, с какой откровенностью говорили с ним немцы, выдавая ему даже своего единственного, хорошего, старого, опытного шпиона, как ни странно было вообще всё прошлое и настоящее положение Колаковского, генерал Раух не счел нужным заняться прежде всего самим подпоручиком Колаковским, его проверкой, проверкой его связей и т.д., а препроводил всю переписку в Ставку Верховного главнокомандующего. В Ставке показаниям более чем подозрительного и шустрого подпоручика Колаковского придали полную веру и дело направили в контрразведывательное отделение, начальником которого состоял полковник Батюшин…» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 107-108).
На этом месте мы прервем мемуариста, чтобы сообщить здесь то, чего он не знал. В Ставке, прочитав полученные документы и обратив внимание на перспективное имя Мясоедова, однако при этом убедившись в недостаточной основательности данных, решили обратиться к помощи Охранного отделения. Почти без сомнения, с этой целью Николай Николаевич лично обратился за помощью к генералу В.Ф. Джунковскому, с которым, как мы хорошо это помним уже по немецко-прибалтийским делам, у них был налажен полный контакт.
8 января 1915 г. Я.П. Колаковский был допрошен в Петроградском Охранном отделении. По этому поводу сохранились весьма ценные воспоминания генерала К.И. Глобачева, принимавшего как раз тогда дела у своего предшественника на посту начальника отделения полковника П.К. Попова. Подписи К.И. Глобачева, стоящие под документами по «делу Мясоедова», подтверждают полную информированность мемуариста обо всем, что он пишет по этому поводу (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». С. 238).
Сообщал же он следующее: Именно В.Ф. Джунковский «приказал мне разыскать Колаковского и подробно его допросить. На допросе Колаковский ничего нового не показал, и сущность его рассказа была повтореньем того, о чем он заявлял первый раз в Главном штабе. Протокол допроса Колаковского был отправлен Охранным отделением в контрразведывательное отделение Главного штаба по принадлежности, и с этого, собственно говоря, момента и началось дело Мясоедова, о котором уже знал чуть ли ни весь Петроград, комментируя его на всевозможные лады» (К.И. Глобачев «Правда о русской революции». С. 78). Последнее было вовсе не украшением речи. Тот же мемуарист писал, что, прибыв в столицу 17 декабря, «Колаковский стал трубить по всему Петрограду о важности своих разоблачений, и что со стороны военных властей никаких мер не принимается» (Там же. С. 77). Мы очень сомневаемся в таком безрассудстве находящегося под подозрением подследственного, если, конечно, именно такую линию поведения ему не подсказали.
На допросе с Петроградском Охранном отделении Я.П. Колаковский рассказал, что задания его сводились к тому, что он «должен ехать через Швецию в Петроград для организации только покушения на жизнь Верховного главнокомандующего и для собрания сведений. […] При этом лейтенант Бауэрмейстер меня обязал войти в сношение с отставным жандармским полковником Мясоедовым, который служил раньше в Вержболове и который им очень полезен и работает с ними уже пять лет и больше. Адрес Мясоедова в Петрограде он мне не мог указать» (А.Ю. Дунаева «Реформы полиции в России начала ХХ века и Владимiр Федорович Джунковский». С. 239).
Именно с протокола этого допроса в ведомстве В.Ф. Джунковского и начала оформляться версия, обслуживающая интересы Николая Николаевича.



На этой французской открытке (Guiraud, Марсель) Великий Князь Николай Николаевич назван генералиссимусом Русской Армии – званием, которым на самом деле он никогда не обладал.

Уже в самый день допроса начальник ПОО полковник П.К. Попов [1] отчитывался своему начальнику генералу В.Ф. Джунковскому в том, что, согласно процитированным нами показаниям подпоручика Колаковского, Мясоедов «является главным организатором [sic!] шпионской разведки Германского Генерального штаба в России и организатором указанного покушения» (Там же). Как видим, ни мосты через Вислу, ни переговоры с комендантом Новогеоргиевска уже не упоминаются.
[1.] Петр Ксенофонтович Попов (1868–?) – с апреля 1914 г. Начальник Петербургского Охранного отделения, с 1915 г. – штаб-офицер для поручений при Министерстве внутренних дел. Автор учебника по истории революционного движения в России – учебного пособия под грифом «для служебного пользования». Генерал-майор (1916). По поручению министра А.Д. Протопопова вел расследование убийства Г.Е. Распутина. Участник Белого движения на Востоке России. Арестован чекистами в Омске (12.3.1920).
А вот какую справку, на основе информации своего подчиненного, составил и отправил 6 февраля 1915 г. на имя начальника штаба Верховного главнокомандующего сам Владимiр Федорович. В ней, отмечает симпатизант и биограф Джунковского А.Ю. Дунаева, «были собраны все компрометирующие Мясоедова факты, включая замечания, выговоры, подозрения в использовании служебного положения в личных корыстных целях». По поводу же шпионажа утверждалось, что Колаковский «выведал, что полковник Мясоедов уже около 5 лет состоит на службе Германского Генерального штаба и считается весьма полезным работником по шпионажу в пользу Германии. К сему подпоручик Колаковский добавил, что германские офицеры, вступившие с ним в переговоры по делу об организации злодейского посягательства на жизнь Августейшего Верховного главнокомандующего, обязали его, Колаковского, войти по этому поводу в сношения с полковником Мясоедовым» (Там же). Этим последним обстоятельством, связывая Мясоедова с умыслом посягательства на жизнь Члена Императорской Фамилии, автор записки практически стопроцентно превращал подозреваемого в покойника.
Интересно, что полковник П.К. Попов отнесся к «находке» своего шефа с некоторым опасением. В датированном 8 февраля письме начальнику Контрразведывательного отделения при генерал-квартирмейстере ГУГШ он писал: «…Лейтенант Бауэрмейстер […] дал ему [Колаковскому] поручение организовать покушение на жизнь Верховного главнокомандующего и обязал его обратиться по приезде в Петроград к полковнику Мясоедову и рассказал ему о роли полковника Мясоедова по организации шпионажа в России в пользу Германии» (Там же). Таким образом, сваливать всё на одну лишь «подведомственную Джунковскому структуру», как это делает А.Ю. Дунаева, не приходится (Там же. С. 241).
Джунковский шел гораздо дальше своих подчиненных, которые тоже, конечно, чуяли, что хочет от них начальство, но в силу своей профессиональной опытности (а вдруг что-то пойдет не так), опасались заходить столь далеко. И еще: в свете приведенных нами выдержек из документов, взятых нами из книги А.Ю. Дунаевой, совершенно чудовищным выглядит вывод сей ученой дамы: «…Нет оснований подозревать в искажении первичных показаний Колаковского самого Джунковского» (Там же).
Но именно в ведомстве Джунковского, как мы уже в этом убедились, под его непосредственным управлением, сначала было сфабриковано обвинение С.Н. Мясоедова в долголетнем сотрудничестве его с германской разведкой, а затем сам Владимiр Федорович лично «привязал» обвиняемого к покушению на Николая Николаевича, что, в конце концов, и позволило привести его на эшафот.
Напрасно поэтому историк А.Ю. Дунаева пытается искусственно разделить действия Охранного отделения и контрразведки: «Джунковский, даже если предположить, что им руководило желание угодить Великому Князю Николаю Николаевичу, не мог повлиять на то расследование, которое проводилось штабом Северо-Западного фронта под непосредственным руководством Ставки» (Там же. С. 240). Между тем, вот это последнее слово «Ставка» и есть ключевое. Каждый делал свою часть работы под общим руководством. Куратор-то был один.
Вообще говоря, усилия А.Ю. Дунаевой по обелению своего «героя» выглядят, с точки зрения профессионального историка, каковым она себя позиционирует, просто-напросто как нечистоплотная подтасовка. «…Вряд ли, – берется, например, утверждать Анастасия Юрьевна, – кто-то серьезно ориентировался на “Сведения” Джунковского. Тем более что среди обвинений, предъявленных Мясоедову в военном трибунале, обвинение в покушении на жизнь Верховного главнокомандующего вообще не фигурировало…» (Там же. С. 241).



Подполковник С.Н. Мясоедов.

Но, во-первых, как мы уже писали (и еще приведем на эту тему факты) именно «многочисленные покушения на драгоценную жизнь Верховного» были сквозной темой для присяжных «николаевцев», во-вторых, отсутствие этого высосанного из пальца обвинения в военном трибунале легко объясняется, по меньшей мере, двумя обстоятельствами: слишком уж они были недоказуемыми и, главное, могли привлечь к этому фальшивому приданию особой значимости фигуре Николая Николаевича излишнее внимание в Царском Селе.
Но доводили дело до конца, оформляли его, конечно, другие, однако тоже алкавшие господского внимания и ласки.
Всесильными, особенно в условиях заинтересованности в высоких сферах, становились контрразведовательные отделения, о которых опытный жандарм генерал П.Г. Курлов писал, что они «не признавали никакого подчинения и игнорировали не только гражданскую администрацию, но и военных начальников» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 182).
Соприкасавшийся по долгу службы с контрразведчиками последний в Российской Империи директор Департамента полиции А.Т. Васильев вспоминал: «Множество офицеров, которые сейчас отвечают за безопасность войск, в мирное время были инженерами или преподавателями в Военной академии и никак не были подготовлены к своим новым обязанностям» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 404).
И еще одно весьма важное замечание делает Алексей Тихонович в тех же мемуарах. Благодаря профессиональной неграмотности, «часто случалось, что офицеры военной разведки сами совершали грубейшие ошибки, поскольку они не слишком отличались от невежественных крестьян в своем паническом страхе перед шпионами. Так, нередко командование настаивало на изгнании определенных людей и обосновывало свои требования тем, что эти люди слишком хорошо информированы о позициях, занятых вражескими войсками. Специальное расследование установило, что это наши шпионы, которые исправно снабжали нас всеми сведениями, касавшимися передвижений немецкой армии. Болезненный страх, что они могут начать работать на врага, побудил военное командование в конце концов прервать деятельность этих людей, какими бы ценными ни были сообщаемые ими сведения, и выслать их из зоны военных действий. И несомненно, совершая это, они не подумали о том, что опытных шпионов нельзя заменить с такой же легкостью, как горничных или приказчиков» (Там же. С. 401-402).
Как видите, история с Рихардом Зорге, которому не верили, была далеко не первой…
Велик был для контрразведчиков и личный соблазн. «Если иметь в виду, что к 1915 г. в России было выявлено около 3 тыс. предприятий, частично или полностью принадлежавших германским или австрийским подданным, то станет ясно, какое урожайное поле открывалось перед контрразведкой, равно как и широкие возможности для карьеристов» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 83).
Начальником контрразведывательного отделения, писал генерал А.И. Спиридович, был полковник Н.С. Батюшин, «прославившийся тем, что не боялся привлекать очень богатых коммерсантов, а некоторые из его подчиненных брали большие взятки. С Батюшиным работали подполковник Рязанов и известный всему Петрограду Иван Федорович Манасевич-Мануйлов, дружившие весьма между собою.
Официальным же помощником Батюшина называли жандармского подполковника Леонтовича. Общими усилиями этого прославившегося учреждения дело Мясоедова охватило большое число лиц всякого звания и положения, из коих некоторых вообще нельзя было ни в чем обвинять. Но Батюшинская комиссия работала…» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 108).
Пару слов следует сказать об упомянутых тут контрразведчиках – подчиненных Батюшина.
Жандармский офицер Сергей Васильевич Леонтович (1871–?) получил образование в Кременчугском Александровском реальном и Киевском пехотном юнкерском училищах. На службе в Отдельном корпусе жандармов находился с 1903 г.: сначала адъютантом Люблинского ГЖУ; с 1904 г. – помощником начальника Томского ГЖУ; с 1906 г. – начальником управления в уездах Царства Польского; с 1907 г. в Царском охранном отделении; с 1910 г. – начальником ЖУ в Лодзинском и Ласском уездах Лодзинской губернии.
О коллеге С.В. Леонтовича Александре Семеновиче Резанове (1878–?) известно побольше. Он окончил Сибирский кадетский корпус, Павловское военное училище (1897) и Александровскую военно-юридическую академию (1907). Его знакомый писал, что носивший «чисто русскую фамилию и говоривший по-русски безупречно» Резанов, оказался в конце концов «почему-то лютеранином» (С.В. Завадский «На великом изломе. (Отчет гражданина о пережитом в 1916-17 годах). Под знаком Временного правительства» // «Архив Русской Революции». Т. VIII. Берлин. 1923. С. 19).




Резанов участвовал в Русско-японской войне, а с 1908 г. служил в органах военной юстиции. До 1912 г. он был помощником военного прокурора Варшавского военно-окружного суда, а с января 1913 г. – Петербургского военно-окружного суда. Награжден орденами Св. Анны 3 ст. (1909) и Св. Станислава 2-й ст. (1912).
Еще в 1910 г. он представил в Главное управление Генерального Штаба проект об изменении действующих законов о шпионаже, принятый 5 июля 1912 г. в качестве закона.
В годы Великой войны он – полковник (1915), помощник военного прокурора Петроградского военно-окружного суда, с сентября 1915 г. входил в «Комиссию генерала Батюшина». Активно сотрудничал с газетой «Новое время». А.И. Солженицын характеризовал его как «картежника и любителя ресторанной жизни с возлияниями» (А.И. Солженицын «Двести лет вместе (1795-1995)». Ч. I. М. 2001. С. 500).
Будучи тесно связанным с И.Ф. Манасевичем-Мануйловым, после ареста последнего полковник А.С. Резанов отправлен командиром батальона в Хабаровск. В марте 1917 г. был арестован, а в июле, «под давлением извне», освобожден.




В годы гражданской войны полковник Резанов служил в контрразведке генерала А.И. Деникина. В эмиграции во Франции (1920), а затем в Бельгии. В 1921 г. в Париже давал показания следователю Н.А. Соколову, касающиеся главным образом Г.Е. Распутина.
Известно, что Александр Семенович активно сотрудничал с французской разведкой, помогая организовывать наблюдение за советскими дипломатами и выявлять тайные склады оружия в Германии. В Бельгии входил в состав антисоветской организации «Силлак», о которой впоследствии написал разоблачительную книгу «“Силлак” без вуали».



Обложка книги А.С. Резанова «Штурмовой сигнал П.Н. Милюкова» (Париж. 1924 с рекламой других книг автора.

«…Контрразведывательные отделения, – утверждал генерал П.Г. Курлов, – далеко вышли за пределы специальности, произвольно включив в круг своих обязанностей борьбу со спекуляцией, дороговизной, политической пропагандой и даже рабочим движением. Создателем этого направления был ближайший сотрудник ныне большевицкого генерала Бонч-Бруевича – генерал Батюшин. Его деятельность являлась формой белого террора, так как им подвергались аресту самые разнообразные личности, до директоров банка включительно. Получить сведения об основаниях задержания было затруднительно даже самому министру внутренних дел, что проявилось в деле банкиров Рубинштейна, Доброго и др., которые просидели в тюрьме без всяких оснований пять месяцев. Генерал Батюшин считал возможным вмешиваться и в рабочий вопрос […] Это представляло настолько серьезную опасность, что в ноябре 1916 года министр внутренних дел, при котором я в то время состоял, командировал меня на Ставку для урегулирования вопроса с генерал-квартирмейстером Штаба Верховного Главнокомандующего, которому был подчинен генерал Батюшин. Генерал Пустовойтенко совершенно согласился со мной о недопустимости такого образа действий подведомственных ему учреждений и обещал таковые прекратить, что, однако, оказалось безплодным, и генерал Батюшин продолжал действовать в прежнем направлении» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 181-182). Это «согласился», «обещал» в сочетании с «безплодным» результатом – итог вполне ожидаемый, учитывая личность самого М.С. Пустовойтенко, участвовавшего, как известно, в подрывной конспирации.
Наконец еще одна важная деталь: генерал П.Г. Курлов, ставший на пути опасно зарвавшихся контрразведчиков и попытавшийся восстановить нарушенный ими статус кво (возвратить ряд контрразведовательных функций по принадлежности: Отдельному корпусу жандармов), кроме вполне ожидаемого сопротивления со стороны М.Д. Бонч-Бруевича, натолкнулся на совершенно удивительное противодействие самого шефа ОКЖ генерала В.Ф. Джунковского, что невольно заставляет нас вспомнить и о его участии в заговоре (Там же. С. 183).



М.Д. Бонч-Бруевич в разных ипостасях.

Тем временем 15 февраля Я.П. Колаковского доставили в Ставку, где его подвергли допросу контрразведчики. «…Причем, – пишет генерал А.И. Спиридович, – рассказы его об откровенности немцев стали еще более подробными. Выходило так, что немцы хвастались, будто бы Мясоедов работал на них последние пять лет, служа в Вержболове, тогда как он в действительности много раньше ушел со службы, жил в Петербурге и даже не служил в армии. Все эти выдумки Колаковского не показались подозрительными и ему продолжали верить» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 108).
Всё это действительно было бы странным и даже диким, если не принимать в расчет цели организаторов дела.



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (37)




Кругом одни шпионы (начало)


«…Вместе с потерей сознания о том, что честно и что безчестно, утрачено было и всякое определенное понятие о том, кто их друзья и кто их враги. Принципы растеряны, враги гораздо ревностнее стоят за то, за что хотели ратовать их друзья; […] а между тем враги нужны, и притом не те враги, которые действительно враждебны […], а они, какие-то неведомые мифические враги, преступлений которых нигде нет, и которые просто называются они. Против этих мифических их ведется война, пишутся пасквили, делаются доносы, с ними чувствуют безповоротный разрыв и намерены по гроб жизни с ними не соглашаться».
Н.С. ЛЕСКОВ «На ножах».


Среди других деяний, инициированных Николаем Николаевичем и оказавших разрушающее влияние на находящуюся в состоянии войны Российскую Империю, хотелось бы выделить еще, по крайней мере, три наиболее важных и при этом тесно связанных между собой фактора: шпиономанию, германофобию и огульную непродуманную борьбу с еврейством.
Шпиономания, или, по точному определению руководителей спецслужб Российской Империи, «истерическая боязнь шпионов […], прокатилась как чума по всей России» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 398).
Всё развивалось вопреки опубликованному еще до войны в военном официозе – газете «Русский инвалид», основанному на опыте японской кампании, предупреждению одного из русских военных теоретиков подполковника А.А. Свечина: «Надо опасаться легенд о шпионах – они разъедают то доверие друг к другу, которым сильно государство […] Сеется страх перед шпионами; создается какая-то тяжелая атмосфера общего предательства; в народной массе ежедневно тщательно культивируется тупая боязнь; а страх измены – нехороший страх; всё это свидетельствует прежде всего о растущей неуверенности в своих силах […] Ум человеческий отказывается искать простых объяснений грозным явлениям. Серьезные неудачи порождают всегда и большие суеверия. В числе таковых, тесно связанных с поражением, наиболее видное место занимают суеверия о шпионах […] Жертвы нужны – человеческие жертвы – объятому страхом людскому стаду» («Идейное наследие А. Свечина» // «Российский военный сборник». Вып. 15. М. 1999. С. 574).



Крестьяне хоронят павших русских воинов возле Луцка. 1914 г.

Проявления шпиономании были и в Германии, но там она, как таковая, не поощрялась властями, и тем более Верховным командованием; упоминание о шпионах в прессе было даже запрещено (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». С. 67).
С самого начала войны в Германии стали «распространяться самые невероятные слухи, наподобие того, что по стране разъезжают вражеские автомобили, полные золота, предназначенного шпионам и диверсантам. В результате начавшейся охоты на одиночные легковые автомобили было убито несколько находившихся в них правительственных чиновников. Подобная картина наблюдалась и в Австро-Венгрии, но австрийские и германские власти приняли решительные меры по пресечению слухов, способных повлиять на моральное состояние армии и обстановку в тылу, и они пошли на спад» (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 93).
У нас всё происходило далеко не так. Участник первых боев в Восточной Пруссии вспоминал: «Показалось подозрительным, почему при подходе главных сил слева от дороги завертелось крыло мельницы. Шпиономания в то время охватила всех. Считалось, что немцы всё могут и всем пользуются. Мельница была немедленно сожжена. Затем подозрение возбудила какая-то точка на фабричной трубе, стоявшей при входе в городок Бялу. Труба несколькими пушечными выстрелами была свалена и с грохотом обрушилась на окружающие строения» (А.И. Верховский «На трудном перевале». М. 1959. С. 34).
А вот рассуждения одного из участников боев на Юго-Западном фронте: «Для войны нужна ненависть, а нашим солдатом владеют какие угодно чувства, но только не ненависть. И вот ее старательно прививают. Дни и ночи толкуют нам о шпионах… И достаточно тени подозрения, чтобы сделаться жертвой шпиономании. Жертвой невинной и заранее обреченной» (Л. Войтоловский «Всходил кровавый Марс. По следам войны». М. 1998. С. 27-28).
Психозом шпиономании был охвачен и тыл. «Невинные люди, которые годами жили в России: булочники, мясники, сапожники и моряки – вдруг оказались агентами Кайзера Вильгельма, подозрения коснулись даже тех абсолютно лояльных россиян, которые имели несчастье носить немецкие фамилии. Эти болезненные настроения подогревались любящей сенсации прессой и привели к созданию в Думе специальной антигерманской группы под руководством Хвостова, которая вскоре стала очень влиятельной» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 398).



Заголовок одной из многочисленных публикаций русской прессы. Московский еженедельник «Искры». 1915 г.

Вот дневниковые записи 1915 г. жившего вблизи Троице-Сергиевой Лавры Л.А. Тихомирова. (27 июня): «Сегодня в Посаде говорили, что схвачен прилично одетый немец, хотевший бросить мышьяк в колодец Преподобного Сергия. Может ли быть правда? От немцев всего ожидают». (8 июля): «Рассказывали (извозчик Николай), что немцы отравили колодцы пяти деревень. Крестьяне гнались на лошадях за отравителем, который убегал на велосипеде, и не догнали. Павел уже сообщил об отравлении двух колодцев в Посаде. В одном случае жители увидели человека, бросившего в колодец бутылку и не догнали человека, но бутылку успели вынуть, она не разбилась, и будто бы врачи признали, что в бутылке – яд. Что тут правда – не знаю» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.». Сост. А.В. Репников. М. 2008. С. 81, 84-85).
А вот какую обстановку в Москве, со слов жены, рисует в своем дневнике тот же автор (13.8.1915): «…Общее мерзкое настроение. Надо полагать, что “работает” масса немецких шпионов. На вокзале какой-то артиллерист […] ругался, что “шныряют повсюду и смотрят какие-то в солдатской форме, а ч…. их знает, солдаты они или нет”… На улицах часто какие-то личности ругают не только Правительство, а неприлично поносят Самого Государя. Всюду толки об измене, выходит, будто чуть не всё начальство – изменники» (Там же. С. 98-99). Таким образом, миф о тотальном германском шпионаже камуфлировал реальную подрывную пропаганду, инспирировавшуюся внутренними антирусскими силами.
Раз запущенная и никем раз и навсегда решительно не пресеченная, вся эта истерия продолжалась вплоть до последних дней Империи, распространяясь даже на первых лиц государства. «Однажды, – вспоминал о событиях начала 1917 г. директор Департамента полиции А.Т. Васильев, – я был вызван к Председателю Совета Министров князю Н.Д. Голицыну, который таинственно сообщил мне, что, согласно полученной им информации, два адъютанта Кайзера Вильгельма находятся с разведывательными целями в Петербурге: их видели несколькими днями ранее гуляющими по Невскому и одетыми как гражданские лица, конечно и с “поднятыми воротниками”. Я отвечал, что уже знаком с этой легендой, а также знаю того члена Думы, который рассказал Премьер-министру эту ужасную историю. Затем я назвал полковника Энгельгардта. Князь Голицын, который до этого момента был очень сдержан и спокоен, с ужасом и изумлением взглянул на меня и спросил, откуда я мог узнать это» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция». С. 399-400).
Но как было одержимым такой паранойей править Великой Империей?
Однако и о распространителе слухов следует напомнить. Это депутат IV Думы, октябрист, сотрудник А.И. Гучкова, масон, с осени 1916 г. принимавший участие в работе Прогрессивного блока Б.А. Энгельгардт (1877–1962).
Этот выпускник привилегированного Пажеского корпуса одно время состоял камер-пажом вдовствующей Императрицы. Именно на свидетельства этого человека, после февральского переворота вошедшего в состав Временного комитета Государственной думы, назначенного председателем Военной комиссии и комендантом Петрограда, традиционно опираются прежние и нынешние «кирилловцы», со всей присущей им страстью отрицающие отсутствие в дни переворота на груди их «излюбленного» – Великого Князя Кирилла Владимiровича – «красного бантика». Да и кому же верить, если не этому перевертышу-масону, которому ведь лично доверял сам высокопоставленный брат Керенский?
Дальнейшая жизнь Бориса Александровича была богата самыми невероятными зигзагами. Побывав в Добровольческой армии генерала А.И. Деникина, он выехал во Францию, затем перебрался в Ригу. Здесь его в 1940 г. и прихватило НКВД. Но Энгельгардта не поставили к стенке, а отправили в административную ссылку в Среднюю Азию. На хлеб он зарабатывал там как художник, тренер Госконеводства и агроном. В 1945 г. ему выдали паспорт гражданина СССР и позволили вернуться в Ригу, где он трудился переводчиком в Гидрометслужбе, а затем секретарем судейской коллегии на рижском ипподроме. В Риге же он и скончался, оставив после себя мемуары.



Борис Александрович Энгельгардт в годы Великой войны и в 1950-х годах.

По словам жандармского генерала П.Г. Курлова, военное начальство с доверием относилось «ко всяким намекам на измену или шпионаж…» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 210). При этом шпиономания кое-кому приносила ощутимую выгоду. «Страх […] шпионажа, – полагал генерал А.А. Мосолов, – был обычным средством сокрытия настоящих причин наших поражений» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Императора». С. 32).
Один из примеров находим мы дневнике всё того же Л.А. Тихомирова (19.2.1915): «Есть еще слух: будто начальник штаба Рузского оказался немецким шпионом, что от этого зависит неудача операции в Восточной Пруссии» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.». С. 42).
Вскоре стали известны имена главных шпиономанов и их жертв. По свидетельству помощника управляющего делами Совета Министров А.Н. Яхонтова, именно Верховный главнокомандующий «проявлял тенденцию переносить ответственность за свои боевые неудачи за счет непредусмотрительности тыла и на непригодность Военного министра» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915)». С. 323).
«Ставка, – подтверждал генерал А.А. Мосолов, – выставила в свое оправдание две причины неудач: недостаток в снарядах и германский шпионаж. Козлом отпущения явился военный министр Сухомлинов. Для поддержания этих тезисов, по требованию Великого Князя Николая Николаевича, сменили Военного министра и отдали его под суд, а для подтверждения версии о шпионаже был повешен жандармский полковник Мясоедов, и начались ссылки лиц, носивших немецкие фамилии. В последнем особенно усердствовал начальник контрразведки генерал Бонч-Бруевич. Общественность, получив возможность кого-либо обвинять, с радостью набросилась на указываемых виновников» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Императора». С. 32).
В апреле 1915 г. Великий Князь Николай Николаевич назначил находившегося в его распоряжении генерал-майора М.Д. Бонч-Бруевича начальником штаба 6-й армии, прикрывавшей Петроград и дислоцировавшейся как в самой столице, так и в ее окрестностях. Напутствуя этого прошедшего проверку делом человека, Великий Князь приказал прежде всего проверить работу контрразведки. «Вы едете в осиное гнездо немецкого шпионажа, – сказал Августейший дядюшка, – одно Царское Село чего стоит» (М.Д. Бонч-Бруевич «Вся власть Советам. Воспоминания». М. 1957. С. 68-69).



Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич (1870–1956).

В Царской переписке 1915-1916 гг. не раз всплывало имя этого одиозного генерала.
Царица (13.12.1915): «Обедала Я наверху, а затем принесли мне письмо от Павла [Вел. Кн. Павла Александровича] и одно к нему от Марии [Вел. Кн. Марии Павловны младшей], – все о Рузском, отчаяние и т.п. – Это после ее разговора с Б.-Бр., который жаловался, конечно, что здесь покровительствуют баронам – т.е., что когда он уволил двух из Красного Креста, то Белецкий их вернул…»
Царица (28.1.1916): «Какая будет радость, когда Ты избавишься от Бр. Б. (не умею написать его имени)! Но сначала ему нужно дать понять, какое он сделал зло, падающее притом на Тебя. Ты чересчур добр, Мой светозарный ангел. Будь тверже, и когда накажешь, то не прощай сразу и не давай хороших мест: Тебя недостаточно боятся. Покажи Свою власть. Люди злоупотребляют Твоей изумительной добротой и кротостью».
Царь (1.2.1916): «После завтрака Я имел разговор с Плеве. […] Я строго с ним поговорил относительно Бонч-Бруевича, что он должен от него отделаться и т.д.»



Генерал от кавалерии Павел Адамович Плеве (1850–1916) – 6 декабря 1915 г. Главнокомандующий армиями Северного фронта. Освобожден от должности по состоянию здоровья (10.2.1916). 5 февраля назначен членом Государственного Совета. Скончался в Москве 28 марта 1916 г. Похоронен на городском Братском кладбище.

Царь (2.2.1916): «Сегодня утром был в церкви, а затем имел долгий разговор с Алексеевым относительно отставки Плеве и Бонч-Бруевича. Оказывается, последнего ненавидят в Армии все, начиная от самых высших генералов!»
Царица (3.2.1916): «Да, поскорее избавься от Бр.-Бр. Только не давай ему дивизии, если его так ненавидят».
Царица (8.3.1916): «Убрал ли Куропаткин, наконец, Бр.-Бруевича? Если еще нет, то вели это сделать поскорее. Будь решительнее и более самодержавным, дружок, показывай Твой кулак там, где это необходимо – как говорил Мне старый Горемыкин в последний раз, когда был у Меня: “Государь должен быть твердым, необходимо, чтобы почувствовали Его власть”. И это правда. Твоя ангельская доброта, снисходительность и терпение известны всем, ими пользуются. Докажи же, что Ты Один – властелин и обладаешь сильной волей».
Многим была известна давняя личная неприязнь Великого Князя Николая Николаевича к Военному министру генералу В.А. Сухомлинову. По словам последнего, «с той поры, как Государь убедился, в какую пропасть своим военным дилетантством вел дело Его дядя Николай Николаевич, доверие Его Величества ко мне было настолько велико, что во всех военных вопросах – до самого начала войны – мое мнение оказывалось решающим. Николай Николаевич до войны утратил настолько свое влияние на Государя, что неспособен был создавать мне серьезные, непосредственные затруднения» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». С. 231).
Неприязнь Верховного главнокомандующего разделяли и влиятельные думцы. Генерала В.А. Сухомлинова, пишет Э.С. Радзинский, «не любил не только Великий Князь, но и Дума – за преданность “Царям”. И на него не просто возложили ответственность за нехватку пушек, снарядов, патронов и обмундирования. Старого министра “включили” в кампанию по охоте за шпионами. […] Андроников с Червинской заспешили по салонам. “Я был уверен, что Сухомлинов окружен целым рядом шпионов”, – объяснял потом князь в Чрезвычайной комиссии. Эти слова повторялись и думской оппозицией, и Великими Князьями» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 357).



Военный министр генерал В.А. Сухомлинов.

Уже вслед за первыми поражениями, по свидетельству находившегося в Барановичах при Николае Николаевиче князя Д.Д. Тундутова, «всё больше и больше начало чувствоваться в Ставке недовольство Военным министром, но пока до открытого конфликта не доходило» (В.В. Марковчин «Три атамана». М. 2003. С. 277).
«В конце 1914 и в начале 1915 г., – вспоминал генерал А.С. Лукомский, – Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич, прислал Военному министру ряд резких писем и телеграмм, упрекающих его в плохом снабжении армии; в телеграммах указывалось, что снарядов нет; что армиям приходится отбивать атаки почти голыми руками; что армии из-за недостатка огнестрельных припасов несут колоссальные потери. Великий Князь настаивал на немедленной присылке достаточного количества винтовок, патронов и снарядов» (А.С. Лукомский «Очерки из моей жизни». С. 275).
Однако насколько обоснованы были все эти обвинения? Начиная еще с советских времен, отечественные историки выносили по существу оправдательный вердикт Военному министру: «Никто, в том числе и будущие ярые критики В.А. Сухомлинова, не могли предвидеть масштабы будущей войны. Однако именно ему принято вменять в вину совершенные ошибки в оценках стреднестатистических запасов патронов, снарядов, винтовок, орудий и т.п.» (О.Р. Айрапетов «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907-1917». С. 21-22. Далее в книге приведены подробные расчеты потребностей и производства вооружений и боеприпасов).
Приведем в связи с этим мнение безспорного специалиста в этом вопросе – одного из организаторов русской военной промышленности – генерала А.А. Маниковского: «Что боевого снабжения действительно не хватало нашей армии – это факт неоспоримый; но в то же время было бы грубой ошибкой ограничиться только засвидетельствованием этого факта и всю вину за понесенные неудачи свалить на одно только “снабжение”; это было бы, что называется, “из-за деревьев не видеть леса”, так как истинные причины наших поражений кроются глубоко в общих условиях всей нашей жизни за последний перед войной период. И сам недостаток боевого снабжения нашей армии является лишь частичным проявлением этих условий, как неизбежное их следствие. И только принадлежа к числу внешних признаков, всегда наиболее бьющих в глаза, он без особых рассуждений бы принят за главную причину нашего поражения» (А.А. Маниковский «Боевое снабжение Русской армии в войну 1914-1918». Ч. 1. М. 1920. С. 9).
Но во всём этом никто разбираться не хотел, да и цель была поставлена иная. Ведь издавна известно, что сам вор сильнее всех и кричит «караул!»
«Безудержные сплетни и липкая клевета, – так обрисовывал обстановку того времени служивший в Совете Министров А.Н. Яхонтов, – вносили деморализацию, перенося центр тяжести настроений от борьбы с врагом внешним на устранение врага “внутреннего”» (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915)». С. 305).



Пойманный крестьянами переодетый в женское платье немецкий шпион. Снимок этот обошел все русские периодические издания.

Порочащие Военного министра сведения немедленно были пущены в народ. С одной стороны, как мы уже писали, для снятия личной ответственности за вопиющие провалы, а, с другой, – для укрепления во власти. Имеем в виду, прежде всего, взятие Русской Армии, под внешне благовидными предлогами, под контроль общественностью.
Вот как развивались события, согласно воспоминаниям помощника Военного министра генерала А.С. Лукомского: «По ходатайству председателя Государственной думы последовало Высочайшее повеление об образовании Особого совещания по обороне […] …Образовался Военно-промышленный комитет, который постепенно стал объединять промышленность […] …К военному ведомству обратились Всероссийский Земский и Городской союзы с предложением давать некоторые заказы для армии и через них» (А.С. Лукомский «Очерки из моей жизни». С. 276-277).
При этом генерал не скрыл и другой важный факт: «Нельзя обойти молчанием те нападки, которые часто раздавались в обществе и в военных кругах на Городской и Земский союзы. Указывалось на то, что штаты их слишком велики; что среди служащих есть много уклоняющихся от строя, место которым в войсках, а не среди “земгусар”, как их часто называли; указывали, что лица, руководящие этими организациями, почти поголовно принадлежат к левым политическим партиям; что всюду очень широко допускаются евреи и что с первых же дней войны ведется пропаганда среди войск; что Земский и Городской союзы подготовляют революцию, которую надеются провести немедленно после окончания войны» (Там же. С. 277). Вряд ли, конечно, кто-то из революционных коноводов, представься удобный случай, стал бы откладывать заветное решение вопроса в долгий ящик.
Не мог остаться в стороне от всей этой истории и А.И. Гучков. «Я считал главным препятствием Сухомлинова, – откровенничал он, уже будучи в эмиграции. – Но как его было устранить? Просто критикой его деятельности? Чем резче критика в Государственной думе, тем проще, при ловкости Сухомлинова, можно было представить это дело так: его травят как человека, преданного делу Государя» («Александр Иванович Гучков рассказывает…» С. 61).



А.И. Гучков среди членов Государственного Совета. Слева от него – И.П. Лаптев и П.П. Рябушинский. Справа – Г.Е. Вайнштейн. 1915 г.

В свое время А.И. Гучков нашел себе союзника в лице Председателя Совета Министров В.Н. Коковцова. Война упростила задачу, вплотную приблизив его к цели. У Александра Ивановича был налажен законспирированный канал связи с Великим Князем. «Я пытался связать себя с некоторыми лицами, которые могли бы стать проводниками известных мыслей и сведений на самые верхи, вплоть до Государя. Между прочим, я все-таки же очень верил в патриотизм и порядочность Великого Князя Николая Николаевича […] Поэтому я очень дорожил, чтобы он знал, что я знаю и чего он мог не знать. […] Вышло случайно, что один человек, который в добрых отношениях был с одним из Лейхтенбергских, он моим почитателем был, он этого Принца убедил, что ему полезно было бы иметь свидание время от времени со мной. Мы часто с ним видались… Это всё было сделано под покровом тайны» (Там же. С. 29).
Не для всех, однако, эта деятельность А.И. Гучкова было секретом. Так, по словам генерала А.С. Лукомского, «кампанией против генерала Сухомлинова руководили, главным образом, председатель Государственной думы М.В. Родзянко и член Государственного Совета, бывший председатель Государственной думы А.И. Гучков. К обвинениям Военного министра в легкомысленном отношении к делу и неумении наладить снабжение армии стали добавляться распространяемые очень широко самые невероятные темные слухи» (А.С. Лукомский «Очерки из моей жизни». С. 279).
С целью усиления своей позиции заговорщики использовали т.н. «дело полковника Мясоедова», о котором мы уже писали (см. наши книги: «Наказание правдой», 2007; «Судья же мне Господь!», 2010 и «Ложь велика, но правда больше…», 2010). Хорошо известная его довоенная личная связь с генералом В.А. Сухомлиновым, закрепленная в громких публичных скандалах с А.И. Гучковым, и казнь его по обвинению в шпионаже поставили Военного министра в безвыходное положение.
«На второй день Пасхи, 21 марта, – писал в своих воспоминаниях генерал А.И. Спиридович, – появилось в газетах официальное сообщение о раскрытом предательстве подполковника запаса армии Мясоедова и о его казни. Снова заговорили об измене повсюду. Все военные неудачи сваливались теперь на предательство. Неясно, подло намекали на причастность к измене Военного министра Сухомлинова. У него были общие знакомые с Мясоедовым. Кто знал интриги Петрограда, понимали, что Мясоедовым валят Сухомлинова, а Сухомлиновым бьют по Трону… История с Мясоедовым, во всем ее развитии и разветвлении, за время войны была, пожалуй, главным фактором (после Распутина), подготовившим атмосферу для революции. Испытанный на политической интриге Гучков не ошибся, раздувая грязную легенду с целью внести яд в ряды офицерства. Время уже и теперь рассеяло много клеветы, возведенной на представителей Царского времени и чем больше будет время работать, тем рельефнее будет выступать вся моральная грязь величайшего из политических интриганов, господина Гучкова» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. С. 103).
18 февраля 1915 по инициативе генерал-квартирмейстера штаба Северо-Западного фронта генерал-майора М.Д. Бонч-Бруевича и начальника разведывательного отделения штаба этого фронта Н.С. Батюшина был арестован и обвинён в шпионаже потомственный дворянин подполковник Сергей Николаевич Мясоедов. Н.С. Батюшин при этом утверждал, что сделано это было «по приказанию Ставки» (Н.С. Батюшин «Тайная военная разведка и борьбе с ней». М. 2002. С. 159).
Николай Степанович Батюшин (26.2.1874–10.3.1957) происходил из мещан, по одним сведениям Архангельской, а по другим Астраханской губернии. Окончил Астраханское реальное (1890) и Михайловское артиллерийское (1893) училища, был выпущен подпоручиком в 4-ю конно-артиллерийскую бригаду в Виленском военном округе. Впоследствии окончил Николаевскую академию Генерального штаба (1899). Капитан (1902)
.


Н.С. Батюшин.

Батюшин участвовал в Русско-японской войне в качестве помощника старшего адъютанта в оперативном отделении управления генерал-квартирмейстера штаба 2-й Маньчжурской армии (окт. 1904–май 1905). Подполковник (1904). Старший адъютант штаба Варшавского военного округа (30.6.1905). Возглавлял разведывательную службу округа. Полковник (1908). В годы Великой войны начальник разведывательного отделения штаба главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта генерала Н.В. Рузского (1.8.1914). Начальник отделения управления генерал-квартирмейстера штаба того же фронта М.Д. Бонч-Бруевича (29.8.1914).


Генералы Н.В. Рузский и М.Д. Бонч-Бруевич.

13 июня 1915 г. Батюшина отправили на фронт командиром 2-го Лейб-драгунского Псковского полка. Вскоре, однако, его отозвали с фронта в Петроград в распоряжение генерала Н.В. Рузского (8.8.1915). Он состоял генералом для поручений при главнокомандующем армиями Северного фронта. Чин генерал-майора он получил 6 декабря 1915 г.
В мае 1916 г. генерал М.В. Алексеев добился у Царя разрешения на создание при Северном фронте специальной оперативно-следственной комиссии для расследования подозрительных банковских операций в пользу Германии, которую и возглавил Н.С. Батюшин. «Комиссия генерала Батюшина» располагалась в Петрограде по адресу: Фонтанка, 90.
8 апреля 1917 г. генерала арестовали. В ноябре, уже при большевиках, он бежал из-под ареста на Юг в Добровольческую армию к М.В. Алексееву. В эмиграции был в Сербии. Преподавал на Высших военных научных курсах генерала Н.Н. Головина в Белграде. В 1939 г. переехал в Бельгию, где скончался в доме для престарелых в Брен-ле-Конт.




При активном участии руководства ФСБ 20 октября 2004 г. останки генерала были перезахоронены на Николо-Архангельском кладбище в Москве.


Продолжение следует.