ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ


Михаил Кольцов: орденоносец и подследственный.
Михаил Ефимович Кольцов / Моисей Хаимович Фридлянд (1898–1940) – самый известный журналист в СССР, редактор возобновленного по его инициативе журнала «Огонек», основатель журналов «За рубежом», «За рулем», «Советское фото», «Крокодил», член редколлегии газеты «Правда». Был тесно связан с руководством ОГПУ-НКВД, участвуя в организованных им операциях за рубежом. В частности, во время гражданской войны в Испании работал там под прикрытием корреспондента «Правды». Арестован в декабре 1938 г. и казнен по обвинению в антисоветской и террористической деятельности. В 1954 г. реабилитирован.


CARTHAGO DELENDA EST


«ОГПУ – наш вдумчивый биограф»
(Леонид Мартынов)


«Представьте себе белогвардейца, приехавшего осуществить заговор в Советской стране. Пускай даже он прибыл со всякими предосторожностями и поселился у своего друга, белогвардейца же; пусть ГПУ о нём не подозревает…
Но ГПУ теперь опирается на самые широкие круги населения…
Если белый гость покажется подозрительным, им заинтересуется фракция жилтоварищества. На него обратит внимание комсомолец-слесарь, починяющий водопровод. Прислуга, вернувшись с собрания домашних работниц, где стоял доклад о внутренних и внешних врагах диктатуры пролетариата, начнёт пристально всматриваться в показавшегося ей странным жильца.
Наконец, дочка соседа, пионерка, услышав случайно разговор в коридоре, вечером долго не будет спать, что-то, лёжа в кровати, взволнованно соображать.
И все они, заподозрив контрреволюционера, шпиона, белого террориста, – все они вместе и каждый в одиночку не будут даже ждать, пока придут их спросить, а сами пойдут в ГПУ и сами расскажут оживлённо, подробно и уверенно о том, что видели и слышали.
Они приведут чекистов к белогвардейцу, они будут помогать его ловить, они будут участвовать в драке, если белогвардеец будет сопротивляться…
Во время последней полосы белых террористических покушений целые группы ходоков из деревень приходили за двести вёрст пешком в город, в ГПУ, сообщить, что в деревне, мол, появилась политически подозрительная личность.
Не сорок, не шестьдесят, не сто тысяч человек работают для ГПУ. Какие пустяки! Миллион двести тысяч членов партии, два миллиона комсомольцев, десять миллионов членов профсоюза, итого – свыше тридцати миллионов по самой-самой меньшей мере и (жёны рабочих, вся Красная Армия, кустари, бедное крестьянство, середняки…) составляют реальный актив ГПУ.
Если взяться этот актив уточнить, несомненно, цифра вырастает вдвое».


Михаил КОЛЬЦОВ.
Из подготовительных материалов к книге «Сотворение мiра» (1927).



«В неусыпном дозоре»: сыновья киевского обувщика Хаима Фридлянда и Рохли Хахман: журналист Михаил Кольцов и художник карикатурист Борис Ефимов (1900–2008) – лауреат Сталинских (1950 и 1951) и Государственной (1972) премий, народный художник СССР (1967), Герой Социалистического Труда (1990). Большие военные маневры под Киевом 1935 г.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUT HES REICH (65)




«Всё это пустяки!» (продолжение)


О взаимоотношениях своей матери с Царской Семьей Феликс Юсупов писал довольно витиевато, пытаясь скрыть несомненно хорошо ему известную истину: «Мать была очень любима Императорской Семьей, особенно сестрой Императрицы, Великой Княгиней Елизаветой. Она всегда была в добрых отношениях с Императором, но дружба ее с Императрицей не была продолжительной. Мать была слишком независимой, чтобы скрывать свои мнения, даже когда рисковала не понравиться. Под влиянием части Своего окружения Императрица перестала ее видеть» (Князь Феликс Юсупов «Перед изгнанием». С. 30).
Феликс даже брал на себя дерзость, в интересах семьи (и, как мы увидим далее, своих личных), возводить напраслину на Царскую Семью, утверждая, например, что уже после революции придворный зубной врач С.С. Кострицкий, вернувшись из Тобольска, «передал нам последнее послание, доверенное ему Царем: “Когда вы увидите княгиню Юсупову, скажите ей, что Я вижу, как справедливы были ее предупреждения. Если бы они были услышаны, трагических событий, несомненно, не было бы”» (Там же). И далее, уже не сдерживаясь: «Министры и политические деятели отмечали ясность взгляда матери и верность ее суждений. […] Можно полагать, что если бы она избрала другого супруга, она могла бы сыграть важную роль не только в России, но и в Европе» (Там же. С. 30-31).
Биографы князей Юсуповых пишут, что «политическая осторожность в сочетании с преданностью Монархии были для этой княжеской семьи главным источником благосостоянии и различных милостей со стороны Российских Монахов» (Е.Е. Юдин «Князья Юсуповы». С. 300). До определенного времени так и было. Вопреки мнению исследователей, как являющихся апологетами князей Юсуповых, так и их противников, подлинные отношения между ними и Императорской Семьей в последнее Царствование были всё же иными. (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов»; А.Н. Боханов «Распутин. Анатомия мифа». М. 200. С. 349-350).



Княгиня З.Н. Юсупова с сыном Феликсом. 1901 г. Москва. Фото из семейного альбома князей Юсуповых. Собрание музея «Наша эпоха» (Москва).

«…Большая часть писем членов юсуповской семьи к Императорской Чете, – отмечает современный историк Е.Е. Юдин, – не сохранились (или была намеренно уничтожена). […] В то же время прекрасно сохранились письма и телеграммы Николая II и Александры Феодоровны к Юсуповым за период с конца 1890-х годов до 1912 г. Прочитав их, можно убедиться, в частности, что существующие в литературе утверждения о том, что З.Н. Юсупова долго была в числе доверительных друзей Царя и Царицы несколько далеки от действительности. Так, содержание и стиль писем Императрицы Александры Феодоровны к княгине Юсуповой не выходили за рамки сдержанной благожелательности, вполне соответствовавшей обычному сценарию взаимоотношений Монархов и Их приближенных. Разительный контраст, например, с письмами Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, которая действительно была близкой подругой княгини Зинаиды Николаевны» (Е.Е. Юдин «Князья Юсуповы». С. 302).
Историки считают, что размолвка между Императрицей и княгиней З.Н. Юсуповой произошла в 1912 г. после разговора их о Г.Е. Распутине (Князь Феликс Юсупов «Перед изгнанием». С. 209). Версия эта восходит опять-таки к мемуарам князя Ф.Ф. Юсупова младшего, таким же лживым, как и сам их автор (Князь Ф.Ф. Юсупов «Конец Распутина. Воспоминания». Париж. 1927. С. 52-53).
«Моя мать, – писал он, – одной из первых подняла голос против “старца”. После долгого разговора с Царицей она на мгновение поверила, что поколебала Ее доверие к “русскому крестьянину”. […] Летом 1916 года ее отношения с Государыней были уже какое-то время прерваны, когда, решив сделать последнюю попытку, она испросила приема в Александровском Дворце. Ее Величество приняла ее очень холодно и, как только узнала цель визита, предложила ей покинуть Дворец. Мать заявила, что не уйдет, не высказав того, что имеет сказать. Она говорила долго. Когда она закончила, Императрица, слушавшая молча, поднялась и отпустила ее со словами: “Я надеюсь никогда больше Вас не увидеть”» (Князь Феликс Юсупов «Перед изгнанием». С. 139).
Если допустить, что разговор княгини З.Н. Юсуповой с Императрицей о Г.Е. Распутине состоялся, то это, по словам исследователей, рассматривалось Государыней не иначе, как «недопустимое вмешательство в частную жизнь Императорской Семьи и в то же время как посягательство на неограниченное право выбора Монархом Своих приближенных. В данном случае Юсуповы первыми нарушили традиционный сценарий взаимоотношений аристократии и представителей Верховной власти. С этого времени кризис в отношениях между Юсуповыми и Императорской Четой будет только углубляться. Однако […] обе стороны будут достаточно долго сохранять внешние приличия» (Е.Е. Юдин «Князья Юсуповы». С. 305).



Портрет княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой работы Н.Н. Беккера. Около 1914 г.

И всё же главная «вина» Императрицы, как нам кажется, заключалась в том, что Она со свойственной Ей проницательностью поняла подлинную суть этого семейства…
И еще, как нам представляется, разговоры об этой не случайно точно датированной 1912 годом беседе (переписка оборвалась в том же году), подобно дымовой завесе, скрывают то, что произошло в действительности. Прежде всего, 13 декабря 1911 г. князь Ф.Ф. Юсупов, по совершенно непонятным причинам, был отставлен от командования Гвардейской кавалерийской бригадой. Именно в 1912-1913 гг. княгиня З.Н. Юсупова обделывала дело всей своей жизни – вхождение в Императорскую Семью. В конце концов, столь вожделенная помолвка ее сына с племянницей Императора, Княжной Императорской Крови Ириной Александровной состоялась 5 октября 1913 г. Будущая теща, сестра Императора, Великая Княгиня Ксения Александровна, давно вынашивавшая планы этого замужества своей дочери, радовалась: «Мы лично довольны, он милый мальчик, и из него может выйти хороший человек…» («Письма Великой Княгини Ксении Александровны Александре Александровне Оболенской». Публ. М.В. Фалалеевой // «Российский Архив». Т. XIV. М. 2005. С. 521-522). Однако уже через три дня после церемонии Государыня, без обиняков, заявила матери невесты, что «ни за что не отдала бы Свою Дочь за него» (А. Мейлунас, С. Мироненко «Николай и Александра. Любовь и жизнь». М. 1998. С. 377).
Царица имела в виду получившие широкую огласку как в России, так и за границей безобразные скандалы, связанные с князем Ф.Ф. Юсуповым младшим, половым извращенцем. Это еще более осложнило отношения Юсуповых с Царской Семьей. Княгиня З.Н. Юсупова была вне себя. Вот тут-то она действительно возненавидела Императрицу всей душой, а заодно и Г.Е. Распутина, который мог быть источником достоверной информации о ее сынке, обращавшемся к старцу за помощью в исцелении его от порока. В этом и следует искать истинные причины ненависти, приведшей в конце концов к измене Престолу и убийству Царского Друга.
Преодолеть возникший кризис помогла «бабушка» – вдовствующая Императрица Мария Феодоровна – шеф полка, которым в 1905-1908 гг. командовал князь Ф.Ф. Юсупов старший. О браке ходатайствовала, конечно, ее любимая дочь, Великая Княгиня Ксения Александровна. Не менее сильное влияние имела, конечно же, и Великая Княгиня Елизавета Феодоровна, которая была не только ближайшей подругой княгини З.Н. Юсуповой, но и поверенной в тайнах ее сына Феликса. Поразительное дело, бывшая уже к тому времени в монашеском постриге, Великая Княгиня, издавна осведомленная о мужеложестве Феликса и о его увлечении неправославной мистикой (речь идет о т.н. «черной квартирке» или «убежище сатаны» в Лондоне), против брака этого и полслова не произнесла, все силы положив на «обличение» Царского Друга (А. Цитриняк, М. Хемлин «Великая Княгиня Елизавета Федоровна». М. 2009. С. 373-377).



Княгиня З.Н. Юсупова с Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной.

На венчании, состоявшемся 9 февраля 1914 г. в церкви Аничкова Дворца, невеста появилась под руку с Императором. «В 2 часа, – записал Государь в дневнике, – Аликс и Я с Детьми поехали в город в Аничков на свадьбу Ирины и Феликса Юсупова. Все прошло очень хорошо. Народу было множество. Все проходили через зимний сад мимо Мамá и новобрачных и так поздравляли их».
С Юсуповыми, вспоминал В.Ф. Джунковский, «я был очень близок, и потому получил приглашение на свадьбу в числе весьма немногочисленных приглашенных, кроме Государя и всей Царской Семьи. Невеста была изумительно хороша собой, немного только миниатюрна, но личико у нее было прямо точеное. Жених был не особо интересен и вообще был не симпатичен вследствие отсутствия в нем натуральности. Он был мало похож на мужчину, был чересчур женственен» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 288). Голубой же генерал во всём этом знал толк.
Началась война, но профессиональным навыкам «нового родственника» не спешили найти применение. Однако вовсе без дела было сидеть также неудобно и князю пытались подыскать хоть какое-то занятие. О частоте и уровне общения Царской Семьи с Ф.Ф. Юсуповым некоторое представление дает дневник Государя.
(28.9.1914): «Утром принял Озерова, Юсупова и Драчевского; они командируются во внутренние губернии для проверки получения семьями запасных казенного пайка и пособия».
(12.11.1914): «…принял […] Юсупова из командировки в северные губернии».
(11.12.1914): «Принял Юсупова, которого отправляю во французскую и английскую и также бельгийскую армии с Георгиевскими крестами».
(9.2.1915): «Завтракал Юсупов, вернувшийся из командировки в Англию и во Францию».
(28.3.1915): «В 2 ¼ поехали в город к Юсуповым на крестины их внучки Ирины. Мамá и Я были восприемниками. Батюшка чуть не утопил маленькой. Пили богатый чай с шоколадом».



Князь Ф.Ф. Юсупов старший. 1915 г.

Назначение князя Ф.Ф. Юсупова 5 мая главным начальником Московского военного округа и главноначальствующим над Москвой, производство в новый чин и генерал-адъютантство – всё это состоялось исключительно из-за нового положения Юсуповых и ходатайств многих Членов Императорской Фамилии.
Несмотря на то, что основное внимание было сосредоточено на фронтовых событиях, новое назначение вызвало всё же немало толков.
«В начале 1915 года, – писал начальник Московского охранного отделения полковник А.П. Мартынов, – Правительство решило создать высшую объединяющую власть в Москве, но, в отступление от прежней генерал-губернаторской власти, была образована должность главноначальствующего, более отвечающая наступившему военному времени. […] Московское градоначальство с приездом главноначальствующего входило в прямое ему подчинение…» (А.П. Мартынов «Моя служба в Отдельном корпусе жандармов». С. 356-357). «Объединение власти, – далее пояснял он, – конечно, вполне отвечало сложным запросам того времени, но при одном непременном условии – выборе подходящего для такой должности лица. Выбор, однако, был сделан чрезвычайно неудачно. Конечно, князь Юсупов был достаточно независим, до некоторой степени знал Москву, был богат и знатен, но не обладал ни опытом, ни знаниями» (Там же. С. 356).
Несколько иного мнения (правда, на основании хорошего знания личности князя) придерживался товарищ министра внутренних дел генерал В.Ф. Джунковский, который «находил вредным […] создавать в таком центре, как Москва, двоевластие, что всегда бывало чревато последствиями», и считал, что «если Адрианов слишком слаб как градоначальник, лучше его заменить более способным и энергичным лицом, чем сажать над ним другое. Это не могло прибавить Адрианову энергии, а напротив, или послужило бы возникновению трений между ним и Юсуповым в случае разногласий, или же Адрианов, подавленный знатностью и богатством Юсупова, обратился бы в послушного исполнителя его воли, в человека “что прикажете?”. Последнее и случилось…» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 551).
«Главноначальствующим Москвы, – читаем запись в дневнике известного искусствоведа барона Н.Н. Врангеля, – недавно назначен князь Юсупов – один из глупейших людей Российской Империи, известный тем, что ему “удалось” полученные им за женой 50 миллионов рублей сократить более чем наполовину. Будучи крайне скуп, Юсупов, желая увеличить упавшее ему с неба состояние его жены, пускался в разные аферы и, конечно, достиг результатов печальных. Москва, столько лет прекрасно жившая без генерал-губернатора
[1], получила в подарок это сокровище, вероятно, лишь за то, что сын Юсупова женат на дочери Великого Князя Александра Михайловича и, несмотря на свою всем известную склонность к лицам одного с ним пола, ухитрился сделаться отцом. За эти доблести отец “героя” и назначен искоренять крамолу москвичей и изгонять “немецкое засилье” разных московских Эрленгеров и Кнопов» (Барон Н.Н. Врангель «Дни скорби. Дневник 1914-1915 гг». СПб. 2001. С. 138-140).
[1.] Курьезная справка: хотя со смерти Великого Князя Сергея Александровича должность генерал-губернатора Москвы и не существовала, тем не менее, по старым штатам остались на своих местах все адъютанты генерал-губернатора. Трое из них (князь Оболенский, Н.В. Каховский и Лодыженский) – мои хорошие знакомые – получали содержание и десять лет назывались адъютантами несуществующего генерал-губернатора!!! – Прим. барона Врангеля.


По прибытии в Москву князь Ф.Ф. Юсупов принимает на Николаевском вокзале рапорты.

«…Мотивами этого назначения, – полагал министр финансов П.Л. Барк, – было желание Государя Императора оказать особое внимание Первопрестольной, которая всегда считала себя центром страны. Несколько губернаторов – бюрократических чиновников, сменявшихся последовательно в Москве, сталкивались с большими затруднениями в смысле поддержания хороших отношений с городских управлением, земствами и другими слоями населения. Было намерение сделать опыт в виде предоставления большей свободы москвичам, послав в Москву просто представителя Государя, представителя, не имевшего никакой бюрократической карьеры. Князь Юсупов обладал большими средствами, был всегда независимым, настоящим джентльменом, и предполагали, что, что такое лицо, исключительно для представительства, сумеет объединить различные московские слои населения, представлявшие легко возбуждающийся материал» («Совет Министров Российской Империи в годы первой мiровой войны. Бумаги А.Н. Яхонтова». С. 451).
Однако, справедливо считая, что князь – фигура, по своему значению и по внутренним свойствам, во многом декоративная – министры всё же, по признанию того же П.Л. Барка, совершили важный просчет: «Одобряя вполне назначение князя Юсупова на пост генерал-губернатора Москвы, мы ошиблись, предполагая, что административная машина там достаточно налажена и роль князя Юсупова сведется главным образом к представительству и к установлению добрых отношений с влиятельными московскими кругами. В условиях военного времени возникли неожиданности, и чтобы справиться с ними, нужно было обладать бо́льшим административным опытом, чем имел князь Юсупов. Он совершенно растерялся, когда ему пришлось столкнуться с такими неожиданностями» (П.Л. Барк «Воспоминания» // «Возрождение». № 169. Нью-Йорк. 1966. С. 84-85).
Одной из тех, кто ходатайствовал за назначение князя Ф.Ф. Юсупова в Москву, была, несомненно, Великая Княгиня Елизавета Феодоровна. «Назначение в Москву кн. Юсупова, – записал в дневнике 2 июня 1915 г. Л.А. Тихомиров, – говорят, состоялось по желанию Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, которая в большой дружбе с княгиней Юсуповой. […] Назначение это считается неудачным, так как князь считался в Петрограде неумным» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.» С. 71).
Как мы увидим далее, на положение дел в Москве в описываемое нами время заметное влияние оказывали две женщины – Великая Княгиня Елизавета Феодоровна и ее ближайшая подруга – княгиня З.Н. Юсупова.
Дружба эта, как мы уже писали, началась еще во времена управления Москвой Великого Князя Сергея Александровича. С течением времени она не ослабла. Душевная привязанность подкреплялась вполне материальными причинами: княгиня З.Н. Юсупова была одной из самых щедрых жертвовательниц в пользу Елизаветинского общества. Именно на ее средства были открыты многие благотворительные учреждения, действовавшие под патронатом Великой Княгини («Письма преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы Феодоровны». С. 327).
Эти тесные взаимоотношения самым неожиданным образом оказались закрепленными в до сих пор находящейся в обороте …колоде игральных карт.
По мотивам проходившего 11 и 13 февраля 1903 г. в Зимнем Дворце известного костюмированного бала, на котором присутствовали, как известно и Великая Княгиня Елизавета Феодоровна и ее подруга княгиня Зинаида Николаевна Юсупова (именно они солировали там в «русском» танце), была изготовлена колода игральных карт.
Не стоит, конечно, смотреть на это с точки зрения советского опыта, когда подобная привязка была абсолютно исключена, однако что-то в таком выборе всё равно, конечно, было, особенно если вспомнить еще пропагандистские открытки 1917 г. с изображением Государя и Царского Друга в виде игральной карты и кощунственную советскую колоду карт 1931 г. (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/181462.html), а также то, что колода карт, созданная по мотивам Исторического маскарада (а фигурировали в ней также Император Николай II – червовый король; Великий Князь Михаил Александрович – валет треф; Великая Княгиня Ксения Александровна – дама червей и Великий Князь Андрей Владимiрович – бубновый валет) безпрепятственно тиражировались в советское время.



Дама треф и дама пик: Великая Княгиня Елизавета Федоровна в княжеском наряде XVII в. и княгиня З.Н. Юсупова в костюме боярыни.


Игравшие в 1960-1970-е в СССР в карты в большинстве своем не знали, кто на них изображен. Но те, кто печатал и разрешал их выпуск, не знать, конечно, не могли…
Эскизы для карточной колоды «Русский стиль» были разработаны еще в 1911 г. на немецкой фабрике «Дондорф» во Франкфурте-на-Майне, а выпущены в 1913 г., к 300-летию Дома Романовых, на Императорской Карточной фабрике в Петербурге, с 1819 г. обладавшей монополией на выпуск игральных карт.
Под другими названиями фабрика продолжала работать и в советское время, возобновив в 1923 г. выпуск игральных карт по дореволюционным эскизам:

https://ru.wikipedia.org/wiki/Колода_«Русский_стиль»
https://ru.wikipedia.org/wiki/Императорская_Карточная_фабрика



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (64)





«Всё это пустяки!» (начало)


«Скачет птичка весело по тропинке бедствий, не предвидя от сего никаких последствий...»
Н.П. Тихменев «Генерал Джунковский в отставке…» Пг. 1915. С. 21.


Сразу же после возращения из Галиции Государь произвел важное назначение. (1.5.1915): «Принял […] Юсупова; предложил ему командование Московским округом на время войны». Официально назначение на должность Главноначальствующего г. Москвы и главного начальника Московского военного округа генерал-майора Свиты ЕИВ князя Феликса Феликсовича Юсупова графа Сумарокова-Эльстона (1856–1928) состоялось 5 мая.
На следующий день он был произведен в генерал-лейтенанты и пожалован генерал-адъютантом. Некоторые обращают внимание на то, что Государь осуществил это назначение при поддержке Великого Князя Николая Николаевича, сопровождавшего Его в поездке в Галицию. По мнению историков, это назначение было «кульминационным моментом борьбы крупных политических сил. […] Фрондерские круги государственной и военной элиты страны, объединенные вокруг Великого Князя Николая Николаевича, в это время начинают новый виток давления на Императора» (Е.Е. Юдин «Князья Юсуповы. Аристократическая семья в позднеимперской России 1890-1916». М. 2012. С. 307).



Портрет князя Ф.Ф. Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона кисти Н.Н. Беккера. 1914 г.

Однако прежде, чем продолжать наш рассказ о дальнейших событиях, следовало бы уяснить, кто и почему получил этот пост.
Карьера Ф.Ф. Юсупова старшего целиком и полностью связана была с выгодной его женитьбой на княжне Зинаиде Николаевне Юсуповой (1861–1939) – старшей дочери князя Н.Б. Юсупова (1827–1891). Самое большее, чего ему до этого самому удалось добиться, это быть выпущенным в 1876 г., после офицерского экзамена в Чугуевском пехотном юнкерском училище (куда он пришел после того, как вынужден был оставить учебу в Пажеском корпусе), корнетом в 10-й Одесский уланский полк. Участие в русско-турецкой войне 1877-1878 гг. в качестве ординарца 10-го армейского корпуса принесло ему чин поручика (1878), но не украсило ни единой наградой. Под пули он «благоразумно» не лез. На следующий год его сначала прикомандировали, а затем и вовсе перевели (снова в чине корнета) в Л.-Гв. Кавалергардский полк. Это был его наивысший личный успех.
Отзывы о нем были практически единодушны: ни красоты, ни знатности, ни богатства, ни малейшего следа интеллектуальности или деловой хватки. Предоставим другим разгадывать загадку этого мезальянса, прежде всего, со стороны княгини З.Н. Юсуповой, конечно, поскольку её поступок только и нуждается в объяснении. С Феликсом Феликсовичем всё более или менее ясно – красивая знатная женщина с высоким положением в обществе да еще и сказочно богатая. А он, по словам его сына, всего лишь «простой гвардейский офицер», сын генерал-адъютанта, в конце жизни, на пике своей карьеры, бывшего командующим войсками Харьковского военного округа (Князь Феликс Юсупов «Мемуары в двух книгах». М. 1998. С. 31).
Обычно такие браки заключаются для того, чтобы что-то прикрыть. (Согласно семейным преданиям, «именно Зинаида сделала первый шаг к помолвке, первой предложила свою руку и сердце графу Сумарокову-Эльстону» (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов. “За все благодарю…” Биография». М. 2003. С. 14).
И вот для того, чтобы пресечь рассуждения на эту тему и хоть чем-то объяснить каприз избалованной, не знавшей ни в чем себе отказа княжны, и были впоследствии придуманы разного рода семейные легенды. Вот одна из них в изложении младшего сына Юсуповых. «Говорят отец его, – писал он о своем дедушке со стороны отца, – был Прусский король Фридрих Вильгельм IV, а мать – фрейлина сестры его, Императрицы Александры Феодоровны. Та, поехав навестить брата, взяла с собой фрейлину [Екатерину Федоровну Тизенгаузен]. Прусский король так влюбился в сию девицу, что даже хотел жениться. Одни говорят, что он и женился морганатическим браком. Другие утверждают, что девица отказала, не желая расставаться с Государыней, но Короля всё же любила, и что плодом их тайной любви и был Феликс Эльстон. Тогдашние злые языки уверяли, что фамилия Эльстон – от французского “эль с`этон” (elle s`etonne – она удивляется), что, дескать, выразило чувство юной матери. До 16 лет дед мой жил в Германии, потом уехал в Россию и вступил в армию» (Ф.Ф. Юсупов «Мемуары. В 2-х частях». М. 1992. С. 29). Разумеется, «подлинного подтверждения приведенной легенды, – вполне обоснованно полагают современные историки, – не существует…» (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов». С. 15).



Портрет княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой работы В. Боброва. 1889 г.

Другое такого же рода семейное предание – слова, якобы сказанные набравшимся наконец смелости графом, когда он пришел просить старого князя Юсупова руки его дочери: «У меня лишь скромное состояние, но нет ни копейки долгов!..» (Там же. С. 14).
Эта мнимая скромность и честность не помешали ему очень скоро обрести вкус к крупным и, как выяснилось, совершенно бездумным, пустым тратам (благо Юсуповское состояние даже в руках такого мота было неисчерпаемым). «Это человек, – отзывался о нем Великий Князь Владимiр Александрович, – которому три взятых взаймы имени открывают неограниченный кредит» (В.Н. Ламздорф «Дневник 1891-1892». Минск. 2003. С. 204).
«Отец, – признавался его сын, – не готов был управлять колоссальным матушкиным состоянием и распоряжался им очень неудачно. Со старостью он тоже стал чудить […] С женой они были совсем разные, и понять он ее не мог. По природе солдат, ее ученых друзей не жаловал. Но из любви к нему матушка пожертвовала привычками и привязанностями и лишила себя многого, в чем могла бы найти радость жизни. В отношениях наших с отцом всегда была дистанция» (Князь Феликс Юсупов «Мемуары в двух книгах». С. 31).
Существует, пожалуй, всего лишь один противоположный отзыв о Ф.Ф. Юсупове старшем, принадлежавший ровеснику младшего его сына, жившего некоторое время в их семье. По мнению этого человека, тот якобы «представлял собой совершенный образ барина. Он был велик физически и морально […] В его характере не было ничего мелочного. Он был “велик”» (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов». С. 17).
Характеристику, данную своему отцу в мемуарах Ф.Ф. Юсупова младшего, автор этого панегирика объяснял «отсутствием эмоциональной близости между сыном и отцом». Контактов, действительно, почти что не было, однако само по себе это обстоятельство никак не может отменить интеллектуальную нищету и деловую ничтожность номинального главы семьи, вполне подтверждавшуюся хотя бы вот таким (следует признать весьма скромным) общественным признанием его качеств, как избрание Ф.Ф. Юсупова председателем Московского клуба автомобилистов, председателем Московского общества охоты и председателем Русского общества акклиматизации животных и растений (Е.Е. Юдин «Князья Юсуповы». С. 31). И это всё за всю его более чем 70-летнюю жизнь!
Как писал впоследствии один московский острослов:
…Был князь Юсупов, граф Эльстон.
В произношении хромая,
Во всем другом он был силен.
. . . . . . . . . . . . . . . .
И нумизматик, и охотник,
Мотоциклист и дипломат.
«И мореплаватель и плотник» –
он был дороден и богат.

(Е. Красных «Князь Феликс Юсупов». С. 357).


Княжна Зинаида Николаевна Юсупова и граф Феликс Феликсович Сумароков-Эльстон после помолвки.

Как бы то ни было, а 4 апреля 1882 г. 25-летний граф венчался с 20-летней княжной в Петербурге в Никольском соборе. И вот первый результат: в мае 1882 г. он был назначен состоять при генерал-адъютанте графе М.Т. Лорис-Меликове, а в феврале следующего года – причислен к Министерству внутренних дел, при котором находился вплоть до июля 1885 г. 7 ноября 1886 г. он был назначен адъютантом Великого Князя Сергея Александровича, каковым состоял практически в течение всей жизни Августейшего своего благодетеля.
Роль в карьере мужа его супруги Зинаиды Николаевны отмечают многие исследователи. Стоит заметить, что именно ее поздравил в ноябре 1886 г. будущий родственник, Великий Князь Александр Михайлович: «Поздравляю Вас с назначением Вашего мужа адъютантом В.К. Сергея Александровича. Я уверен, что Вы этим очень довольны и муж Ваш тоже…» (Е.Е. Юдин «Князья Юсуповы». С. 296).
Статус Феликса Феликсовича возрастал вместе с ростом положения самого Великого Князя, с февраля 1887 г. ставшего командиром Л.-Гв. Преображенского полка, с 26 февраля 1891 г. – Московским военным генерал-губернатором, а с 1896 г. – командующим Московским военным округом. В 1888 г. князь получает чин штабс-ротмистра, в 1892 г. – ротмистра. С ноября он, оставаясь адъютантом Сергея Александровича, числился командиром 2-го эскадрона Кавелергардского полка. В 1898 г. Ф.Ф. Юсупова произвели в полковники.
Менялись и его личные обстоятельства. В 1891 г., после кончины отца его супруги, единственной наследницы и продолжательницы этого богатейшего рода, ему было разрешено носить титул и фамилию жены (в дальнейшем титул князя Юсупова мог наследовать только старший сын).
Род Юсуповых вел свое начало от эмиров Ногайского улуса (юрта), происходивших от военачальника темника Идику (Эдигея), бывшего на службе у Тамерлана. После того как Юсуповы породнились с потомками известного дипломата Петровского времени вице-канцлера барона П.П. Шафирова, текла в их жилах и еврейская кровь. В связи с этим последним обстоятельством князья Юсуповы, среди прочих, состояли в родстве с другим москвичом, бывшим также непримиримым врагом Царского Друга, – Обер-Прокурором Св. Синода А.Д. Самариным (С.Ю. Дудаков «Петр Шафиров». Иерусалим. 1989. С. 66-98).



Семья князей Юсуповых. 1900 г.

Существенно изменились и финансовые возможности семьи. Зинаида Николаевна унаследовала дворцы в Петербурге и Москве, подмосковное Архангельское, обширные земли в 17 губерниях России, винокуренные, бумажные, текстильные фабрики и немалое число других предприятий. Кроме того, князья Юсуповы были акционерами Русского банка, Мальцевского торгово-промышленного товарищества, Южно-Русского общества по торговле домашним скотом…
Весьма близкие, причем неформально, не по службе, а чисто личностно, отношения между Великим Князем Сергеем Александровичем и Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной с князьями Ф.Ф и З.Н. Юсуповыми демонстрируют хранящиеся ныне в московском музее «Наша эпоха» три альбома 1897 и 1902-1902 гг., на фотографиях в которых запечатлены добрые отношения не начальника с подчиненным, а соседей по поместьям. Великий Князь, напомним, владел Ильинским и Усовым, а князья Юсуповы – находившимся поблизости знаменитым Архангельским. На фотографиях – совместные прогулки, игры, отдых в гамаке, пикники и т.п.



Подмосковное Ильинское. Стоят (слева направо): Л.Н. Соболев, М.П. Степанов, М.П. Данилов, М.А. Васильчикова, Великая Княгиня Елизавета Феодоровна, С.С. Гадон. Сидят (слева направо): неизвестный, княгиня З.Н. Юсупова, неизвестный, Великий Князь Сергей Александрович, князь Ф.Ф. Юсупов, К.А. Кондратович, княжна Л.Г. Лобанова-Ростовская, В.Ф. Джунковский. 1899 г.

Самая тесная дружба связывали Великую Княгиню Елизавету Феодоровну с княгиней З.Н. Юсуповой, о чем свидетельствует даже частично опубликованная их переписка («Письма преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы Феодоровны». М. 2011. С. 328-356).



Тогда же Зинаида Николаевна сблизилась и с В.Ф. Джунковским, также служившим при Великом Князе. То был продуманный личный выбор Сергея Александровича, поставившего Джунковского исполнять при особе Его Супруги представительские обязанности во время публичных мероприятий (особенно балов), полагаясь на офицера по причине особенности его ориентации, подобно тому, как Турецкие султаны доверяли евнухам в своем Серале.
Некоторые подробности см.: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/56129.html


В.Ф. Джунковский, адъютант Его Императорского Высочества Великого Князя Сергея Александровича, в костюме боярина XVII в. на Историческом костюмированном балу в Зимнем Дворце. 1903 г.

Что касается князей Юсуповых, то для них эта идиллия продолжалась вплоть до трагического события – убийства 4 февраля 1905 г. Сергея Александровича. Незадолго до этого Ф.Ф. Юсупов получил от своего Августейшего патрона последний знак благоволения: 6 апреля 1904 г., сложив свои адъютантские обязанности, он вступил в командование Л.-Гв. Кавалергардским ЕИВ Государыни Марии Феодоровны полком. В июле 1905 г. ему присвоили звание генерал-майора, а в декабре зачислили в Свиту ЕИВ.
Однако и эту, столь нравившуюся князю, службу прервало еще одно трагическое событие – на сей раз произошедшее непосредственно в княжеской семье.
Современные исследователи пишут о З.Н. Юсуповой: «…Увы, она была трагической матерью – она слишком избаловала своих детей» (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов». С. 300). К сожалению, эта трагедия самолюбивой матери очень дорого обошлась всей России.
Никто из двух ее сыновей не пожелал последовать примеру своего отца или пойти по стопам своих славных предков… При попустительстве своей матери один развлекался с женщинами, а другой с мужчинами. Яркая картина вырождения рода.
Феликс так описывал свои любимые развлечения с братом. «Чтобы отвлечься от скуки», внушаемой им посещавшими дом их родителей знатными людьми, они «выучились […] безсовестно шутить над […] гостями даже в их присутствии. Но эта уловка в конце концов была замечена и вызвала неприязнь к нам у многих» (Князь Феликс Юсупов «Перед изгнанием. 1887-1919». М. 1993. С. 31).
Брат Николай (1883–1908), по словам Феликса, быстро стал «властным и надменным, он оставлял без внимания все мнения, кроме своего, и следовал лишь своим прихотям» (Там же).
«Николай писал стихи к романсам, столь популярным тогда в великосветских салонах. Покоренные дамы писали автору влюбленные письма, а он оставлял их без ответа. Позже мать хранила эти послания в семейном архиве. […] …С возрастом Николай стал категоричным и спесивым, он ни в грош не ставил всякое мнение, кроме своего и во всем руководствовался лишь собственными фантазиями. […] …Популярность Николая в великосветских кругах постоянно росла. Он был одним из самых желанных женихов русского высшего света. Романсы, сочиненные Николаем, пользовались бешенной популярностью […] Среди барышень он известен способностью с легкостью разбивать девичьи сердца. […] Несмотря на свой талант нравиться женщинам, характер Николая оставался очень тяжелым. По признанию собственной матери, он не способен был проявить теплоту и нежность в самых обычных ситуациях» (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов». С. 75, 79, 84).
Одной из пассий этого развлекавшегося на любительских театральных подмостках прожигателя жизни стала графиня М.А. Гейден (1889–1969) – старшая из трех дочерей контр-адмирала. «Она была соблазнительна, очень популярна и большая кокетка» (Р. Бэттс «Пшеница и плевелы. Безпристрастно о Г.Е. Распутине». М. 1997. С. 146-147). Знакомство ее с Николаем Юсуповым состоялось летом 1907 г. за границей. А тем временем на 23 апреля 1908 г. была назначена ее свадьба с ротмистром графом А.Э. Мантейфелем (1879–1930), служившим в Л.-Гв. Конном полку. Незадолго до этого невеста, в знак особой милости, была назначена фрейлиной Императриц Александры Феодоровны и Марии Феодоровны.



Князья Юсуповы.

Свадьбу Мантейфели справили в кругу друзей и знакомых 23 апреля 1908 г., среди которых были сослуживцы жениха – Князь Императорской Крови Иоанн Константинович и командир полка хан Гусейн Нахичеванский. Накануне невеста, по приглашению любовника Николая Юсупова, пошла на тайный «прощальный» ужин в отдельном кабинете одного из модных ресторанов, где произошло роковое объяснение. Вечером в день свадьбы молодожены отбыли в свадебное путешествие в Париж. Туда же отправился и Николай Юсупов. «…В Париже они вместе посещали театры, выставки, рестораны. Тогда же Марина открыто объявила своему мужу Арвиду, что оставляет его и не вернется к нему никогда» (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов». С. 109-110, 112).
Поразительно, но вот как оценивала это позорное волокитство Н.Ф. Юсупова монахиня, добрейшая настоятельница Марфо-Мариинской обители в письме своей подруге, матери этого шалопая: «Я давно уже хотела Вам написать и сказать, что сердечно печалюсь о вас двоих и Вашем дорогом сыне – бедный мальчик, как он должен страдать!» («Письма преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы Феодоровны». С. 337). Почти в таких же выражениях 8 лет спустя она напишет Императору о «мучениях» другого сыночка своей подружки, одного из участников и организаторов зверского убийства Царского Друга: «…Мой маленький Феликс, кого я знала ребенком, кто всю жизнь боялся убить живое существо […] Я представила, через что он должен был переступить, чтобы совершить этот поступок». Далее «преданная сестра Элла» просила считать это убийство «дуэлью и делом патриотизма» (Там же. С. 243-244). Но как с таким помраченным сознанием можно было руководить не только другими, но и управляться с собой? Быть, наконец, просто монахиней?
Однако вернемся к событиям 1908 года. «В стране, где разводы были запрещены, а единственным основанием для рассмотрения развода Св. Синодом была супружеская неверность, заявление Марины наносило графу Мантейфелю страшный удар. Публичное рассмотрение неверности молодой жены выставляло на посмешище всю семью гордого балтийца, и единственным возможным способом избежать общественного посмешища могла быть лишь обязательная дуэль между оскорбленным мужем и Николаем. Старый балтийский дворянин граф Эрнст Мантейфель приказал сыну убить оскорбителя. […] 12 июня 1908 года Арвид в последний раз предпринял попытку примириться с Мариной, которая была вынуждена под действием общественного осуждения переехать из Петербурга в прибалтийское имение своих родителей “Юстила”. […] С точки зрения общественного мнения, честь полка, в котором служил граф Мантейфель, была затронута не менее чести самого графа. Суд чести полка Конной Гвардии вынес решение о необходимости дуэли. […] Кроме того, для проведения дуэли было необходимо разрешение Императора. Командир полка хан Нахичеванский объяснил дело отцу Марины, графу Александру Гейдену, который и представил его на рассмотрение Императору Николаю II. Государь дал Свое согласие на дуэль» (Е. Красных «Князь Феликс Юсупов». С. 112, 115, 117).
Поединок состоялся ранним утром 22 июня 1908 г. на лужайке Крестовского острова в имении князя Белосельского. Николай Юсупов был убит.



Князь Николай Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон (1883–1908).

Эти обстоятельства, вероятно, и послужили спусковым крючком к разрушительной деятельности княгини З.Н. Юсуповой и ее сына-наперсника Феликса. О нешуточном гневе свидетельствуют факты: «Княгиня Зинаида Юсупова больше никогда в своей жизни не посещала балы и не танцевала, и ее дом навсегда остался закрытым для всех офицеров полка Конной Гвардии. […] Княгиня Зинаида Николаевна потребовала от мужа уволиться из полка сразу после гибели Николая, не желая видеть военных в своем доме и сталкиваться с представителями полка Конной Гвардии на маневрах. Князю трудно было выполнить просьбу жены…»
Однако противостоять супруге и вовсе было делом нестаточным. Князь, как всегда, уступил… «Приказ о сдаче полка был подписан уже 28 октября 1908 года […] Фактическое же прощание с полком было назначено на конец декабря, это должно было стать очень горьким моментом для князя, сильно привязанного к своим сослуживцам» (Там же. С. 126, 148).



Князь Ф.Ф. Юсупов старший в рабочем кабинете Л.-Гв. Кавалергардского полка. В правом углу портрет супруги княгини Зинаиды Юсуповой.

В день подписания приказа о сдаче полка князь Ф.Ф. Юсупов получил новое назначение, а фактически – повышение, вступив в командование второй бригадой 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии.
Иным из тех, кто нынче неуемно воспевает верность князей Юсуповых Царскому Престолу, хочется напомнить им немало важных фактов. Например, вот эти строки из письма З.Н. Юсуповой сыну (8.10.1909) в связи с безпорядками в Великом Княжестве Финляндском: «Ты себе представляешь, как я перепугалась в ожидании, что вызовут Папá, но к счастью, пока вторую дивизию не трогают. […] Быть может, придется и нам вернуться на место в замене ушедших войск, но это, конечно, полбеды в сравнении с походом в Финляндию! Я очень боюсь, что вообще дела серьезнее, чем думают […] Должно быть, для меня спокойствию в жизни уже не бывать!..» («Из семейной переписки Юсуповых» // «Река времен. Книга истории и культуры». Кн. 2. М. 1995. С. 118-119). Вот долг, присяга и честь в интерпретации княгини Зинаиды. В таком же духе она воспитала и своих сыновей, в 1909 г спасая всеми силами Феликса от отбывания воинской повинности, а в 1915 г. – от фронта (Е.Е. Юдин «Князья Юсуповы». С. 284-286).



Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (63)




«Безвременная поездка» (окончание)


На следующий день после пребывания во Львове Государь отправился в Самбор. «10-го апреля. Я выехал из Львова по железной дороге в австрийских вагонах и прибыл в Самбор в час дня; там Я был встречен Брусиловым […] Я поехал на дом к Брусилову; он представил Мне весь свой штаб, а потом мы завтракали».
«На станции Комарно, – сообщал генерал В.Ф. Джунковский, – встретили санитарный поезд, переполненный ранеными из-под Карпат. Для них встреча с Государем была совершенно неожиданная, надо было видеть их счастье и радость. Как только они узнали, что остановился Царский поезд, все стали вылезать из вагонов и теплушек, чтобы увидать Государя, не пропустить Его. Когда Государь вышел из вагона и подошел к санитарному поезду, почти все раненые были уже на платформе и вдоль путей, только не могшие совершенно двинуться остались в вагонах. Раненые стояли в самых разнообразных формах, с подвязанными руками, забинтованными головами, другие опирались на палки, на своих товарищей. Это были все раненые всего 4 дня тому назад; одних тяжелораненых в поезде было до 150 человек. Государь обошел всех, прошел к лежавшим в вагонах. Я никогда не забуду трогательного впечатления, произведенного на меня и на всех окружавших от этой неожиданной встречи раненых с Государем. Их лица сияли счастьем, казалось, они забыли свои страдания. Государь передал 150 Георгиевских медалей главному врачу поезда Таубе для роздачи от Его имени всем тяжелораненым, после чего Царский поезд двинулся далее при криках “ура” стоявших вокруг поезда раненых.
На станции Самбор Государь был встречен командующим армией генералом Брусиловым. Приняв рапорт Брусилова, Государь обнял его и поцеловал, Брусилов поцеловал руку Государя. Затем Государь подошел к почетному караулу, выставленному от 16-го стрелкового Императора Александра III полка, Брусилов при этом доложил, что эта рота под командованием прапорщика Шульгина, участвуя в бою всего два дня назад, отразила ряд атак немцев огнем и штыками, причем на месте боя осталось до 600 трупов противника. Выслушав этот доклад, Государь поздоровался: “Здорово, Мои железные стрелки! – и затем прибавил: За славную боевую службу сердечное вам спасибо, молодцы, а за славные последние бои, о которых Мне только что доложил командующий армией, жалую всем чинам роты Георгиевские кресты”. Прапорщику Шульгину Государь пожаловал сразу три Георгиевских креста: 1-й, 2-й и 3-й степени, так как 4-й у него уже был, и орден Святой Анны 4-й степени “За храбрость”. Когда рота проходила церемониальным маршем, нельзя было не залюбоваться чудным видом этих стрелков» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 539).



Генерал А.А. Брусилов в Самборе перед встречей Государя Николая Александровича.

«В подпрапорщике Шульгине, – заметил А.И. Спиридович, – Император узнал знакомого Ему по Ливадии “Своего приятеля, фельдфебеля”. […] Когда же стрелки прошли церемониальным маршем и музыка заиграла тот самый марш, под который войска маршировали перед Государем всегда в столь любимой Ливадии, Государь, по Его Собственным словам, “не мог удержаться от слез”» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 122).
«Затем в помещении штаба армии, – отмечал В.Ф. Джунковский, – состоялся завтрак, за которым, кроме сопровождавших Государя лиц и членов штаба армии Брусилова, присутствовало и много офицеров. Государь поздравил Брусилова Своим генерал-адъютантом и лично передал ему погоны и аксельбанты» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 539).
«Герой Галиции, самый популярный в то время в России генерал», по словам А.И. Спиридовича, «со слезами на глазах вновь поцеловал руку Государя и попросил разрешения переодеться в соседней комнате. Через минуту он вышел оттуда уже по форме генерал-адъютантом. Посыпались поздравления» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 122).
«Государь был очень в духе», – писал граф Д.Ф. Гейден. А.А. Брусилов «был на верху блаженства и поцеловал Ему руку в избытке счастья. Когда вспоминаешь потом, что этот же человек 2 года спустя срывал с себя эти же аксельбанты, навешивал на себя красные банты, проклинал царизм и уверял всех, что он всегда был революционером, думаешь, как ничтожен иногда человек, и делается его жалко. Немного было нужно, чтобы сразу развенчать Брусилова и из легендарного героя обратить его в ничтожество» («Записки графа Д.Ф. Гейдена (1914-1917 гг.)» // «Военно-Исторический Вестник». № 39. Париж. 1971. С. 18).
Впоследствии у генерала А.А. Брусилова хватило «совести» утверждать, что «из Высочайших уст было сказано, что он жалуется в звание генерал-адъютанта не за боевые действия, а за Высочайшее посещение и обед в штабе вверенной ему армии» (А.А. Брусилов «Мои воспоминания». М. 2001. С. 126). «…Между тем, как, – замечал Дворцовый комендант В.Н. Воейков, – Его Величество выразил ему Свою благодарность за успешные действия его армии». И далее: генерал Брусилов «на вид был страшно взволнован благорасположением к нему Государя Императора, излил свои верноподданнические чувства, целовал руку Царя, причем не забыл и Великого Князя, которому тоже поцеловал руку» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 124). Кстати говоря, на фоне всех здесь приведенных нами свидетельств очевидцев поездки Государя в Червонную Русь видна полная несостоятельность, лживость и даже, можно сказать, ничтожность т.н. мемуаров Брусилова (А.А. Брусилов «Мои воспоминания». С. 124-126).




В тот же день 10 апреля по дороге на Перемышль на берегу Днестра, близ Хырова, Государь обходил войска 3-го Кавказского корпуса. «В одном месте, – вспоминал А.И. Спиридович, – тяжелый Царский автомобиль зарылся в песок, завяз. […] …В один миг солдаты, как пчелы, осыпали автомобиль и понесли его как перышко. Люди […] теснились ближе и ближе, глядели с восторгом на Государя. Государь встал в автомобиле и, смеясь, говорил солдатам: “Тише, тише, ребята, осторожней, не попади под колеса”. – “Ничего, Ваше Величество, даст Бог не зашибет”, – неслось с улыбками в ответ, и кто не мог дотянуться до автомобиля, тот просто тянулся руками к Государю, целовали его, дотягивались до пальто, гладили его. “Родимый, родненький, кормилец наш, Царь-Батюшка”, – слышалось со всех сторон, а издали неслось могучее у-рр-аа, ревел весь корпус. Картина незабываемая» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 122-123).
Это был апофеоз того, что о. Сергий Булгаков называл впоследствии «явлением Белого Царя Своему народу», приобщение Императора к вхождению в Небесный Иерусалим, когда, по словам того же религиозного философа, «на миг блеснул и погас апокалиптический луч Белого Царства» («Россия перед Вторым Пришествием. (Материалы к очерку Русской эсхатологии)». Изд. 3-е. Т. II. С. 69).
Вечером 10 апреля, сообщал в письме от 12 апреля Государь, Он вместе с Великим Князем Николаем Николаевичем прибыл в Перемышль. «Это маленький городок, с узкими улицами и скучными серыми домами, полный войск и Оренбургских казаков. Н[иколаша] и Я, и некоторые господа жили в довольно чистеньком домике, владелец которого бежал перед падением крепости. Местечко окружено горами и вид имеет очень живописный. Обедали мы в гарнизонном клубе, где всё осталось нетронутым».
Заночевав во взятой несколько дней назад крепости, выйдя на балкон дома, который занимал австрийский ее комендант генерал Кусманек, Государь, вздохнув полной грудью, ощутил удивительный воздух: «с предгорий Карпат шел аромат трав и цветов» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 124).



Перемышль во время пребывания в нем Государя Императора.

На следующий день 11 апреля Царь осматривал форты. «Каждый, – вспоминал А.И. Спиридович, – […] хотел отметить, что и он был на этом славном, отмеченном русскою победою, месте. […] И многие брали на память с холма камни, рвали траву и цветы. Командир Конвоя Граббе собрал целый букетик и вечером просил Государя переслать цветы Императрице» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 125).
Позавтракав, Государь на автомобиле поехал во Львов. Возвращаясь, Он встречал «по пути безконечное количество радостно приветствовавших Его евреев, одетых в лапсердаки и цилиндры, с характерными пейсами ветхозаветных иудеев» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 124).
Наконец, писал А.И. Спиридович, «в 5 часов вернулись во Львов. Перед обедом во дворец приехали Великие Княгини Ксения и Ольга Александровны. После обеда выехали на вокзал. Казалось, весь Львов высыпал на улицу. Всё население, по-видимому, радушно, тепло провожало Государя. Энтузиазм стоявших шпалерами войск не поддается описанию. В 9 с половиной часов Государь покинул Львов и через три часа мы были уже в Бродах, где Государь перешел в Свой поезд» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 125-126).
«Масса сильных впечатлений», – занес Государь в Свой дневник 10 апреля 1915 года.
«Я рад, – писал очевидец, – что Государю удалось-таки испытать подобные чувства (“отторгнутыя возвратих”), когда Он месяц спустя [после взятия крепости] навестил Перемышль и испытал одну из последних отрад в жизни перед концом Своего Царствования и до нашего несчастного отступления из Галиции» («Записки графа Д.Ф. Гейдена (1914-1917 гг.)» // «Военно-Исторический Вестник». № 39. Париж. 1971. С. 17).
«Впечатление от поездки в Галицию, – подтверждал генерал В.Ф. Джунковский, – было чудное. Государь был бодр и очень остался всем доволен. Верховный главнокомандующий тоже. Осталось впечатление, что Галиция закреплена за нами навсегда, никто не допускал мысли, что мы все это отдадим так скоро» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 541).



«Красное яичко в Галиции». Пасхальная открытка 1915 г.

Высочайшим рескриптом от 12 апреля 1915 г., подписанном в Бродах, Верховный главнокомандующий был пожалован Георгиевской саблей, украшенной бриллиантами, с надписью: «За освобождение Червонной Руси».
Словно тень следовал за Государем в Галиции председатель Думы М.В. Родзянко, надеявшийся подзолотиться от лучей Царской Славы. Но не только…
«После тех великих своей простотой слов, – писал в письме от 27 апреля Императору министр внутренних дел Н.А. Маклаков, – твердо сказанных на весь мiр, с которыми угодно было обратиться к народу во Львове Всероссийскому Самодержцу, председателю Государственной думы нечего больше говорить. Такое чествование нельзя было разрешать. Родзянко, Ваше Величество, только исполнитель – напыщенный и неумный, а за ним стоят его руководители – Гучковы, кн. Львовы и другие, систематически идущие к своей цели. В чем она? Затемнить свет Вашей славы, Ваше Величество, и ослабить силу значения святой, исконной и всегда спасительной на Руси идеи Самодержавия. Восторг и умиление, оставшиеся во Львове после Вашего там пребывания, и радость, вызванная Вашими словами, надо было заслонить пред лицом всего народа и надо было покрыть крикливым триумфом чествование Родзянки, который всегда и всюду добивается поставить народное представительство на не свойственную ему высоту, в положение вершителя судеб России и всего мiра. Это представительство всемерно и сознательно выдвигают в противовес и противоположность Вашей, Богом данной Вам власти.
Ваше Величество! На Карпатах льется русская кровь, идут ожесточенные бои и гремят вражеские пушки, а во Львов, в присутствии и.д. генерал-губернатора, военных, гражданских властей и учащихся чествуют председателя одной из законодательных палат в России, говорят ему речи, выслушивают его ответ, и не гимн – наша родная молитва за Царя – гремит в этом официальном собрании, а какие-то музыкальные номера исполняются до поздней ночи.
Ваше Императорское Величество! Эти безтактные выходки и неуместные фигурирования нескромного председателя Думы были бы только смешны, если бы наблюдались они в мирное, обыкновенное время. Но, когда они происходят в районе пока военной лишь оккупации, они становятся по своим отголоскам в России опасными и нелепыми» («Дневники и документы из личного архива [Императора] Николая II». Минск. 2003. С. 189-190).
Вскоре выяснилось, что та поездка была чревата не только непосредственной опасностью для жизни Государя. Вспомним, кстати, тут и слова обращенные к Государю блаженной Паши Дивеевской: «садись за стол», означавшие «сиди на месте покойно», и предупреждения Царского Друга.



Австрийские войска в Карпатах. 1915 г.

Ненадежность нашего положения в Галиции была хорошо ведома Ставке еще во время поездки Государя, на которой, тем не менее, настаивали. А.И. Спиридович вспоминал свой разговор вечером 10 апреля в Перемышле с генералом Д.Н. Дубенским, «успевшим уже понасобирать сведений от штабных» о ненадежности наших перспектив в завоеванном крае. При этом он ссылался на мнение генерал-квартирмейстера Ставки Ю.Н. Данилова. «…Если в Ставке, – возмутился А.И. Спиридович, – считают, что наше положение в Галиции недостаточно прочно, тогда не надо было уговаривать Государя ехать в Галицию. Это Ставка надумала эту поездку. Ставка всё и организовала. Близкие люди говорили Государю, что поездка сейчас несвоевременна, что лучше подождать до конца войны. Для чего же Ставка всё это сделала?» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 123-124). К сожалению, все эти справедливые вопросы так и остались тогда (да и теперь еще отчасти) без надлежащего ответа.


Русинки покидают свои жилища.

12 апреля в одном из купе Императорского поезда состоялось продолжение перемышльского разговора. Генерал Д.Н. Дубенский сообщил кое-какие новые подробности: «Черный Данилов уже ходит, как туча, а Янушкевич нервничает. Ведь эта…, – генерал непочтительно выругался, – только и умеет, что нервничать. Не было бы худа». Перешли на петроградские новости. «“Ну, […] теперь Вы нам сообщите, что у Вас там, в Петербурге, Григорий Богомерзкий делает”, – обратился, по обыкновению, ко мне Дубенский, именуя так Распутина. Все расхохотались. Я рассказал, что […] у одного знакомого он очень сердился, что Государя уговорили ехать в Галицию, так как он считал, что эта поездка “безвременна”, но что он молится и потому сойдет в поездке благополучно. Мой корреспондент подшучивал, конечно, насчет молитв старца, но относительно несвоевременности поездки писал серьезно и прибавлял, что некоторые очень неодобрительно отзываются за это о Ставке. Дар ясновидения у Распутина был большой и то, что он накаркал в столице, как будто стало оправдываться относительно Галиции. Дубенский был смущен, а мы стали смеяться, что он работает заодно со Старцем. Поговорив еще немного, мы пошли в купе и Дубенский долго еще ворчал и возился по соседству со мной, что всегда случалось, когда он был в дурном расположении духа» (Там же. С. 129-130).
Дочь Г.Е. Распутина подтверждала это мнение своего отца, сообщая некоторые дополнительные подробности: «“Помоги Бог, – сказал он Вырубовой, сообщившей ему о предполагаемой поездке. – Не время Ему туда отправляться. Государь не увидит Своего народа, а в этих городах все не за Россию. Конечно, очень интересно, но лучше Ему после войны туда отправиться”. […] В апреле 1915 г., несмотря на настояния моего отца, Государь отправился во Львов. Вскоре после этого началось отступление русских из Галиции. И 12 июня, как мы знаем, Государыня в одном из писем к Государю сказала о падении Львова: “…Грустно, что он попал в другие руки. Теперь Вильям [Вильгельм II] наверное спит на кровати старого Фр[анца] И[осифа], на которой Ты одну ночь проспал. Мне это не нравится, это унизительно…” Мой отец был прав. Поездка во Львов была преждевременной» («Дорогой наш Отец». С. 111).



Германские кирасиры входят в отбитое у русских село возле Львова. Немецкая открытка.

Есть у нас и другие свидетельства неприятия Г.Е. Распутиным этой поездки – письма Государыни.
(6 апреля): «Au fond Наш Друг предпочел бы, чтобы Ты поехал в Завоеванные области после войны – пишу Тебе это между прочим».
(7 апреля): «Когда Аня сказала Ему по секрету (так как Я просила Его особых молитв для Тебя) о Твоем плане, Он, странным образом, сказал то же, что и Я, – что в общем Он не одобряет Твоей поездки и “Господь пронесет, но безвременно (слишком рано) теперь ехать, никого не заметит, народа Своего не увидит, конечно, интересно, но лучше после войны”. Он не советует брать с собою Н[иколашу] – находит, что всюду Тебе лучше быть одному, и с этим Я вполне согласна».
Как видим, лишь только после того, как обнаружилось непреодолимое желание поехать в Галицию, Григорий Ефимович благословил и стал молиться. Поездка прошла благополучно, однако последствия не замедлили явиться.
19 апреля 1915 г. началась наступательная операция Центральных Держав на Восточном фронте, более известная как Горлицкий прорыв, сведшая на нет все наши победы в Галиции.
6 мая был день рождения Государя. Но, к сожалению, как справедливо отмечал А.И. Спиридович, «все эти личные радости тускнели из-за тревоги о том, что делается там, в далекой Галиции, где еще так недавно раздавалась веселая победная песня наших солдат, где только что Государь смотрел дивные войска. Оттуда сообщали, что сегодня немцы бомбардировали Перемышль. Тревожные были сведения и в следующие дни. Даже Троицын день, когда и церковь, и поезда, и все штабные домики и бараки украсились молодыми березками, даже и этот день не казался радостным, как обычно у нас на Руси» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 149).



«Реквизиции меди в Галиции». На переднем плане церковные колокола, которые, как отмечалось нами ранее, изымались и в Польше: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/450904.html
...Странное предвестие большевицких безчинств 1920-х годов.


«…Мог ли Я, – писал Государь из Ставки 11 мая, – уехать отсюда при таких тяжелых обстоятельствах. Это было бы понято так, что Я избегаю оставаться с армией в серьезные моменты. Бедный Н[иколаша], рассказывая Мне всё это, плакал в Моем кабинете и даже спросил Меня, не думаю ли Я заменить его более способным человеком. Я нисколько не был возбужден, Я чувствовал, что он говорит именно то, что думает. Он всё принимался Меня благодарить за то, что Я остался здесь, потому что Мое присутствие успокаивало его лично».
21 мая был потерян Перемышль, 9 июня оставлен Львов. Покидали город впопыхах. В панике срывались русские вывески. Наместничество спешно переезжало в Броды на границу Волыни («Записки графа Д.Ф. Гейдена (1914-1917 гг.)» // «Военно-Исторический Вестник». № 39. Париж. 1971. С. 19-20».
В Петрограде, писал А.И. Спиридович, стали «кричать с каким-то удивительным злорадством о начавшихся наших неудачах в Галиции. […] Петербург кипел. Непрекращающееся отступление в Галиции и слухи о больших потерях породили всплеск ругани и сплетен. Говорили, что на фронте не хватает ружей и снарядов […] Бранили генералов […], бранили Ставку […] Бранили бюрократию…» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 147, 150).



Генерал-фельдмаршал Гинденбург со штабом и австрийским командованием в отвоеванном у русских Львове. 3 августа 1915 г.

В те дни Государыня весьма тактично напомнила Своему Супругу слова старца.
(11 июня): «Он был против Твоей поездки в Л[ьвов] и П[еремышль] и теперь мы видим, что она была преждевременна»
(12 июня): «Тяжело, что нам пришлось оставить тот город, – хотя он не был вполне нашим, всё же горько, что он попал им в руки. – Теперь Вильгельм, наверное, спит в постели старого Франца-Иосифа, которую Ты занимал одну ночь. Мне это неприятно, это унизительно, но можно перенести. Но при мысли, что те же поля сражения будут опять усеяны трупами наших храбрых солдат, сердце разрывается».
(24 июня): «Не говори, что Ты приносишь несчастие. С Л[ьвовом] и П[еремышлем] это так случилось потому, что Наш Друг знал и предупреждал Тебя, что это было преждевременно, Ты вместо того послушался Ставки».



Обложки книг одного из генералов-предателей М.Д. Бонч-Бруевича: «Потеря нами Галиции в 1915 году». Части первая и вторая. М.-Л. 1920-1926.

Через некоторое время после февральского переворота 1917 г. генералу графу Д.Ф. Гейдену довелось проездом побывать в знаменитой Белой Кринице около города Серета – в старообрядческой митрополии: «Я зашел навестить митрополита Макария Лобова, симпатичного старика, который меня очень любезно принял […] Несмотря на наводнение монастыря нашими солдатами-комитетчиками, которым и здесь почему-то понадобилось изображать из себя начальство, в приемной митрополита на самом видном месте висел портрет Государя и всей Царской Семьи, что так сразу стало преследоваться Временным правительством и его агентами на местах. Только тут, в Австрии, нашел себе безопасное место Русский Царь под покровительством старообрядческого митрополита…» («Записки графа Д.Ф. Гейдена (1914-1917 гг.)» // «Военно-Исторический Вестник». № 41. Париж. 1972. С. 11).


Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (62)




«Безвременная поездка» (продолжение)


Ближайшие Императору люди, отвечавшие за Его личную безопасность, первыми высказали серьезные опасения в связи с предстоявшей поездкой.
«Я был поражен, – писал отвечавший за охрану Царя А.И. Спиридович. – Как Государь поедет во Львов? В город только что отвоеванный у неприятеля, где мы ничего не знаем. Как же можно так рисковать, да еще во время войны, ведь это безумие? Генерал Воейков был вполне согласен со мной: поездка эта весьма рискованная, меры приходится принимать наспех, но такова воля Государя» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 115).
«Когда Государь мне подтвердил сказанное Великим Князем Николаем Николаевичем, – вспоминал Дворцовый комендант, – я выразил опасение о преждевременности принятого Его Величеством решении, на что Государь мне сказал, что уступил настойчивой просьбе Великого Князя, придающего большое значение безотлагательности этой поездки» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 122).



Русские солдаты на улицах Львова.

Поездка Государя была полной неожиданностью и для русских властей в Галиции.
Генерал-губернатор граф Г.А. Бобринский, лишь на днях разговаривавший с Императором в Ставке, «был поражен предстоявшим приездом Государя». Только что прибывший из Киева назначенный во Львов полицмейстер полковник Скалон «находился в полном нервном расстройстве. Он откровенно заявлял, что ничего не знает, что в городе делается и со слезами просил спасти положение и выручить его». «Пришлось, – вспоминал А.И. Спиридович, – прежде всего успокоить его, убедить начать работать, сделать всё возможное, а там, что Бог даст» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 117-118).
Однако и сам Александр Иванович нервничал. И было с чего: «…На пути Государева проезда по городу, хотя и будут выставлены все наличные в городе войска, но будет допущено и всё население, которого никто не знает, я увидел, что мой небольшой отряд охраны, взятый из Ставки, потеряется, как песчинка в этих десятках тысяч населения. О серьезности охраны нашими силами при такой обстановке нечего было и думать. И невольно мысль обращалась к тем, кто толкнул Государя на эту поездку, толкнул на риск очутиться среди моря неизвестного люда, среди войны, когда рядом с самыми преданными Царю славянами окажутся и сознательные немцы-патриоты. Всё может быть, всё может статься. Я знал, что все эти шпалеры войск по пути проезда лишь красивая декорация, так как, увидев Царя, солдаты будут в таком восторженном экстазе, будут настолько поглощены созерцанием Царя, что при нешироких улицах, при недостатке полиции и охраны позади войск, в толпе, энергичный преступник всегда сумеет броситься через строй по направлению Царского экипажа. А нашей силы так мало» (Там же. С. 118).



На львовских улицах.

«Наш Друг, – писала Царица Государю 13 апреля, – […] все эти ночи горячо за Тебя молился, – почти не спал, так безпокоился за Тебя – ведь какой-нибудь паршивый еврей мог бы причинить несчастье».
Царица и отвечавший за личную охрану Императора А.И. Спиридович сразу же определили инициаторов этой поездки – Великий Князь Николай Николаевич и его окружение.
А ведь в Барановичах до тех пор не жаловали эти поездки Государя на фронт. «…Наша Ставка, – писал А.И. Спиридович, сопровождавший Царя практически во всех Его выездах, – вообще не любила этих непосредственных собеседований Государя с войсками и их непосредственными начальниками. Мало ли, какой правды не выскажет офицер Государю на Его прямой вопрос, глядя в Его лучистые глаза. Язык не поворачивался сказать неправду. А правда не всегда нравилась Ставке. Там Государю часто говорили, принимая во внимание, прежде всего, различные политические соображения» (Там же. С. 124).
А тут вдруг Ставка сама задумывает эту поездку, всячески подталкивая на нее Государя. Во имя каких целей?
«Поездка, – был уверен А.И. Спиридович, – придумана Ставкой. Предложена Государю Великим Князем. Ставка брала на себя всю организацию поездки и настолько, что из Царского гаража брали только один автомобиль лично для Государя. Великий Князь, Янушкевич и князь Орлов придумали и провели эту поездку». К ее планированию, как оказалось, был причастен и генерал М.В. Алексеев. Передавали также, что генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов «не разделяет этого плана, но что Янушкевич и Великий Князь стоят за него» (Там же. С. 115-116).
Учитывая детальное продумывание Ставкой этой поездки Государя, весьма странным было то, что Дворцовый комендант генерал В.Н. Воейков до последнего момента не был поставлен об этом в известность. «В первых числах апреля, – вспоминал он, – Государь отбыл в Ставку […] По прибытии Государя в Ставку, Великий Князь Николай Николаевич, не предупредив меня, предложил Его Величеству совершить поездку в Червоную Русь (Львов, Самбор и Перемышль). Все предварительные обсуждения Высочайшего посещения Галиции происходили, как впоследствии обнаружилось, между Великим Князем Николаем Николаевичем, генералом Янушкевичем и князем Орловым втайне от меня. Как Государь, так и Его Свита смотрели на эту поездку, как на нежелательную в настоящий момент. Узнал я о принятом Государем решении от Великого Князя Николая Николаевича…» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 122).
А.И. Спиридович уточнял обстоятельства, при которых Дворцовый комендант был об этом информирован: «Когда Великий Князь получил согласие Государя на эту поездку, он, выйдя из вагона Его Величества, с торжествующим видом объявил генералу Воейкову, что Государь изволил согласиться на поездку, но чтобы Дворцовый комендант не безпокоился, так как штаб уже всё предвидел и всё подготовил для поездки. Несколько минут спустя Государь передал Воейкову о Своем согласии поехать в Галицию, сказав, что Великий Князь очень настаивал на безотлагательной поездке. Когда генерал Воейков пошел разговаривать с Янушкевичем о том, что сделано штабом по поводу поездки, то, по красочному выражению генерала, “он увидел только палец Янушкевича, показывающий на плане Галиции маршрут следования Государя и на этом вся подготовка штабом поездки оказалась оконченной”» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 115-116).
Несчастия тогда удалось избежать благодаря молитвам Г.Е. Распутина, распорядительности А.И. Спиридовича и всеобщему восторгу местного населения.
«Наш Друг благословляет Твою поездку», – пишет Государыня 9 апреля.
«Аня, – сообщает Она на следующий день, – передала Нашему Другу содержание Твоей телеграммы. Он благословляет Тебя и очень рад, что Ты счастлив».
Григорий Ефимович передал в благословение Императору икону св. праведного Симеона Верхотурского, которую Царица пересылает Государю вместе с письмом от 8 апреля: «Посылаю Тебе на память икону Св. Симеона В[ерхотурского], оставь ее всегда висеть в Твоем купе, – как ангела-хранителя; Тебе понравится запах дерева».
«…Самое теплое спасибо за […] икону Св. Симеона Верх[отурского]», – отозвался 12 апреля Государь.
Благодаря помощи начальника гарнизона генерала Веселаго, А.И. Спиридович в кратчайшие сроки сумел обучить выделенных ему 500 унтер-офицеров, которые вместе с малочисленным отрядом охраны сумели обезпечить безопасность пребывания Императора во Львове (Там же. С. 118-119).



Львов накануне прибытия Царя.

Уже первые минуты пребывания Русского Царя во Львове быстро рассеяли все страхи и опасения. «Встреча со стороны населения, – вспоминал Александр Иванович, – была настолько горяча, а население было не русское, что как-то невольно пропал всякий страх за возможность какого-либо эксцесса с этой стороны» (Там же. С. 120).
О той поездке сохранилось немало свидетельств. Прежде всего, это дневник и письма Самого Императора, а также воспоминания лиц, бывших свидетелями этих событий.
Из дневника Государя (9.4.1915): «Знаменательный для Меня день приезда в Галицию! В 10 час. прибыл на ст. Броды. Сейчас же пошел в вагон Николаши, где выслушал доклад штаба и затем полк. Мосягина, описавшего наступление нашей 3-й армии от границы до Львова. Кончил бумаги и письмо Аликс».
«Вот Я и здесь, на бывшей австрийской земле, – писал Он в том самом письме. – Чудная, жаркая погода […], после завтрака уезжаю во Львов в автомобиле».
В письме от 12 апреля Он еще раз вернулся к этому дню: «9-го апреля Я приехал в Броды, пересекши старую границу. Н[иколаша] находился уже там со своим штабом».
Из дневника Государя (9.4.1915): «В вагонах делалось жарко. Завтракали в 12 ч. и затем выехал в моторе с Николашей и Янушкевичем. Чем дальше, тем местность становилась красивее. Вид селений и жителей сильно напоминал Малороссию. Только пыль была несносная. Останавливался несколько раз на месте сражений в августе м-це; видел поблизости дороги братские могилы наших скромных героев. Солнце пекло как летом».
И вновь письмо от 12 апреля: «…Позавтракал и выехал вместе с Н[иколашей]. Было жарко и ветрено. Поднятая нами пыль покрыла нас, как белым саваном. Ты даже не представишь Себе, на что мы были похожи! Мы два раза останавливались и выходили посмотреть на позиции наши и австрийские во время первых великих боев в августе прошлого года; множество крестов на братских могилах и отдельных могилках. Поразительно, какие длинные марши армия проделывала тогда с боем каждый день!»
«Приняв доклад о положении дел на фронте и позавтракав, – читаем в мемуарах А.И. Спиридовича, – Государь выехал на автомобиле во Львов. Государь ехал с Великим Князем и Янушкевичем. За Ним следовали автомобили, где находились Великие Князья Петр Николаевич, Александр Михайлович, Принц А.П. Ольденбургский и Свита. День был жаркий и вереница автомобилей катила, окутываемая клубами пыли» (Там же. С. 119).
«В час дня, – писал генерал В.Ф. Джунковский, – Государь выехал из Брод по шоссе на автомобиле по направлению Львова. Один за другим неслись автомобили по шоссе среди деревень, местечек, православных храмов, костелов. Население работало в полях, молодежи не было видно, все больше женщины и старики, местами попадались братские могилы, наши и австрийские. У одной из деревень на полпути Государь остановился, чтобы выслушать доклад о происходивших на этом месте боях, затем прошел к могилам павших русских, читал надписи, преклонял колени» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. М. 1997. С. 537-538).
«По пути два раза останавливались на местах сражений, – писал генерал А.И. Спиридович. – […] Несколько раз Он подходил к белым могильным крестам, которыми был усеян столь победоносно пройденный Русской Армией путь. Около пяти часов подъехали ко Львову. На границе города, на холме, ожидал с рапортом генерал-губернатор Бобринский. Сойдя с автомобиля, Государь принял рапорт. Великий Князь как колоссальнейшая статуя, стоял, вытянувшись, на автомобиле, отдавая честь. Около него застыл Янушкевич. Затем приехавшие стряхнули пыль, и кортеж тронулся дальше» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 119-120).



Император Николай II принимает рапорт генерал-губернатора Галиции графа Г.А. Бобринского при въезде во Львов. В автомобиле стоят: Верховный главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич и начальник его штаба генерал Н.Н. Янушкевич. Слева от автомобиля стоит Дворцовый комендант генерал В.Н. Воейков. 9 апреля 1915 г.
На капоте Царского автомобиля марки Delaunay-Belleville хорошо виден гамматический крест.



«Около половины шестого, – сообщал Царь в письме от 12 апреля, – мы немножко почистились – на пригорке нас встретил Бобринский, и мы поехали прямо во Львов. Очень красивый город, немножко напоминает Варшаву, пропасть садов и памятников, полный войск и русских людей! Первым делом Я отправился в огромный манеж, превращенный в нашу церковь, где может поместиться 10 000 человек; здесь за почетным караулом Я увидел обеих Моих сестер. […] …Перед самым заходом солнца подъехал к ген.-губ. дворцу. Там был выстроен фронтом эскадрон Моих Лейб-казаков. Бобринский повел Меня в свои палаты, некрасивые и неудобные, нечто вроде большого вокзала, такого же стиля, без дверей, если не считать дверей в спальне. Если хочешь знать, так Я спал в кровати старого Франца-Иосифа».
Из дневника Государя (9.4.1915): «В 4 ½ на спуске с горы был встречен гр. Бобринским и затем въехал в гор. Львов. По улицам стояло много войск шпалерами и народа. У огромного манежа, обращенного в церковь, стоял почет. караул от 23-го марш[евого] батальона. После молебствия, отслуженного архиеп. Евлогием, посетил лазарет Ольги, где видел и Ксению. Около 6 ½ прибыл во дворец наместника; поч. кар. сотня лейб-казаков. Город производит очень хорошее впечатление, напоминает в небольшом виде Варшаву, но с русским населением на улицах. Вышел на балкон к крестьянам, пришедшим из окрестностей. После обеда назначил Бобринского генерал-адъютантом».



Прохождение войск перед Государем Императором во Львове. 9 апреля 1915 г.

«Все чувствовали необычайное волнение, подъезжая к столице Галиции, – продолжал свои воспоминания генерал В.Ф. Джунковский. – Встреча Государя была до того торжественна, как будто этот город всегда был русским. Я сам никак не ожидал увидеть то, что я увидел. При въезде, у городской заставы, Государя встретил генерал-губернатор граф Бобринский. На улицах стояли войска со знаменами и хорами музыки, учащиеся и толпы народа, буквально запрудившие все улицы по пути следования Государя. Казалось, всё население вышло приветствовать Русского Царя. Многие дома были разукрашены, везде были русские национальные флаги. Государь проследовал в гарнизонную церковь, устроенную в австрийском огромном манеже, около которого принял почетный караул. При входе в церковь Государя встретили Великие Княгини Ксения и Ольга Александровны. Преосвященный Евлогий приветствовал Государя краткой речью» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 538).
По некоторым данным, присутствовала во Львове и Великая Княгиня Елизавета Феодоровна. Современные ее биографы утверждают, что она даже «вызвалась заменить» собою заболевшую Царицу. «На фотографиях, сделанных во время львовского парада, она рядом с Николаем Вторым, в темном монашеском платье, с четками в руках. Это была официальная церемония. Крики “ура” предназначались не только Николаю Второму, но и Елизавете как Члену Императорской Фамилии» (В. Маерова «Великая Княгиня Елизавета Феодоровна». М. 2001. С. 298. Ср.: Л.П. Миллер «Святая мученица Российская Великая Княгиня Елизавета Феодоровна». М. 2006. С. 222). Утверждения эти, призванные в очередной раз возвеличить «великую матушку», весьма странны, ибо ни Государь, ни сторонник Елизаветы Феодоровны генерал В.Ф. Джунковский не упоминают о ее присутствии, в отличие, например, от Царских сестер.
«Нас встречали, – рассказывала Великая Княгиня Ольга Александровна, – бурными проявлениями радости, из всех окон на нас сыпались цветы. Ники предупредили, что за печными трубами на крышах домов могут прятаться снайперы. Я тоже слышала о подобной опасности, но в ту минуту никто из нас не боялся смерти. В последний раз я ощутила ту таинственную связь, которая соединила нашу Семью с народом. Мне никогда не забыть этот триумфальный въезд во Львов» (Великая Княгиня Ольга Александровна «Мемуары». М. 2003. С. 159).



Его Величество Государь Император и Их Императорские Высочества Августейшие Сестры Государя Императора Ольга Александровна и Ксения Александровна у львовской гарнизонной церкви. 9 апреля 1915 г.

Однако за всей этой внешней торжественностью, словно змеи, шевелились интриги.
Их наличие (пусть и в другой сфере) почувствовал архиепископ Волынский и Житомирский Евлогий (Георгиевский). «Вскоре после Пасхи во Львове стал циркулировать слух о прибытии Государя в Галицию. Понятно, какое всеобщее волнение вызвал этот слух. Подумать только: после стольких веков подъяремная, многострадальная Галицко-Русская земля увидит своего желанного, столь долгожданного Русского Царя! Я поехал к генерал-губернатору за информациями. Он подтвердил справедливость вести, но тут же прибавил, что Государь едет исключительно к войскам, чтобы их ободрить, осмотреть только что взятую крепость Перемышль, и т.д., а отнюдь не к населению, которое еще не Его подданные. “Поэтому никакие манифестации, патриотические или политические, не могут быть допущены, – заявил генерал-губернатор, – и в вашем приветственном слове этих мотивов не следует затрагивать”. От этих слов повеяло на меня неприятным бюрократическим холодком. Через несколько дней приезжает ко мне во Львов протопресвитер Г.И. Шавельский и опять разговор о встрече Государя. “Я к вам, – сказал он, – по поручению Верховного главнокомандующего. Государь едет только к армии, и потому при встрече не следует касаться никаких вопросов – только приветствие самого общего характера”. Это вторичное напоминание о том, как приветствовать Государя, меня очень задело.
– Я уже не молодой архиерей и не нуждаюсь в указаниях, как мне встречать своего Государя, – довольно резко возразил я. О. протопресвитер был моей репликой слегка обижен.
– Ну, смотрите сами, – сказал он. – Главнокомандующий шутить не любит.
– Благодарю за предупреждение и беру на себя полную ответственность за все свои слова и действия, – ответил я. Может быть, грешу, но мне показалось, что ему (как и генерал-губернатору) было неприятно, что встречать Государя буду я, а не он.



Император Николай Александрович принимает парад во Львове в присутствии Великого Князя Николая Николаевича.

Велик и трогателен был восторг галичан, когда они узнали, что к ним едет Русский Царь. Несмотря на то, что точная дата приезда всячески от них скрывалась и вся железная дорога от границы до Львова была оцеплена солдатами, они узнали о времени приезда и с церковными хоругвями и иконами крестными ходами устремились к железной дороге – стояли шпалерами по пути следования Царского поезда. […]
Огромный храм был переполнен до тесноты: генералы, офицеры, солдаты, русские, служащие в разных ведомствах (среди присутствующих я увидел председателя Государственной думы Родзянко), местное галицкое население – все слилось воедино; длинная вереница священнослужителей, в золотистых облачениях, с о. протопресвитером Шавельским впереди, – и всё это шествие возглавлялось мною. Момент был не только торжественный, но и волнующий, захватывающий душу…
Государь прибыл в сопровождении Верховного главнокомандующего, Великого Князя Николая Николаевича и генерал-губернатора графа Бобринского. Приехал Он без всякого торжественного церемониала, в рабочей военной тужурке, быстро выскочил из автомобиля, на ходу бросив недокуренную папиросу, поздоровался со Своими сестрами Ксенией Александровной и Ольгой Александровной, стоявшими при входе в храм в костюмах сестер милосердия, и направился ко мне. Забыв все предостережения, я начал свою речь… В ней я выразил всё, чем были полны души православных галичан:
– Ваше Императорское Величество, Вы первый ступили на ту древнерусскую землю, вотчину древних Русских Князей – Романа и Даниила, на которую не ступал ни один Русский Монарх. Из этой подъяремной, многострадальной Руси, откуда слышались вековые воздыхания и стоны, теперь несется к Вам восторженная осанна. Ваши доблестные боевые орлы, сокрушив в своем неудержимом стремлении вражеские твердыни, взлетели на непроходимые, недоступные снежные Карпаты, и там, на самой вершине их, теперь вьет свое гнездо могучий Двуглавый Российский Орел…
Я говорил со всею силою охватившего меня воодушевления и убеждения, ибо непоколебимо был убежден в конечном торжестве русского оружия; чувствовал я и отклик моих слов в сердцах присутствующих; у многих на глазах блестели слезы… Главнокомандующему моя речь была не по душе, он с досадой крутил ус и кусал губы, тихо ворча: “Вот, не послушался…” (это мне передавали стоявшие близ него люди). Государь тепло меня поблагодарил: “Благодарю вас за сердечное слово”» (Митр. Евлогий (Георгиевский) «Путь моей жизни». С. 247-248).



Группа военных встречает автомобильный кортеж Императора Николая II у здания Евгенинского госпиталя № 1 имени Ея Императорского Высочества Великой Княгини Ольги Александровны. 9 апреля 1915 г.

«Слово Владыки, – писал генерал А.И. Спиридович, – хватает за сердце. Кое-кому из скептиков оно не нравится, но Государь горячо благодарит Владыку. Служат молебен. Он кажется особенно осмысленным. […] Государь был очень растроган оказанным Ему галичанами приемом. После обеда Он высказал это нескольким из начальствующих лиц. Высказал и архиепископу Евлогию, которого еще раз поблагодарил за приветствие в церкви» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 120-121).
Как видим, одним из тех, кто пытался (и небезуспешно) интриговать против Владыки Евлогия, был мнивший себя знатоком униатского вопроса, «николаевец» протопресвитер Георгий Шавельский. Впрочем, всё это он отчасти и сам описал в своих весьма пристрастных мемуарах (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 165-182).
«По окончании молебствия, – читаем далее в воспоминаниях Владыки, – я поднес Государю Почаевскую икону Божией Матери со словами: “Пусть эта святая икона напомнит Вам о посещении Вами Юго-Западного края вместе с Вашим покойным Родителем, еще в бытность Вашу Наследником Цесаревичем, когда множество галичан прорвали пограничный кордон, чтобы видеть Русского Царя. Покойный Государь заметил их и обратился к ним с такими знаменательными словами: ‘Я знаю вас, Я помню вас, Я не забуду вас’. Эти слова, – сказал я, – теперь находят свое осуществление в лице Вашего Величества”. […]
Вечером у генерал-губернатора состоялся обед, на который я тоже был приглашен. Государь был очень весел, ласково беседовал со всеми, в том числе и со мной […] Генерал-губернатор граф Бобринский тут же был пожалован генерал-адъютантом и на него надели царские аксельбанты и вензеля. Во время обеда на площади перед генерал-губернаторским домом послышалось какое-то движение и пение. Оказывается, мои православные галичане с крестами, хоругвями и иконами, несмотря на запреты, прорвались во Львов и запели Русский национальный гимн “Боже, Царя храни!”. Государь встал, вышел на балкон, прослушал гимн и сказал несколько сердечных слов. Восторг народа был неописуемый, нельзя было без слез видеть и слышать, как эти бедные галичане кричали “ура” своему Русскому Царю и долго не расходились, продолжая петь свои церковные и народные песни» (Митр. Евлогий (Георгиевский) «Путь моей жизни». С. 249).
«Народ ревел от восторга, – писал генерал А.И. Спиридович. – Крестились и плакали» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 121).



Император Николай II беседует с офицером у гарнизонной церкви во Львове. Среди присутствующих Герцог Петр Александрович Ольденбургский (в то время муж муж сестры Государя, Великой Княгини Ольги Александровны), Великие Князья Николай Николаевич, Петр Николаевич и Александр Михайлович, министр Императорского Двора граф В.Б. Фредерикс, Дворцовый комендант генерал В.Н. Воейков, начальник военно-походной канцелярии Императора генерал-лейтенант князь В.Н. Орлов и другие. 9 апреля 1915 г.

Восторженную встречу галичанами Императора оценила и Государыня. (11 апреля): «В газетах я прочла краткую телеграмму Фредерикса из Львова, описывающую собор, крестьян, обед, назначение Бобр[инского] в Твою Свиту – какой великий исторический момент! Наш Друг в восторге и благословляет Тебя. Сейчас прочла в “Новом времени” всё про Тебя и так тронута и горда за Тебя. И как хороши были Твои слова на балконе – как раз то, что надо! Да благословит и объединит Господь эти славянские области с их старинной матерью Россией в полном, глубоком, историческом и религиозном значении этого слова! Всё приходит в свое время, и теперь мы достаточно сильны, чтобы удержать их за собой, а раньше мы этого не могли […] Как Николай I был бы счастлив! Он видит, как Его Правнук завоевывает эти старинные области и отплачивает Австрии за ее измену. А Ты лично завоевал тысячи сердец, Я это знаю, Твоим мягким и кротким характером и лучистыми глазами – каждый побеждает тем, чем Бог его одарил. Господь да благословит Твою поездку!..»


Продолжение следует.

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (61)




«Безвременная поездка» (начало)


Так иди, солдат, и ратай,
И воюй нам край богатый.

Любовь СТОЛИЦА.


В результате Галицийской битвы, начавшейся 5 августа 1914 г., 20 августа русские войска заняли Галич, а 21 – Львов.


Демонстрация во Львове по поводу объявления войны. Австрийская открытка.

Перед самым взятием этого древнего русского города блаженная Паша Дивеевская стала ночью на молитву. Отмолившись, сказала: «Государь, садись за стол, станови самовар, пей чай и садись обедать» (Игумен Серафим (Кузнецов) «Православный Царь-Мученик. Сост. С.В. Фомин. М. 1997. С. 480).
Ближние справедливо истолковали эти слова как предсказание победы. Но, как оказалось, был в них еще и иной смысл. Игумен Серафим (Кузнецов) на той же странице своей книги приводил и другие слова Блаженной, сказанные позднее иному лицу по другому поводу: «Сядь да кушай», что значило «сиди на месте покойно». Это последнее толкование, как мы увидим далее, тоже имело отношение к делу.



Разгром австрийской армии подо Львовом. Русский лубок.

Первым во Львов вступил разъезд Ахтырского гусарского полка.
21 августа 1914 г., вспоминал генерал граф Д.Ф. Гейден, «мы к 11 ч. утра подъехали к восточной Львовской заставе. […] Из города были вызваны местные власти, которые подтвердили […], что до рассвета австрийские войска покинули город вследствие телеграммы Императора Франца Иосифа сдать город без боя, чтобы не разорять его и жалея жителей. […]



Вице-президент Львова Тадеуш Рутовский вручает ключи от Львова командиру 42-й пехотной дивизии генерал-лейтенанту Василию Павловичу (Готлибу-Вильгельму) Роде, награжденному за взятие города орденом Святого Георгия 4-й степени. Лычаковская рогатка 3 сентября 1914 г.

Я ехал за первой ротой в автомобиле и видел всю картину нашего торжественного входа во Львов. Впереди шел оркестр музыки. Каково было наше удивление, когда мы, спустившись в город, увидали, что Львов, несмотря на военные действия, живет своей полной жизнью: двигаются трамваи, открыты все магазины, праздничная толпа наполняет улицы, на балконах и в открытых окнах разодетые дамы, бросающие сверху цветы, приветственные крики на всех перекрестках, на двигающийся шагом мой автомобиль вскакивают на подножки русские дамы и дети, сердечно приветствуя нас, пожимают руки, подносят цветы и говорят на вполне понятном нам почти родном языке.


Вступление казаков во Львов.

Редко, когда я испытывал подобное чувство патриотизма и народной гордости, я – славянофил, всю жизнь мечтавший, что когда-нибудь русский народ закордонной России соединится с нами и “Збруч пересохнет”, по словам моего друга Владимiра Бобринского, говорившего это несколько лет перед тем русским галичанам на каком-то славянском съезде.
Видеть воочию исполнение своих мечтаний, которые я столько лет носил в своем сердце во время поездок своих, как офицер Генерального Штаба, в пределах Галиции и Буковины и вступать с первым эшелоном русских войск во Львов, разве это не радость и не награда за все труды положенные в это дело еще 20 лет тому назад. Мало кому это посчастливилось в жизни» («Записки графа Д.Ф. Гейдена (1914-1917 гг.)» // «Военно-Исторический Вестник». № 37. Париж. 1971. С. 15).



Граф Владимiр Алексеевич Бобринский (28.12.1867–9.11.1927) – родился в Петербурге. Сын министра путей сообщения. Учился в Московском университете, который вынужден был покинуть после участия в студенческих выступлениях. Вступил вольноопределяющимся в Лейб-Гвардии Гусарский полк (1890). Сдал экзамены при Михайловском артиллерийском училище. Через год вышел в запас. Учился в Париже и Эдинбурге. Крупный помещик и сахарозаводчик. Председатель Богородицкой уездной земской управы (1895-1898). Богородицкий предводитель дворянства (с 1904). Член Государственной думы II, III и IV созывов от Тульской губернии. Октябрист, затем умеренно-правый. Основал «Галицко-русское благотворительное общество» (1907); участник Славянского конгресса в Праге (1908). Поддерживал русофильское движение в Прикарпатской Руси; через него осуществлялось финансирование русской прессы в Австро-Венгрии (в Вене, Львове и Черновцах). Вступил в военную службу (июль 1914). Корнет Лейб-Гвардии Гусарского полка. Участвовал в боях, был награжден орденом и произведен в поручики. Демобилизовался (8.6.1915). Возвратился к думской деятельности. Лидер группы прогрессивных националистов, вошедших в Прогрессивный блок. Товарищ председателя Государственной думы (5.11.1916). Выступил с резкой речью против А.Д. Протопопова (1.12.1916). Председатель Галицко-Русского благотворительного общества (1916). Член Романовского комитета. Возглавлял монархический союз «Наша родина» в Киеве (1918). Участвовал в формировании Южной армии в Киеве. В эмиграции в Югославии и во Франции. Сотрудничал с канцелярией Великого Князя Кирилла Владимiровича. Скончался в Париже. Погребен в семейном склепе на кладбище Монмартр.

На самой большой площади Львова граф завернул в самый большой в городе ресторан Жоржа. «Лакеи, прислуживавшие в ресторане, сообщили нам, что в эту ночь до 12 ч. ночи сидели еще на наших местах австрийские офицеры, а в 12 ч. дня уже завтракали тут русские. Те и другие не подозревали накануне, что это будет» (Там же).
Закусив в ресторане, автор вышел на улицу и «увидел громадную толпу местных жителей, окруживших наш автомобиль и приветствовавших нас, когда мы садились в автомобиль. Тогда я позволил себе, видя сочувствие публики к русским, громко закричать “Да здравствует ваш новый Император Николай II”. И вся толпа сопровождала мою здравицу и наше отбытие громкими криками ура.



Русские солдаты у памятника австрийскому министру графу Голуховскому во Львове.

Объясняю себе сочувствие местных горожан не только тем, что местные русские действительно радовались нашему приходу, но еще тем, что они все так благополучно выскочили из грязной истории, угрожавшей им: боя на улицах и разрушения города. Все это, благодаря благоразумию Австрийского Императора, миновало их, и город снова зажил спокойной мирной жизнью».
Тем временем «очутившемуся в штабе 3-й армии полковнику С.В. Шереметеву Брусилов предложил, как бывшему вице-губернатору на Волыни, ехать сейчас же во Львов и вступить в управление городом на правах губернатора впредь до назначения из Ставки Галицийского генерал-губернатора» (Там же. С. 16).



Сергей Владимiрович Шереметев (5.1.1880–17.3.1968) – родился в С.-Петербурге в семье Командира Собственного ЕИВ Конвоя, пострадавшего в 1888 г в крушении Императорского поезда в Борках, и внучки Императора Николая I. Окончил Морской корпус (1898). Полковник Л.-Гв. Преображенского полка. Волынский вице-губернатор (1912-1915). Военный губернатор Львова. В конце гражданской войны эвакуирован из Новороссийска. В эмиграции во Франции, США и Италии. Скончался в Риме. «Человек горячий, энергичный и в высшей степени увлекающийся, большой патриот и славянофил, друг карпаторуссов и галичан, часто там бывавший в мирное время и муссировавший руссофильское движение. Много этот человек сделал в Галиции пользы, но больше всё же вреда, будучи человеком неуравновешенным и слишком быстрым на решения» («Записки графа Д.Ф. Гейдена (1914-1917 гг.)» // «Военно-Исторический Вестник». № 37. Париж. 1971. С. 13). В эмиграции жил во Франции, скончался и похоронен в Риме.

«Одновременно с занятием Львова частям 3-й и 8-й армий, в тот же день 21 августа частями XXIV корпуса нашей армии была занята древняя столица Галиции Галич, а Заднестровским отрядом нашей же армии г. Черновцы, столица Буковины.
23 августа штаб армии перешел во Львов и поместился в доме наместника Галиции. Брусилов поместился в апартаментах Императора Франца Иосифа, а меня с Бобринским поместили в комнате Наследника Эрцгерцога Карла (будущего Императора Карла V) и жены его Принцессы Зиты, портрет которой висел у меня на стене. Я не воспользовался […] Императорской кроватью, а скромно себе устроился в углу на своей походной. […]
На другой день по прибытии […] Брусилов осматривал город, посетил старинный собор, где был торжественно встречен униатским духовенством, причем местное духовенство, чтобы выйти из затруднения не поминать старого Императора Франца-Иосифа, а также и нового Николая II, молилось за правителей земли сей (понимай, как знаешь)…» (То же // «Военно-Исторический Вестник». № 38. Париж. 1971. С. 7).



Обложка московского журнала «Искры» от 31 августа 1914 г. с портретами генералов Н.В. Рузского и А.А. Брусилова, посвященного взятию Галиции.

Вообще, по словам графа Д.Ф. Гейдена, даже католическое духовенство Западной Галиции «относилось к нам очень корректно. Помню в один воскресный день в самом старом костеле [г. Кросно], построенном еще в XIV веке, где был великолепный орган и прекрасный женский хор, они как-то устроили духовный концерт и пригласили генерала Брусилова со всем его штабом. Половина репертуара была из русских авторов, Чайковского и других. Внимание было полное. Потом показывали богатейшую ризницу. За всё время нашей бытности в Западной Галиции не помню ни одной серьезной жалобы местного населения на наших солдат, а мне, как дежурному генералу штаба армии, это было бы известно» (Там же. С. 14).


Чугунная доска с гербом Австро-Венгрии, находившаяся на пограничном столбе, поваленном русскими солдатами при переходе границы с Галицией.

К 3 сентября австро-венгерские войска были вытеснены за реку Сан. Преследуя противника, Русская армия осадила Перемышль. Крепость пала 9 марта 1915 г. после четырехмесячной осады. Таким образом вся Галиция оказалась занятой Русской армией.
«Сейчас, в эту самую минуту, 11 ч. 30 м., – сообщал Император в письме от 9 марта Государыне, – Николаша вбежал в Мой вагон, запыхавшись и со слезами на глазах, и сообщил о падении Перемышля. Благодарение Богу! Вот уже два дня мы все ждали этого известия с надеждой и тревогой. Падение этой крепости имеет огромное моральное и военное значение. После нескольких унылых месяцев эта новость поражает, как неожиданный луч яркого солнечного света, и как раз в первый день весны! Я начал письмо в спокойном состоянии, но теперь у Меня в голове всё перевернулось вверх дном…»
Чем дальше шла Русская армия вглубь Червоной Руси, тем явственнее разворачивались перед нашими воинами картины истории Родины.



Галицийские русины.

Перед взятием древнего Перемышля штаб армии Брусилова обосновался в одном из древнейших и хорошо сохранившихся замков в Крысовице, некогда принадлежавших князьям Мнишкам. Взорам офицеров предстали великолепные портреты в рост знаменитой Марины Мнишек и Дмитрия Самозванца, жившего тут некоторое время. Они видели даже остатки фонтана, описанного Пушкиным в «Борисе Годунове». Что говорить о великолепной старинной библиотеке и семейном архиве (Там же. С. 12).
Русские бородачи, призванные из ополчения, взявшие сильно укрепленную крепость Перемышль с удивлением рассматривали хранившуюся в кафедральном униатском соборе знаменитую корону первого Русского Короля Даниила Романовича Галицкого (То же // «Военно-Исторический Вестник». № 39. Париж. 1971. С.17).
Руины древней галицко-русской крепости XIII в. на берегу р. Стыри у Луцка. Поле битвы Богдана Хмельницкого с поляками под Берестечко с сохранившимися казацкими могилами (Там же. С. 21; № 40. С. 11). Да разве всё перечислишь!



Памятник Яну Собесскому во Львове на бульваре Франца-Фердинанда.

«По мере продвижения российских войск по территории Галиции и Буковины были образованы две губернии, Львовская и Тернопольская, позже Черновицкая и Перемышльская. Губернии делились на уезды, их администрация и на губернском, и на уездном уровнях практически полностью комплектовалась чиновниками из России. Только двое из местных уроженцев заняли должности помощников начальников уездов. Местные уроженцы использовались лишь в качестве переводчиков и мелких чиновников. Это объяснялось не только недоверием к местным со стороны российской администрации, но и тем, что большая часть местной русофильской интеллигенции была репрессирована австрийскими властями в самом начале войны. В уездах западной Галиции из-за преобладания поляков в населении на должности назначались российские чиновники польской национальности»: https://wikipedia.tel/Галиция


Румынская крестьянка из-под Сторожинца. Рисунок Свена Гедина, сделанный им во время одной из поездок на Восточный фронт в 1915-1916 гг.

Уже через день после взятия Львова, 23 августа, там приступил к работе Военный генерал-губернатор Галиции граф Г.А. Бобринский. В своей программной речи он заявил: «Я буду учреждать здесь русский язык, закон и строй». В качестве Галицийского генерал-губернатора он проводил политику, направленную на скорейшую инкорпорацию Восточной Галиции в состав Российской Империи: https://ru.wikipedia.org/wiki/Бобринский,_Георгий_Александрович


Граф Георгий Александрович Бобринский (11.7.1863–7.3.1928) – происходил из рода, ведущего свое начало от внебрачного сына Императрицы Екатерины II и Г.Г. Орлова. Кузен графа В.А. Бобринского. Родился в С.-Петербурге. В службу вступил вольноопределяющимся в Лейб-Гвардии Гусарский ЕИВ полк (1882). Офицерский экзамен сдал при Константиновском военном училище (1883). В полку оставался до 1887 г., когда был назначен адъютантом Военного министра. Полковник (1896). Генерал-майор (1904). Генерал для особых поручений при Главнокомандующем всеми сухопутными и морским силами, действующими против Японии генерале А.Н. Куропаткине (1904). Зачислен по Военному министерству (1905), а затем переведен в распоряжение Военного министра (1910). Генерал-лейтенант (1910) по армейской кавалерии, затем по Военному министерству. В распоряжении главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта (с 10.8.1914). Соавтор «Временного положения по управлению областями Австро-Венгрии, занятыми по праву войны». Временно и.д. военного генерал-губернатора (с 18.8.1914) и временный военный генерал-губернатор (с 6.10.1914) Галиции. Утвержден в этой должности Императорским указом (19.11.1914). Генерал-адъютант (9.4.1915). Причислен к штабу главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта. После упразднения Галицийского генерал-губернаторства (17.3.1916) находился в распоряжении главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта. Подал в отставку (сент. 1917). Эмигрировал во Францию (1919). Скончался в Париже.

И действительно, вновь посетивший Львов буквально через месяц после вступления туда русских войск граф Д.Ф. Гейден, к своему немалому удивлению, увидел, что город «совершенно за это время преобразился. Везде русские городовые, русские вывески и русские магазины, масса знакомого люда мужчин и женщин из Петербурга, всё понаехало сюда, как на какую-то добычу. Видался я здесь и с новым генерал-губернатором графом Г.А. Бобринским и с его помощником А.П. Половцевым и с зятем своим А.Р. Кнорингом, с Владимiром Бобринским, Д.Н. Чихачевым и многими нашими чиновниками из Каменца, перешедшими на службу из Подолии в Галицию. Город сделался совершенно русским, и казалось тогда, на веки» («Записки графа Д.Ф. Гейдена (1914-1917 гг.)» // «Военно-Исторический Вестник». № 38. Париж. 1971. С. 12).


Первые распоряжения и приказы русских военных властей жителям Львова. 1914 г.

Как мы уже писали, в отношении Галиции, как и вообще ко всем русинам и славянам Австро-Венгрии, в довоенную пору в России не было выработано единой непротиворечивой политики. Эту неготовность России (означавшую, по сути, недостоинство) к несению креста облек в слова, правда применительно к проблеме Царьграда, о. Сергий Булгаков.
Хотя, по его словам, и «назрели всемiрно-исторические события, в которых Россия призвана играть первую роль», и это «могло оказаться великим служением человечеству, открывающим новую эпоху в русской, да и во всемiрной истории», но, как известно, «великие задачи в жизни как отдельных людей, так и целых народов вверяются их свободе. Благодать не насилует, хотя Бог поругаем не бывает» («Россия перед Вторым Пришествием. (Материалы к очерку Русской эсхатологии)». Изд. 3-е. Сост. С. и Т. Фомины. Т. II. СПб. 1998. С. 61, 63, 66). Так, подобно рабу нерадивому, зарывшему дарованный Богом талант, мы и оказались недостойными уже столь близкого, казалось бы, осуществления давней мечты.
К сожалению, русские правящие круги, в том числе и те, которым было вверено управление завоеванным краем, несмотря на почти что полувековую болтовню о братьях-славянах, не имели, как оказалось, общей, взвешенной и продуманной политики.
В самой Галиции, после занятия ее русскими войсками, существовало два течения: «1) русская администрация во главе с генерал-губернатором графом Г. Бобринским, которая [была] против поддержки православного движения в оккупированной Галиции; 2) “русская партия”, возглавляемая графом Владимiром Бобринским, Чихачевым… подкрепляемая галицкими деятелями “москвофилами”, стояли за более активную, определенную, энергичную политику в этом деле». Они «настаивали на действиях быстрых и решительных, согласно пословице “Куй железо, пока горячо”» (Митр. Евлогий (Георгиевский) «Путь моей жизни». М. 1994. С. 239-240).



Здание, в котором размещалась резиденция русского губернатора во Львове.

Так считал и митрополит Евлогий (Георгиевский), хорошо знавший край и его проблемы. А вот мнение современных исследователей: «Политика Российского правительства в Галиции во многом носила противоречивый и непоследовательный характер и вызывала недовольство местных русофилов, которые были более последовательными сторонниками пророссийской и антипольской политики, чем Российская администрация. Эта политика проводилась без коренной ломки существующего строя и вынуждала сохранять в крае очень сильные позиции польских помещиков, польской культуры, католической и грекокатолической церквей»: https://wikipedia.tel/Галиция (Именно такую политику поддерживал, как мы помним, протопресвитер Шавельский.)
По свидетельству Дворцового коменданта генерала В.Н. Воейкова, граф Г.А. Бобринский, всецело обязанный своим назначением Великому Князю, «не обладая ни административной опытностью, ни знанием края, […] с места начал производить поспешную русификацию Галиции настолько “удачно”, что многие принятые в лоно Православной Церкви галичане свободно вздохнули при возвращении на их территорию ненавистных им раньше австро-германских войск. Свободнее вздохнули и евреи, которым граф Бобринский тоже не оказывал благорасположения.
Сегодня находятся люди, приписывающие русификацию Галиции не графу Бобринскому лично, а реакционно настроенному чиновничеству, якобы ему навязанному центральным Императорским правительством. Они, вероятно, не знают, что высшая административная власть в завоеванном крае принадлежала не министру внутренних дел, а Верховному главнокомандующему» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». Гельсингфорс. 1936. С. 123).
Важно заметить также, что по поводу Галиции Николай Николаевич консультировался со своим влиятельным адептом в Правительстве – А.В. Кривошеиным. Сохранилась собственноручная записка к этому министру Великого Князя (6.6.1915): «По вопросу о дальнейших мероприятиях по устройству Галиции крайне необходимо для пользы дела, если бы вы могли на один день выбрать время на Ставку для личных со мной переговоров» (З.И. Белякова «Великие Князья Николаевичи в Высшем свете и на войне». СПб. 2002. С. 219).



Первый казачий патруль во Львове. 3 сентября 1914 г.

«С.В. Шереметев, нужно отдать ему справедливость, – характеризовал деятельность военного губернатора Львова и обеих графов Бобринских очевидец, – вел себя очень тактично с гражданским населением и стал среди них весьма популярен. Граф В.А. Бобринский занялся, с разрешения Брусилова, розыском всех галичан русофилов, томившихся в тюрьмах при австрийском владычестве, освобождал их всех из мест заключения и вел переговоры о дальнейшей судьбе восточной Галиции, попавшей под высокую руку Московского Царя.
Постоянно его навещали в нашем общем помещении разные священники, народные учителя, литераторы и другие общественные деятели по поводу будущих реформ во вновь присоединяемом крае. К сожалению, чувство мести многих из этих людей, действительно исстрадавшихся ради русской идеи, брало верх над благоразумием, и борьба с полонизмом и украинофильством потом, когда Брусилов устранился от гражданского дела и пошел с армией вперед, сдав всё гражданское управление тыловой полосы новому генерал-губернатору Г.А. Бобринскому, приняла нежелательный, крайне нетерпимый характер, испортивший наши отношения к остальной части населения Галиции, не принадлежавшей к русофильской партии. Их не следовало раздражать, простить старое и вести лишь твердую справедливую политику для сближения без насилий русских и галичан.
К сожалению, этого не было сделано, несмотря на всё личное благородство нового генерал-губернатора, и судьба этого острого вопроса была вверена не в меру усердным помощникам его по управлению Галицией, не думавших о том, что мы еще не встали твердой ногой в новом этом краю и что, может быть, как и случилось впоследствии, придется его покинуть раньше времени» («Записки графа Д.Ф. Гейдена (1914-1917 гг.)» // «Военно-Исторический Вестник». № 38. Париж. 1971. С. 7-8).



Депутат Государственной думы, сын известного славянофила, октябрист Н.А. Хомяков (привстал), член Государственного Совета М.А. Стахович (на козлах), профессор Московского университета И.П. Алексинский и сестра милосердия во Львове.

Все эти перекосы, проистекавшие от неуверенности и отсутствия определенной твердой линии, привели некоторых галичан к тоске по прежнему австро-венгерскому правлению. Очень точно подметила Царица в одном из Своих писем Государю (11.4.1915): «“внутри” мы должны еще окрепнуть и объединиться во всех отношениях, чтобы править тверже и с бо́льшим авторитетом».
По словам Матрены Распутиной, ее отец говорил, что в городах Галиции «все не за Россию. Несмотря на торжественное заявление Великого Князя Николая Николаевича, согласно которому “Россия желала свободного развития каждого народа при сохранении его драгоценнейших традиций, языка и веры”, генерал-губернатор Галиции, граф Бобринский, сразу после вступления в должность начал политику преследований униатского духовенства, сместил многих галицийских чиновников, которых заменил русскими; короче говоря, сделал всё, чтобы скомпрометировать новую власть в Галиции и заставить население пожалеть об уходе австрийцев» («Дорогой наш отец. Г.Е. Распутин-Новый глазами его дочери и духовных чад». Автор-составитель С.В. Фомин. М. 2012. С. 111).



Русский комендант взятой 9 марта 1915 г. крепости Перемышль генерал от инфантерии Леонид Константинович Артамонов перед портретом Императора Австро-Венгрии Франца Иосифа. Впоследствии был отстранен от должности после исчезновения 20 тысяч пленных австрийцев.

Шатания в гражданском управлении новоприобретенными территориями отражали по существу противоречия, издавна существовавшие между подлинно имперским, охранительским духом и славянофильством.
Не народ, а нация. Не Империя («цветущая сложность»), а национальное государство («племенной принцип»). Не почва, а кровь. Такая политика, в отличие от русской традиции, не могла уже превращать врагов в друзей.
Характерный пример т.н. униатский вопрос, который аукнулся нам в 1940-е и в конце 1980-х гг. Ошибка была повторена и при Сталине; показательно, что по инициативе и настоянию Хрущева («Записки графа Д.Ф. Гейдена (1914-1917 гг.)» // «Военно-Исторический Вестник». № 37. Париж. 1971. С. 16; «“Вся его работа проникнута крайней враждой по отношению к России”. Документы, письма, свидетельства современников об униатском митрополите Галицком Андрее Шептицком. 1914-1917 гг.» // «Исторический Архив». М. 2002. № 2. Публ. М.И. Одинцова; М.И. Одинцов «Униаты и советская власть. (Встреча в Москве. Декабрь 1944 г.)» // «Отечественные Архивы». 1994. № 3).



Русские солдаты любуются панорамой Галича.

В сентябре 1914 г. главу униатов, митрополита Андрея (Шептицкого) арестовали, выслали вглубь России, отдав под надзор православных церковно-административных органов. Хорошо еще был не осуществлен план, родившийся в недрах Министерства внутренних дел: при непредвиденных осложнениях во время ареста покончить с ним («Вся его работа проникнута крайней враждой по отношению к России». С. 104).
Так или иначе, освобожденный Временным правительством митрополит, прибыв кружным путем на родину, 19 сентября 1917 г. был встречен во Львове толпами людей. Последний Австро-Венгерский Император Карл V устроил митрополиту Андрею грандиозный прием в Вене, наградив его большим крестом ордена Леопольда с военным украшением. Ему были оказаны почести, которых не удостаивался доселе ни один из правящих Монархов. Величали его не иначе как «Царским узником».
У Государя же мы наблюдаем иное. От посланцев Тибета он принимает одежды Будды, от иудеев – свиток Торы, посещает в Баку мечеть, а во время войны – разрушенный католический костел. И при всём том Сам Он был глубоко православным человеком, Ктитором Русской Православной Церкви, Белым Царем.



Русская помощь детям галичан.

В таких кратко описанных нами обстоятельствах совершилось посещение Императором Николаем II завоеванной Червонной Руси
«Я имел длинную беседу с Н[иколашей], – сообщал Государь 5 апреля 1915 г. в Царское, – потом обычный доклад, и в церковь. Он предложил Мне поскорее съездить во Львов и Перемышль, так как в Галиции потом придется принять некоторые меры. То же самое говорил Мне и Бобринский несколько дней тому назад. Меня будет сопровождать Н[иколаша], так как это Мое первое посещение завоеванного края. Разумеется, оно на этот раз будет очень кратковременно…»



Вступление казачьего патруля в одно из галицийских местечек.

«…Меня безпокоит Твоя мысль о поездке в Л[ьвов] и П[еремышль], – писала в ответ 6 апреля Императрица, – не рано ли еще? Ведь настроение там враждебно России, особенно в Л[ьвове]. Я попрошу Нашего Друга особенно за Тебя помолиться, когда Ты там будешь. Прости Мне, что Я это говорю, но Н[иколаша] не должен Тебя туда сопровождать – Ты должен быть главным лицом в этой первой поездке. Ты, без сомнения, сочтешь Меня старой дурой, но если другие об этом не думают, то приходится Мне. Он должен оставаться и работать как всегда».
«Вчера, после долгих обсуждений, – отвечал 6 апреля Царь, – решено было, что мы выедем из Ставки в среду вечером и приедем на старую пограничную станцию Броды в четверг утром. Оттуда Н[иколаша], Я и кое-кто из Нашей Свиты поедем в автомобилях во Львов, а прочие с Фред[ериксом] отправятся по железной дороге. […] Ночь проведем во Львове, а утром поедем в Самбор, где находится Брусилов, к Перемышлю. – Здесь проведем ночь и той же дорогой вернемся».



Продолжение следует.

ЛИШЕНИЕ ИМЕНИ


Рисунок на обложке вышедшего в 1930 г. в Риге издание романа генерала П.Н. Краснова «От Двуглавого Орла к красному знамени».


CARTHAGO DELENDA EST


«Тебя связали кумачом, и опустили на колени…»


Вот так-то и не стало нас на карте...
Коль жить невесело – с тех дней спроси!
Цветная жизнь была – а в черно-белом марте
Царя отняли у Руси.

Как ни мешайте на палитре краски,
Как ни усердствуйте – все черно-белый вихрь
Ходить кругами будет в страшной пляске,
О мастера дорог кривых.


Наталия ГАНИНА.
Октябрь 1993 г.


Начало и конец статьи из седьмого тома «Малой советской энциклопедии» 1929 года:


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


«Основоположник» уже пять лет как в мавзолее. В разгаре «коллективизация» – уничтожение русской деревни и русского крестьянства, польстившегося в 1917-м на лживые большевицкие посулы. А теперь вот – одновременно – пускают под нож и саму страну, стирая ее имя уже не только с географической карты, но и из истории.
Автор статьи – редактор раздела «Русская история» МСЭ, будущий советский академик Милица Васильевна Нечкина (1901–1985)– получила от нового вождя свои «тридцать сребреников», став лауреатом премии его имени. А когда пришел срок, и того разоблачили его бывшие подельники, получила новое партийное задание: стереть сноски и ссылки уже на сталинские слова и работы из учебников изобретенной в 1929 г. ею с товарищами «истории СССР» для вузов…

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (29)


Бюст А.П. Ганнибала в селе Петровском. Пушкинские Горы.


«В родню свою неукротим…» (продолжение)


Итак, в 1977 г. в бухарестском «Научном и энциклопедическом издательстве» вышла книга «Геральдическая наука и искусство в Румынии» («Ştiinţa şi arta heraldică în România») признанного знатока этой исторической дисциплины Дана Черноводяну.
В Румынии книга эта со времени выхода считается эталонной. У нас же она до сих пор является, к сожалению, малоизвестной и невостребованной даже специалистами-гербоведами, не говоря уже о пушкинистах.



Дан Черноводяну (1921–1999) – международно признанный специалист по геральдике и вексиллологии (изучении флагов). Родился в семье офицера Румынской Королевской армии. Окончил лицей (1940), в котором учился вместе с будущем Королем Михаем, а затем исторический факультет Бухарестского университета. При коммунистическом режиме дважды подвергался тюремному заключению: в 1949-1954 гг. в Аюдской тюрьме, а в 1959-1967 гг. – в Жилавской. В 1978 г. ему удалось покинуть Румынию. Обосновавшись в Париже, он получил докторскую степень в Сорбонне. Вернувшись в 1990 г. на родину (уже после падения коммунистического режима) стал председателем Либерально-монархической партии. При поддержке других ученых в январе 1999 г. основал в Яссах Румынский институт генеалогии и геральдики «Север Зотта». Скончался 25 ноября 1999 г. в Париже.

Обширная 560-страничная монография Дана Черноводяну сопровождается 160 вклейками с изображениями разного рода румынских гербов: государственных, земельных, муниципальных, дворянских, личных.



Интересующие нас символы (одноглавого орла и закованную в латы руку с мечом) мы сразу же находим на одном из ранних гербов Трансильвании.


Герб Трансильвании из «Венгерской географии» Иоанна Сегеди. 1734 г.

Начиная с первого известного изображения трансильванского герба, одноглавый орел постоянно на них присутствует.


Герб Трансильвании на титульном листе «Хронологии» фламандского геральдиста Левина Гульсия (Нюрнберг. 1596).
Герб Комитата Трансильвания в «Географическом атласе» австрийского издателя и картографа Иоганна Франца Йозефа фон Райли (Вена, 1789-1791).


Другой земельный символ Трансильвании, запечатленный на первом из приведенных изображений, – семь холмов с башнями, олицетворявшими семь укрепленных городов сасов, сообщивших этой области еще одно имя: Siebenbürgen – «Семь крепостей» / «Семиградье».
Из той же книги Дана Черноводяну совершенно очевидно, что геральдика Трансильвании сформировалась на основе блазонов местной знати. Многие из присутствующих на них символов оказались, как мы увидим, весьма устойчивыми.
Один из них – одноглавый орел, являвшийся главным символом этой земли; два других: «солнце и полумесяц» и «семь башен» – обозначали присутствие здесь секеев и сасов.
С течением времени, под влиянием захвативших эти земли венгров, черный одноглавый орел был переосмыслен как мифический «турул» – большая, напоминающая сокола, птица, с которой, согласно мифам, связано происхождение мадьяров.
Такой же орел, как мы помним, присутствует и на гербах Радшичей. Исследователи последних отмечают: «…Орел, удерживая в них постоянно ту же форму, т.е. оставаясь одноглавым и имея корону то на голове, то в особом поле, равно как держа в лапах то меч, то державу, то скипетр и державу, различается и цветом»: http://hyperborea.liveforums.ru/viewtopic.php?id=26
Другой столь же устойчивый символ – рука с мечом.



Гербы Петру Бэила из Бая де Криш и Иона Боера де Реча. Дипломы от 18 февраля 1598 г. и 18 сентября 1599 г.


Герб Штефана Бойта де Бетлена, боярина из Фэгэраша и фамилии Мунтян. Дипломы от 2 декабря 1611 г. и 25 марта 1654 г.


Герб Князя Трансильвании Акоша Баршая на реверсе монеты в 10 дукатов. 1659 г.


Герб семьи Гергеев. Диплом от 10 декабря 1675 г.
Герб с печатки 1587 г. великого спафария Зотту Цигара, зятя Господаря Молдавии Петра VI Хромого.


«Рука с мечом» также, как и «одноглавый орел», со временем была адаптирована венграми: меч на целом ряде изображений обрел форму ятагана. (Интересно, что отголоски этого явны и в некоторых гербах Радшичей, приведенных нами в прошлом по́сте).


Флаг Трансильвании 1350 г. и секейский дворянский герб с гравюры 1576 г.
Интересен символ субэтнической группы секеев, считающих себя потомками Атиллы, пользовавшихся в Трансильвании значительными привилегиями, плативших дань кровью (поставлявших Венгерским Королям воинов и быков): рука, держащая меч, пронзающий корону, отрубленную медвежью голову и сердце в окружении звезды и полумесяца.


Таким образом, схожесть устойчивых символов в гербах Радшичей с геральдикой Седмиградья очевидна.
Вообще, если присмотреться повнимательнее к некоторым аспектам истории Трансильвании (от латинского Transsilvania – Залесье), то кажущаяся отдаленность ее от русской истории совсем не столь очевидна. Просто, в силу разных причин, мы плохо о ней осведомлены.
Составляющие северо-запад современной Румынии, эти земли в античные времена были ядром Дакии – сначала независимого государства, а затем, после завоевания ее Римом, – одной из провинций Империи, являвшейся центром романизации местного населения. В X-XIII вв. христианизированное уже прото-румынское население в этих краях подпало под власть венгров.
При этом важно подчеркнуть: восточно-романское (румынское) присутствие здесь, начиная с древнейших времен, никогда не прекращалось. В самые острые фазы иноземных нашествий (в XII-XIII вв.) люди отходили в горы. Весьма способствовало этому и одно из основных занятий древних румын – отгонное скотоводство. Это временное (но при этом длительное) отсутствие их на равнинах и в возникавших в ту пору городах, а, значит, и в летописях и других письменных источниках, способствовало даже возникновению мифа об их уходе и даже исчезновении.
Удалившись в горы, они выжили, обезпечив тем самым свое непрерывное присутствие на этих землях, а когда пришло время, усилились за счет притока единоплеменников с юга и вновь заявили о себе.
Образ жизни и хозяйственный уклад румынских горных пастухов оказал огромное влияние на окружавшие их народы, закрепившись и в их способе ведения хозяйства, инвентаре, архитектуре, одежде, обычаях, быту и даже языке («Карпатский сборник. Труды международной комиссии по изучению народной культуры Карпат и прилегающих к ним областей». Вып. 1-2. М. 1972, 1976).



Румыны из Седмиградья. Рисунки из «Трансильванского альбома» 1729 г., сделанные на основе акварелей художника из Граца 1692 г.

Наряду с естественным желанием освободиться от тяжкого венгерского гнета, этим румынским пастухам было присуще какое-то удивительное и во многом непостижимое чувство миссии.
Помню, как в свое время меня поразили сведения, содержавшиеся в книге румынского историка Штефана Метеша об эмиграции из Трасильвании (Ştefan Meteş «Emigrări româneşti din Transilvania în secolele XIII-XX». Bucureşti. 1977) о том, как местные пастухи с отарами своих овец доходили до Урала, достигая даже Омска.
Гуртовщики были, понятно, людьми, как правило, состоятельными (сыр, мясо, шерсть и шкуры стоили немало), но и края, люди вокруг, язык, климат, обычаи были иными, резко отличаясь от привычных. Однако их это не останавливало. Более того, назад они не возвращались, женясь на местных женщинах и навсегда оседая в новых краях.



Штефан Метеш (1886–1977) – священник и историк, член-корреспондент Румынской Академии (1919). Фотография 1934 г. и во время заключения при коммунистическом режиме в Сигетской тюрьме (1950-1955).

О существовании малоизвестных нам связей в древние еще времена Седмиградья с Русью свидетельствует вот этот отрывок из повести Н.В. Гоголя «Страшная месть» (1831), входящей в состав известного сборника «Вечера на хуторе близ Диканьки»:
«Далеко от Украинского края, проехавши Польшу, минуя и многолюдный город Лемберг, идут рядами высоковерхие горы. Гора за горою, будто каменными цепями, перекидывают они вправо и влево землю и обковывают ее каменною толщей, чтобы не прососало шумное и буйное море. Идут каменные цепи в Валахию и в Седмиградскую область и громадою стали в виде подковы между галичским и венгерским народом. Нет таких гор в нашей стороне. Глаз не смеет оглянуть их; а на вершину иных не заходила и нога человечья. Чуден и вид их: не задорное ли море выбежало в бурю из широких берегов, вскинуло вихрем безобразные волны, и они, окаменев, остались недвижимы в воздухе? Не оборвались ли с неба тяжелые тучи и загромоздили собою землю? ибо и на них такой же серый цвет, а белая верхушка блестит и искрится при солнце. Еще до Карпатских гор услышишь русскую молвь, и за горами еще кой-где отзовется как будто родное слово; а там уже и вера не та, и речь не та. Живет немалолюдный народ венгерский; ездит на конях, рубится и пьет не хуже козака; а за конную сбрую и дорогие кафтаны не скупится вынимать из кармана червонцы. Раздольны и велики есть между горами озера. Как стекло, недвижимы они и, как зеркало, отдают в себе голые вершины гор и зеленые их подошвы.
Но кто середи ночи, блещут или не блещут звезды, едет на огромном вороном коне? Какой богатырь с нечеловечьим ростом скачет под горами, над озерами, отсвечивается с исполинским конем в недвижных водах, и безконечная тень его страшно мелькает по горам? Блещут чеканенные латы; на плече пика; гремит при седле сабля; шелом надвинут; усы чернеют; очи закрыты; ресницы опущены – он спит. И, сонный, держит повода; и за ним сидит на том же коне младенец-паж и также спит и, сонный, держится за богатыря. Кто он, куда, зачем едет? – кто его знает. Не день, не два уже он переезжает горы. Блеснет день, взойдет солнце, его не видно; изредка только замечали горцы, что по горам мелькает чья-то длинная тень, а небо ясно, и тучи не пройдет по нем. Чуть же ночь наведет темноту, снова он виден и отдается в озерах, и за ним, дрожа, скачет тень его. Уже проехал много он гор и взъехал на Криван. Горы этой нет выше между Карпатом; как царь подымается она над другими. Тут остановился конь и всадник, и еще глубже погрузился в сон, и тучи, спустясь, закрыли его».



Миграция народов на территории Румынии (включая Трансильванию) в VII-XIII вв.

Сколько-нибудь содержательного объяснения этому фрагменту, за исключением того, что это не плод сочинительства, а почерпнуто прямо из фольклора, занимающиеся творчеством Н.В. Гоголя литературоведы не приводят. Нам удалось обнаружить лишь одно, как нам представляется, ценное на сей счет свидетельство, опубликованное в выходящем в Кишиневе научном журнале по истории Карпато-Днестровских земель «Русин» (2006. № 4) исследователем Юрием Ивановым:
«Откуда, из каких глубин времени пришел к Гоголю и к нам этот удивительный всадник-исполин, дремлющий веками в Карпатах, безстрастно ждущий своего часа, когда он наконец совершит великое возмездие над целым родом злодеев, предателей и преступников Русской земли?
Вопрос, может быть, и остался бы без ответа, если бы не аналогии в преданиях русинов севера Молдавии. Там мы тоже находим образы исполинов, ждущих на вершинах Карпат часа исполнения своей великой миссии. Особенно близок к гоголевскому всаднику мифический предок русинов – Сватагорь, великан-богатырь, скрытый облаками самой высокой вершины Карпат. Это тот самый Святогор, герой древнерусского былинного эпоса, случайно обнаруженного в 1860 году П.Н. Рыбниковым в преданиях насельников далекой северной окраины России, живущих под Архангельском, на Северной Двине и на берегах Ледовитого океана.
Однако между русинским и северорусским образами Святогора есть и существенные различия. Русинский цикл преданий о Святогоре не знает Ильи Муромца, не знает о гибели богатыря в заколдованном гробу и очень четко привязан к святым горам – Карпатам. Вероятно, северорусские былины представляют собой более поздние наложения на общерусское предание, возникшее в исторических и географических реалиях Киевской Руси X-XI вв.»: http://www.bolesmir.ru/index.php?content=text&name=o32&gl=createfirst



Продолжение следует.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (28)


Бюст А.П. Ганнибала в селе Петровском. Пушкинские Горы.


«В родню свою неукротим…» (продолжение)


Мы далеки от мысли предпринимать какие-либо попытки, чтобы определить этническую принадлежность Радши, соглашаясь с мнением, высказанным еще в 1899 г. академиком Д.Н. Анучиным: «Кто был собственно этот Радша – немец, славянин, литовец, венгерец – неизвестно; такое прозвище, объяснимое, впрочем, скорее из славянского языка, могло принадлежать представителю любой из этих народностей». (Д.H. Анучин «А.С. Пушкин». С. 4).
Тогда (во время «выезда») да и сейчас эти две претендующие на прародину Радши области (Славония и Трансильвания) отличались пестрым составом своего населения: немцы/саксы, славяне, венгры, романо-молдо-влахи (румыны). Для обеих этих земель характерна и такая особая группа, как «граничары» (Славония) и «секеи» (Трансильвания) – нечто вроде нашего казачества.
Вопреки тому, что утверждают многие, – тут мы еще раз обращаем внимание на слова академика Анучина – даже этимология самого имени Ратша/Радша/Рача, не может служить опорой, поскольку в том же, принадлежащем к романской группе, румынском языке немало слов славянского, преимущественно южного (македонского) происхождения.
Лучшим доказательством безплодности такого подхода является история попыток определить происхождение пушкинского предка. За истекший век их было предпринято немало, было выдвинуто множество версий происхождения Радши: балтийский славянин, серб, прус, померанский словен-ободрит и т.п.
Тут мы не можем не согласиться с В.К. Лукомским, пришедшим в своей статье (с. 398) к выводу: «Все эти ветви одного в сущности рода, несмотря на различные прозвания, носимые ими, сохранили, однако, семейное предание об общности их “иноземного” происхождения». (Слова верные, однако сам автор, к сожалению, им не следовал.)



Карта Центральной Европы IX в. накануне вторжения венгров.
Эту, как и другие карты в этом по́сте, щелчком клавиши мышки можно увеличить, чтобы изучить интересующие подробности.

Казалось бы, нет никаких сколько-нибудь надежных методов, чтобы определить страну выезда Радши. Однако кое-какие возможности все же имеются.
Уже давно было подмечено родство Радшичей, подтверждаемое в том числе и их гербами: сходством геральдической символики, демонстрирующей не только их генеалогические связи, но и место происхождения – ту точку, из которой прибыл на Русь их общий предок.
Таких сходных основных эмблем три: 1) княжеская шапка или корона; 2) рука с мечом и 3) одноглавый орел. «Все эти три эмблемы, – замечает В.К. Лукомский (с. 404), – хотя и в разновидных сочетаниях их по расположению в гербовом щите, приняты почти во всех известных гербах разнофамильного потомства Радши и многие из них последовательно вошли в очередные части “Общего гербовника”».



Итоги венгерской экспансии в Европе к XV-XVII вв.

Первая из этих эмблем – отражает водворение Радшичей на Русской земле, их службу Великому Князю Александру Невскому.
Потому нам гораздо более интересны два других символа: именно они могут нам помочь определить страну выезда.
Но прежде, для наглядности, приведем сами эти гербы из «Общего гербовника дворянских родов Всероссийской Империи», публикуя интересующие нас (в связи с поднятой нами темой) пояснения к ним из того же источника.
Начнем с Радшичей.
«По сторонам щита поставлены два Венгерца […] в красном исподнем платье и желтых Венгерских сапогах. […] Род Бутурлиных происходит от выехавшего к Благоверному Великому Князю Александру Невскому из Семиградской земли, мужа честна Радши.»: https://gerbovnik.ru/arms/179.html



Герб рода Бутурлиных из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 2.

«Фамилия Полуехтовых происходит от выехавшего к Благоверному Великому Князю Александру Невскому из Семиградской земли, мужа честна Радши…»: https://gerbovnik.ru/arms/180.html


Герб рода Полуехтовых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 2.

Неклюдовы: «К Благоверному Великому Князю Александру Невскому выехал из Немец муж честен именем Ратша…»: https://gerbovnik.ru/arms/311.html


Герб рода Неклюдовых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 3.

«Предок рода Кологривовых муж честен Радша, происшедший из знатной Славянской фамилии, выехал в Россию из Германии во дни Княжения Святого благоверного Великого Князя Александра Невского»: https://gerbovnik.ru/arms/473.html


Герб рода Кологривовых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 4.

«Предок рода Мусиных-Пушкиных муж честен Радша, происшедший из знатной Славянской фамилии, выехал в Россию из Германии во дни Княжения Святого Благоверного Великого Князя Александра Невского»: https://gerbovnik.ru/arms/472.html


Герб рода Мусиных-Пушкиных из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 4.

Пушкины: «Во дни княжения Святого и Благоверного Великого князя Александра Невского из Седмиградской земли выехал знатной славянской фамилии муж Честен Радша»: https://gerbovnik.ru/arms/618.html


Герб рода Пушкиных из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 5.

«Предок Мятлевых, муж честен именем Радша, выехал к Благоверному Великому Князю Александру Невскому из Немец…»: https://gerbovnik.ru/arms/758.html


Герб рода Мятлевых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 6.

Бобрищевы-Пушкины: «Во дни Княжения Святого и Благоверного Великого Князя Александра Невского, из Семиградской земли выехал знатной словенской фамилии муж честен Радша…»: https://gerbovnik.ru/arms/1100.html


Герб рода Бобрищевых-Пушкиных из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 8.

Те же элементы присутствуют и в гербах других русских дворянских фамилий, что свидетельствует о близости этих родов, которую не всегда можно проследить документально.


Герб рода Муравьевых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 1: https://gerbovnik.ru/arms/59.html


Герб рода Обольяниновых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 4: https://gerbovnik.ru/arms/511.html


Герб рода Лихаревых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 5: https://gerbovnik.ru/arms/635.html


Герб рода Щербининых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 5: https://gerbovnik.ru/arms/187.html


Герб рода Рожновых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 6: https://gerbovnik.ru/arms/801.html


Герб рода Вечесловых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 6: https://gerbovnik.ru/arms/780.html


Герб рода Вешняковых из «Родословной книге дворян Нижегородской губернии, 1836–1839 гг»: https://gerbovnik.ru/arms/868.html


Герб рода Кобяковых из «Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи». Часть 7: https://gerbovnik.ru/arms/934.html

В.К. Лукомский связывал все эти символы со Славонией – нынешней исторической областью на востоке Хорватии, а в X-XI вв. являвшейся самостоятельным государством, с начала XII в. под напором венгерского нашествия постепенно утратившим свою независимость.
По словам Владислава Крескентьевича, «рука с мечом» составляла территориальный герб когда-то существовавшего Королевства Славонии. Появилась эта эмблема впервые в 1531 г. на государственной печати Фердинанда I, Короля Венгерского, избранного в этом году Королем Римским» (с. 405).
О другом символе («одноглавом орле») он писал так (с. 406): «…Среди позднейших уже, XVII-XVIII вв. родовых гербов, принадлежащих старым феодальным родам Хорватии и Славонии, встречается немало таких, которые имели в себе изображение второй эмблемы – одноглавого орла (или сокола) – чаще всего серебряного в голубом поле».
Однако герб Славонии, известный еще с XIII в., представляет из себя бегущую куницу: https://hr.wikipedia.org/wiki/Grb_Republike_Hrvatske



Славонская серебряная монета (бановац) с изображением герба – куницы. Около 1270 г.

Вряд ли, таким образом, эту гербовую экспертизу В.К. Лукомского можно признать безупречной.
Но существует ли сегодня возможности для снятия противоречий, исправления ошибок, которые бы помогли нам, наконец, приблизиться к истине?
На наш взгляд, такие возможности открывает перед нами вышедшая в 1977 году в Бухаресте книга «Геральдическая наука и искусство в Румынии» Дана Черноводяну…



Продолжение следует.