?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: россия




Поезд идет на восток (окончание)


На следующий день после того, как 6/19 декабря 1920 г. генерал М.К. Дитерихс получил в Чите от Н.А. Соколова подлинное следственное дело, он, не теряя времени, сразу же выехал в Верхне-Удинск (известный ныне как Улан-Удэ).
Именно в это время, находясь еще в поезде по пути в Верхне-Удинск, генерал М.К. Дитерихс, осознав в Чите опасность уничтожения документов расследования и его последствия, приступил к снятию копии с дела.
Вскоре они вновь встретились.
«…На второй день Рождества, – вспоминал капитан П.П. Булыгин, – в Верхне-Удинск прибыл вагон нашего общего с Соколовым английского друга капитана Уокера – офицера для связи при атамане от английского командования в Сибири. В вагоне Уокера приехали Соколов и Грамотин […] сами, по их убеждению, едва избежавшие арестов в Чите».
Нам не удалось найти каких-либо сведений о капитане Уокере (H.S. Walker), однако известно о двух стихотворениях Булыгина, ему посвященных: «Шотландия» и «Попав сюда, припомнишь скоро».



Железнодорожный вокзал в Верхне-Удинске.

В эмигрантской печати было опубликовано фантастическое, не имевшее ничего общего с действительностью, описание этой поездки Н.А. Соколова из Читы в Верхне-Удинск.
«19 декабря 1919 г., – сообщал в опубликованном 30 января 1931 г. письме в редакцию берлинской газеты “Руль” И.С. Четвериков, – мне было дано разрешение в г. Красноярске поместиться в вагоне литерного поезда “С” адмирала А. Колчака. В теплушке находились трое мужчин и несколько дам, один мальчик. Поезд отошел 21 декабря в направлении Иркутска. Познакомившись в дороге со спутниками, я узнал, что это “Следственная комиссия” по делу убийства Царской Cемьи. Председатель комиссии г. Соколов был очень удручен, мы его освободили от исполнения хозяйственных работ по вагону и я работал с судебным приставом и секретарем. Во время разговоров я узнал о следовавшем с нами грузе и так как он находился непосредственно под нарами, на которых я спал с женою, то видел его ежедневно.
На станции “Зима”, не доезжая до Иркутска, – это было около 10-го января 1920 г. – пришел к нам г. Соколов и заявил, что в Иркутске большевики и что потому дальше везти груз опасно, что он нашел надежного мужика, который согласился спрятать все на своей заимке в тайге.
Действительно, приезжал мужик на дровнях и я лично вытаскивал [...] баулы из вагона и грузил…»

https://ru-history.livejournal.com/3843959.html


Сибирский поезд с вагоном № 1880 и теплушкой, на котором следователь Н.А. Соколов спасал мощи Святых Царственных Мучеников, материалы судебного следствия по цареубийству и вещественные доказательства. Фото из архива Ч.С. Гиббса, Предоставлено К.А. Протопоповым.

Что касается Н.А. Соколова, то о времени своего прибытия он указал сам в составленной им справке: «4 января 1920 года судебный следователь выбыл из Читы в г. Верхне-Удинск, где нашел подлинное дело и все вещественные доказательства в полной сохранности у генерал-лейтенанта М.К. Дитерихса».
Тем временем военно-политическая обстановка стремительно ухудшалась. Срочно нужно было принимать меры по спасению Священных реликвий и самого дела.
6 января 1920 г. в Верхне-Удинске Соколов вручил Булыгину под расписку доклад по делу об убийстве Царской Семьи, написанный им еще во время его пребывания в Чите специально для вдовствующей Императрицы.



Верхе-Удинск.

На следующий день (7 января) генерал М.К. Дитерихс обратился находившемуся в Верхнеудинске британскому Верховному комиссару в Сибири Майлсу Лэмпсону:
«До последнего момента я желал сохранить у себя и не вывозить из России, в возрождение которой я всё еще продолжаю верить, материалы по делу об убийстве Императорской Семьи, т.е. основные улики и останки Их Императорских Величеств, которые представилось возможным найти на том месте, где Их тела были сожжены.
Однако поворот, который принимают события, показывает, что для сохранения Священных останков в неприкосновенности необходимо передать их другому человеку.
Я не могу покинуть Россию: прогерманская политика властей в Чите [далее к востоку] может заставить меня временно искать убежища в лесу. При таких обстоятельствах я, конечно же, не могу оставить при себе Великие национальные святыни.
Я решил передать эти Священные останки Вам, как представителю Великобритании. Думаю, Вы поймете без лишних объяснений, почему я желаю, чтобы это был гражданин Великобритании: исторически мы выступали против общего врага, и мученическое убийство Членов Императорской Семьи, злодеяние, ужаснейшее в истории, есть дело рук этого врага, совершенное при содействии большевиков.
Я хотел бы добавить, что если обстоятельства заставят Вас вывезти Императорские останки и документы из России и если Англия не сможет вернуть их мне, считаю, что они могут быть переданы только Великому Князю Николаю Николаевичу или генералу Деникину.
Позвольте мне пожелать Вам и Вашей стране полного процветания, а также твердо противостоять шторму, бушующему сейчас во всем мiре.
Осмелюсь также почтительно пожелать здоровья и всяческого благополучия Его Величеству Королю Англии.
Остаюсь искренне преданный Вам М. Дитерихс».



Генерал Михаил Константинович Дитерихс.

При передаваемом реликварии находилась написанная карандашом генералом М.К. Дитерихсом сопроводительная записка, датированная 5 января 1920 г.:
«В этом сундучке, принадлежавшем Государыне Императрице, ныне содержатся все останки, найденные у шахты № 6: Государя Императора Николая II, Государыни Императрицы [здесь оставлено место] и сожженных вместе с Ними: доктора Евгения Сергеевича Боткина, слуги Алексея Егоровича Труппа, повара Ивана Михайловича Харитовнова и девушки Анны Степановны Демидовой».



Синяя сафьяновая шкатулка (коробка, сундучок), принадлежавшая Императрице Александре Феодоровне и найденный во время следствия у охранника Ипатьевского дома Михаила Летемина, в которой хранились мощи Св. Царственных Мучеников. Фото из архива генерала М.К. Дитерихса. Предоставлено К.А. Протопоповым.

Судя по сохранившейся депеше в Лондон, Майлс Лэмпсон получил сундучок 8 января, как он пишет, «при драматических обстоятельствах в ночь отъезда из Верхнеудинска в восточном направлении».
В датированном тем же 8 января совершенно секретном письме дипломат докладывал:
«Вчера поздно ночью я получил от генерала Дитерихса дорожный сундучок, в котором содержатся останки последней Императорской Семьи, погибшей в Екатеринбурге. Из сведений, полученных от генерала, я узнал, что у него были причины опасаться прогерманской партии в Чите, которая могла начать поиски останков, и он передал их мне на хранение.
Наряду с этим генерал Дитерихс просил разрешения послать с г-ном Харрисом – американским генеральным консулом – ящик с предметами, сходными в теми, которые были отосланы в Англию на корабле Его Величества “Кент”, но гораздо более ценными с юридической точки зрения, а также копию этого дела.
Я получил эти вещи и предлагаю поступить с ними так же, как поступил сэр Чарльз Элиот с теми, которые получил раньше».



Майлс Лэмпсон – с 8 ноября 1919 г. по 1 февраля 1920 г. исполнял обязанности Верховного комиссара в Сибири, после чего был направлен в Пекин, где с 2 марта по 15 апреля 1920 г. был временным поверенным.

Об истории отправки Царских вещей в Англию мы расскажем, Бог даст, отдельно (говорить об этом запутанном вопросе скороговоркой не стоит), а пока остановимся на упомянутом в депеше Лэмпсона участии американцев, опираясь на материалы собранного нами газетного архива и с учетом интернет-публикации:
https://ru-history.livejournal.com/3850629.html
Первая статья на эту тему появилась в «New York Times» 5 апреля 1925 г. Газета опубликовал письмо Артура Спроула. Автор сообщал, что, находясь в 1917-1918 гг. в Москве, «познакомился с американцем, который занимал видный пост в американской консульской службе и имел сношения с русским департаментом крупного нью-йоркского банка, а затем был назначен генеральным консулом США в Сибири. Друг Спроула был направлен по службе в Омск, затем в Екатеринбург, и, наконец, оказался во Владивостоке, откуда убыл в США.
Летом 1920 г. в беседе со Спроулом его друг сообщил, что в 1920 г. вывозил в своем личном консульском багаже из Сибири останки всех членов Царской Семьи, их иконы и украшения; он направил багаж официальным представителям Великобритании в Харбин, и те доставили груз в Пекин и передали в русское посольство».



Визитная карточка Н.А. Соколова. Собрание Свято-Троицкой Духовной семинарии в Джорданвилле.

В декабре 1930 г. в той же газете появилось еще две статьи о том же. Информационным поводом к их появлению послужило издание мемуаров генерала Мориса Жанена. Американцы попытались вступить с ним в сражение за приоритет в спасении Царских реликвий, исходя из ложных представлений о сути и ходе подлинного течения событий.
Первым с заявлением журналисту «New York Times» (19 декабря) выступил вице консул США в Сибири Франклин Кларкин, сообщивший, что останки Царской Семьи были, по личной просьбе адмирала А.В. Колчака, тайно вывезены американским поездом в вагоне генерального консула Харриса в Харбин, где были переданы четырем офицерам, присланным представителем Омского правительства в Маньчжурии генерал-лейтенантом Д.Л. Хорватом (1858–1937):
«Останки Царской Семьи, собранные в шахте, были положены в простой крестьянский ящик. Когда консул Соединенных Штатов эвакуировался из Сибири, адмирал Колчак обратился к нему с просьбой взять с собой “во имя христианской любви к ближнему” ящик. Через большевицкие линии останки Царской Семьи были провезены под американским флагом. В Харбине консула встретили 4 белых офицера. Один из них сказал консулу: “Вы не знаете, что везли с собою. Здесь находятся останки Императорской Фамилии”» («Последние новости». 21.12.1930).
А вот расширенная версия парижской газеты «Возрождение» (21.12.1930): «Консул удовлетворил просьбу адмирала Колчака и поручил Кларкину принять простую плетеную корзину, в которой находились реликвии. Что в сущности находилось в корзине Харрисон не знал, так как тайна ему не была открыта. Он узнал об этом лишь по прибытии в Харбин, где к нему явилось четыре офицера, присланных генералом Хорватом. С благоговением они вынесли плетенку из вагона, положили ее в автомобиль, и один из офицеров тогда сказал: “Вы даже не знаете, что вы привезли. Здесь всё, что осталось от Русской Царской Семьи…”
Корзина затем была перевезена в Шанхай и оттуда отправлена на пароходе в один из небольших портов Адриатического моря. В своем рассказе Кларкин перечисляет ее содержимое, причем указывает то же число предметов, что и генерал Жанен в своей книге. В этой части рассказ Кларкина и Жанена полностью совпадают.
Позже Кларкин и Харрисон слышали, что останки были, якобы, из Триеста отвезены в Румынию и там сохранены».



Франклин Кларкин (1869–после 1945) – американский журналист и дипломат. Военный корреспондент «New York Evening Post» во время Испанско-Американской войны 1898 г. и Русско-Японской 1904-1905 гг. В 1918-1919 гг. сотрудник Американского правительственного комитета США по общественной информации в Чите. В 1919-1921 гг. вице-консул в Сибири.
Снимок из Отдела эстампов и фотографий Библиотеки Конгресса США в Вашингтоне.


Более адекватную информацию о произошедшем «New York Times» поместила буквально на следующий день – 20 декабря 1930 г.
Было предоставлено слово самому консулу Эрнесту Харрису.
По его словам, 9 января 1920 г. один англичанин, в течение 16 лет обучавший Царских Детей (речь, вероятно, шла о Ч.С. Гиббсе) явился к нему с письмо от генерала М.К. Дитерихса, в котором тот «просил вывезти из Сибири груз и передать его британскому послу в Пекине Майлсу Лэмпсону. Харрис принял груз у Дитерихса, а также вывез следователя Соколова, который ехал в вагоне, соседнем с вагоном Харриса, таким образом сопровождая груз. На пограничной станции Маньчжурия Соколов покинул поезд, а Харрис с грузом проследовал в Харбин, где передал груз Майлсу Лэмпсону. Это произошло 30 января 1920 г.»



Эрнест Ллойд Харрис (1870–1946) – по образованию философ (1891). доктор юридических наук (1896). С 1905 г. на дипломатической работе. Служил генеральным консулом в Смирне (Турция) и Стокгольме. С 1917 г. сотрудник московского отделения нью-йоркского Нэшнл Сити Банка. В 1918-1921 генеральный консул в Иркутске. Затем был на такой же должности в Сингапуре (1921-1925), в Ванкувере (1925-1929) и Вене (1929-1935), после чего вышел в отставку. Женат на Саре Жозефине Бэттл. Скончался 2 февраля 1946 г. в Ванкувере (Канада).

О том как следователь Н.А. Соколов «покинул поезд», мы расскажем далее. Пока же заметим, что американский дипломат был автором книги «The allies in Siberia. Unknown Binding», вышедшей в 1921 г. Его отчеты и докладные записки, касающиеся гражданской войны в Сибири, Чехо-Словацкого легиона и американской политике хранятся в его фонде в Гуверовском институте. Множество других документов из его архива находятся также в архиве Калифорнийского университета в Окленде.
Недавно был выставлен на продажу 18-страничный документ, написанный Эрнестом Ллойдом Харрисом около 1920 г. В нем, говорится в аннотации, изложены подробности убийства Царской Семьи и роль американского дипломата в спасении от большевиков Княгини Елены Петровны, супруги Князя Иоанна Константиновича и дочери Сербского Короля Петра.




Кое-что об обстановке в Верхне-Удинске накануне отъезда пишут английские журналисты Саммерс и Мангольд, подавая – понятное дело – и без того трагические события в нарочито заостренном тоне.
«…Соколов, – пишут они, – в панике обратился за помощью к британскому должностному лицу, капитану [Брюсу] Бэйнсмиту, которого мы нашли в 1975 году в Корнвилле. Капитан Бэйнсмит вспомнил о формировании специального поезда, для того, чтобы вывезти следователя, который был к тому времени “в нервном и испуганном состоянии”».
Из Верхне-Удинска в Харбин Н.А. Соколов выехал на американском консульском поезде.



На железнодорожных путях станции Верхне-Удинск.

Описание этой поездки мы находим в воспоминаниях капитана П.П. Булыгина, опубликованных в 1928 г. в рижской газете «Сегодня»:
«Генерал Дитерихс понял опасность Читы для следствия. Атаман явно был среди врагов. Надо было вывозить следственный материал через Читу на Восток скрытно. По его приказанию, я заказал большой цинковый ящик, в который и был уложен весь следственный материал. Ящик был передан полковнику Муру, командиру американского полка, стоявшего в то время в Верхне-Удинске и уходившего теперь во Владивосток. Ящик был передан, как частные вещи генерала Дитерихса.
Полковник Мур обязался доставить его в Харбин и передать высокому комиссару Англии Лэмпсону или его помощнику консулу во Владивостоке [впоследствии в Харбине] Ходсону [Дж.С. Хадсону]. […]



Консульство США в Харбине.

Следователю Соколову генерал Дитерихс дал письмо Лэмпсону, в котором он просил английского представителя переправить в Лондон следственный материал, следователя и двух состоящих при нем офицеров.


Американский обслуживающий персонал железнодорожных составов в России. 1919-1920 гг.

Эшелон американского полка тронулся. К концу поезда был прицеплен служебный вагон Соколова. При подъеме на [Яблоновый] хребет эшелон был разделен на две части. Первая часть с вагоном полковника ушла вперед; наша отстала [в отдельном издании мемуаров: задержана из-за ссоры между атаманом Семеновым и отступающими чехами, которая закончилась бы кровопролитием, если бы не вооруженное вмешательство японцев].



Когда мы, наконец, пришли в Читу, полковника Мура там давно не было. С большим трудом удалось устроить разрешение атамана Соколову поехать в Харбин для допроса, я и Грамотин получили от атамана бумаги и деньги на обратный путь в Европу».


Продолжение следует.



Поезд идет на восток (начало)


Получив 11 июля 1919 г. от генерала М.К. Дитерихса приказ покинуть Екатеринбург, следователь Н.А. Соколов выехал из города, когда на подступах к нему уже появились разъезды красных.
15 июля Екатеринбург был захвачен большевиками.
Вслед за армией Сибирского правительства Николай Алексеевич едет на восток, вывозя подлинное следственное производства вместе с добытыми вещественными доказательствами.
Первую остановку он делает в Тюмени.



Железнодорожный вокзал в Тюмени.

Следующим пунктом его недолгого пребывания был город Ишим Тобольской губернии.


Ишимский вокзал.

Судя по сохранившимся документам, видно, что тут Н.А. Соколов находился, по крайней мере, с 22 июля по 14 августа.


Большая Никольская улица в Ишиме.

Из Ишима следователь выехал прямо в Омск.


Омский вокзал. 1919 г.

Большевики продвигались к Омску. Однако и в это сложное время Верховный Правитель не забывает о следствии. Седьмым августа датируется документ, подписанный еще в Ишиме адмиралом А.В. Колчаком, об оказании всемерной помощи Н.А. Соколову:
«Настоящим повелеваю всем военным, гражданским, железнодорожным властям оказывать судебному следователю по особо важным делам СОКОЛОВУ, производящему возложенное на него по моей воле предварительное следствие по делу особой важности, всемерное содействие к безпрепятственному его передвижению на всей освобожденной территории России в предоставленном ему по моей воле вагоне № 1880, каковой вагон является его служебной камерой и никаким осмотрам не подлежит».




А вскоре в Омск прибыли посланные из Крыма вдовствующей Императрицей Марией Феодоровной капитан П.П. Булыгин и есаул А.А. Грамотин.
Высадившись 8 августа 1919 г. во Владивостоке, Омска они достигли 23 августа и и, в присутствии причастных к расследованию генерал-лейтенантов М.К. Дитерихса и князя В.В. Голицына, 30 августа были представлены адмиралу А.В. Колчаку. Сразу же после одобрения Верховного Правителя, по приказу генерала М.К. Дитерихса, офицеры поступили «в распоряжение судебного следователя по особо важным делам Соколова».
Подробнее всех об этом последнем урало-сибирском периоде следствия написал один из них – капитан Павел Петрович Булыгин. Его воспоминания мы приводим в двух изводах: оригинальной русской версии по публикации в рижской газете «Сегодня» 1928 г. и переводу с английского его мемуаров, напечатанных в Лондоне в 1935 г.



Капитан Павел Петрович Булыгин (1896–1936). Конец 1916 г.
См. о нем:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/209488.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224882.html

«Было согласовано, – вспоминал о первой своей встрече со следователем П.П. Булыгин, – что есаул Грамотин и я будем работать под его руководством, но в настоящее время мы должны где-нибудь найти себе жилье, поскольку вагончик Соколова был уже переполнен: он сам, его жена, пристав Кульков, кабинетная мебель – в комнате едва хватало места, чтобы развернуться. Однако генерал Дитерихс обещал предоставить в распоряжение Соколова теплушку, какие используются для транспортировки войск, и тогда мы могли бы поселиться в ней.
– Давайте работать вместе, капитан, и работать как один человек. Мне кажется, что я начинаю узнавать Вас. Мне очень много нужно сделать…
Мы обменялись теплым рукопожатием, и я отправился искать жилье».



Здание судебных установлений. Омск. 1919 г.

В Омске задержались, однако, недолго. В виду тревожного положения на фронте Н.А. Соколов со своими спутниками вынужден был оставить город.
В последних числах августа (т.е. почти сразу же после приезда офицеров) они отбыли в Читу, исполняя возложенные на них обязанности по сопровождению и охране следственного материала.
«В августе 1919 г., – вспоминал капитан П.П. Булыгин, – в виду неустойчивости положения на фронте и возможной угрозы Омску, камера судебного следователя Соколова – служебный вагон III класса № 1880 и прицепленная к нему оборудованная для зимы теплушка, добытая мной в Омске – двинулись в долгий путь на восток. В теплушке, кроме меня, помещались: мой спутник и помощник по охране в Крыму, тоже прикомандированный к Соколову, – есаул Грамотин, старший унтер-офицер Усольцев и мой ординарец улан Шалимов».



Есаул Александр Александрович Грамотин (27.3.1895–25.11.1967) – уроженец станицы Кавказской Кубанской области; окончил Тифлисский кадетский корпус (1912) и Николаевское кавалерийское училище (1914). Хорунжий Полтавского конного полка, потом 1-го Хоперского ЕИВ Великой Княгини Анастасии Михайловны конного полка и, наконец, Лейб-Гвардии 2-й Кубанской сотни Собственного ЕИВ Конвоя (1916). В Добровольческой армии в Кубанском гвардейском дивизионе, а с весны 1918 г. состоял в Отряде особого назначения по охране лиц Императорской Фамилии в Крыму. Есаул (1918). Вдовствующей Императрицей командирован в Сибирь для выяснения судьбы Царской Семьи: http://a-pesni.org/grvojna/bel/a-konvoj1917.php В эмиграции жил сначала в Харбине. Член Общества офицеров Гвардии на Дальнем Востоке (1922). Член Офицерского собрания в Шанхае (1941), где служил во французской полиции. В 1947 г. переехал в США. Скончался в Нью-Йорке. Член Общества русских ветеранов Великой войны. Похоронен на Сербском кладбище в Сан-Франциско. Там же упокоилась и его супруга Людмила Александровна (1908–2000).


«Когда выяснилось неизбежное падение Омска, – писал находившийся там же английский журналист Р. Вильтон, – Соколов увез дело. Вскоре после того генерал Дитерихс оставил должность главнокомандующего армией, ибо, не смотря на его представление, Колчак отложил эвакуацию столицы. Я выехал вместе с ним за несколько дней до вступления в город красных».
Омск пал 14 ноября. Вместе с эвакуировавшейся Штаб-квартирой Британской верховной комиссии (переведенной в Иркутск, затем выехавшей в Верхнеудинск, а там и на Дальний Восток) город оставил и секретарь ее главы Ч.С. Гиббс. Кстати именно в это время произошла смена верховного комиссара: вместо Чарльза Элиота этот пост занял Майлс Лэмпсон.



Красные на улицах Омска.

«Путешествие, – писал П.П. Булыгин, – это единственно верное слово для этого продвижения. Нормальная поездка должна была занять около четырех дней, но та, которую совершали мы, была далека от лучшего случая. Но это не имело значения: мы даже в Омске жили в поезде, поэтому единственным изменением было появление резких толчков и грохота. “Офисом”, если так можно выразиться, был пассажирский вагон, служивший также жилищем Соколову, его жене (она была нашей машинисткой), официальному наблюдателю, приставленному к нам Омским судом, и приставу Кулькову.
Остальные жили в той самой переделанной теплушке, которая, естественно, была промаркирована: “8 лошадей – 20 человек”. Это были: мой помощник есаул Грамотин, который был со мной с Крымских дней, когда мы вместе охраняли вдовсnвующую Императрицу, подпрапорщик Усольцев, самый ловкий из ловких, который в свое время был мастером-шахтером и потом возглавил поисковые работы на шахте “Четырех братьев”, мой ординарец улан Шалимов – доброволец, гимназист с Урала, и, наконец, я сам – в данный момент телохранитель и помощник Соколова».



Тот самый поезд, в котором следователь Н.А. Соколов вывозил материалы следствия, включавшие мощи Святых Царственных Мучеников. Фото из архива генерала М.К. Дитерихса.

«Холодной осенней ночью страшного 1919 года, – читаем в отдельном издании мемуаров П.П. Булыгина, – вниз и вверх по склону Яблонового хребта в Забайкалье медленно карабкался железнодорожный состав. В конце поезда трясся и мотался вагон № 1880. В его небольшом купе собрались почти все пассажиры. Одним был следователь по особо важным делам Соколов […]. Вторым – член Омского суда, который был официальным наблюдателем в этом деле. Третьим был высокий, хорошо сложенный мужчина с длинными волосами и бородой, скорее похожий на священника, но на самом деле – общественный прокурор Екатеринбургского окружного суда, бывший коллега Соколова, присоединившийся к нам в пути. Четвертым участником собрания был ваш покорный слуга – Лейб-Гвардии капитан, прикомандированный к следователю по особо важным делам.
В этом вагоне находились металлические ящики с письменными материалами и вещественными доказательствами, собранными во время следствия. В углу купе стояли два полковых знамени в кожаных чехлах. Знамена принадлежали Лейб,-Гвардии ЕИВ Ахалтекинскому полку и были переданы на наше попечение генералом Дитерихсом в Верхнеудинске. Позже они были сняты с древков и положены вместе с вещественными доказательствами в ящик, в котором хранились кости, найденные в пепле на месте сожжения тел Членов Царской Семьи. Там всё это остается и по сей день».
В начале октября поезд прибыл в Читу.



Чита. 1919 г.

«В Читу, – пишет П.П. Булыгин, – мы приехали благополучно. Совершенно новая обстановка ожидала нас здесь. Чувствовалась большая обособленность и настороженность ко всем прибывающим с запада от адмирала Колчака. Атаман Семенов был в отсутствии, и мы, ожидая его, жили в вагонах. […]
Атаман Семенов не сдержал обещания защищать следствие. В Читу перекочевала группа давних вредителей дела […]: полковник Никифоров, товарищ прокурора Тихомиров и другие. Они были явно своими людьми в атаманском окружении. По Чите поползли слухи о том, что Соколов – автор приказа № 1, старый революционер, умышленно говорит, что Государь убит – началась травля. Все это волновало офицеров атамана и горячило их и так уже разгоряченные временем головы.
Соколов и я хорошо понимали, что одна ручная граната, брошенная в окно его комнаты, уничтожит и его и дело, бывшее тогда всего лишь в одном экземпляре и с нетерпением ждали приезда в Читу генерала Дитерихса, который тогда, отказавшись от поста начальника штаба верховного правителя, ехал на Восток».



Григорий Михайлович Семенов (Семенов-Мерлин) (1890–1946) – сын казака Забайкальского казачьего войска. Участник Германской войны. Награжден орденом св. вмч. Георгия 4 ст. и золотым Георгиевским оружием. Есаул. После революции возглавил борьбу с большевиками в Забайкалье. Командир 5-го Приамурского корпуса (8.10.1918). Походный атаман Уссурийского и Амурского казачьих войск (с 19.11.1918). Командующий Восточно-Сибирской отдельной армией (8.12.1918). Походный атаман Забайкальского и Дальневосточных казачьих войск (23.4.1919). Войсковой атаман Забайкальского казачьего войска (с 13.6.1919). Командир 6-го Восточно-Сибирского армейского корпуса (18.6-3.8.1919). Помощник командующего войсками Приамурского военного округа и главный начальник Прамурского края (с 29.8.1919). Командующий войсками Читинского (с 12.11.1919; с 5.12.1919 – Забайкальского) военного округа. Главнокомандующий всеми Вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа, с подчинением Забайкальского округа (24.12.1919). Главнокомандующий войсками Российской восточной окраины (11.2.1920). Походный атаман всех казачьих войск Российской восточной окраины (с 30.4.1920). Походный атаман всех казачьих войск Сибири и Урала (с 28.4.1921).
Генерал-лейтенант. Монгольский князь. Китайский мандарин 1-го класса. Полиглот. Бакалавр философии. После революции не принял гражданства какой-либо страны. Продолжал антибольшевицкую борьбу даже после вынужденного ухода за границу в сентябре 1921 г. После второй мiровой войны был арестован в Дайрене. По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР повешен. Супруга и две его дочери погибли в лагерях на Колыме.



Русский эмигрант профессор П.Н. Пагануцци в своей книге «Правда об убийстве Царской Семьи» указывает и на еще одну причину неожиданно возникшей враждебности:
«Такому отношению к Соколову частично способствовали разные слухи, распространяемые против него большевицкими шпионами во Франции и Германии. Вообще же энергичный следователь еще в Сибири навлек на себя “гнев” и внимание чекистских агентов. Осенью 1919 г, когда Соколов, покинув Екатеринбург, постепенно перебрался в Читу, то там поползли слухи, что он старый революционер, чуть ли не автор пресловутого приказа номер 1, что он умышленно старается доказать убийство Государя и всей Его Семьи. И этим слухам, искусно распространяемым большевицкой агентурой, начали верить даже и в стане белых!»
Однако страхи и предубеждение в связи с атаманом Г.М. Семеновым были несколько преувеличены. Как известно, генерал оказывал большую помощь в перевозке в Пекин тел Алапаевских мучеников, а также принимал активное участие в розыске цареубийц.
«…Весною 1930 года атаман Семенов посылал в Шанхай трех своих офицеров в поисках бывшего советского военного Франка Кёнига, который якобы бальзамировал голову Николая II. Кёниг таинственно исчез, и выяснить ничего не удалось» (Зайцев Г.Б. Романовы в Екатеринбурге. 78 дней. Документальное повествование. Екатеринбург. 1998. С. 211).
Да и ориентировался Григорий Михайлович на японцев, поддерживавших белое движение, в отличие от американцев и французов, симпатизировавших, как известно, большевикам, или англичан, не принимавших определенно ни одну из сторон, вовсю интриговавших в своих интересах, используя и тех и других.
В феврале 1920 г. именно Г.М. Семенов откомандировал есаула А.А. Грамотина в Лондон для доклада вдовствующей Императрице Марии Феодоровне. Деньги на отъезд в Европу получил от него и капитан П.П. Булыгин.
В следующем 1921 г. Н.А. Соколов с П.П. Булыгиным, отправившиеся в целях продолжения следствия в Берлин, останавливались там на квартире полковника Э.Г. Фрейберга – представителя атамана Г.М. Семенова в Германии.



Лицевая сторона казначейского знака Сибирского Временного Правительства (атамана Г.М. Семенова) достоинством в 50 рублей с изображением России. Пробный выпуск.

Отчасти подобная реакция была вызвана и особенностями характера самого Н.А. Соколова, о котором генерал М.К. Дитерихс высказывался так: «Как человек самолюбивый и фанатик своей профессии, он нередко проявлял вспыльчивость, горячность и подозрительность к другим людям».
Воспоминания капитана П.П. Булыгина позволяют нам еще кое-что понять: «Несколько дней спустя сам атаман вернулся в Читу, но все попытки Соколова получить у него аудиенцию были безуспешны. Было много обещаний, и всё без результатов. Соколов становился безпокойным, нетерпеливым и раздражительным. Наконец, мне удалось […] встретиться с самим Атаманом. Семенов принял меня очень вежливо, просмотрел мои верительные грамоты, обещал оказать Соколову любую помощь […]
Увы, так случалось довольно часто: где я, как военный и посланник вдовствующей Императрицы, бывал принят и выслушан, Соколову не разрешалось даже изложить свое дело. Причины этому были разные: дискредитация, в которую попало расследование из-за неэффективности работы первых двух следователей; абсолютная честность и справедливость Соколова, которые привели его к защите “тюремщиков” Царя, таких, как полковник Кобылинский, и к обвинению “спасителей”, подобных Соловьеву [зятю Г.Е. Распутина, к которому все причастные к следствию относились откровенно предвзято. – С.Ф.]; частая путаница, существовавшая между следователем Соколовым и другим Соколовым, известным революционером, который подписал декрет, приведший к дезорганизации армии, и, наконец, преднамеренные обманы, используемые людьми в самозащите.



Борис Николаевич Соловьев (1893–1926). Фотография из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья», напечатанной в Вене в 1928 г.

Все эти факты рождали подозрения, неприязнь и даже открытую враждебность по отношению к официальному следователю.
В данном случае, как и во многих других, я был хорошо принят и получил необходимую помощь, хотя Соколов имел все полномочия и право требовать уважения и помощи, но с ним большей частью обращались позорно».
В Чите Н.А. Соколов со спутниками застрял надолго, пробыв здесь с начала октября до самого конца 1919 года.
В первых числах декабря здесь появился генерал М.К. Дитерихс.
Ехавший вместе с ним в поезде из Омска Р. Вильтон вспоминал: «В Чите мы вновь встретились с Соколовым. Здесь находилась тогда главная квартира атамана Семенова, который стремился возродить останки колчаковского правительства, объединив их под своей властью. Соколов вскоре вызвал у семеновцев подозрение. Они хотели опереться на престиж Романовых, у Соколова же находились доказательства, что вся Семья погибла. Это мешало их политике».



Атаман Г.М. Семенов на пороге своего дома в Чите. 1919 г.

«Поезд генерала Дитерихса, – читаем в книге П.П. Булыгина, – прибыл в Читу 6 декабря 1919 г. Утром Соколов был в поезде генерала и вернувшись сказал мне:
– Мы с Михаилом Константиновичем хорошо поговорили.
Днем был мой доклад у генерала. Обрисовав обстановку, в которой находится следователь и высказав мои опасения, я предложил нужные по моему мнению меры к охранению дела – вывоз его из Читы. Генерал выслушал меня и сказал:
– Я всё это знаю от Николая Алексеевича.
После этого он велел мне принять сегодня же от Соколова весь материал дела и перевезти его к нему в поезд. Ночью он везет все дело в Верхне-Удинск. Я поеду “цербером” при деле. Соколов, Грамотин приедут после».
Саммерс и Мангольд в своем «Досье» утверждают, что это «закончилось разрывом отношений» между следователем и генералом. Однако всё было, конечно, не так, хотя возникшее непонимание и приняло резкие формы.
«Соколов, – писал непосредственный свидетель всего случившегося капитан П.П. Булыгин, – вспылил. Его нервы к этому времени были в ужасном состоянии, и ему показалось, что это был заговор с целью изолировать его от материалов следствия.
Я кинулся назад к генералу Дитерихсу, он дал мне письмо для Соколова, приглашая на разговор. Однако мой шеф был слишком рассержен, чтобы выслушать объяснения. Он порвал письмо, не читая, и сказал, что огорчен видеть как генерал сделал меня инструментом неправильных действий.
Сердце мое полностью было на стороне Соколова и я чувствовал, что с ним можно было бы обращаться с бо́льшим уважением, но безопасность отчетов должна быть прежде всего: поезду генерала нельзя было позволить уехать без материалов следствия. Поэтому я взял все бумаги, переправил их с помощью Грамотина в поезд Дитерихса, послал есаула назад приглядеть за Соколовым и отправился в Верхне-Удинск».
Читинский эпизод нашел впоследствии отражение в письме, направленном П.П. Булыгиным в белградскую газету «Новое время»:

http://sergey-v-fomin.livejournal.com/75218.html
Эта публикация («К делу Н.А. Соколова») была реакцией на сведения, содержавшиеся в очерке А. Ирина «На могиле Н.А. Соколова»:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225738.html


Генерал Г.М. Семенов с офицерами своего штаба. Сибирский путь. 1918-1919 гг.

Памятником этой размолвки осталось письмо Н.А. Соколова, написанное 7/20 декабря 1919 г. в Чите на имя прокурора Казанской судебной палаты Н.И. Миролюбова: «19 декабря поздним вечером господин генерал-лейтенант М. К. Дитерихс изъял от меня все подлинное следственное производство по делу об убийстве отрекшегося от Престола Российского Государства ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА Николая Александровича и ЕГО СЕМЬИ со всеми по сему делу вещественными доказательствами и фотографическими изображениями».
Дальнейшее развитие событий показало, что этот вынужденный шаг был вполне оправдан, предотвратив уничтожение материалов следствия, хотя некоторым участником этой истории это тогда и не казалось столь очевидным.
Тот же Саммерс и Мангольд, например, писали: «Соколов, возможно, был прав, когда боялся за свои записи. Британские дипломатические записи показывают, что Дитерихс держал материалы следствия “готовыми и связанными, но не подписанными и не опечатанными”. Это было идеальным временем для того, чтобы их похоронить». (Свидетельство, говорящее, что такие планы у «союзников» существовали.)



Забайкальские казаки атамана Семенова.

Как бы то ни было, однако в составленной и подписанной самим Н.А. Соколовым перед отъездом из России справке дается следующее описание и оценка действий генерала:
«С [6]19 декабря 1919 года подлинное следственное производство и все вещественные доказательства находились на хранении у генерал-лейтенанта М.К. Дитерихса.
Следственные действия с этого момента производились по дубликату предварительного следствия, остававшегося у судебного следователя. Эти меры были вызваны тревожным положением общего политического характера в Забайкальской области».
Находясь поистине в походных условиях, да еще и без подлинников делопроизводства, Н.А. Соколов, тем не менее, ни на день не прерывал расследование.
Он находил и допрашивал всё новых свидетелей, продолжал собирать вещественные доказательства, делать запросы, осматривал ранее собранные документы и обнаруженные во время раскопок на Ганиной яме предметы.
Следствие Николай Алексеевич продолжал вести по снятой им копии дела, как это предстояло делать ему вскоре, находясь в эмиграции.



Продолжение следует.



Работа под контролем (окончание)


Мы уже писали о том, что главной задачей для «союзников» по отношению к расследованию цареубийства было взятие его под контроль. В идеале, конечно, было бы хорошо им управлять, направляя следователя в нужном направлении.
До прихода к власти А.В. Колчака и назначения им генерала М.К. Дитерихса и Н.А. Соколова всё почти что так и было.
Был даже организован устойчивый канал, по которому информация поступала прямо на стол к английским и французским дипломатам.
В пресловутой книге «Двадцать три ступени вниз» М.К. Касвинов (как всегда, допустив при цитировании немало путаницы) привел все же один интересный архивный документ – датированную 11 февраля 1919 г. бумагу министра иностранных дел Сибирского правительства И.И. Сукина министру юстиции Г.Г. Тельбергу:
«Милостивый государь Георий Густавович! Выясняется необходимость сообщить материалы по делу об убийстве Царя не только английскому высокому комиссару сэру Элиоту, но и заместителю французского высокого комиссара г-ну Мартелю. Последний передаст их шифром в Париж, Вашингтон и Лондон».



Граф Дамьен де Мартель (1878–1940) впоследствии был послом в Латвии (1921), затем (окт. 1933 г.) в Сирии, из которой возвратился во Францию в октябре 1939 г. Скончался 21 января 1940 г. в Париже.

Тогда же «союзниками» на территории России был установлен фактический контроль за передвижением значимых лиц, в особенности связанных с Императорской Фамилией. Так, личные посланцы вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны (капитан П.П. Булыгин и есаул А.А. Грамотин) смогли отправиться из Крыма к месту, где велось следствие по цареубийству, не иначе как запасшись соответствующими бумагами в Британской и Французской военных миссиях. Причем у написавшего об этом впоследствии капитана П.П. Булыгина это, судя по мемуарам, не вызвало и потом никаких вопросов; выглядело как само собой разумеющееся.
Пытались подобрать ключики и к генералу М.К. Дитерихсу, общественно-политические взгляды которого в 1917-1918 гг. были во многом иные, чем хорошо нам известные впоследствии монархические. Не случайно, будучи чехом по национальности, первоначально он находился в тесной связи со своими земляками, находясь на посту начальника штаба Чехо-Словацкого корпуса.
Постепенно Михаил Константинович сильно изменился и этим переменам были сильно удивлены прежние его знакомые. Так, управделами Сибирского правительства Г.К. Гинс характеризует его в это время как «монархиста и мистика». По его словам, генерал «говорил только о храмах и о Боге и объявил священную войну. Это казалось диким».
В основе некоторых трений между генералом М.К. Дитерихсом и Н.А. Соколовым, о которых пишут, опираясь на сохранившиеся отдельные документы и рассказы современников (доходили даже до утверждений об отстранении следователя), была обоюдная ревность о деле и подозрительность (учитывая сложнейшую обстановку, вполне обоснованная).
Все эти высказывания не должны, однако, затмевать главного. «Живя в продолжение многих месяцев в постоянном единении с Дитерихсом и Соколовым, – писал Роберт Вильтон, – могу свидетельствовать о том, что расследование Царского дела велось ими сообща. Это и понятно: без Дитерихса дело осталось бы в руках Сергеева и не попало бы вовсе в руки Соколова.
Вообще Царское дело распадалось на три части: 1) само убийство, 2) судьба трупов и 3) политическая обстановка. По всем трем пунктам роль М.К. Дитерихса в выяснении истины огромна, в розысках и обнаружении остатков жертв Екатеринбургского убийства его роль оказалась совершенно исключительной, решающей.
При всем этом, М.К. Дитерихс нисколько не нарушал полной свободы действий Н.А. Соколова – напротив, он ему во всём оказывал ценнейшее содействие. Когда Соколову пришлось ехать по делу из Омска, ему был выдан от Верховного правителя особый охранный лист. Это понятно, но этот документ нисколько не менял отношения к делу М.К. Дитерихса».
По словам красноярского историка Станислава Зверева: «В ходе расследования М.К. Дитерихс изменил желательному для иностранных миссий направлению и отказался от демократических иллюзий. В результате британский верховный комиссар Чарльз Эллиот приставил к нему шпиона, который подслушивал и передавал разговоры, которые вел Дитерихс. 7 сентября 1919 г., по записи тайного агента “Джона”, Дитерихс так выражался о намерении “союзничков”: “вся их задача раздробить и обезсилить Россию, чтобы раз на всегда уничтожить славянского врага” [«Голос минувшего на чужой стороне» Париж, 1926. № 1. С.189, 193, 264-265; № 2. С. 305]».



Генерал М.К. Дитерихс и представитель Французской военной миссии в Омске (до Жанена) подполковник (впоследствии генерал) Пари. Владивосток. 1918 г.

Однако дипломатам и разведчикам «союзников» нужны были информаторы среди тех, кто был причастен к ведению самого следствия.
Естественным их агентом должен был стать корреспондент лондонской газеты «Times» Роберт Вильтон, во-первых, как подданный Его Королевского Величества, а, во-вторых, в соответствии со своим официальным положением, как обязанный исполнять указания Foreign Office. А где Foreign Office, там где-то поблизости непременно обретается и Intelligence Service.
О том, что дело обстояло именно таким образом, свидетельствует вовлеченность Вильтона в убийство в Петрограде Царского Друга.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/31683.html
Вряд ли, конечно, Роберт Арчибальдович был сознательным участником заговора с целью разрушения России, которую он любил, будучи русским по матери. Поддерживал он заговорщиков, вероятно, из лучших побужденный, введенный в заблуждение теми, кому он доверял. Вспомним слова Евангелия: «…Наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу» (Ин. 16, 2).
«Я находился в Сибири, – вспоминал английский журналист, – для выполнения одного поручения». Этим «поручением», несомненно, было Царское дело.
«Перед самой большевицкой революцией, – пишут изучавшие личное дело Вильтона авторы “Досье” Саммерс и Мангольд, – он возвратился в Англию, но снова вернулся в Россию в конце 1918 года с группой направляющихся в Сибирь белых русских.
Первоначально его роль не была ясной, он просто работал в качестве корреспондента “Times”, но, всё было, конечно, намного сложнее. Послужной список Вильтона, всё еще хранящийся в “Times”, показывает, что он находился в Сибири по заданию британской военной разведки и с одобрения американского госсекретаря.
Бригадный генерал Кокерилл, из Военного министерства, написал редактору “Times”, что цель его поездки – политическая», а из документов министерства иностранных дел следует, что пока Вильтон был в Сибири, ему послали через правительственные каналы 1 100 фунтов стерлингов.
Один из самых известных британских агентов в России, бригадир Джордж Хилл, позже рассказывал, что Вильтон действительно был британским агентом. Сейчас известно, что один из корреспондентов “Times”, был связан с разведкой».



Джордж Александер Хилл (1892–1968) – родился в Казани, где у его отца, англичанина, был кирпичный завод. До 1917 г. с родителями жил в Петербурге. Во время первой мiровой войны был во Франции, занимаясь поиском шпионов и их допросами. В качестве секретного агента британской политической разведки позднее откомандирован на Салоникский фронт. С июня 1917 г. в качестве члена миссии Королевского летного корпуса послан в Россию, где находился в течение полутора лет. Помогла, как он пишет в мемуарах, Троцкому организовывать военную разведку. Вместе с полковником Джозефом Бойлем участвовал в возвращении Румынскому королевству эвакуированных в Россию национальных ценностей, захваченных большевиками.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/232884.html
До 1926 г. Хилл жил в Константинополе, Варшаве, Риге, Хельсинки и других столицах пограничных с СССР стран. Затем вышел в отставку, из которой в чине майора вернулся в Ми-6 с началом второй мiровой войны. Одним из его учеников был советский шпион Ким Филби. Диверсионная школа, в которой он преподавал, была включена в состав Управления специальных операций (УСО). В 1941 г. Хилла отправили в Москву в качестве руководителя миссии УСО. Известие об этом чекисты, по свидетельству Филби, приняли с восторгом. В Москве были подписаны два соглашения между УСО и НКВД: по координации саботажа и пропаганде в европейских странах, включая заброску англо-советских агентов. По словам Хилла, он написал учебник для советских партизан. В командировке в СССР он находился вплоть до лета 1945 г., после чего вернулся в Лондон в чине бригадира. Об этом времени он впоследствии написал мемуары «Четыре года с НКВД», до сих пор не опубликованные и хранящиеся Гуверовском институте. После войны Хилл работал директором компании по производству минеральной воды. Скончался в Лондоне.


Как мы уже писали, с Н.А Соколовым Р. Вильтона познакомил генерал М.К. Дитерихс («Мы были с ним давнишние знакомые по русскому фронту».). Встретились они с генералом, по словам корреспондента, в марте 1919 г. во Владивостоке. А уже в мае Вильтон вместе со следователем и генералом осматривали рудник на Ганиной яме под Екатеринбургом.
Он же переводил с английского необходимые для следствия документы и осуществлял фотосъемку («По просьбе Н.А. Соколова я помогал ему фотографированием многих мест и вещей».)
Постепенно между журналистом и следователем установились доверительные отношения.
«Он не скрывал от меня, – писал Вильтон, – своих убеждений и взглядов, догадок по Царскому делу, иногда спрашивал мое мнение. […] В течение многих месяцев автор находился в ближайшем соприкосновении с Н.А. Соколовым, следил за всеми подробностями следствия и принимал участие в таких действиях, к которым Соколов допускал только особо доверенных лиц».
Несомненно, он способствовал устойчивой германофобской и антираспутинской струи в следствии. Однако, объективности ради, следует признать, что роль Вильтона в этом, будучи заметной, не была все-таки определяющей.
Даже в глазах его соотечественников вред от него официальному Лондону перевешивал пользу.
Еще в 1917 г., по словам Саммерса и Мангольда, «работая корреспондентом в Санкт-Петербурге, он поссорился с местными и иностранными журналистами. Его обвинили в сочувствии самодержавию и в связи с царскими чиновниками».
В 1919 г. в Сибири, читаем в «Досье», «Вильтон неожиданно ввязался в конфликт с руководителями Британской военной миссии в России, причем так, что разозлил двух генералов, которые потребовали, чтобы Лондон отозвал его. Генерал Кнокс, британский представитель в Союзническом штабе в Сибири, был настолько взбешен вмешательством Вильтона в политические и военные дела, что в июне 1919 года телеграфировал в Лондон: “Я категорически настаиваю, чтобы г. Вильтон был отозван”.
Информаторы министерства иностранных дел характеризовали Вильтона как “неточно передающего факты”, a “Times” даже охарактеризовал своего собственного сотрудника как “не совсем соответствующего стандарту ‘Times’, как с точки зрения политических взглядов, так и по стилю изложения”.
Вильтон был тесно связан с белыми российскими политиками, и написал перед отъездом в Сибирь: “Я связан с определенной российской организацией… и благодаря этому я обладаю исключительными источниками информации”.
Испортив отношения с британской командой, Вильтон открыто примкнул к российской контрреволюции, которая в то время побеждала, став де факто сторонником генерала Дитерихса.
Оба разделяли взаимную ненависть к большевизму и Германии, но, прежде всего, к евреям, ненависть, запечатленную в одной фразе из книги Вильтона, которая рассказывала о судьбе Романовых: “Убийство Царя, преднамеренно запланировано евреем Свердловым […] и выполнено евреями Голощекиным, Сыромолотовым, Сафаровым, Войковым и Юровским, является актом не русских людей, а этого враждебного захватчика”.
Вильтон стал сторонником версии расстрела в Доме Ипатьева, не дожидаясь окончания следствия. […] В 1920 году им было напечатано много статей относительно расстрела в стенах Дома Ипатьева, сопровождаемых ядовитыми антибольшевистскими и антисемитскими комментариями. В своей книге, посвященной военным репортажам, Филипп Найтли из “Sunday Times” пишет о Вильтоне: “…он поставил под сомнение объективность любого сообщения, по сути войдя в штат одного из белых российских генералов…, ясно, что его статьи, выражающие мнение различных контрреволюционных российских элементов, сделала его ценность как военного корреспондента фактически нулевой”.
Но в 1920 году статьи Вильтона о расстреле Романовых были популярны. Статьи, и более поздняя книга, основанная на них, были главными факторами в распространении версии расстрела Романовых, на территории Великобритании».
Саммерс и Мангольд – личности, безусловно, специфические, акценты, которые они делают, также понятны, однако эти их претензии к Вильтону полнее раскрывают его личность и дезавуируют его противников (включая, прежде всего, британские власти), проясняя, что им в нем не нравилось.
В своей книге «Русская Агония» (Лондон. 1919) Вильтон писал: «Большевизм – не является русским – он, по существу, вненационален, почти все его лидеры были изгоями, давным-давно утратившими свою страну и государственность». Было от чего разгневаться!
Всего этого не могут простить ему и до сих пор. В изданной в 2003 г. в Москве в издательстве «Захаров» книге «Вместе или врозь?» родившийся в Москве советский писатель и журналист Семен Ефимович Резник, в 1982 г. уехавший в США и ставший там радиоведущим российского бюро «Голоса Америки», обвиняет Вильтона в фабрикации доказательств, доказывавших ритуальные преступления евреев. «Н.А. Соколов, – пишет он, – пользовался услугами Роберта Уилтона, помогавшего изготовлять фотографии вещественных доказательств – в обмен на информацию о еврейских кознях, которая через газету “Таймс” “потрясала мiр”».



«Союзники» у Ипатьевского дома в Екатеринбурге зимой 1918-1919 гг.

Однако, следовавшие мудрому совету не класть яйца в одну корзину, «союзники» делали свою ставку не на одного лишь Вильтона.
Весьма близкими к следствию людьми были также Пьер Жильяр и Чарльз Сидней Гиббс. Они не только официально состояли на службе у «союзников», но и, как мы уже писали, еще до революции были связаны с английскими и французскими спецслужбами:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/222690.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/222782.html
Вряд ли случайно, что при перевозке в мае 1918 г. второй части Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург в Ипатьевский дом, превращенный в самую настоящую тюрьму, некоторых находившихся при Августейших Узниках слуг (включая Гиббса и Жильяра), отделив от других, оставили в Тюмени.
В силу положения, которое они занимали при Царской Семье и, соответственно, высокой их информированности, нетрудно было предположить особую ценность обоих для следствия.
Благодаря сохранившимся письмам Чарльза Сиднея Гиббса мы знаем о некоторых обстоятельствах его жизни во время следствия.
20 января 1919 г. глава британской Дипломатической миссии, Верховный комиссар Его Королевского Величества Чарльз Элиот предложил Гиббсу стать его секретарем в Омске.
23 января живший в то время в Екатеринбурге Гиббс получил от местного британского консула Томаса Престона письмо с официальным уведомлением, что если он желает занять должность секретаря при Верховном комиссаре, то должен незамедлительно выехать к тому в Омск.
В обязанности секретаря входила шифровка и расшифровка депеш об операциях белых войск.



Верховный комиссар и генеральный консул в Сибири Чарльз Элиот.
По словам управделами Сибирского правительства Г.К. Гинса, сэр Чарльз, «уже не раз бывавший в России, свободно говорил по-русски, хорошо знал Восточную Сибирь и Восток вообще».
В 1920-1926 гг. Элиот был британским послом в Японии. Заинтересовавшись японской культурой, в особенности буддизмом, остался там. В 1925 г. его избрали почетным членом Японской академии наук. Заболев, он решил вернуться на родину. Умер на борту корабля 16 марта 1931 г.


Работу с Гиббсом, несомненно, облегчало его незавидное материальное положение. Нуждаясь в деньгах, в марте 1919 г. он отсылает своему дяде в Англию негативы Царских фотографий (в т.ч. самых последних из известных, сделанных по дороге из Тобольска в Екатеринбург) с просьбой продать право на их публикацию какому-нибудь иллюстрированному еженедельнику.
Сотрудничество с Элиотом у Гиббса продолжалось относительно недолго. Осенью 1919 г., получив новое назначение, дипломат выехал в Токио. «В начале сентября, – пишет в своих воспоминаниях управделами Сибирского правительства Г.К. Гинс, – уехал из Омска сэр Чарльз Элиот, назначенный послом в Токио; 21 сентября уехал граф де Мартель. Представители в Омске оказались менее авторитетными, чем дальневосточные. Последние же проявляли в отношении Омского правительства явную недоброжелательность».
Место Чарльза Элиота занял Майлс Лэмпсон. Выпускник Итона, на дипломатической службе он был с 1903 г., успев поработать в британском посольстве в Токио (1906-1910), Софии (1911). Последним местом его службы был Пекин, где он был первым секретарем английского посольства.
В марте 1920 г. работа Британской миссии в Сибири завершилась, а вместе с ней и служба Гиббса.



Майлс Лэмпсон (1880–1964).

Другим объектом разработки разведслужб являлся Пьер Жильяр. Хотя он и был гражданином Швейцарии, однако, как франкофон, представлял, конечно, особый интерес для французов.
Еще при большевиках, с Жильяром, также, как и с Гиббсом, не раз, как мы об этом писали, контактировал британский консул в Екатеринбурге Престон.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/234149.html
«Персонально, – пишет историк Станислав Зверев, – Томас Престон оставил о себе добрую память у Жильяра. Принимая во внимание традиционную для британской политики двойную игру, следует заметить: откровенность Жильяра давала Престону надежную информацию о неимении у монархистов возможности спасти Царя. В 1960 г. Престон опровергает самозванцев на основании того, что знал все планы».
Но вот настал черед французов.
«…В Омск, – читаем в мемуарах Г.К. Гинса, – прибыл эффектный французский генерал Жанен. Его сопровождал целый штаб». А среди членов этого штаба французский офицер капитан Зиновий Пешков – родной брат Якова Свердлова:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225738.html


Й. Влчек. Встреча генерала Мориса Жанена на вокзале в Екатеринбурге. Зима 1918-1919 гг.

Одновременно Морис Жанен был близким знакомым русского посла в Париже В.А. Маклакова – масона высокого градуса, координатора убийства Царского Друга, впоследствии сыгравшего одну из ведущих ролей в сокрытии частиц Царских мощей, собранных Н.А. Соколовым на Ганиной яме.
«В конце января 1919 года, – сообщает Пьер Жильяр в своей книге, – я получил телеграмму от генерала Жанена, которого знал в Могилеве в бытность его начальником французской военной миссии при Ставке. Он приглашал меня приехать к нему в Омск. Несколько дней спустя, я покинул Тюмень и 13 февраля приехал во французскую военную миссию при Омском правительстве».
Так началась служба Жильяра в отделе разведки при штабе генерала Жанена, с котором он был знаком еще с 1915 года. Продолжалась она вплоть до января 1920-го.
Он и выехал из Омска вместе с поездом Французской военной миссии, а впоследствии, будучи уже личным секретарем генерала, стал посредником при передаче генералом М.К. Дитерихсом и Н.А. Соколовым подлинника следственного дела и важнейших вещественных доказательств, включая священные реликвии, отправлявшемуся во Францию Морису Жанену.



Морис Жанен среди русских и французских офицеров в Сибири. 1919 г.

Механизм контроля за следствием становится понятным хотя бы вот из этого рапорта следователя Н.А. Соколова генералу М.К. Дитерихсу, датированного 2 июнем 1919 г.:
«…У меня имеются совершенно точные сведения, что у […] г. Жильяра имеется несколько сот (приблизительно до 900) негативов и отпечатков, имеющих громадное значение […] …Я, с первых же шагов начала предварительного следствия, признал возможным самый вопрос о получении от г. Жильяра нужных для дела снимков поставить только в плоскости полуофициальных с ним отношений. Получение же от него снимков путем применения к нему норм устава уголовного производства я и раньше и теперь признаю неудобным […]
В бытность генерала Жанена в г. Екатеринбурге и осмотра им дома Ипатьева, я лично просил Жанена оказать в этом отношении мне содействие, чему генерал Жанен выразил желание пойти навстречу. […]
К сведению докладываю Вашему превосходительству: а) что г. Жильяр и поныне состоит при генерале Жанене; б) что, в целях получения от него сих, имеющихся у него снимков, я, под честным словом нераспространения, передал ему несколько снимков с дома Ипатьева, где пала жертвой злодеяния Августейшая Семья».
Что касается этого «осмотра дома Ипатьева» генералом Жаненом (уже, как мы знаем, не первого), то о нем сохранилась запись в дневнике самого генерала от 15 мая 1919 г.: «В штабе генерала Гайды я вручил награды нескольким офицерам. […] После обеда следователь Соколов, которому было поручено расследовать убийство императорской фамилии, разрешил мне посетить дом Ипатьева. Он неоднократно прибегал к моей поддержке в своих делах».

http://suzhdenia.ruspole.info/node/7889
Фотографии же от Пьера Жильяра Н.А. Соколов, судя по сохранившемся в деле документам, получил 16 июля и 2 сентября 1919 г.


Представители иностранных миссий во дворе здания Государственного банка после осмотра золотого запаса. Омск, лето 1919 г.


Сидят слева направо: министр финансов И.А.Михайлов, Генерал Морис Жанен и член Французской военной миссии Жозеф Ласье. За Жаненом стоит, положив ему руку на левое плечо (весьма примечательный жест!), капитан Зиновий Пешков (брат Якова Свердлова).


В верхнем ряду второй слева – Чарльз Сидней Гиббс, секретарь английской миссии.

Говоря о расследовании цареубийства, которое вел, под руководством генерала М.К. Дитерихса и при особом покровительстве адмирала А.В. Колчака, Николай Алексеевич Соколов, проявляя не только высокие профессиональную качества следователя, но и удивительную независимость суждений, а также упорство в отстаивания истины, нельзя тем не менее не заметить и одного изъяна, в котором совершенно явно воздействие идеологии «союзников».
Мы имеем в виду германофобию и антираспутинскую линию, направленные в конечном счете против Императрицы Александры Феодоровны, присущие не только книге Н.А. Соколова, но и но и написанному Р. Вильтоном, П.П. Булыгиным и в какой-то степени даже М.К. Дитерихсом.
Всё это есть с чем сравнивать.
Уже упоминавшаяся нами как-то книга члена Французской военной миссии в Сибири Жозефа Ласье «Сибирская трагедия» (Париж. 1921) исполнена самой дикой германофобии, причем по большей части по отношению к русским немцам (вернее даже, исходя из контекста, к русским с немецкими, шведскими и иными подобными фамилиями), обнаруженным любознательным французом в окружении Верховного Правителя А.В. Колчака, благодаря чему автор книги и самого адмирала подозревал в тайном германофильстве.
В своих корреспонденциях в газету «Matin» Ласье утверждал, что вокруг адмирала одни германофилы, в отряды же атаманов Калмыкова и Семенова внедрились, мол, немецкие офицеры, благодаря чему казацкие офицеры на вечеринках поют-де немецкие песни. А посему поддерживать Колчака всё равно, что содействовать германской политике.
Гораздо важнее, однако, что те же мысли разделял и генерал Морис Жанен, обладавший несравнимо большими полномочиями и правом делать официальные доклады Французскому правительству.
Вот, между прочим, резюме одного из его докладов, которое он поместил в своем дневнике: «В его [Колчака] окружении находятся женщины, связанные с людьми более чем подозрительными в смысле шпионажа, германофильства и противосоюзных действий. […] Такое германофильство приходится отметить и у многих офицеров, в особенности в Генеральном штабе, где оно всё растет. […] Затем я отмечаю враждебность по отношению к союзникам, ненависть к Антанте, подозреваемой в сочувствии к революции».
(Мотивы, пусть и с использованием иных имен, в целом, однако, хорошо знакомы по донесениям союзных дипломатов из России 1915-1916 гг., «подтверждавшихся» дружным хором российских либеральных министров, чиновников, думцев и журналистов.)
Что же касается сибирских дел, то за всей этой клеветой, имевшей целью, по словам историка-эмигранта С.П. Мельгунова, «всемерно дискредитировать власть адмирала Колчака», стояли попытки Верховного Правителя «отстаивать суверенность Российского правительства от притязания союзников», включая и проведение независимого расследования цареубийства.
То была, если вспомнить К.С. Льюиса, такая «мерзейшая мощь», гнувшая даже и адмирала А.В. Колчака. «…За период с 1-го марта, – читаем приписку на одном из документов, сделанную 10 апреля 1919 г. генералом М.К. Дитерихсом, – в Верховном Правителе произошел перелом в пользу жидо-немецкой партии, а потому выяснение картины и обстоятельств убийства в полной мере было для него нежелательным».



Здание Екатеринбургского Окружного суда, в котором в 1919 г. работал Н.А. Соколов.

Благодаря подобного рода свидетельствам, приходит понимание, что именно во влиянии «союзников» следует искать причину германофобии участников следствия, с неизбежностью трансформировавшуюся в дикие обвинения Императрицы, Царского Друга и родственников Григория Ефимовича в шпионаже в пользу Германии.
За всеми этими ошибками (большими, но всё же и не определяющими при расследовании самого цареубийства) нельзя забывать главного, что удалось совершить Н.А. Соколову. Это основное сумел сформулировать один из тех, кто по какому-то совершенно непонятному выверту сознания, пытается сегодня сам опровергать следствие: «Очень часто у противников версии Соколова есть существенная проблема: они не могут представить более убедительную и обоснованную гипотезу. И получается, что в ход идут… явные фальшивки…» (С.В. Зверев).
Сегодня это то, что противостоит аргументам генетической экспертизы, степень достоверности которой, несмотря на неумеренное славословие «достижениям современной передовой науки», с точностью оценить невозможно.
Заслугу эту вместе с Николаем Алексеевичем Соколовым в полной мере разделяют и его ближайшие соработники, не взирая на их частные, по сравнению с главной линией расследования, заблуждения. Именно их книги до сих пор не позволяют фальсифицировать это во многом определяющее, судьбоносное для России дело.
Знакомясь с нынешними «новыми» (а в действительности перепеваемыми прежними) версиями-объяснениями, следует понимать, кто и с какой целью занимается ниспровержением следствия Н.А. Соколова, всякий раз – для подстраховки – задавая себе вопросы: кому это выгодно, почему тот или иной человек высказывается так на самом деле, не обращая внимания на внешне благовидные предлоги, которыми обычно ведь и всегда прикрываются.



Продолжение следует.



Стервятники


Одно из первых описаний Ипатьевского дома после цареубийства принадлежит екатеринбургскому журналисту Н. Молочковскому. Его очерк «К пребыванию Николая II в Екатеринбурге» был опубликован в газете «Уральская жизнь» в августе 1918 г.
В доме, по его словам, царил полнейший безпорядок, свидетельствующий о том, что покидали его в крайней спешке.
Около печей каминов были целые кучи полусожженных бумаг и разного мусора.
«…Караульный, заглянув в печь, вытащил оттуда помятую, со сломанным замком коробку фирмы “Фаберже”, в которой оказалась полуистлевшая записка, где ясно можно прочитать надпись “золотые вещи, принадлежащие Анастасии Николаевне”. Тут же валялись полуобгоревший детский погон подъесаула с инициалами “А.Н.”, разорванный на части портрет Григория Распутина, стреляные гильзы…
В столовой в шкафу находится небольшое количество посуды, а в нижнем отделении в хаотическом беспорядке лежат иконы самого разнообразного формата. Мое внимание остановилось на чудном письме Абалакской иконы Б[ожией] М[атери]. Смотрю, на обороте надпись карандашом: “Дорогой Татьяне благословение на 12 января 1918 г. Тобольск. Папа и Мама”. […] Тут же небольшая икона старинного письма с изображением Георгия Победоносца […] с надписью на обороте “Х.В. Маша. 1913 г.”
… Выходящая из столовой на балкон дверь закрыта железной ставней, на балконе, очевидно, дежурила стража и стоял пулемет… Из дома спускаемся во двор… Со двора идет вход в садик, огороженный тёсом. В садике скамейки, колодезь и много зелени».

http://suzhdenia.ruspole.info/node/7889


Екатеринбург. Открытка, отправленная на родину чешским легионером 18 октября 1918 г.

Не лишним тут будет напомнить краткую хронологию событий:
25 июля Екатеринбург был освобожден от большевиков.
30 июля, постановлением Екатеринбургского Окружного суда началось следствие, которое поручено было вести следователю по важнейшим делам А.П. Наметкину.
12 августа ведение расследование было передано члену Екатеринбургского Окружного суда И.А. Сергееву.
18 ноября в результате переворота в Омске единоличная верховная власть во Временном Всероссийском правительстве (Директории) перешла к военному и морскому министру адмиралу А.В. Колчаку, ставшему Верховным Правителем России.
17 января 1919 г. А.В. Колчак поручил надзор за ведением расследования генерал-лейтенанту М.К. Дитерихсу.
6 февраля расследование дела по цареубийство было передано следователю по особо важным делам Омского Окружного суда Н.А. Соколову.
Большую роль в перевороте 18 ноября, считают исследователи, сыграли англичане.
Слабосилие лево-социалистической Директории не внушала им доверия. Требовалась твердая рука, которой, как они предполагали, можно было управлять. Какое-то время так и было, пока природа русского человека не взяла своё. Но это уже отдельная история…
Ведущую роль в возведении адмирала на пост Верховного Правителя историки приписывают трем англичанам: полковнику Уорду, генералу Ноксу и дипломату Элиоту.
На первый взгляд, это были люди совершенно разного калибра.
Командир британского добровольческого экспедиционного отряда полковник Джон Уорд (1866–1934) – сын штукатура, тред-юнионист, лейборист, парламентарий. Именно он сопровождал адмирала А.В. Колчака во время его поездки в Екатеринбург 9 ноября 1918 г.



Полковник Джон Уорд и один из организаторов чехо-словацких легионов в России генерал французской армии Милан Штефаник (1880–1919) во время инспекции на Уссурийском фронте.

Генерал-майор Альфред Уильям Фортескью Нокс (1870–1964) в 1911-1918 гг. был британским военным атташе в России. Находился в Царской Ставке. Тесно сотрудничал с британским послом Джорджем Бьюкененом. Будучи одним из крупнейших британских специалистов по России, симпатизировал корниловским элементам в армии, поддерживая их стремление установить военную диктатуру.
Именно он предложил адмиралу А.В. Колчаку, опираясь на британскую помощь, воссоздать Русскую армию в Сибири, давая ему в своих донесениях в Лондон весьма лестные характеристики: «…Нет никакого сомнения в том, что он является лучшим русским для осуществления наших целей на Дальнем Востоке».
Назначенный начальником Английской военной миссии в Омске, генерал Нокс ведал поступающим из Англии снабжением Восточного фронта, организовав подготовку британскими инструкторами русского офицерского состава.



На футбольном матче. Верховный Правитель А.В. Колчак и А.В. Тимирева (сидят). Рядом с Тимиревой, скорее всего, жена генерала А.Н. Гришина-Алмазова – Мария Александровна, урожденная Захарова, свидетель последних дней адмирала, описавшая их потом в харбинской газете. Позади адмирала стоит генерал Альфред Нокс, в центре (справа у скамейки) – служивший при английском генерале полковник Павел Павлович Родзянко (1880–1965) с группой офицеров Британской военной миссии. Омск. Весна 1919 г.

Наконец, третьей, пожалуй, самой важной для нашего дальнейшего повествования, фигурой является Чарльз Нортон Элиот (1862–1931).
Он был не только дипломатом, но и биологом, выпускником Оксфорда. Первая часть его жизни была посвящена дипломатической службе: Россия (в 1886-1892 гг. он был 3-м секретарем британского посольства в Петербурге), Марокко (1892), Турция (1893), США (1899). В 1900-1904 гг. его назначили комиссаром протектората Британская Восточная Африка.
В 1905 г. он резко меняет свою жизнь в пользу академической карьеры: с 1905 г. Элиот вице-канцлер Шеффилдского университета, а с 1912 г. переходит на такую же должность в Гонконгском.
В 1918 г. Чарльзу Элиоту пришлось вернуться на дипломатическую службу. 16 августа он получил назначение Верховным комиссаром и генеральным консулом в Сибири. Ехать предстояло в Омск.
5 октября 1918 г. Чарльз Элиот получил новый приказ: выехать в Екатеринбург с «ознакомительной миссией, касающейся Императорского Семейства».
Ему предстояло «расследовать обстоятельства исчезновения Царской Семьи», вне зависимости от находившегося в городе консула Томаса Престона.
Наверное, Foreign Office требовалась независимая – из разных источников – информация, чтобы на ее основе уже делать выводы и вести выверенную политику.
Однако не исключено, что миссия комиссара Элиота была и не столь уж однозначна. «Был ли сэр Чарльз, – задается вопросом в своей книге американская исследовательница Шэй МакНил, – в самом деле направлен британским правительством с миссией по поиску фактов или его роль была сеять дезинформацию, которая могла в конечном счете отрезать оба пути из-за преднамеренной двусмысленности?»



Чарльз Нортон Элиот.

Вообще после изгнания большевиков в Екатеринбург, словно мухи на мед, стали слетаться представители самых разных сил. Много было иностранцев.
Помимо англичан были французы и американцы.
«Пол Джеймс Рейни, американский путешественник, прибыл в Екатеринбург в июле 1918 года вместе с чехами.
Уникальные кадры дома Ипатьева в первые дни после убийства Царской Семьи.
Оба забора (наружный и внутренний) уже разобраны, но их остатки лежат вдоль Вознесенского переулка (слева). Видно окно расстрельной комнаты (второе снизу слева по Вознесенскому переулку). Будка часового наружной охраны не разобрана. Хорошо видны чердачные окна, в ближнем к углу дома (как раз над комнатой Государя) стоял пулемет […] Не видно четко, освобождены ли стекла окон от закраски и заклейки. Часовня на месте алтаря церкви XVIII века цела».

https://jan-pirx.livejournal.com/40686.html



Другим «союзным» дипломатом в Сибири, следившим в 1918-1920 гг. за расследованием цареубийства, был француз Мартель.
«…В исторической литературе, – считает красноярский исследователь Станислав Зверев, – в отличие от данных о политическом влиянии Престона и Элиота, не имеется достаточного числа сведений по Мартелю, ввиду его кратковременного пребывания в Сибири…»
Далее он приводит две довольно любопытных выписки.
Первая из книги генерала П.П. Краснова «От Двуглавого Орла к красному знамени»: «Граф де Мартель – видный масон. Не коньячный, конечно, а генерал… Он приехал к адмиралу Колчаку – и… чехо-словаки изменили, а генерал Жанен предал на смерть Колчака. Настало время нажать кнопку – её нажали – и Колчака не стало. Перед крушением Деникина Мартель был у него. Теперь он едет к Врангелю».
Вторая – из книги «Герои и изображаемые портреты» (Берлин. 1922) русского эмигрантского писателя и публициста В.И. Рындзюна (1897–1953), писавшего под литературным псевдонимом «А. Ветлугин»:
«Начиная с 1919, меня крайне интересовал граф де Мартель, французский верховный комиссар для белых армий и для лимитрофов. Есть ли что-нибудь роковое в его лице, в голосе, в манерах? Оказывается, ничего: обычный французский дипломат, архилюбезный, архикрасноречивый, архипредупредительный. Никакой угловатости, никакой отличительности, никакого особенного поворота зрачка... А между тем этот человек был определённым джеттаторэ.
С его приездом в Сибирь счастье изменило Колчаку – начался развал, закончившийся иркутской трагедией. С его приездом в Закавказье кончается кратковременное цветение южных республик: падает Баку, агонизирует Тифлис и де Мартель переезжает в Крым».



Дарственная надпись генерала П.Н. Краснова на втором томе первого издания романа-эпопеи «От Двуглавого Орла к красному знамени» (Берлин. 1921) писателю и предпринимателю В.П. Крымову (1878–1968). Собрание московского музея «Наша Эпоха».

Однако граф Дамьен де Мартель (1878–1940) оказался вовсе и не столь уж неуловим.
Дипломатическая его карьера началась в 1908 г., когда он был назначен поверенным в делах французской миссии в Пекине. На его глазах происходила революция 1911 г., завершившаяся отречением малолетнего Императора Пу И.
Вероятно, его действиями были довольны, поскольку он получил повышение, заняв пост полномочного посла. А в 1918 г. его, видимо, как имевшего опыт пребывания в стране во время революционных событий, направили в Россию.
Во время своей русской командировки бывал он и в Екатеринбурге, останавливаясь у британского консула Престона.
В дальнейшем граф завел контакты с эсерами, заявив в 1919 г. себя сторонником переговоров Франции с большевиками.
Роль Мартеля несколько проясняют мемуары генерала Жанена. Вспоминая свой разговор с министром иностранных дел колчаковского правительства И.И. Сукиным в конце мая 1919 г., он пишет:
«Я энергично настаивал, чтобы он направил адмирала на путь смягчительных мер и ослабления режима, которые многие объясняют реакционными намерениями. […] Я указал министру, что для восстановления престижа адмирала было бы лучше не увеличивать количества людей, гниющих без суда в тюрьмах. Не думаю, чтобы он убедился в необходимости либеральных мер; у меня […] осталось впечатление обратного.
Мы получили по радио текст благодарственной телеграммы, адресованной Колчаком Пишону [министру иностранных дел Франции. – С.Ф.] в ответ на поздравления […] Телеграмма полна трогательного либерализма. Колчак, хотя и подписал телеграмму, составленную Мартелем, но это вовсе не означает, что здесь так именно думают или имеют хотя бы малейшее намерение провести все это в жизнь. Во всяком случае, вчера Сукин отказывался что-нибудь в этом отношении сделать. Чтобы быть “признанным”, они подпишут все, что угодно. Как я уже говорил Мартелю, это опасная игра. В Париже, где есть охотники развешивать уши, это будет принято за чистую монету…»
В первых числах июня, читаем далее у Жанена, «адмирал отбыл […] на фронт, Мартель поехал, чтобы передать ему обширную телеграмму, полученную из Парижа, Кажется, в ней ставят условием его “признания” ряд гарантий о выполнении либеральных и демократических обещаний. Не знаю, говорится ли в телеграмме и об избирательном праве для женщин […] Здешняя публика, учитывая материальные и моральные выгоды, которые доставит им «признание», будет обещать все, что от нее потребуют, и даже больше. Другое дело – сдержать обещание». (А забавно, чем все-таки были озабочены в 1919 г. в России «союзники»: недостатком либерализма и правами женщин, которые в избытке предоставили слабому полу большевики.)



Верховный комиссар Французской республики в Сибири граф Дамьен де Мартель среди французских и английских офицеров. Омск. Лето 1919 г.

В гораздо большей степени на виду была деятельность генерала Мориса Жанена.
Сразу же после выступления Чехо-Словацкого легиона 4 августа 1918 г. его назначили командующим войсками Антанты в России. С ноября он начальник Французской военной миссии при Российском правительстве адмирала А.В. Колчака и главнокомандующий чехо-словацкими войсками в России. А с января следующего года еще и представитель Высшего межсоюзного командования и главнокомандующий союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке. Именно он отвечал за эвакуацию войск Чехо-Словацкого корпуса сначала во Владивосток, а оттуда в Европу.
Жанен неоднократно посещал Ипатьевский дом. Некоторые из визитов описаны в его мемуарах «Моя миссия в Сибири» (Payot. Paris. 1933):
26 декабря 1918 г.: «Встреча с генералом Гайдой. Штаб Гайды работал хорошо. Он был расположен на первом этаже Ипатьевского дома, видевшего смерть Императорской Семьи. Ничто в этих комнатах не напоминало об этих мрачных событиях, кроме личного кабинета Гайды, который до этого был комнатой, отведенной Царю и Царице. Возле одного из окон надпись Царицы: дата “17/30” апреля со “свастикой”. Я удивился, что ни один любитель сувениров не похитил их, тогда как я, признаюсь, имел большое желание сделать это…»



Р. Гайда в своем кабинете, находившемся в Ипатьевском доме. Редкая открытка из коллекции С.А. Савченко.

16-17 февраля 1919 года Верховный Правитель России адмирал А.В. Колчак в сопровождении генералов Д.А. Лебедева, М. Жанена, Р. Гайды, Б.П. Богословского и М.К Дитерихса, прокурора Екатеринбургского Окружного суда В.Ф Иорданского и других посетил Ипатьевский дом. Здесь их информировали о ходе следствия и обстоятельствах убийства Царской Семьи. Именно тогда адмирал А.В. Колчак сказал историческую фразу о том, что дом этот приобретает теперь важное историческое значение для потомства. (Слова эти, несомненно, взяли на заметку. Тот же генерал Жанен. Неизвестно, кстати говоря, сопровождал ли его в тот день состоявший при нем французский офицер Зиновий Пешков, брат Янкеля Свердлова. Но если даже и нет, всё равно, конечно, знал, о чем там шел разговор.)
15 мая 1919 г. генерал Жанен вновь побывал в Ипатьевском доме, на этот раз с разрешения следователя Н.А. Соколова.
Но об этом посещении мы расскажем позднее, к месту. А пока упомянем о других визитах туда французов.



Адмирал А.В. Колчак с представителями союзных держав на Георгиевском празднике в Омске 9 декабря 1918 г. Справа от Колчака: генерал Морис Жанен, заместитель Верховного комиссара Французского правительства граф де Мартель, представитель отделения Чехословацкого Национального Совета Б.И. Павлу.

Один из них – капеллан, аббат Альбер Грасье (1874–1951), находившийся в Чехо-Словацком корпусе.
Этот известный французский богослов, историк и литератор не раз бывал в России еще до революции, стараясь понять Православие и донести правду о нем до французской публики. В 1917 г. премьер-министр Жорж Клемансо включил его в состав официальной дипломатической миссии с целью «сближения католической и православной церквей».
Миссия в растерзанной революцией и гражданской войной России окзалась безуспешной. Зато аббат в 1917-1919 гг. объехал всю страну – от Малороссии до Сибири. Осенью 1919 г. он возвратился на родину.
В своем неопубликованном дневнике «Сибирь. 1919» содержатся упоминания о посещении им Ипатьевского дома.
22 января 1919 г.: «Хорошая погода. Хотел найти французскую миссию. Меня проводили в Чешский штаб, который располагался в доме, где был заключен с апреля по июль 1918 года Император и Его Семья. Это обыкновенный буржуазный дом, на вид еще новый, одноэтажный… Рядом церковь Вознесения Господня и дом купца Харитонова. Напротив этой мощи дом Ипатьева, который служил Царской тюрьмой, кажется совсем маленьким. Но он вовсе не лачуга: комнаты чистые, просторные и светлые.
Без эмоций туда зайти невозможно. Вот столовая, где располагается чешское правление, чуть далее – комната Царя и Царицы. В ней 4 окна, два из которых выходят на площадь Вознесения, а другие на улицу, которая ведет к реке. Комната выходит в некое подобие прихожей, она, в свою очередь, служила комнатой для юных Принцесс. Маленький Цесаревич, как мне сказали, жил вместе с Родителями.
В настоящее время за решетками окон видно площадь, церковь и совсем близко что-то вроде маленькой часовни, скорее стелы, с иконами. Но взоры бедных заключенных могли отдыхать только лишь на двойных деревянных ограждениях, которые окружали дом. Их охраняли снаружи и изнутри: до крыши были установлены пулеметы. Какая драма развернулась в этих стенах в ожидании еще большей трагедии, которая разыграется в подвале 17 июля 1918 года!
Сегодня туда спускаться нельзя. Остается довольствоваться лишь осмотром верхних комнат. Внимательно обводишь взглядом стены: не сохранили ли они каких-либо следов, тайн? Да, есть, там нескладно начерченные цифры. Вот в оконном проеме свастика, сопровожденная датой 14/27 апреля, единственная надпись, сделанная рукой Императрицы.
На стене читаем (написано совсем другим почерком): “ангелы-хранители” на французском и Жизнь Иисуса Христа. И это все, что мне удалось обнаружить на этих стенах, которые могли бы рассказать об этом еще».



Ипатьевский дом. Кадр из документальной съемки. Осень 1918 г.

26 января: «Утром пошел повидаться с епископом Екатеринбургским Григорием Яцковским. Настоящий великан – “русский богатырь”. Он был очень любезен. Немного поговорили о политике: он ей почти не занимается. Не смогли удержаться от воспоминаний о жертвах Царской трагедии: “Они вышли из Ипатьевского монастыря и закончили в Ипатьевском доме”».
23 февраля: «Вернулся в дом Ипатьева. С несколькими французами мы спустились в подвал, где и были убиты Жертвы. Это не подвал, а настоящая комната, с полом, потолком, стенами, оклеенными обоями, и окном на нисходящую улицу. Два куска стены и пола были вырезаны и вынуты как вещественные доказательства комиссией по расследованию, созданной адмиралом Колчаком. Если хорошо присмотреться, там видны следы пуль браунинга: я их видел в глубине на двери, которая ведет к какому-то чулану, расположенному позади комнаты. Один солдат с помощью ножа на наших глазах вынул маленькую пулю, застрявшую в дереве… Капитан Суб вернулся из Омска. В качестве юриста он должен заняться расследованием убийства Императорской Семьи».

http://suzhdenia.ruspole.info/node/7889
Что это за «капитан Суб», чье это было расследование и для кого его вели – всё это пока что неведомо…


Продолжение следует.



Урало-Сибирское следствие


Приступив к непосредственному ведению дела 7 февраля 1919 г. (постановление Екатеринбургского Окружного суда последовало лишь 24 февраля), Николая Алексеевич Соколов с тех пор до самой своей безвременной кончины был занят только этим, ни дня не предаваясь праздности.
Соколов сразу повел дело серьезно и профессионально.
Вплоть до начала марта следователь вел работу в Омске, знакомясь с материалами дела, допрашивая свидетелей, среди которых был наставник Цесаревича Пьер Жильяр. Еще в сентябре 1918 г. он в Екатеринбурге давал показания И.А. Сергееву, а 4-6 марта 1919 г. в Омске – Н.А. Соколову.
По переезде в Екатеринбург Николай Алексеевич встречался и с преподавателем английского языка Наследника – Чарльзом Сиднеем Гиббсом. Тот давал ему показания 1 июля 1919 г.
В следствии оба они играли роль не только важнейших свидетелей, которых привлекали к разного рода экспертизам (со временем они даже играли роль своего рода «советников»), но и фотографов, фиксировавших на фотопластинки важнейшие моменты следствия и добытые во время него материалы.
С 8 марта Н.А. Соколов приступил к проведению следственных действий в Екатеринбурге.
Поселился он в доме уже известного нам В.П. Аничкова, входившего в то время в состав Министерства финансов Омского правительства. Дом этот был исторический: 1918 г. в нем останавливался Великий Князь Сергей Михайлович – один из Алапаевских мучеников: другим постояльцем был камердинер Государя – Т.И. Чемодуров.
«В то время, – вспоминал Владимiр Петрович, – все комнаты были на учёте. Одну из них я сдал дежурному полковнику при Гайде Николаю Алексеевичу Тюнегову, а в другую пустил судебного следователя по Царскому делу Николая Алексеевича Соколова».



Ипатьевский дом в Екатеринбурге. Хорошо видна часовня Спасителя (на месте снесенного деревянного Вознесенского храма), на одной из сторон которой была икона св. праведного Симеона Верхотурского. Зима 1918-1919 гг.

В Екатеринбурге среди помощников следствия появился английский журналист Р. Вильтон, ввел которого генерал М.К. Дитерихс.
«Я находился в Сибири, – вспоминал Роберт Арчибальбович, – для выполнения одного поручения; в марте 1919 года я встретился во Владивостоке c генералом Дитерихсом. […] Мы были с ним давнишние знакомые по русскому фронту. Генерал отвел чешские эшелоны на восток; затем он принял командование Уральским фронтом, но интриги вынудили его оставить армию. Верховный Правитель приказом от 17-го января 1919 г. возложил на М.К Дитерихса особые полномочия по расследованию убийства Царской Семьи на Урале. Я сделался его спутником и сопутствовал ему в течение всего 1919 года, столь обильного трагическими событиями. Через месяц я был в Екатеринбурге.
Там мы застал Николая Алексеевича Соколова, вновь назначенного судебного следователя. […] По просьбе Н.А. Соколова я помогал ему фотографированием многих мест и вещей. Я же служил и переводчиком писем Императрицы на английском языке, которым Соколов придавал Громадное значение».
27 апреля Соколов докладывал о завершении осмотра Ипатьевского дома.



Комнаты второго этажа Ипатьевского дома, которые занимала Царская Семья, в том виде, в котором их оставили большевики. Снимок из дела Н.А. Соколова.

Николай Алексеевич сразу понял значимость Ипатьевского дома не только как места преступления, но, прежде всего, как места Мученического подвига Царской Семьи, а в связи с этим приобретавшего значение важнейшего памятника Русской истории.
27 апреля он докладывал генералу М.К. Дитерихсу: «Мной окончен осмотр дома Ипатьева, где пала жертвой неслыханного злодеяния Августейшая Семья. […]
Сохранение в доме Ипатьева, хотя на некоторое время, всего того, что констатировано в нем к настоящему моменту, представляется для дела необходимым. Я считаю излишним касаться значения дома Ипатьева в историческом отношении, так как эта точка зрения должна быть совершенно ясна для каждого человека, не живущего минутой.
Но я не могу не коснуться моральной стороны этого дела. Характер “следов”, оставленных после себя убийцами неумолимо жестоко рисует их духовный облик. Сопоставление с этим фактом содержания молитвы, с которой одна из жертв Августейшей Семьи обращалась к Владычице, моля Ее дать Ей достаточно духовных сил, чтобы простить своих “палачей”, также неумолимо ясно характеризует духовный облик жертв злодеяния.
Вся совокупность приведенных соображений заставляет меня признать, что дом Ипатьева, хотя бы на некоторое время, должен остаться в таком виде, в каком он является хотя бы к настоящему моменту следствия. […]
Ввиду изложенного и полагая Вас лицом, призванным волей Верховного Правителя к охране всего того, что имеет исторический интерес в связи с судьбой злодейски убитой Августейшей Семьи, я полагаю себя обязанным о всем изложенном доложить Вашему превосходительству».
К чести Дитерихса следует признать, что он сразу же принял сторону следователя, буквально на следующий же день (28 апреля) обратившись к адмиралу А.В. Колчаку с просьбой «об отчуждении владения г. Ипатьева в собственность государства» для «обезпечения следствию выяснить все обстоятельства злодеяния, а равно и в целях ограждения уже теперь памятников события для нашего потомства.
Однако сам Верховный Правитель высказывал те же мысли еще раньше. Во время своего пребывания в Екатеринбурге 16-17 февраля 1919 г. адмирал посетил Ипатьевский дом вместе с сопровождавшими его генералом М.К. Дитерихсом, прокурором Екатеринбургского Окружного суда В.Ф. Иорданским, генералами Морисом Жаненом, Р. Гайдой и начальником штаба последнего Б.П. Богословским. После рассказа об обстоятельствах цареубийства и хода следствия Александр Васильевич заявил, что место это приобретает для потомков большое историческое значение.



Комната, где была убита Царская Семья. Восточная стена. Отмеченные Н.А. Соколовым обнаруженные им пятна и брызги Царской крови.
«13 капель этой крови, помещенные в мышьяковые капсулы, – писал капитан П.П. Булыгин, – находятся среди вещественных доказательств следственного материала». Они «осторожно сохранены до наших дней».

Как только позволили погодные условия, Н.А. Соколов отправился на место уничтожения Царских Тел.
Помощником М.К. Дитерихса, осуществлявшим по приказу Верховного Правителя «общее руководство по расследованию и следствию», специально для проведения розыскных работ и раскопок был назначен начальник Военно-административного управления Екатеринбургского района генерал-майор С.А. Домонтович (1883–1920).



Генерал С.А. Домонтович.

Сергей Алексеевич был участником Великой войны и Белого движения на Востоке России, в т.ч. восстания в Екатеринбурге летом 1918 г. С декабря 1918-го он помощник Главного начальника Уральского края и уполномоченного командующего Сибирской армией по охране государственного порядка. С 13 мая по 8 июля (т.е. до оставления Екатеринбурга) состоял при генерале М.К. Дитерихсе. Скончался во время Сибирского Ледяного похода от тифа у станции Зима.


Н.А. Соколов у кострища близ старой березы на рудинке «Четыре Брата». Фото Роберта Вильтона.

В деле сохранился протокол осмотра «рудника и окружающей его местности», проходивший с 23 мая по 17 июля в присутствии судебного следователя Н.А. Соколова, генерала М.К. Дитерихса, прокурора Екатеринбургского Окружного суда В.Ф. Иорданского, генерала С.А. Домонтовича и «великобританского подданного Роберта Альфредовича [sic!] Вильтона».


Поисковые работы на Ганиной яме. На этом снимке, сделанном Ч. Гиббсом, запечатлена глиняная площадка перед «Открытой шахтой». Видны вороты над большим и малым колодцами. На переднем плане полотнища брезента для обнаруженных человеческих останков. Справа видна фигура Н.А. Соколова. Май 1919 г.

В тот день было сделано немало снимков. Официально для следствия фотографировал инженер Виктор Янович Пржездзецкий, составивший и сохранившийся в деле «План дороги из Екатеринбурга к руднику».



Снимали на руднике также Вильтон и Гиббс. Многие из этих фотографий сохранились и опубликованы в разных изданиях.
«Осмотр и исследование им [Н.А. Соколовым] места в лесу, где были уничтожены трупы Царя и Его Семьи, – вспоминал Р. Вильтон, – производился при мне. Кроме генерала Дитерихса и еще трех лиц, акт, составленный Н.А. Соколовым об этом осмотре и изысканиях, имеет еще подпись только автора».



Ворот над «Открытой шахтой». Справа лоток для промывки грунта. Весна 1919 г. Фото Ч. Гиббса.

«Автора, – пишет в своей книге английский журналист, – свела с Соколовым одна страсть, которая только одна может, кажется, быстро и крепко свести и сблизить самых различных людей: охота. Я понял этого человека, что для него его ремесло судебного следователя есть сама жизнь, борьба с хитрейшим зверем – самим человеком. Общие наши с ним охоты исключительно вдвоем сблизили нас. […]
Страстный охотник и спортсмен, потерявший на охоте, вследствие неосторожности товарища, правый глаз, он пользовался известностью среди русских охотников и своих товарищей по профессии. Но еще более значительное имя составил себе Н.А. Соколов сегодня своим неутомимым расследованием дела убийства Царской Семьи.
Опытный и неутомимый в преследовании диких зверей, он проявил тут же смелость и неутомимость и в обнаружении убийц. Благодаря его энергии, безстрашию и упорству собран неопровержимый, полный материал для будущего суда. Составлена несокрушимая цепь улик и доказательств, продолжающих увеличиваться и теперь.
Несмотря на железную руку большевицкого режима, на все хитросплетения большевицкой лжи, Екатеринбург-Пермь-Омск и окружающие первый леса выдали Соколову свои тайны и правда Царского дела теперь раскрыта»
.


«Ганина яма». Прямо над шахтой склонился Роберт Вильтон (в фуражке с тросточкой).

11 июля Н.А. Соколов получил от генерала М.К. Дитерихса предписание: ввиду приближения красных к Екатеринбургу немедленно покинуть город, забрав с собой следственные материалы.
« Когда белые оставляли Екатеринбург, – писал П.П. Булыгин, – Соколов с последними частями отступающих войск покинул “Шахту четырех братьев”, где сгорели тела Царской Семьи. Уходил Соколов уже под выстрелами красных разъездов. По агентурным сведениям известно, что въехавший в Екатеринбург с первыми частями большевиков Юровский тотчас же кинулся на шахту, чтобы узнать, что там было сделано белым следствием. Сделано было много».
Cамого Павла Петровича не было тогда с Н.А. Соколовым; писал он это с его слов. Был с ним тогда Роберт Вильтон, рассказывавший впоследствии об этом так:
«Я вспоминаю ночь нашего отъезда из Екатеринбурга. Красные приближались, но Соколов отправился во мрак и дождь, чтобы получить сведения от важных свидетелей-крестьян. Они могли посадить его в погреб и выдать красным. Он назвал себя и объяснил цель своего посещения. Снабжая его информацией, крестьяне подвергались большому риску. Соколов объяснил им, кто он. “А теперь, что вы намерены сделать? – спросил он – Поможете ли вы правосудию? Помните ли вы, что тот, кто убит, был вашим Царем?” И они выбрали путь чести и самопожертвования».
Свидетельство, говорящее о многом: и о Соколове, и о Русском народе!



Екатеринбург в 1919 году. Будущая улица Карла Либкнехта.

15 июля красные ворвались в Екатеринбург.
Следователь имел в своем распоряжении всего пять месяцев работы, включая первоначальное пребывание в Омске. Однако, как верно замечал Жильяр, «посвятив себя целиком предпринятому делу и проявляя неутомимое терпение и самоотвержение, Соколов в несколько месяцев восстановил с замечательной стройностью все обстоятельства преступления».
«Убийство членов б. Царской Семьи в доме Ипатьева – уже 28 апреля доносил адмиралу А.В. Колчаку генерал М.К. Дитерихс, – устанавливается следствием безусловно».
«…Следователь, – вспоминал В.П. Аничков, – был уверен в убийстве всей Царской семьи без исключения. Следователь разыскивал всевозможные доказательства убийства, говоря, что этим он борется с возможностью появления самозванцев».
«С первого нашего свидания, – читаем у П. Жильяра, – я понял, что убеждение его составлено, и у него не остается никакой надежды».
Расследование убийств Великого Князя Михаила Александровича и Членов Императорской Фамилии в Алапаевске, которые также вел Н.А. Соколов, убедили его в существовании заранее разработанного плана уничтожения Дома Романовых.



Смотр войск и военный парад в Екатеринбурге на Кафедральной площади рядом с Богоявленским собором. Зима 1918-1919 гг.

Следует подчеркнуть, что с самого начала расследования дела о цареубийстве Н.А. Соколов, решительно прервавший предшествовавшую череду лжи, подтасовок и откровенного саботажа, находился под постоянным давлением и наблюдением самых разных враждебных Исторической России сил.
Прежде всего, это, конечно, были преступники. Красная рука дотягивалась и до белых тылов.
Прибывший в Екатеринбург почти сразу после освобождения города от большевиков профессор Томского университета Э.В. Диль приводил рассказ мичмана Х, «одного из главных агентов екатеринбургской русской контрразведки». Он говорил о том, что «чья-то рука систематически вмешивается в дела контрразведки. “Не проходит суток, чтобы мы не находили кого-либо из наших убитым предательской пулей из-за угла”. Только ценой больших жертв и усилий удалось наконец чехам ликвидировать организацию, обладавшую списками всех контрразведчиков и систематически “снимавшую” их поодиночке в пригодных для тайной расправы местах города».
По словам П. Жильяра, «убийцы безпокоились. Агенты, которых они оставили в Екатеринбурге, чтобы замести следы, ставили их в известность о ходе следствия. Они шаг за шагом наблюдали за его успехами. И когда, наконец, они поняли, что правда обнаружится и что весь мiр вскоре узнает, что произошло, они испугались и попытались перевалить на других ответственность за свое злодеяние.
Они стали тогда обвинять социалистов-революционеров в том, что они виновники преступления и что они хотели таким путем скомпрометировать партию большевиков. В сентябре 1919 года двадцать восемь человек были арестованы ими в Перми и судимы по ложному обвинению в участии в убийстве Царской Cемьи. Пять из них были присуждены к смерти и казнены.
Эта постыдная комедия свидетельствует еще раз о цинизме этих людей, не усомнившихся предать смерти невинных, чтобы не нести ответственности за одно из величайших в истории преступлений».



Требование комиссара Войкова в магазин химикатов на серную кислоту. 17 июля 1918 г.

Тогда, в самом начале кровавого правления большевиков, всё это, конечно, казалось невиданным варварством и вероломством. «В летописях уголовных преступлений, – писал Р. Вильтон, – не встречается другого такого преступления, в котором бы авторы его употребили столько уловок и столько предусмотрительности, чтобы уничтожить все улики своего злодеяния или навести следователя на ложный след, как в избиении Семьи Романовых. В этом деле они:
1) придумали в и выпустили ложное объявление народу;
2) уничтожили тела своих жерты:
3) организовали “похороны”;
4) устроили и инспирировали ложный суд над мнимыми убийцами».
То же и с Алапаевскими мучениками
Точно такую же мистификацию и безпредельный цинизм увидел Н.А. Соколова и в Алапаевском убийстве.
К делу была приобщена телеграмма, отправленная пермскими большевиками екатеринбургскому начальству: «18 июля утром два часа банда неизвестных вооруженных людей напала Напольную школу где помещались Великие Князья. Во время перестрелки один бандит убит и видимо есть раненые. Князьям с прислугой удалось бежать в неизвестном направлении. Когда прибыл отряд красноармейцев бандиты бежали по направлению к лесу… розыски продолжаются».
При осмотре извлеченных из шахты тел Алапаевских Мучеников были обнаружены клочки бумаги – в крови и земле – расписки о конфискации у них перед убийством денег.
Почерк был один – тот, принадлежность которого вскрыл в своем апрельском докладе 1919 г. Верховному Правителю М.К. Дитерихс: «…Вполне обрисовывается, что руководительство этим злодеянием исходило не из русского ума, не из русской среды».



Сами Алапаевские узники прекрасно сознавали свое положение. Приобщенная к делу телеграмма Князя Константина Константиновича в Петроград Ухтомскому от 21 июня 1918 г. кончается выразительными словами: «Не пишите!»

Однако гораздо сложнее обстояло дело со «своими» – теми кто, казалось бы, были по одну сторону фронта.
Своей въедливостью и честностью Н.А. Соколов сломал игру не только большевикам, революционерам всех мастей и либералам, но, как оказалось, и «союзникам»…
«…Далеко не все, – передавал свои наблюдения в мемуарах В.П. Аничков – относились к Соколову так, как Колчак и Дитерихс. Этому отношению мешала боязнь прослыть монархистом. […] Соколов частенько жаловался на недостаточно внимательное отношение к делу со стороны министра юстиции Омского правительства и на частый недостаток средств для ведения дела».
В своей книге генерал М.К. Дитерихс описывает один из эпизодов, раскрывающих суть дела:
«В начале февраля 1919 года покойный Верховный Правитель Адмирал Колчак имел определенное намерение опубликовать официально о всех убийствах Членов Дома Романовых, совершенных большевиками на Урале летом 1918 года. Это сообщение, нося совершенно объективный характер и констатируя только факт происшедших злодеяний, должно было быть выпущенным как акт Правительства, для ознакомления которого с делом судебным следователем Соколовым по приказанию министра юстиции Старынкевича была составлена краткая сводка документальных данных, с упоминанием в ней только для членов Правительства таких материалов, которые по нашим законам до окончания следствия ни в коем случае опубликованию не подлежали. Такого рода справки для генерал-прокуроров (каковым является министр юстиции) в течение самого следственного производства законом установлены.
К сожалению, некоторые из лиц тогдашних высших сфер Омска, ослепленные узкой партийной борьбой между собой, решили использовать намерение адмирала Колчака для своих целей. Управлявший в то время делами Совета Министров Тельберг без ведома министра юстиции взял из ящика его письменного стола приготовленную Соколовым секретную справку и передал ее в редакцию газеты “Заря”, которая на следующее же утро поместила ее полностью на страницах газеты. Верховный Правитель приказал немедленно конфисковать еще не успевшие разойтись в розничной продаже номера; но дело было сорвано, шум поднялся невероятный, и адмирал Колчак был вынужден отказаться от идеи “официального правительственного сообщения”».



Михаил Константинович Дитерихс.

Р. Вильтон дополняет и уточняет сообщенное генералом: «После назначения, по настоянию Колчака, Соколова, заговорщики омского Министерства “юстиции” стали более задорны. В марте 1919 года эсеровская газета “Заря” напечатала сущность того, что заключалось в деле и, между прочим, весьма секретный рапорт Соколова о предшествовавшем следствии.
Адмирал Колчак был возмущен и навел справку. Выяснилось, что эту “нескромность” учинили трое официальных лиц: Старынкевич, Тельберг и Новиков, редактор “Зари”. Новиков был прокурором Сената в Омске; Тельберг был преемником Старынкевича на посту министра юстиции и впоследствии обнародовал протоколы дела в Америке.
Сообщение “Зари”, понятно, дало возможность виновным с полным удобством принять “предосторожности” – упразднить неудобных свидетелей и т.п.
Никогда судебный следователь не бывал ещё жертвой такой циничной измены со стороны своих начальников».
По существу, замечает Вильтон, «это был клич большевикам: спасайся, кто может! Но это было и натравливание, направленное на Соколова: во всеуслышание было объявлено и имя этого человека и его планы».
2 мая 1919 г. уволенного с поста министра юстиции («по личному прошению») эсера С.С. Старынкевича сменил кадет Г.Г. Тельберг, о котором мы уже писали:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224882.html
Он же был (о чем мы расскажем в следующих по́стах) промежуточным звеном при передаче материалов по делу цареубийства «союзникам».
Опубликованные им в марте 1919 г. в омской газете «Новая заря» (№ 46) некоторые следственные документы по цареубийству были лишь первой пробой пера.
Связь с «союзниками» просматривается в появлении 31 июля 1920 г. в американском еженедельнике «The Saturday Evening Post» публикации Георгия Густавовича «Последние дни и смерть Российского Императора и Его Семейства в официальных документах».
«Застрельщиком еврейской пропаганды, – писал А. Ирин, один из близких знакомых Н.А. Соколова, – явился Тельберг , бывший министром юстиции Омского правительства после Старынкевича. Воспользовавшись первоначальными рапортами Соколова, которые он оставил у себя, Тельберг, приехав в Америку, громогласно заявил о полной еврейской невиновности в деле цареубийства. Сигнал, подданный Тельбергом из Америки, был подхвачен в Париже».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225854.html
В 1924 г. в пятом томе берлинского историко-литературного сборника «Историк и современник» профессором Г.Г. Тельбергом были опубликованы протоколы допросов четырех важных свидетелей и обвиняемых (Е.С. Кобылинского, П. Медведева, Ф. Проскурякова и А. Акимова), по словам исследователя Николая Росса, изданных «очень плохо», да к тому же подвергавшимся «никак не обозначенным сокращениям, а иногда и переработке» (т.е. фальсифицированными).
В этом контексте представляется странным выход в 1920 г. в Лондоне совместной с Р. Вильтоном книги Г.Г. Тельберга «The Last Days of the Romanovs», в русском варианте неожиданно потерявшей второго автора.



Георгий Густавович Тельберг (1881–1954).

Работа следователя и без того сложная, к тому же еще и ограниченная во времени, шла в чрезвычайных условиях.
По словам П.П. Булыгина, Николай Алексеевич говорил ему, что «он не доверяет и чинам омской контрразведки и боится, что, если он затребует арестантов к себе в Читу, то они не дойдут до него, как не доехали многие другие».
Отсюда и манера его изъясняться даже в частных разговорах. «Соколов, – вспоминал В.П. Аничков, – не любил говорить точно, изъясняясь намёками, отчего я плохо его понимал».
Но неприятие следователя простиралось много шире.
«По Чите, – писал П.П. Булыгин, – поползли слухи о том, что Соколов – автор приказа № 1, старый революционер, умышленно говорит, что Государь убит – началась травля».



Верховный Правитель адмирал А.В. Колчак с генералами принимает в Екатеринбурге парад ударного батальона.

Обер-гофмаршал Императорского Двора граф Павел Константинович Бенкендорф (1853–1921) в дневниковой записи от 1 июня 1920 г., сделанной им еще в Петрограде, перед самым отъездом за границу, отмечал: «Слухи, согласно которым Император и Его Семья находятся будто бы за границей, распространяются всё более и более широко…»
Нетрудно понять, что инициаторами распространения этих слухов были красные цареубийцы. Русские же монархисты, не вставшие на защиту своего Государя в феврале 1917 г., готовы были поверить этой сладкой лжи, снимающей с них не одну лишь моральную вину.
Не устояли и оставшиеся (оставленные?) в живых Члены Императорской Фамилии, оказавшиеся далеко не на высоте своего положения. Своей воистину страусиной позицией они породили так и не преодоленный Династический кризис, одним из последствий которого было самозванчество, чего, как мы писали, весьма опасался Н.А. Соколов.
«Это нежелание признавать гибель Царской Семьи, – писал о ретрансляторах запущенного большевиками слуха исследователь Царского Дела, русский эмигрант профессор П.Н. Пагануции, – дало возможность появиться разным самозванцам».
Резоны у каждой из сторон (у левых и правых, белых, красных и серобуромалиновых) были свои. Все, однако, сошлись в единой ненависти к следователю, посмевшему открыто произнести неудобную – для каждого по своей причине – Правду.



Продолжение следует.

Алексей Степанович Суханов – друг и информатор А.Ф. Керенского, депутат IV Думы.


Тобольский депутат Суханов


Еще одно немаловажное обстоятельство сообщает нам сам Керенский: «Копия его [Распутина] ответа царю попала в руки моего друга Суханова, члена Думы от Тобольского избирательного округа. Точных слов не помню, но смысл был таков: “Не объявляй войны. Народ закричит, долой того, долой этого! Тебе и наследнику не поздоровится”». (Собственно, это в нескольких словах изложение всей сути знаменитой аналитической записки бывшего министра внутренних дел Империи П.Н. Дурново, представленной им Государю еще в феврале 1914 г.)
Отсюда многое следует. Во-первых, пророчества «грязного мужика» все же, выходит, интересовали «ночных братьев» (пример других попыток узнать будущее России и, прежде всего, Царской Семьи масонами при помощи оккультных сил приводит сам Керенский).
Во-вторых, оказывается, тайны переписки Царственных Мучеников с Их Другом не существовало. В-третьих, наконец, ясно, кто был информатором столичных братьев в Тобольске.
Этот соглядатай попал в поле нашего внимания еще несколько лет тому назад, в пору работы над книгой о прославлении святителя Иоанна Тобольского «Последний Царский Святой» (СПб. 2003).
Алексей Степанович Суханов – «сургутский мещанин», родился в 1866 году. Окончил 5 классов гимназии. Летом 1886 г. открыл в Тобольске книжный магазин, где торговал «учебными и вообще русскими книгами», а осенью того же года – городскую публичную библиотеку с общественной читальней.



Реклама книжной торговли А.С. Суханова в одной из местных тобольских газет.

Вскоре выявились и общественно-политические воззрения Суханова. Так, известно, что он был одним из руководителей и участник демонстрации в Тобольске в связи с прибытием туда 1 мая 1907 г. парохода с политическими ссыльными. Суханова заметили и помогли обрести надежное прикрытие.
Он был гласным Тобольской городской думы. Наконец, вместе с братом Павлом его избрали в Государственную Думу, где он вошел во фракцию трудовиков, возглавлял которую, как известно, Керенский.




С тех пор его использовали не только как активного, наделенного полномочиями, соглядатая, но и как тобольского депутата для антираспутинских акций в столице. «Нападает Суханов, бывший ссыльный, теперь левой партии в Думе», – жаловался Г.Е. Распутин в телеграмме А.А. Вырубовой от 4 сентября 1915 г.
Какое-то время Григорий Ефимович полагал, что все это недоразумение исправится, как только будет возможность встретиться с суровым гонителем глазами, переговорить.
«Не так давно, – писал в конце 1916 г. А.С. Суханов, – Распутин обратился к одной из своих знакомых, которую я знаю, с просьбой устроить со мной свидание.
– Я переговорю, но он вряд ли согласится! – последовал ответ.
– Отчего? Я ничего худого не делаю… – ответил Распутин».



А.С. Суханов выступает с думской трибуны. 1914 г.

Он еще не знал установки этого человека: «При иных условиях я, быть может, поступил бы иначе, но в качестве человека, облеченного высоким званием члена Г. Думы я не считал себя вправе получить из первоисточника те впечатления и фактические данные, которые меня интересовали».
Уж не боялся ли он этой встречи с человеком, на которого так беззастенчиво клеветал?.. Да, трудно идти против рожна…
Судя по сохранившимся документам и публикациям в прессе, А.С. Суханов выступал не только против Г.Е. Распутина, но и поддерживавшего его епископа Варнавы. При этом сам возмутитель спокойствия оставался неуязвимым, ссылаясь на то, что «к этому его обязывают письменные и словесные просьбы его избирателей».
Между прочим, этот депутат, постоянно преследовавший епископа Варнаву и Г.Е. Распутина, известен своей трогательной долговременной (вплоть до освобождения после переворота) заботой о покушавшейся на жизнь Григория Ефимовича уже упоминавшейся нами Хионии Гусевой.
Подробнее об этом мы рассказали в шестой книге нашего «расследования» – «Страсть как больно, а выживу…» (М. 2011).



А.С. Суханов.

О пореволюционной судьбе А.С. Суханова сведений почти не сохранилось.
«По распоряжению нового правительства, – сообщала в первых числах февраля 1917 г. столичная пресса, – утвержден комиссариат по управлению Сибирью». Комиссаром Тобольской губернии был назначен А.С. Суханов.
Известно то, что он был избран в Учредительное собрание и то, что уже во время гражданской войны, в июне 1918 г. этот убежденный демократ вместе с братом требовали «расправы вплоть до расстрела» над арестованными правительством адмирала А.В. Колчака меньшевиками-интернационалистами.
Последние известия о нем датируются осенью 1919 г. Дальнейших сведений о судьбе А.С. Суханова пока что не обнаружено…



Продолжение следует.

Вера Каралли.


К истории знакомства с Великим Князем Дмитрием Павловичем


О балерине Вере Алексеевне Каралли (1889–1972), любовнице одного из ключевых участников убийства Царского Друга – Великого Князя Дмитрия Павловича, самой присутствовавшей в ту роковую ночь в Юсуповском дворце и игравшей в преступлении пока что не до конца понятную роль, мы писали уже не раз:
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/27184.html
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/27635.html

(Кстати говоря, недавно стало известно, что с будущим мужем своим Б.А. Шишкиным, с которым она похоронена в одной могиле на Центральном кладбище Вены, В.А. Каралли познакомилась в 1919 г. в Одессе.)

См. также:
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/100629.html
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/101093.html
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/101138.html
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/101498.html

И вот новые материалы, присланные одним из посетителей моего ЖЖ, – не печатавшиеся ранее воспоминания В.А. Каралли об обстоятельствах ее знакомства с Великим Князем Дмитрием Павловичем.
Собственно, это даже не мемуары в полном смысле этого слова, а цикл писем, содержащих порой обширные воспоминания о прошлом.
Два из них нам уже приходилось публиковать:

http://sergey-v-fomin.livejournal.com/129283.html

Некоторые из этих писем, находящиеся ныне в Бахрушинском музее в Москве (Ф. 563), были опубликованы недавно в Петербурге в специализированном малотиражном издании: Гамула И.П. Вера Каралли: Жизнь сквозь призму времени (По материалам фондов Государственного центрального театрального музея им. А.А. Бахрушина) // Страницы истории балета: новые исследования и материалы. СПб., 2009. С. 137-154.
Судя по обозначенным лакунам, текст подвергся его публикатором значительным сокращениям, произведенным по не совсем понятным нам принципам.
Вот, к примеру, интересующий нас отрывок из одного такого письма:
«После репетиции, конечно, поехала к Д[митрию], который приехал за мной на автомобиле. […] Это вечер омрачился немного заботой о “предстоящем событии”. Надо было написать письмо женской рукой Распутину. Я это сделала. Конечно, писала в перчатках и измененным почерком. Это надо было для того, чтобы в будущем запутать следы. Но молодость брала свое, и мы вперемежку валяли дурака: шутили, смеялись, бросали друг друга подушками, которых было много на диванах. Счастливая молодость, как много в ней красоты и кипучей радости! […] Я должна была опустить написанное письмо, а затем поехала домой в отель. Рано утром Д. прислал за мной автомобиль и тогда уже подробно рассказал о происшедшем. Все вышло не так, как предполагалось. В это время Юсупов […] давал показания, почему в его доме стреляли. Это, конечно, нас очень волновало, т.к. если бы в это время спросили Д., он бы не знал, что говорить, т.к. не знал, что сказал Юсупов […] Наконец, приехал Юсупов, и мы вздохнули […] Юсупову пришлось сказать, что Д., будучи у него, выпив лишнее, вышел в сад и выстрелил в бежавшую собаку».




Публикуемый сегодня предоставленный нам отрывок из письма В.А. Каралли, датированного апрелем 1963 г., хранящийся в ином, не Бахрушинском, архивном собрании, хронологически предшествует только что приведенному фрагменту из воспоминаний об убийстве Г.Е. Распутина.


Великий Князь Дмитрий Павлович.

«С Д[митрием] П[авловичем] я познакомилась не случайно. И наша встреча имела вид “смотрин” “жених на невесту – невеста на жениха”!
Дело было так: он бывал часто у моей приятельницы Нины Нестеровской (бывшая петрогр[адская] балетная, которую я знала с детства и кончили школу в один год. Она хорошо знала и Л[еонида] В[итальевича Собинова] и иногда приезжала к нам гостить, а мы бывали у нее. Она когда <тогда> ушла с [Князем] Г[авриилом] Конст[антиновичем,] сыном [Великого Князя] Конс[тантина] Конс[тантиновича,] оставив балет, а после революции Г[авриил] К[онстантинович] женился на Нине).



Антонина Рафаиловна Нестеровская (1890–1950) – балерина Мариинского театра, с апреля 1917 г. замужем за Князем Императорской Крови Гавриилом Константиновичем.
О ней см.:

http://sergey-v-fomin.livejournal.com/53341.html

Так вот, бывая часто у них, он [Великий Князь Дмитрий Павлович] всегда говорил: какие вы с Гаврюшей счастливые, как хорошо, дружно и счастливо вы живете и что Г. счастливый, найдя в тебе такую жену и друга, а вот что он совсем одинок и не встречал еще ни одной женщины, которая бы отвечала тому, что ему надо и что ему хочется. И которой было бы все равно, плотник он, или В[еликий] К[нязь].
– На это Нина сказала: а вот у меня как раз есть такая. Думаю, будет по твоему вкусу и требованиям, т.к. все на удивление, отшвырнула всех ее претендентов миллионеров на ее руку и живет на свои скромные средства – такую не купишь ни чем!
Д[митрий] конечно и удивился, и сразу загорелся. Кто она, где, какая из себя и т.д.?
Тогда Нина сказала, кто я, и показала ему мою карточку. После этого Д. решил непременно ехать в Москву мне представляться, и чтобы Нина написала мне письмо, которое он мне передаст.
У Нины случайно был мой носовой платок, который я, гостя у них, забыла. И Нина сказала: вот тебе ее платок. Поезжай и передай ей его от меня. Д.П. не задумываясь сел в поезд и покатил в Москву с моим носовым платком. Но, увы, меня в Москве не застал. Я была на съемках в Сочи, где был и Л[еонид] В[итальевич] со мной.



Э.О. Визель. Портрет Л.В. Собинова. Акварель.
Любовный роман В.А. Каралли с Леонидом Витальевичем начался в октябре 1908 г.


Вернувшись в Москву я нашла его карточку, где было написано его рукой его имя, а кухарка мне сказала: был какой-то красивый военный.
Я и удивилась, но и не обратила на это никакого внимания, а на другой день уехала в Ессентуки к Наташе (у них там была своя дача, и я, как и предыдущий год, хотела лето провести у них, а затем, как и раньше, тоже перед началом сезона, поехать к Нине [Нестеровской] в Павловск на две недели, где всегда было очень весело. А в Ессентуках я лечилась, отдыхала, принимала ванны и пила воду для моих почек, которые однажды были простужены и я заболела, а дирекция, выдав мне 1500 руб., отправила меня в Ессентуки их лечить. И где я действительно пила ежедневно чуть ли не 20 стак[анов] № 4 и № 20. Это было первый год моей службы. Вот тогда я и познакомилась с Наташей).
Но не успела я приехать в Ессентуки, как Нина по настоянию Д. стала меня бомбардировать письмами и телеграмм[ами], чтобы я непременно к ней приезжала и… вот я в Павловске!
На другой же день должен был приехать Д[митрий] П[авлович].
Сообразив свое дурацкое положение вещей, т.е. “смотрины”, я даже пожалела, что приехала и чуть в этот же вечер не уехала обратно. Но меня конечно не пустили.
И вот наступил знаменательный “день”! С утра в доме была суета. Не велено было никого принимать посторонних. С Ниной только летом всегда жила ее сестра Лида с мужем (тоже балетная), которых Д. хорошо знал. Повар готовил какие-то премудрости. И в общем дом напоминал приезд “Ревизора”! Перерыла весь мой гардероб, – что надевать?
“Сваха со сватом” волновались! И этим привели меня в веселое настроение и я сказала, что я так намажусь, что Д. убежит немедленно из дома. В общем веселились!
В 5 ч. на другой день подкатил автом[обиль] и из него покачиваясь, как всегда, когда он ходил, вышел Д[митрий]. Я сидела в своей комнате и читала, решив на другой уже день уехать, вспомнив Л[еонида] В[итальевича].
– Все уселись в гостиной после шумной встречи и ждали моего “появления”. Я не шла. Нина прибежала за мной. Но я сказала, что выйду только к обеду. Тогда через несколько минут в мою комнату постучали и все трое появились передо мной.
Должна Вам сказать, что бедный Д. был немного смущен. И хотя я соблюла полагающийся тогда реверанс, но сделала его едва с веселой улыбкой, протянув ему руку, чтобы замять это неловкое какое-то положение.
После этого Д. вручил мне мой носовой платок, рассказав, как он к нам ездил в Москву, а затем сказал: “Но, если Вам не жаль, – то верните мне его обратно – сохранить на память”. Так состоялись наши “смотрины”!
Обед прошел очень весело. Д. был колкий и часто всех поддевал, а вообще по характеру он был довольно меланхоличный. Словом, коротко говоря, мы сразу влюбились друг в друга и стало тоже сразу ясно, как потом мы вспоминали, что ему не уйти от меня, а мне от него.
Д. взял в это время отпуск и, уезжая вечером в Петроград, попросил разрешение у Нины и Г. провести свой отпуск у них в Павловске, а не в душном Петергофе, о чем она его просила и раньше. И на другой день опять пошла суматоха. Перетаскивали мебель, ставя другую, тащили кровать, письменный стол и т.д. Другой комнаты не было, как против моей!



Князь Гавриил Константинович с супругой в эмиграции.

На другой день к завтраку приехал Д. со своим служащим и чемоданами, а вечером его адъютант, чтобы познакомиться со мной.
В один из вечеров Д. пригласил нас в Петроград в какой-то (сейчас не помню) лучший рестор[ан]. Были мы вчетвером и вот тут и тогда я в первый раз закурила шутя, т.к. все курили. К смеху всех закашлялась, выругала всех и бросила папир[осу] (но увы, потом начала курить, т.к. Д. подарил мне очень красивой работы портсигар черного дерева с бриллиант[ами], и мне дуре сидеть с папиросой очень импонировало! А теперь вот, это мое несчастье!!).
Возвращались обратно в Павловск довольно поздно. И мы с Д. так долго ехали…, что Нина с Гаврюш[ей] не легли спать, а ждали и встретили нас испуганные, как “Пульхерия Иван[овна] и Афанасий Иванович”, – не случилось ли с нами что-нибудь на дороге? Но мы колесили, где только могли, чтобы остаться совсем вдвоем, как можно дольше. Тут и прошло наше объяснение.
К концу его отпуска и моем отъезде в Москву весь Петроград уже знал, что Д. влюблен в меня и что дело обстоит серьезно!
Он показывался со мной везде. Мы часто с ним выезжали и даже ездил со мной на автом[обиле] со штандартом, что строго запрещалось, когда сидят посторонние. Ему сделали строгий выговор, на что он ответил: “Я езжу не с посторонними”.
Ну вот Вам, в нескольких словах, начало моего романа. О дальнейшем напишу позже».

Некоторые снимки этого поста происходят из собрания Федерального архива Германии.


Испытание войной (продолжение)


Так иди, солдат, и ратуй,
И воюй нам край богатый!

Любовь СТОЛИЦА.
1915 г.


После захвата Одессы, многие в Румынии думали, что войне приходит конец, что всё самое страшное позади. Оказалось, однако, что – впереди.
10 августа румынские войска вместе с немецкими частями приняли участие в сражении под Уманью. В результате они достигли Южного Буга.



Румынские танки на Украине.

А в первых числах сентября, преодолевая упорное сопротивление Красной армии, они вышли к Днепру.


Румынские мотоциклисты штурмуют украинские черноземы.

19 сентября немецкое командование группы армий «Юг» отдало своим румынским союзникам приказ: форсировать Днепр.
Контратаки советских войск вызвали большие потери у румын: до 50% их состава.



В одном из румынских полевых госпиталей. 1941 г.

Однако к 3 октября обстановка стабилизировалась, а 7 октября румынские части вместе с немецкими союзниками прорвали фронт, развивая наступление на Приазовье.


Румынские кавалеристы на марше в районе Азовского моря.

После вытеснения противника с территории Южной Украины 3-я румынскую армию оставили в тылу на случай возможного советского морского десанта. Что касается 4-й армии, то она была связана боями под Одессой.
Лишь две кавалерийские бригады, артиллерийский батальон и три горных дивизии из состава 3-й армии вместе с германскими частями 19 октября приняли участие в штурме Перекопа.



Румынская артиллерия на марше.

Десять дней спустя началось продвижение в Крым.
5 ноября вышли к Судаку.



В короткие минуты затишья.

26 ноября, по запросу германского командования, из Румынии морем прибыла 4-я горная дивизия, задачей которой была борьба с партизанами в Крымских горах.


Румынские солдаты обыскивают подводу на одной из дорог в Крыму.

К тому времени большая часть полуострова уже находилась под контролем германо-румынских войск, однако оставался еще Севастополь, подготовка к взятию которого началась еще 10 ноября.


Колонна 4-й румынской горнострелковой бригады на дороге в окрестностях Севастополя.

Неделю спустя, 25 ноября, состоялся первый штурм города 1-й румынской горной дивизией. Атака была отбита, а 17 декабря была предпринята попытка нового приступа, также остановленного плотным огнем.


Румынские солдаты под Севастополем.

Два дня спустя советские позиции были взяты. К 25 декабря оборонявшихся удалось выдавить в город.


Разрушенный во время осады Севастополь.

Однако как раз в это время (26 декабря) на Керченском полуострове около Феодосии был высажен советский десант, а в ночь с 15 на 16 января 1942 г. произошло второе десантирование – у Судака.
Борьбу с десантом сильно затрудняли активизировавшиеся как раз в это время партизаны.



Маршал Антонеску в районе Керчи.

21 января партизаны были разбиты (погибло не менее 200 человек), а 28 января румынские горные стрелки, несмотря на мощный артобстрел, прорвав оборону, вошли в Судак.
19 мая Красная армия вынуждена была покинуть Керченский полуостров.
Жестокость противостояния была обоюдной.



Повешенные партизаны. Феодосия. 1942 г.

Оставляя в декабре 1941 г. занятую ими 2 ноября Феодосию, немецкая 46-я пехотная дивизия оставила своих нетранспортабельных тяжелораненых в госпитале.
Войдя 18 января 1942 г. во вновь отвоеванный ими город, немцы обнаружили своих товарищей убитыми с особой жестокостью.
«В Феодосии, – писал командовавший 11-й немецкой армией генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, – большевики убили наших раненых, находившихся там в госпиталях, часть же из них, лежавших в гипсе, они вытащили на берег моря, облили водой и заморозили на ледяном ветру».



Убитые немецкие раненые.

«Зверства немецко-фашистских захватчиков» нам хорошо известны с советских еще времен (и они действительно были!).
Массовость в недалеком будущем этого явления еще в 1873 г. предсказал (объяснив его само отходом от «Христианской цивилизации») в своих предсмертных диктовках Ф.И. Тютчев.

http://sergey-v-fomin.livejournal.com/157776.html


Взятые в плен румынами красноармейцы.

Известный немецкий писатель и мыслитель Эрнст Юнгер, участник обеих мiровых войн, отмечал в своих «Кавказских заметках» 1942 г. «смешение гуманности и зверства, какое сопутствует утрате способности различать добро и зло».
«Царство смерти, – писал он, – становится чердаком, куда суют всё, что неудобно, с глаз долой. […] Старое рыцарство умерло; войны ведутся технологами уничтожения. Итак, человек достиг состояния, которое Достоевский описал в Раскольникове. Себе подобного он воспринимает как вредного паразита».
Была и еще одна причина, по которой немецкие офицеры, с которыми беседовал Юнгер, считали эти «позорные акции», проводившиеся СД по отношению к некоторым представителям гражданского населения, «неизбежными»: «Кровавая расправа с русской буржуазией после 1917 года, уничтожение миллионов в тюрьмах ввергли в панический ужас немецкого обывателя и обернулись кошмаром. Так, справа пришло то, что казалось еще более страшным слева».
Что касается советской стороны, то подобное явление до последнего времени было гораздо менее известно. Однако и нынешняя «чернуха» не прибавляет понимания всего этого явления в целом…
Тот особый вид зверств, который нас интересует, появился, судя по всему, отнюдь не «в ответ». К тому же исполнителями его не были отягощенные «военным синдромом» военнослужащие или отпущенные из лагерей уголовники, на которых можно было бы свалить эти эксцессы, случись они в более позднее время.
Сохранилось, например, свидетельство одного из участников первых боестолкновений Олега Домбровского, перешедшего в составе 25-го гвардейского румынского артиллерийского полка через Прут.
Совершая утром 22 июня 1941 г. верховой объезд позиций, под дубом с огромной раскидистой кроной он увидел картину, запомнившуюся ему на всю жизнь.
У подножия дерева сидели кружком (головами к центру, ногами наружу) 14 румынских солдат – не вернувшийся в расположение части патруль в полном составе. У всех, даже тех, кто умер от пуль, штыком было разворочено горло. У каждого из солдат на штанах были залитые кровью прорехи, а в левой руке зажат отрезанный половой орган.
Совершили это, несомненно, пограничники, входившие, как известно, в состав НКВД.



Румынские пехотинцы в одном из советских населенных пунктов.

Подобные же зверства зафиксированы и в опубликованном нами в прошлом посте письме маршала Иона Антонеску президенту Центрального совета евреев в Румынии Вилли Филдерману, датированному 19 октября 1941 г. и описывающему садистское умерщвление раненых в боях в Приазовье под руководством «комиссаров-евреев».


Румынский солдат Христодор Сырбу у одного из безчисленных памятников Ленину.

Уже в этих примерах просматривается сплав «чекизма» с «резничеством», хорошо известный еще со времен гражданской войны (читайте, например, те же «Воспоминания» князя Н.Д. Жевахова).
«Белый террор», существовавший также во время гражданской войны, – что бы там ни говорили – был лишь ответом на «красный».
Списать всё это на «озверение в результате долголетней империалистической бойни» также не получается. Эксцессы, действительно случавшиеся во время нее, – в отличие от гражданской войны и последующего времени – не являлись, всё же, зверством и мучительством, да еще хорошо продуманным и утонченным, совершавшимся в определенном порядке, согласно выработанным правилам (по ритуалу).
Это не был стиль Русской армии, а уже какой-то совершенно иной вооруженной силы, пусть впоследствии и лишенной института комиссаров и даже одевшей погоны. Русский солдат был, вроде бы, прежним, но командовал им уже не «русский офицер», а совершенно иные люди, как бы они не назывались. И этот новый дух, увы, часто превозмогал тот прежний, исконно русский, временами еще дававший знать о себе.



Румынский и немецкий офицеры согласовывают совместные действия.

Освенцим, Бабий Яр и другие «фабрики» и «полигоны смерти» были местами массового уничтожения (утилизации) в промышленных масштабах выбракованного по тем или иным признакам «человеческого материала».
Чекистские застенки – наряду с ликвидацией – решали все-таки несколько иные, не всегда даже связанные с выпытыванием у попавших туда сведениями, задачи.
В них царил дух изощренного мучительства, приданный им при рождении «отцами-основателями», так и не выветривавшийся до конца впоследствии. Собственно, это была одна из форм мести и надругательства над своим давним – через века – врагом.



Маршал Ион Антонеску в Херсоне.

Ну, а нам пора возвращаться к лету 1942-го, ко времени подготовки ко второму штурму Севастополя.
Артподготовка к нему шла в течение пяти дней: со 2 по 7 июня.
Первая попытка провалилась. Лишь 11 июня 1-й горной дивизии удалось заставить советские части очистить предместья города.
Бои на этом участке фронта носили особенно яростный характер. Часто ходили в штыковые атаки.
18 июня немецко-румынские войска вышли к городской гавани, 29 июня форсировали залив, а 9 июля Севастополь пал.



Группа румынских солдат на одной из улиц Севастополя.

Накануне взятия города возникли разногласия между союзниками.
Командовавший 4-й горно-стрелковой дивизией генерал Георге Манолиу, на чьи части выпали большие испытания и потери, выразил перед генеральным штурмом резкое неудовольствие тем, что его стрелки лишались чести торжественно войти в город наряду с германскими подразделениями.
В результате генерал Манолиу самостоятельно, без согласования с немецким командованием, приказал своей дивизии атаковать город.



Маршал Антонеску среди румынских и германских офицеров на месте битвы за Севастополь.

Солдаты именно его дивизии водрузили румынский триколор на военном мемориале в память Севастопольской обороны 1854-1856 гг., а сам он 30 августа 1942 г. был награжден Рыцарским крестом Железного Креста. (Командовавший 11-й немецкой армией, бравшей штурмом Севастополь, Эрих фон Манштейн 1 июля 1942 г. был произведен в чин генерал-фельдмаршала.)


Генерал Георге Манолиу (1888†1980), будучи офицером, был участником первой мiровой войны. Был награжден русским орденом Станислава III степени.
После переворота 1944 г. осуществлял операцию, направленную против отступавших из Румынии германских войск. В марте 1945 г. генерал вышел в отставку. В 1949 г. «за военные преступления» его заочно приговорили к 45 годам тюремного заключения. В 1953 г. арестовали, но уже на следующий год оправдали и освободили.



В боях за Севастополь румыны потеряли две с половиной тысячи человек.



Тем временем 1-я румынская пехотная дивизия вела бои в восточной части Украины. Начиная с января 1942 г. ее части были переброшены в район Харькова. Бои шли под Изюмом.


Румынский радист в окопе. Украина. Зима 1942 г.

В конце февраля сюда же, под Харьков, была переброшена и 2-я пехотная дивизия, освободившаяся после взятия Одессы.



Таким образом, общее число румынских войск, сконцентрировавшихся здесь, составило свыше 64 тысяч человек.



Затишье на этом участке продолжалось недолго: 12 мая началось контрнаступление Красной армии.
Однако обе попытки атаковать румынские части (15 и 16 мая) потерпели неудачу. А вскоре советские войска и вовсе оказались в сложной ситуации: им грозило окружение.
Военная операция под Изюмом, роль авангарда в которой была отведена 1-й румынской дивизии, завершилась 25 мая.




В плен к румынам попало 26 400 красноармейцев. Сами они потеряли убитыми около двух тысяч человек, ранеными – свыше восьми тысяч; без вести пропала тысяча.
Развивая наступление, 27 июля румыны вышли к Дону, где совместно с немцами стали готовиться к переправе.




6 августа они перешли реку, а уже 9 сентября перед ними открылись южные подступы к Сталинграду.
В течение каких-нибудь двух месяцев румынские части прошли 800 километров. Это был впечатляющий темп, отмеченный германским командованием. Однако и издержки были немалыми.



Маршал Антонеску награждает отличившихся солдат.

Бои под Харьковом и наступление на Сталинград сильно истощили румынские войска, которые направили сначала в Донбасс для борьбы с партизанами, а затем – на родину, в Румынию.


Румынские солдаты на перроне железнодорожного вокзала в Ростове-на-Дону.

Тем времени другие подразделения Королевской армии действовали на Кавказском направлении.
4 августа 5-я кавалерийская дивизия пересекла Дон у Ростова.
Другие кавалерийские части вышли к Кубани, 24 августа взяв Темрюк.



Один из опорных пунктов румынской армии на Кубани. Лето 1942 г.

31 августа румыно-геманские войска подошли к Анапе.
11 сентября был взят Новороссийск.
Гораздо хуже обстояли дела в горах Кавказа. Там, плохо приспособленные к действиям в сложных условиях высокогорья, румынские части несли большие потери.



Румынский военный патруль на верблюдах. Район Грозного.

Утром 25 октября 2-я горная дивизия взяла Чегем, а 28 октября, после ожесточенных боев, пал Нальчик.
Однако поражение под Сталинградом вскоре заставило командование дать приказ об оставлении 2-й горной дивизией Северной Осетии.
Отход шел при низкой температуре, сопровождаясь постоянными атаками советских войск.



На горных дорогах Северного Кавказа.

В январе 1943 г. возобновляются бои на Кубани. 12 февраля Красная армия вошла в Краснодар.
В конце июля началась битва за Новороссийск, в ходе которой потери германо-румынских подразделений доходили до 50% личного состава.
Для сохранения контроля над Новороссийском в бой были брошены все наличные силы, однако после высадки 10 сентября в порту пяти тысяч советских десантников, положение стало безвыходным и 15 сентября немецкие и румынские части были вынуждены оставить город.



Майор румынской армии и офицер связи вермахта. Район Новороссийска.

Таким образом, германо-румынские войска вынуждены были полностью очистить Кубань, отойдя в Крым, где заняли оборону.
Осенью 1943 г. советские части достигли Перекопа. Единственный сухопутный выход с полуострова оказался полностью перекрыт. Сообщение могло осуществляться только по морю или воздуху.



Севастопольский порт.

Генеральное сражение за Крым началось 7 апреля 1944 года.
Отход 5-го немецкого армейского корпуса прикрывали румынские горные стрелки. Из двух батальонов из Алушты до Севастополя к 20 апреля вышли лишь капитан и два солдата.
Всего в ходе отступления к Севастополю румыны потеряли 17 650 человек.
15 апреля советские войска вплотную подошли к городу.



Румынский и немецкий солдаты.

9 мая, на четвертый день наступления, Севастополь был освобожден.
Окончательно сопротивление германо-румынских войск было ликвидировано 12 мая.
Сражавшийся в Крыму 5-й немецкий армейский корпус был полностью уничтожен.



Продолжение следует.

Иоанно-Введенский Междугорный женский монастырь. Современный снимок.


Иоанно-Введенский Междугорный монастырь


Обитель эта в десяти верстах от Тобольска получила свое название по живописнейшему местоположению – между двух гор.
Монастырь (первоначально мужской) был основан в 1653 г. на месте, указанном Пресвятой Богородицей через чудотворный образ Ее «Знамение».




В 1864 г. мужская обитель преобразовалась в женскую. Перед революцией в ней насчитывалось 300 сестер, в числе которых было несколько схимниц.
Служба шла на восьми престолах в пяти храмах. В одном из них находилась часть мантии Преподобного Серафима, открытая для поклонения богомольцам.




Здесь неопустительно, за каждой службой поминался весь Царский Род. Тут же находилась усыпальница Дружининых, с родом которых с 1885 г. был тесно связан монастырь.
Иоанно-Введенскую обитель неоднократно посещал Г.Е. Распутин. Особенно в тесных отношениях он был с последней (с 1904 г.) настоятельницей обители игуменией Марией (Дружининой, 18??†1822? 1923?).



Игумения Мария (Дружинина).

Недавно в одном из архивов Екатеринбурга было обнаружено четыре письма Григория Ефимовича, адресованных матушке Марии.
К сожалению, ни одно из них не датировано. Сохранился конверт лишь одного из них, отправленного 17 ноября 1911 г. из Покровского и уже на следующий день врученного адресату.



Конверт и две странички из писем Г.Е. Распутина матушке Марии. Государственный архив Свердловской области (г. Екатеринбург).






В связи с нуждами обители в феврале 1914 г. игумения Мария была принята (вероятно, не без ходатайства Г.Е. Распутина) Императрицей Александрой Феодоровной.


Уведомление игумении Марии о предстоящей ей 5 февраля 1914 г. Высочайшей аудиенции у Императрицы Александры Феодороны. Государственный архив Свердловской области (г. Екатеринбург).

Примечательно, что во время пребывания в 1917-1918 гг. Царской Семьи в Тобольске четыре монахини из Иоанно-Введенского монастыря пели на клиросе во время во время служб, проходивших в большом зале губернаторского дома, в котором содержались Августейшие Узники.


Богослужение в домовой церкви губернаторского дома в Тобольске. Служит о. Алексий Васильев. Справа на клиросе монахини Иоанна-Введенского Междугорного монастыря. Зима 1918 г. Фото Ч. Гиббса.

Именно матушке Марии (через посредство камердинера Государя Т.И. Чемодурова) были вверены для хранение царские драгоценности.
Узнав об этом, чекисты арестовали игумению Марию вместе с некоторыми сестрами.
Брошенные в тобольскую тюрьму, они приняли там мученическую кончину. В 1924 г. монастырь был закрыт, все церковные ценности конфискованы.
Обитель подверглась полному разорению.



Продолжение следует.

Вид на г. Тобольск с колокольни церкви Преображения Господня при Духовной семинарии. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1912 г.


Сибирский Царствующий град Тобольск


Казацкая, татарская
Кровь с молоком кобыл
Степных… Тобольск, «Град-Царствующ
Сибирь» – забыл, чем был?

Марина ЦВЕТАЕВА.


Не раз приезжал Г.Е. Распутин и в губернский город Тобольск…


Г.Е. Распутин. Тобольск. Фотоателье Марии Михайловны Уссаковской на Сенном рынке. 1912-1913 гг.

Будучи в 1912-1913 гг. епископом Тобольским и Сибирским, Преосвященный Алексий (Молчанов, 1853†1914) закрыл клеветническое дело по обвинению Г.Е. Распутина в хлыстовстве.


Архиепископ Алексий (Молчанов).

«Проезжая по Тюменскому уезду для обозрения церквей епархии, – подводил итог делу Архиерей, – я останавливался в сл. Покровской и подолгу здесь беседовал с крестьянином Гр. Новым о предметах его веры и упования, разговаривал о нем с людьми его хорошо знающими, я дал ему возможность быть дважды у меня в Тобольске и здесь я испытывал его религиозные убеждения.


Архиерейский дом в Тобольском кремле.

Из всего вышеуказанного я вынес впечатление, что дело о принадлежности крестьянина Гр. Распутина-Нового к секте хлыстов возбуждено в свое время без достаточных к тому оснований и с своей стороны считаю крестьянина Гр. Нового православным христианином, человеком очень умным, духовно настроенным, ищущим правды Христовой, могущим подавать при случае добрый совет тому, кто в нем нуждается».


Софийско-Успенский кафедральный собор в г. Тобольске. Вид с северо-запада. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1912 г.


Современный вид собора.

Во время прославления Святителя Иоанна, митрополита Тобольского и всея Сибири Чудотворца в ночь с 9 на 10 июня 1916 г. в Софийском кафедральном соборе Тобольска состоялась торжественная всенощная.


Образ Святителя Иоанна Тобольского.

На следующий день после обедни гроб Святителя, при служении ему молебна, был обнесен вокруг кремлевской площади и поставлен в серебряную раку под сенью.


Прославление Сибирского Чудотворца.


Крестный ход с мощами Святителя Иоанна Тобольского.

Прославление Святителя Иоанна возглавлял митрополит Московский и Коломенский (Парвицкий-Невский, 1835†1926), воспитанник Тобольской Духовной семинарии, находившийся в духовном общении с Г.Е. Распутиным и высоко его ценивший.


Митрополит Московский и Коломенский Макарий.

9 июня 1916 г. в 9.30 утра под сводами древнего Софийского Собора в Тобольске «раздалось давно жданное всероссийское “Величаем тя, Святителю отче Иоанне”… Пел сонм иерархов во главе с Высокопреосвященнейшим митрополитом Макарием…»


Образ Святителя Макария Московского.

Прибывших на прославление Сибирского Чудотворца на правах хозяина принимал епископ Варнава (Накропин, 1859†1924), сделавший немало для того, чтобы это Торжество Веры состоялось.
Происходя из олонецких крестьян, Владыка был известен своей преданностью Царской Семье и дружбой с Г.Е. Распутиным. За понесенные труды 5 октября 1916 г. возведен в сан архиепископа.



Епископ Тобольский Варнава.

Верность его Государю запечатлена в русском православном храме во имя святого праведного Иова Многострадального в Брюсселе, освященном на Покров 1950 г. Имя Архиерея выбито там на одной из памятных досок в алтаре.


Архиереи, принимавшие участие в прославлении Святителя Иоанна Тобольского.

Кроме Владык Макария и Варнавы в Тобольских торжествах приняли участие еще 11 Архиереев:
архиепископ Владивостокский и Камчатский Евсевий (Никольский, 1860†1922),
архиепископ Иркутский и Верхоленский Иоанн (Смирнов, 1857†1918),
епископ Екатеринбургский и Ирбитский Серафим (Голубятников, 1856†1921),
епископ Забайкальский и Нерчинский Мелетий (Заборовский, 1868†1946),
епископ Псковский и Порховский Евсевий (Гроздов, 1866†1929),
епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский, 1860†1920),
епископ Томский и Алтайский Анатолий (Каменский, 1863†1925),
епископ Оренбургский и Тургайский Мефодий (Герасимов, 1856†1931),
епископ Енисейский и Красноярский Никон (Безсонов, 1868†1919),
епископ Гдовский, викарий Петрограской епархии Вениамин (Казанский, 1873†1922),
епископ Челябинский, викарий Оренбургской епархии Серафим (Александров, 1867†1937),
епископ Каргопольский, викарий Олонецкой епархии Варсонофий (1863†1934).



Вид на Тобольск с севера с колокольни Преображенской церкви. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1912 г.

Большой вклад в прославление Святителя Иоанна внес миссионер-проповедник Тобольской епархии архимандрит Августин (Пятницкий, 1884†1918).
Он участвовал в освидетельствованнии гроба, одежд и цельбоносных мощей Чудотворца, а также в облачении их в подобающие одежды и переложении их в доставленную из Москвы раку.
Отец Августин с давних пор был другом и сотаинником Владыки Варнавы. Тесные отношения связывали его и с Г.Е. Распутиным.



Архимандрит Августин (Пятницкий).

Переведенный весной 1917 г. в Нижегородскую епархии, он был назначен наместником Оранского монастыря. Убит большевиками. Прославлен в сонме Новомучеников.


Первоначальная серебряная рака с мощами Святителя Иоанна под сенью.

Большой вклад в прославление Святителя Иоанна Тобольского, наряду с Императором Николаем II и епископом Тобольским Варнавой, внес Г.Е. Распутин.
Однако по целому ряду обстоятельств присутствовать на самом торжестве ему не довелось. Тем не менее, Царь отметил усердие в этом богоугодном деле Своего Друга, подарив ему икону новопрославленного святого.



Икона Святителя Иоанна Тобольского, подаренная Царем-Мучеником Г.Е. Распутину.

Некоторое время образ этот хранился в Покровском храме. После разграбления церкви он исчез, однако недавно святыню принесли в монастырь Царственных Мучеников на Ганиной яме. С тех пор он находится в Свято-Никольском храме этой обители.


Продолжение следует.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner