?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: путешествия



НАЧАЛО:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/271242.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/272377.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/273974.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/275114.html



«Историю полагается рассказывать, иначе никакой истории не будет; однако более всего меня волнуют истории нерассказанные».
Джон Р.Р. ТОЛКИЕН.



Хроника посещений (окончание)


Весной 1886 г. Император Александр III, по примеру Своих Предшественников, приехал в Чуфут-Кале Сам, привезя с Собой Наследника Престола, Цесаревича Николая Александровича – будущего Императора Николая II.
4 мая Государь с Императрицей Марией Феодоровной, Цесаревичем, Своими братьями – Великими Князьями Алексеем, Павлом и Сергеем Александровичами и супругой последнего, Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной, прибыли в Бахчисарай.
«…В четыре часа пополудни, – сообщал “Правительственный вестник”, – […] Их Императорским Величествам представлялась депутация от караимского и Бахчисарайского обществ».
Депутацию возглавлял Самуил Моисеевич Пампулов (1831–1911) – с 1879 г. Таврический и Одесский караимский гахам, а перед этим (1867-1879) долголетний городской голова Евпатории. Тремя годами раньше (15/27.5.1883) он присутствовал на Коронации Императора Александра III и Императрицы Марии Феодоровны в Москве.
Августейшие Посетители осмотрели Ханский дворец и мавзолей дочери хана Тохтамыша Ненкеджан Ханум, перед Царским посещением отреставрированный, однако, как говорят, не совсем удачно, поскольку памятник потерял при этом ряд резных орнаментов, боковые же пилоны были перекрыты аркой, что изменило внешний облик.



Дюрбе Джанике-ханым. Дореволюционная открытка.

Из Бахчисарая Члены Императорской Фамилии верхом на лошадях отправились в Чуфут-Кале, где, как сообщала пресса, Их ожидало «караимское общество, собравшееся в значительном числе из разных мест».
Дело в том, что само это место давно уже опустело: кроме смотрителей в конце XIX в. здесь уже почти никто не жил.



Последние жители Чуфут-Кале братья Яков и Иосиф Пигит.

Непосредственные впечатления от этой поездки удалось найти в письме одного из ее участников – Великого Князя Сергея Александровича, брата Императора – к Великому Князю Константину Константиновичу, написанному 7 мая из Севастополя: «Покинули мы Ливадию с искренним сожалением. Прибыли сюда 3-го под вечер – жара была страшная – я наслаждался. По моим настояниям (ибо желал очень показать жене) мы на другой день с Сашей и Минни поехали в Бахчисарай. Погода была дивная – там в садах ландыши, сирень – было очаровательно в этом древнем Ханском дворце. Ездили в [Успенский] скит, побывали в Чуфут-Кале, где караимы нас угостили на славу, вернулись при лунном свете».


Гора Тепе-Кермен близ Чуфут-Кале. Название с крымско-татарского переводится как «Холм-крепость» или «Крепость на вершине».

Та поездка оставила по себе память, запечатленную в камне. До сих пор на стене Большой кенассы в Чуфут-Кале осталась почему-то не снятая в советское время каменная стела с надписями на русском и иврите: «Их Величества Государь Император Александр Александрович, Государыня Императрица Мария Феодоровна и Его Императорское Высочество Государь Цесаревич Николай Александрович соблаговолили почтить древний храм сей Своим Высочайшим посещением в 4 день мая 1886 года».



Все последующие Высочайшие визиты были связаны уже с последним Царствованием.
В 1896 году (а по другим данным в следующем) на средства, собранные во всех караимских общинах, в Чуфут-Кале неподалеку от усадьбы Авраама Фирковича был возведен Дворец «для приема Высочайших Гостей».



Дворец и усадьба Фирковича. Дореволюционная открытка.

С широкой веранды дома, стоявшего на краю обрыва, открывался вид на Иосафатову долину.
Постройка обошлась в 25 тысяч рублей.
Во дворце было шесть комнат. Парадный зал, устроенный в восточном стиле, украшали Царские портреты, начиная с Императрицы Екатерины II.



Накрытый стол в парадной зале дворца.

Вряд ли мы ошибемся, если предположим, что одним из инициаторов этого проекта был Таврический и Одесский гахам Самуил Моисеевич Пампулов, а само строительство связано с Коронацией Императора Николая II и Императрицы Александры Феодоровны, проходившей 14/26 мая 1896 г. в Москве, на которую был приглашен этот знатный караим.
9 февраля 1899 г. гахам представлялся Государю в Петербурге, получив в подарок золотую табакерку с Государственным Орлом, украшенную бриллиантами, а на следующий год, 20 июня ему вручили альбом со снимками, сделанными во время Коронации.



Третий Таврический и Одесский караимский гахам Самуил Пампулов.

В этом Дворце «для приема Высочайших Гостей» в Чуфут-Кале Император Николай II побывал дважды. В первый раз это произошло 19 сентября 1902 г.
В тот день Государь с Императрицей в сопровождении Свиты с Малой Царской пристани в Севастополе отправились в Бахчисарай. Там в 12.30 Их встретил Таврический губернатор В.Ф. Трепов, губернский предводитель дворянства С.Б. Скадовский и другие представители гражданских и военных властей. Бахчисарайский городской голова М. Давидович поднес Императору хлеб-соль.
В открытой коляске Их Величества проследовали в Ханский дворец, где Их приветствовали депутации от крымско-татарской, караимской, греческой и еврейской общин. Пробыв там некоторое время, Император с Императрицей продолжили Свой путь.
Достигнув Чуфут-Кале, в город Они вошли в сопровождении встречавшего их гахама Самуила Пампулова через ворота Орта-Капу, наиболее древнюю из сохранившихся построек в Средней оборонительной стене.



Император Николай II с Императрицей Александрой Феодоровной в сопровождении гахама Пампулова входят в Чуфут-Кале. 19 сентября 1902 г.

В Царском дневнике сохранилась запись об этом событии: «В 11 час. съехали на Шлюпочную пристань [в Севастополе] в конце бухты, сели на поезд и поехали в Бахчисарай. Там осмотрели Ханский дворец и отправились дальше в экипажах в Чуфут-кале. Принял нас при въезде в ворота древнего города – старик Гахан [sic!], мой знакомый, глава караим. В старой 800-летней синагоге они отслужили молебен. Затем нам хотели дать завтрак в новом доме, но мы ограничились чаем и фруктами, потому что ели в поезде. Оттуда спустились по крутой скверной дороге в долину, по которой доехали до Успенского монастыря. Он выстроен наподобие Инкерманского в скале».


Император, Государыня и сопровождающие Их лица осматривают развалины Чуфут-Кале, 19 сентября 1902 г.

В память о том визите Императрица Александра Феодоровна 5 ноября 1902 г. подарила Пампулову снимок, сделанный Ею лично в Чуфут-Кале, на котором были запечатлены Государь с гахамом.


Чуфут-Кале. 19 сентября 1902 г.

Императорским указом от 15 января 1904 г. С.М. Пампулов был возведен в потомственное дворянское сословие, а впоследствии не раз удостаивался Царских милостей: он еще дважды представлялся Государю (12.5.1908 и 20.4.1911) и вторично был награжден золотой табакеркой с бриллиантами (9.4.1910).
Заслуги гахама были отмечены более чем двадцатью орденами и медалями. После его смерти (31 декабря 1911 г.) караимским Духовным правлением было принято решение об увековечении его памяти (22.11.1916).



Последние обитатели «жидовского городка»: братья Яков и Иосиф Пигит и А.С. Дубинский – смотритель и газзан Чуфут-Кале. Начало XX в.

Именно при Самуиле Пампулове в Чуфут-Кале побывали и зарубежные Королевские Особы. Сюда приезжала Королева Сербии Наталия Обренович (1859–1941) – супруга Короля Милана I, а также Королевич из другой Сербской Династии, Карагеоргиевичей – ставший впоследствии Королем Югославии Александром I (1888–1934).
Как и Король Петр Карагеоргиевич (1844–1921), его сын Александр был членом масонской ложи и оказывал во время своего правления покровительство еврейской финансовой олигархии в Югославии.
К сожалению, время приездов в Чуфут-Кале Королевы Сербской Наталии и Королевича Александра пока что не установлено.



Сербский Король Петр Карагеоргиевич на церемонии закладки камня в основание синагоги в Белграде. 9 августа 1908 г.

Следующий, оказавшийся последним, Царский визит произошел в 1913 юбилейном году, когда праздновалось 300-летия воцарения Дома Романовых.
Произошло это уже при преемнике С.М. Пампулова – старшем газзане Большой кенассы в Евпатории Самуиле Моисеевиче Неймане (1844–1916), исполнявшем обязанности Таврического и Одесского караимского гахама.



Самуил Моисеевич Нейман.

Произошло это в субботу 31 августа. Вместе с Государем приехали Его сестра Великая Княгиня Ольга Александровна и Дочери – Великие Княжны Ольга, Татьяна и Анастасия Николаевны.
Царя сопровождал Таврический губернатор Н.Н. Лавриновский.
В Чуфут-Кале шли из Успенского монастыря по нижней дороге, пешком. У взода в Иосафатову долину Августейших путников встречала депутация караимов: председатель Евпаторийской земской управы С.Э. Дуван, городской голова Евпатории М.М. Ефет, габбай бахчисарайской караимской общины Е.Ч. Майтоп и смотритель Чуфут-Кале А.С. Дубинский.



Смотритель Чуфут-Кале Абрам Семенович Дубинский (1860–1928).

В город на сей раз входили через главные крепостные ворота Биюк-Капу в Восточной стене, выходившие прямо в Иосафатову долину.


Прибытие Царской Семьи в Чуфут-Кале. 31 августа 1913 г. Снимок из фондов Ялтинского историко-литературного музея.

Прошли во дворец, в главном зале которого был подан чай с фруктами и караимскими сладостями. После короткой трапезы отправились осматривать достопримечательности: мавзолей Ненкеджан Ханум и Большую кенассу, где Высочайших гостей встретил Самуил Нейман.
Царским дочерям и сестре караимские девушки поднесли букеты цветов.
Старая караимская синагога была последним пунктом Высочайшего посещения. Выйдя из нее, Император со спутниками проследовали через средние и малые ворота (Орта-Капу и Кучку-Капу) за пределы города.
Автор статьи в журнале «Караимское слово» (Вильна. 1913. № 5) сообщал читателям: «По пути Его Величество изволил интересоваться историей караимов и нынешним их местопребыванием в Евпатории, причем объяснения имел счастье давать С.Э. Дуван».
У нижнего фонтана Газы-Мансур Николай II попил воды. Затем, простившись с сопровождавшими его караимами, отбыл со Своими спутниками, через Бахчисарай, в Ливадию.
Во время краткого пребывания в городе было сделано несколько фотографий.



Император Николай II со Свитой у Средней оборонительной стены в Чуфут-Кале Сзади, справа от Государя – смотритель Чуфут-Кале А.С. Дубинский, справа от женщины в белой блузке, фрейлины Великой Княгини Ольги Александровны – княжны Евгении Сергеевны Гагариной – бахчисарайский габбай (староста), купец Ефет Чефаньевич Майтоп, в начале 1900-х гг. осуществлявший надзор за Чуфут-Кале. Первый справа от Е.Ч. Майтопа – городской голова Евпатории Моисей Маркович Ефет (?). Крайний слева (рядом с Таврическим губернатором Н.Н. Лавриновским) – председатель Евпаторийской земской управы Симха (Семен) Эзрович Дуван. Третий справа на фото – возможно, Абрам Исаакович Нейман, в 1910-1913 гг. городской голова Евпатории. Определение лиц Д.А. Прохорова. Снимок из фондов Ялтинского историко-литературного музея.

В тот день Император сделал в Своем дневнике запись: «В 10 ½ отправились большим обществом в Бахчисарай, куда прибыли к часу. Завтракали в Ханском дворце и обошли все помещения его и сады. Затем посетили Успенский монастырь в скале и влезли пешком на Чуфут-Кале. Ровно одиннадцать лет тому назад Я был там с Аликс.
Прошли весь мертвый город насквозь и вернулись к монастырю, а оттуда на моторах в Бахчисарай».
За организацию этого визита С.М. Нейман был награжден медалью «В память 300-летия Царствования Дома Романовых».



Памятник-фонтан в память 300-летия Царствования Дома Романовых в Бахчисарае. Дореволюционная открытка.

Это был последний приезд Императора Всероссийского в Чуфут-Кале. Однако общение Его с караимами на этом не прекратилось. Во многом по чисто внешним причинам (из-за начавшейся войны Императорская Семья перестала бывать в Крыму) оно приобрело иные формы, о чем мы попытаемся рассказать далее.
Что же касается Дворца «для приема Высочайших Гостей», то, как мы уже сообщали в самом начале нашей публикации, в 1932 г. его до основания разрушили. Фундамент его, однако, сохранился, но вряд ли кто из многочисленных туристов, посещающих ныне пещерный город, понимает, что там происходило и почему…



Продолжение следует.



«Я вернусь Михаилом, я Артуром вернусь»
(Алексей ШИРОПАЕВ)


Вполне может так случиться, что уже на следующей неделе в тиши московских патриархийных и иных кабинетов начнется судьбоносный для России процесс. (Но вполне может и застопориться или вовсе прерваться, так и не начавшись.)
В российскую столицу с кратким визитом (20-22 ноября) прибывает Архиепископ Кентерберийский Джастин Уэлби. Формально для «введения в должность нового настоятеля англиканского прихода Святого Андрея в Москве священника Малколма Роджерса».
Газета «Завтра» (8.11.2017), со ссылкой на инсайдерские источники, утверждает: «…Согласованный с Московским Патриархатом визит в Россию 105-го архиепископа Кентерберийского Джастина Уэмбли в основном будет посвящен перспективами восстановления Монархии в России и возможности приглашения на Трон представителя династии Виндзоров, “исповедующих православие”…»
В свое время мы тоже писали об этом:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/163381.html
По существу эта нынешняя поездка была решена еще во время визита Патриарха Кирилла в Лондон и его встречи 18 октября 2016 г. в Букингэмском дворце с Королевой Елизаветой II, являющейся, как известно, главой Англиканской церкви. (Предстоятель РПЦ, понятное дело, не был инициатором этой своей поездки, а лишь выполнял возложенное на него поручение.)
В схему этого возможного развития событий вполне укладывается посещение 15 ноября Президентом В.В. Путиным и премьером Д.А. Медведевым Ново-Иерусалимского монастыря, где, вдали от московской толчеи, они могли свободно и без лишних глаз и ушей обстоятельно поговорить с Патриархом Кириллом. (Кстати, одна интересная деталь: как сообщает РИА Новости, в отреставрированном Воскресенском соборе обители Патриарх «провел Президента по нескольким приделам, которые выстраивались Членами Императорской Фамилии в честь восшествия на Престол или рождения Наследника».)
Похоже, что всё происходит в рамках дилеммы: Виндзоры или Pax Americana (при всей внешней иллюзорности этого выбора, разумеется).




К этому «выбору» приблизило нас во многом «нетерпение» (вспомним одноименный трифоновский роман и его героя, вышедшего «рано, до звезды»).
И сравним это с конкретным опытом Русской истории, когда Государи Московские, начиная с Ивана Калиты, один за другим, терпеливо несли тяжкое ярмо – расплату за Татарский погром Руси, смиренно ездили за ярлыком в Орду, платили дань. И продолжалось так вплоть до Димитрия Иоанновича, который, заметьте-ка, не по своей воле (сам бы не посмел), а по благословению Игумена всея Руси, Преподобного Сергия вышел на Куликово поле, вернувшись в Москву, волей Божией, Донским героем.
После государственного акта самоубийства, осуществленного генсеком Горби вместе с тогдашней партноменклатурой, нам, к сожалению, не хватило ни выдержки, ни здравого смысла, не говоря уж о смирении. (Куда там: ведь «у советских собственная гордость»!)
Вполне вероятно, вскоре мы узнаем цену невыученного урока из отечественной истории, сформулированного одной из героинь лесковского антинигилистического романа: «…И я не жаловалась, не кричала “больно”. Нет, я вас слушала, я вас терпела, потому что знала, что, повесившись, надо мотаться, а, оторвавшись, кататься…»
Можно, конечно, встать в позу (разве запретишь?):
«А вот Борис и Глеб хотя и святые, но страну отдали без боя. Просто легли и ждали, когда их убьют. Это не может быть для нас примером...»
Итоги этого бахвальства первого лица сегодня перед нами. Помните как у Михаила Булгакова в «Мастере и Маргарите»: «Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил…»
Вряд ли, однако, и после всего многие поймут, а поняв, примут… Вспомнят, пожалуй, и про вечно коварный Туманный Альбион. Однако беда, конечно, не в их коварстве, а в нашей слабости, в том числе и неразумности.




Что же, не исключено, что нам, нашим детям и внукам предстоит пережить то, что выпало на долю тех, кто жил когда-то после «призвания варягов», отрицаемого в Имперский период антинорманистами, а в советское время – передовыми историками-марксистами, но на деле все-таки события бывшего.
Мы этого, конечно же, не просим (да нас и спрашивать никто не будет, хотим мы этого или нет). Но если будет на то воля Божия, то узнаем – каково это.
И еще: не нужно искать в этом тексте то, чего в нем нет. Вполне достаточно и сказанного.
Всем посетителям моего ЖЖ, думаю, хорошо известна моя позиция в вопросе о роли британского истеблишмента в убийстве Царской Семьи и Их Друга, в крушении самой Исторической России.




Однако за всеми этими, безусловно, важными обстоятельствами, не стоит, все же, забывать о главном. О вечном. О не подвластном ни времени, ни людям, а потому – несокрушимом и надежном.
Для лучшего понимания, о чем тут речь, приведем выписки из романа английского писателя и ученого Клайва Стейплза Льюиса «Мерзейшая мощь» (1945), слишком поспешно приватизированного в наши дни Кураевым и Ко, а нами малодушно им уступленного (ох и щедрые мы за ...свой счет!):

«Началось это, когда мы открыли, что почти все легенды об Артуре исторически достоверны. Однажды, в IV веке существовало явно то, что всегда существует тайно. Мы называем это Логрским королевством; можно назвать иначе. Итак, когда мы это открыли, мы – не сразу, постепенно – увидели по-новому историю Англии, и поняли, что она – двойная. […]
…Есть Британия, а в ней, внутри – Логрис. Рядом с Артуром – Мордред; рядом с Мильтон,ом – Кромвель; народ поэтов – и народ торговцев; страна сэра Филиппа Сиднея – Сесила Родса. Это не лицемерие, это – борьба Британии и Логриса. […]
Логрис не исчез, он всегда живет в сердце Англии, и Пендрагоны сменяют друг друга […] …Всегда, в каждом веке, они и очень немного их подданных были рукою, которая двигала перчатку. Лишь из-за них не впала страна в сон, подобный сну пьяного, и не рухнула в пропасть, куда ее толкает Британия.
– Ваш вариант английской истории, – заметил Макфи, – не подтвержден документально.
– Документов немало, – ответил Димбл и улыбнулся, – но вы не знаете языка, на котором они написаны. […]
– Вы делали то, что от вас требовалось. Вы повиновались и ждали. Так было, и так будет. Я где-то читал, что алтарь воздвигают в одном месте, чтобы огонь с небес сошел в другом. А черту подводить рано. Британия проиграла битву, но не погибла. […]
– Значит, – сделала вывод матушка Димбл, – Англия так и качается между Британией и Логрисом?
– Разве ты до сих пор этого не замечала? – удивился ее муж. – В этом самая суть нашей страны. Того, что нам заповедано, мы сделать не можем; но не можем и забыть. […]
Да, не мы одни такие. Каждый народ – двойной. Англия – не избранница, избранных народов нет, это чепуха. Мы говорим о Логрисе, потому что он у нас, и мы о нем знаем.
– Можно попросту сказать, – возразил Макфи, – что везде есть и добро, и зло.
– Нет, – не согласился Димбл, – нельзя. Понимаете, Макфи, если думать о добре вообще, придешь к абстракции, к какому-то эталону для всех стран. Конечно, общие правила есть, и надо соблюдать их. Но это – лишь грамматика добра, а не живой язык. Нет на свете двух одинаковых травинок, тем более – двух одинаковых святых, двух ангелов, двух народов. Весь труд исцеления Земли зависит от того, раздуем ли мы искру, воплотим ли призрак, едва мерцающий в каждом народе. Искры эти, призраки эти – разные. Когда Логрис поистине победит Британию, когда дивная ясность разума воцарится во Франции – что ж, тогда придет весна. Пока же наш удел – Логрис. […]
Забывший о Логрисе сползает в Британию».

Так и у нас: забывающие о Святой Руси – обречены либо тосковать по эсэсэсэрии, мечтать о существующих исключительно в воображении «славянских ведах и богах», либо удовлетворяться эрэфией и петь «Дядя Вова, мы с тобой».




А завершить этот пост мне хотелось бы вот этим стихотворением моего старого (кто бы что о нем сегодня ни говорил) друга – Алексея Широпаева. Оно здесь к месту
«Возвращение Артура» (так называется это стихотворение) было написано в 1998 году, в ту самую пору, когда он находился под впечатлением фильма Джона Бурмена «Экскалибур», кассету с которым дал ему на просмотр наш общий друг Роман Багдасаров.
Как-то летом Алексей зазвал меня к себе и я на одном дыхании, не отрываясь, посмотрел этот более чем двухчасовой фильм. Помню, как меня поразила тогда – почти что утраченная ныне кинематографом – точность передачи романа Томаса Мэлори «Смерть Артура» (по которому он был поставлен), только что тогда мною по-настоящему прочитанного.
Не знаю, как сегодня Алексей относится к этому своему давнему стихотворению (Владимiр Карпец в последние годы, например, очень не любил, когда кто-то ему напоминал о вошедшем в его сборник 1995 г. стихотворении «Flos florum», в чем-то перекликавшимся с «Возвращением Артура».) Но не зря ведь говорится: еже писах – писах.




Вот и само стихотворение Алексея Широпаева – о нашем и будущем (быть может, ближайшем) времени, разрешенном, будем уповать, поверх московских посиделок:

Лихорадка распада – на уровне молекулярном.
До держав ли теперь, до камней ли великих культур?
Тем яснее безумцам: ведомый Звездою Полярной,
Ты вернёшься, Артур. Ты в России воскреснешь, Артур.

Царь-Медведь окормлялся из рук Преподобного Старца
И лесов корабельных текла прикровенная речь,
Чтоб теперь, на закате, взыграв переливом багрянца,
Из глубин Светлояра восстал Государственный Меч.



ХОЖЕНИЕ
старообрядца Александра Лебедева
на Каа-Хем-реку и в горы Саянские
в лето от Сотворения мiра 7497-е,
от Рождества же Христова 1989-е
(продолжение)


Ну, а теперь, несколько отступив от последовательного повествования, расскажем об Агафье Лыковой, отправившейся, по словам матери Максимилы, из скита вместе с группой туристов, сплавлявшихся по реке на плотах.
Руководителя этого сплава инженера Олега Сергеевича Дерябина я разыскал много позже в Москве. Без его рассказа наше повествование не может быть полным.
– Сплав наш, – говорил он, – проходил с 30 июля по 2 августа 1989 года. Возле женского монастыря в случайном разговоре со староверкой Варварой Вяткиной вдруг узнал, что накануне она беседовала с Агафьей Лыковой, «вот так, как с вами! Ее на лошади привозили к матушке Надежде».



Агафья Лыкова. Фото Н.П. Пролецкого.

Так в нашем путешествии появилась новая цель – увидеться и поговорить с Агафьей, узнать цель ее приезда на Каа-Хем. Еще полдня пути – и мы в Чёдуралыге.
Сразу бегу на Верхний Чёдуралыг...
Еще в 1982 году в составе московской группы я побывал в монастыре. Тогда по просьбе инокинь мы восстановили развалившийся от старости навес над санями и прочим зимним инвентарем.
Уже первое знакомство с натуральным хозяйством старых женщин-инокинь удивило и восхитило нас: такие ухоженные и откормленные телята и бычки не встречались за всю мою жизнь на Руси, а какие огороды, овощи! Арбузы выращивались на высоте более 800 метров над уровнем моря и почти в горных условиях!
И теперь внешне почти не было изменений: буйно зеленел огород, цвела картошка, заканчивалась уборка сена... Однако время делает свое. Раньше было семь матушек, теперь – трое, да еще трое просто верующие, помогают. Нас, москвичей, приняли как своих, усадили в моленной. Икон прибавилось, появились в металлических окладах.
Матушка Надежда (настоятельница монастыря, а ей более восьмидесяти лет) в том 1982 году болела, и, по моим оценкам, у нее был сильный приступ аппендицита, но от нашей помощи отказалась: «Надо – Бог возьмет!»
Она рассказала, что приход небольшой, за прошедшее время их было и десять человек, но было и четыре... Власти препятствуют приходу молодежи: две молодые девки прожили зиму, а им не разрешили остаться. Просятся совсем немощные старушки, но надо вести хозяйство, да и за ними кому-то надо ухаживать, а мы уже совсем за престарелыми не можем.
Раньше было три коровы, теперь осталась одна, из тринадцати ульев клещик оставил только два, да и за теми трудно ухаживать... Монастырь постепенно переходит в дом престарелых...
Самая верхняя по ручью келья. Выглядывают две женские головы. Недоверчивые и любопытные взгляды... Это и были матушка Максимила, помоложе, и Анна, которой уже 78 лет, приютившие Агафью на время ее почти месячного пребывания на Каа-Хеме.
Именно эти две монашки по вере полностью принимали Агафью и отвечали ей взаимностью, остальные, даже в монастыре, не полностью отвечали той вере, обычаям и уставам, на которых была воспитана Агафья. Так что староверы бывают разные...
Агафья спала (было воскресенье, значит, праздник, работать грех, все отдыхают), и обе монахини, расспрашивая о целях моего прихода, рассказали об Агафье, что местный климат ей не подходит – задыхается, как будто воздуха не хватает; кашляет, болеет. Ей не нравится местная земля – малоурожайная, а картошка совсем не такая, как на Абакане, да и кедра почти нет...
Спросил, знают ли они о ее замужестве...
Что тут началось! Замахали руками, засуетились и выложили залпом:
– Он ее три дня мучил, домогался ее и, обессиленную, потерявшую сознание... изнасиловал!.. И он такой, что всех, кто ему «приглядывался», насиловал! И даже скотом не брезговал!



Иван Тропин. Фото Н.П. Пролецкого.

Я даже оцепенел, ведь читал о замужестве Агафьи, а тут такой поворот... Монахини ругали Агафью, что – она сожгла свою окровавленную после позора одежду и приезжавшему прокурору нечего было предъявить из вещественных доказательств. И удивлялись ее наивной требовательности:
– Надо же написать прокурору: «ПРИКАЗЫВАЮ ВАМ не пускать в лес Тропина...»
Именно «приказываю», на старославянском языке...



Послание утешительное от скитянок Агафье Лыковой.

Наконец Анна решила разбудить Агафью – разговор происходил во дворе перед крыльцом, – пошла за ней в дом. Через некоторое время появилась Агафья – болезненный вид, большой прямой нос, в новом, темном, сшитом вручную платье.
Села напротив меня, рядом с Максимилой, стали решать, оставаться здесь или уезжать, а если уезжать, то одной, или всем троим, или только с Максимилой.
– А как Тропин узнает?! Я боюсь его! Не поеду! – возражает Максимила (ей 47 лет, на год старше Агафьи).
– Я тебя спрячу! – просит Агафья.
– Ну куда ты меня спрячешь, он все равно найдет!
– Я уже стара, – вступает в разговор Анна, – совсем больная, хорошо еще год проживу, уж помирать буду здесь...
Самой Агафье тоже страшно встречаться с Тропиным после перенесенного и пережитого...



Послание Агафьи Лыковой супругам Ленковым после поездки в скит.

Но оставаться здесь Агафье было невозможно: заболела. Своя родная тайга и лучше, и богаче: хозяйство там и посевы многих культур: пшеничка особого ее сорта, картофель (аж тридцать ведер), морковь, свекла и прочее. Дружок остался при доме, в тайге, а коз временно отвела в поселок – на Каир...
Этот спор продолжался бы долго, я начал волноваться за оставшихся на берегу ребят, готовивших обед, попросил: если едете, то мы начинаем готовиться к размещению Агафьи и ее вещей, если нет, то мне пора прощаться.
По дороге на берег Максимила рассказывала, что, если бы не Тропин, она почти согласилась поехать к Агафье сначала на год, а затем... Но Тропина очень боится за его нрав.



Письмо матери Максимилы с приглашением поселиться в скиту.

Итак, принято решение: Агафья едет с нами одна, на катамаране до Эржея или до Кызыла, откуда мы поможем ей самолетом перебраться в Абакан. Два условия доставки: Агафья не переносит езды на автомашине и моторной лодке, верхом на лошади тоже держаться не может.
Инокини подчеркивали, что доверяют организацию этого путешествия мне. (Видимо, моя борода внушала доверие.) Анна даже сказала: «Ну как мы могли бы выйти на берег и просить любого встречного!»
У Агафьи заметно поднялось настроение, перестала покашливать, засуетилась, заверила, что к утру будет готова...
31 июля около полудня подошли на плоту абаканцы, они согласились принять «на борт» Агафью и в течение двух часов ее вместе с мешками-подарками, личными вещами, святыми иконами и книгами разместили на плоту.




Подошло время прощаться с Максимилой. Трогательная сцена прощания их затянулась. Они отошли от всех. Агафья, стоя лицом на восток, крестилась. Наклоняясь к воде, перебирала камешки; они что-то быстро говорили друг другу хорошее, потому что лицо Максимилы светилось, иногда навертывались слезы, она их быстро смахивала и тут же старалась улыбнуться, поддерживая настроение Агафьи.
– Агафья, садись!



Мать Максимила. Рисунок Эльвиры Мотаковой.

Крестясь, она легко вошла на плот, струя реки подхватила его, началось путешествие Агафьи Лыковой по Каа-Хему...
Здесь, дорогой читатель, хочу дополнить Олега Сергеевича еще одним рассказом – капитана плота, абаканца Олега Николаевича Черткова, о том, как проходила Агафья страшные пороги:
– Всего можно ожидать в жизни, но такого, что Агафью повезешь, – нет! Она мне знакома, мы с ней встречались уже на Еринате. Тесен мiр!
Половину Байбальского порога она прошла берегом, а потом села на плот.



Байбальский порог с тропой по берегу.

Нас было пятеро: четверо мужчин и одна женщина – Елена, да теперь еще и Агафья. Спасательного жилета у Агафьи нет, поэтому мы решили для солидарности свои жилеты тоже снять. Чтобы всем на равных.
Прошли пороги: Аухемский, Каменушки, Шуйский. Агафья держалась очень напряженно. Я ее посадил специально спиной вперед, чтобы она не видела клокочущей бездны самого порога. Всегда говорил ей, когда подплывали к очередному порогу: «Смотри только на меня, смотри мне в лицо, в лицо смотри!»




Плот наш заливало сильно, мотало хорошо, крутило и качало, большими валами воды захлестывало, порой чуть не на метр покрывая его и доходя до Агафьи, сидевшей высоко в центре плота на укрепленном грузе. Услышав шум очередного порога, Агафья сразу начинала волноваться, креститься и молиться Богу. Натерпелась она страху за этот сплав. Но не жаловалась, была крайне дисциплинированна и все выполняла сразу.
Соглашаясь, говорила: «Едак, едак». Страшно боялась Тропина из Абазы. После того случая, кажется, не доверяла всем мужчинам, не сразу она убедилась и в нашей к ней лояльности.
Молилась Богу утром и вечером. Везла с собой сухари, одежду, топленое масло, бидончик с медом, брюкву и другие овощи, пакет риса. Ночевала она с Еленой в отдельной палатке. Вообще она человек весьма доброжелательный, память у нее совершенно поразительная.
Благодаря ее молитвам до Кызыла мы добрались благополучно.
За три дня, с 31 июля по 2 августа, Агафья Карповна Лыкова прошла на камерном плоту по маршруту реки Каа-Хем от местечка Чёдуралыг до Кызыла примерно 200-210 километров (более 30 ходовых часов).
Ею пройдены в составе экипажа плота пороги: Шуйский, Улильхемский, Эржей, Москва. Значительно превышен норматив на значок «Турист СССР». Агафье можно присвоить третий спортивный разряд.




Здесь мы закончим повествование о сплаве Агафьи по Каа-Хему на плотах. Нам и самим впору поторопиться за Агафьей.


Продолжение следует.


«Прежде и теперь». Карикатура 1917 г.


В штабе переворота


Важным источником фактологии событий тех дней служат воспоминания коменданта Таврического дворца полковника Г.Г. Перетца, первого тюремщика деятелей старого режима, к тому же участвовавшего в целом ряде таких арестов. Вышли они в 1917 г., еще до октябрьского переворота; основаны, по всей вероятности, на поденных записях. Именно они дают нам представления о подлинных масштабах арестов.
«…В условиях, когда еще был неясен исход февральских событий, – справедливо пишет автор первой биографической справки о Перетце, современный петербургский историк А.В. Островский, – занять этот пост мог лишь человек, разделявший идеи, под знаменем которых осуществлялся переворот; а его руководители могли доверить свой штаб – Таврический дворец – лицу хорошо им знакомому и надежному».
Григорий Григорьевич Перетц (1870–?) происходил из семьи мещан С.-Петербургской губернии. После окончания гимназии Императорского человеколюбивого общества (1892) поступил вольноопределяющимся в 148-й пехотный Каспийский полк. Закончив военно-училищные курсы Киевского пехотного юнкерского училища (1894), зачислен подпоручиком в 92-й Печорский пехотный полк. Батальонный адъютант, помощник заведующего учебной командой. Поручик (1898). Направлен на учебу в Александровскую военно-юридическую академию. Женился на Зинаиде Фицтум фон Экстедт, дочери преподавателя Императорского училища правоведения. После окончания академии (1901) штабс-капитан Перетц направлен военным следователем в Варшавский военно-окружной суд. Служил на Кавказе, в Казанском и Московском военных округах. Подал прошение об отставке (23.7.1913). Подполковник. Получил известность в качестве журналиста по военным вопросам.



Комендант Таврического дворца, подполковник военно-юридического ведомства Г.Г. Перетц в группе преображенцев, несших службу по охране Думы. Единственная фотография, которую нам удалось выявить.

Между тем в биографии Перетца существует еще немало белых пятен. Причем, даже в официальной дореволюционной ее части. Излагая ее, помянутый нами А.В. Островский пишет: «Складывается впечатление, что кто-то, имевший достаточное влияние, покровительствовал ему».
Темным было и само происхождение Г.Г. Перетца. Тот же историк предполагает, что его прадедом был проходивший по делу декабристов Григорий (Герш) Абрамович Перетц.
Как бы то ни было, после февральского переворота 1917 г. полк. Г.Г. Перетц явился в революционную Думу в качестве сотрудника газеты «Речь» и практически сразу же был назначен комендантом Таврического дворца (1 марта).
Арестованные Царские сановники принимались лично комендантом, минуя думские комиссии, и затем передавались в ведение министра юстиции.
Помощником Г.Г. Перетца был также еврей Юлий Савельевич (в действительности Иуда Саулович) Гессен.
Занимавшийся коммерцией в Батуме и Ростове-на Дону, в 1908 г. он перебрался в Петербург, поступив в «Русский для внешней торговли банк», в котором прослужил вплоть до революции. В Таврический дворец его, скорее всего, устроил брат – небезызвестный Иосиф Владимiрович (так его звали после крещения) Гессен (1865–1943), один из создателей партии кадетов, член ее ЦК и соредактор милюковской газеты «Речь».
В отличие от брата (выехавшего в эмиграцию). Ю.С. Гессен остался в Петрограде, скончавшись в 1934 г. Дочь его Лидия Юльевна (1903–1969) вышла замуж за дивизионного комиссара Самуила Евгеньевича Рабиновича (1901–1938), политработника Красной армии, состоявшего в секретариате К.Е. Ворошилова, писавшего наркому доклады, а заодно и консультировавшего писателя Н.А. Островского, у которого супруга Рабиновича состояла секретарем во время написания им романа «Рожденные бурей».



Обложка книжки Г.Г. Переца, вышедшей в Петрограде в 1917 г.

Вернемся, однако, к послепереворотным дням.
«…Состав комендатуры подобрался исключительно выдающийся…», – с легко узнаваемой интонацией писал Перетц, перечисляя своих сотрудников далее пофамильно: Н.К. Тямковский, Ю.С. Гессен, старший лейтенант Филипповский, подпоручик Вульфиус, прапорщик Алеев, студент Кириллов, прапорщик Знаменский, штабс-капитан Вержбицкий и Пестов.
За подписью Г.Г. Перетца были опубликованы «Правила законного порядка производства арестов и обысков».
Г.Г. Перетц оставил свой пост коменданта Таврического Дворца 6 апреля, когда принимаемые им высокие арестанты были отправлены под замок.
«Государственная дума, – писал, вспоминая первые дни после переворота, очевидец, – представляла как бы военный лагерь: на каждом шагу вы наталкивались на чудо-дезертиров, в эти дни находивших в Думе радушный прием и сытный стол. Даже дворы Государственной думы были заполнены военными грузовиками, броневиками, автомобилями и т.д. В управлении коменданта сидело безконечное число лиц, окруженных толпою посетителей. Писались какие-то бумаги, пропуски; ставились какие-то печати…»
«Освобожденные почти все шли в приставскую часть Думы за пропуском в Думу, – вспоминал другой современник, – в первые дни революции это были наиболее надежные документы для охраны личности. Бланки их лежали на всех столах, все сами заполняли их и надо было только найти Карташевского, старшего помощника пристава, у которого была печать приставской части для приложения ее к пропуску».



Пропуск в приемную Государственной думы. 1917 г.

Потом положение еще более упростилось. Так, в качестве выдающего документы 2 марта оказался сын премьер-министра И.Л. Горемыкина Камергер Высочайшего Двора, действительный статский советник.)
«В большом председательском кабинете, – писал Михаил Иванович (1879†1927), – почти мертвая тишина. […] В середине стола, облокотившись головой на положенные на стол руки, сидит депутат Орловской губернии Л.И. П[ущин]. Это мой товарищ по лицею, и я давно близко его знаю. […]
– Ты зачем пришел?
– За пропуском.
– А! Это я выдаю, заменяю коменданта Дворца. Бери на столе, что тебе надо – пиши сам, тут все бланки.
– Печати?
– Вот тут! Я, голубчик, сорок восемь часов не спал – не могу больше, я лягу, а ты, если кто придет, выдавай, что попросят.
– Подписывать?
– А подписывай! За меня, так за меня.
Он отошел, положил пальто на пол, лег и тотчас заснул. […]
Господи! Да что же это? Ведь они – должны руководить революцией! Я знаю, вожаки другие, а не эти, но за вожаками будто бы эти стоят, ведь на них они опираются. Два дня у них была власть в руках – где она? […]
Приходят несколько человек просить пропуска. Первого привел член Думы К. Он с удивлением посмотрел на меня. “П[ущин] просил меня писать за него”. – “А! так дайте пожалуйста”. Я выдаю бумагу и подписываю какой-то закорючиной. Потом стали приходить еще и еще. Я подписываю “за” кого-то – не помню, не то коменданта Дворца, не то члена Думы.
Выдавались пропуска на выезд из столицы, на вход во Дворец, на пользование автомобилем, предписания оказывать подателю содействие при подавлении уличных безпорядков и еще что-то. Сам я себе написал всевозможные бумаги. Между прочим, пропуск в Петропавловскую крепость, который потом был очень много мне полезен».



Продолжение следует.



«Придите ко мне, товарищи-други!»


«…Умирают люди, воскресают тени».
Анна АХМАТОВА.


Многие в Молдавии и до сей поры помнят моноспектакль Марики Балан «Мастер Маноле», который она представляла не только кишиневскому зрителю, но и жителям районных центров республики и сел, иногда весьма удаленных.
Простая сценография, минимум декораций, музыкальное сопровождение в записи – всё это давало ей возможность чувствовать себя одинаково удобно как на подмостках городских театров, так и на сценах разных домов культуры и даже сельских клубов.
Сама основа спектакля: молдавская народная баллада, в обработке классика молдавской литературы Василе Александри (1821†1890), – была в общем-то одинаково понятна зрителю любого уровня.




В Криуляны Марика Балан приехала в «последний месяц осени».
К тому времени уже был собран виноград…


Придите ко мне, товарищи-други! Уж осень,
сок терпкий в кистях винограда созрел
и яд под зубами змеи.

Лучиан БЛАГА.



Как и в соседних селах, в Криулянах уже попробовали муст и даже «кисленькое».
Были и «товарищи-други».
Еще в самом начале лета 1978-го в райцентр, где я тогда только начинал работать в районной газете «Бируиторул» («Победитель»), приехали командированные из Кишинева этнографы К.Н. Мардарь и Ф.Г. Райлян.



В редакции «Победителя» за своим рабочим столом.

В сопроводительной бумаге содержалась просьба к местным властям: всячески содействовать в исполнении возложенной на них республиканскими органами задаче.
Суть дела заключалась в том, чтобы, поездив по селам района, выявить наиболее интересный с исторической и эстетической точек зрения материал (ковры, дорожки, кружевные и вышитые полотенца, одежду, утварь) и, отобрав, представить его на организованной в районном доме культуры выставке.




Когда пришло время, все внесенные этнографами в список экспонаты, официально, через сельсоветы, доставили в райцентр.
На выставку приехали специалисты из Кишинева. Представляющие наибольшую культурно-историческую ценность предметы отбирались уже для республиканской выставки, а их владельцы награждались специальными призами и дипломами.
Но до этого было еще далеко, предстояло немало потрудиться.
А пока, после представления местному начальству и заселения в гостиницу, этнографы пришли к нам в редакцию, так как для поездок по селам им в райкоме посоветовали выезжать на редакционном газике.
В первую такую поездку я и отправился с ними, а потом (при каждом удобном случае) делал это еще не раз, проникая в недоступный для внешнего сокровенный мiр молдавского села.



Редакция Криулянской районной газеты, в которой я работал в 1978-1980 гг., находилась в типовом комплексе, построенном в каждом из тридцати с лишним райцентрах (число их в разные годы была различным) республики.
На первом этаже размещался книжный магазин «Луминица», на втором – редакция районной газеты и контора районного книготорга.
Во дворе постройки находилась типография с линотипами и печатными машинами, склад с бумагой и гараж с грузовой машиной, привозившей из Кишинева книги, которые распределял затем по магазинам и библиотекам района книготорг, а также развозившей по почтовым отделениям района напечатанный тираж газеты.



При обходе жителей мы пользовались советами работников сельсовета, куда мы и приходили в первую очередь, показывая бумаги. После действовали уже визуально: высматривали дома наиболее старых традиционных построек, выискивая старушек и стариков, а потом, пользуясь уже их советами, шли дальше по цепочке.
В центре внимания были ковры. Да и как иначе: в Молдавии не найти такого дома, в котором бы их не было.





Удивительно, но в селах всё и до сих пор так, как еще в середине XIX в. описал в своих заметках посетивший эти места русский писатель и этнограф А.С. Афанасьев-Чужбинский: «Вдоль стен крестьянских домов имеются лавки, непременно застланные коврами… Ковры висят на стенах, лежат на постели, а поверх них возвышаются груды подушек с вышитыми наволочками… Все выступы печки и лежанки украшены ковриками».


Современный молдавский ковер, выполненный по старинным образцам.

Стену комнаты обычно украшают «рэзбоем». Чаще всего он покрыт растительным орнаментом или букетами цветов в вазонах; по краю же его располагается широкая кайма, в большинстве случаев контрастного цвета.
«Вереткуцэ» накрывают кровать, «лэйчер» – ковер-дорожку – укладывают на лавку. И, наконец, «перетаре», окаймляющий обычно каса маре.




Узнав, зачем мы пришли, хозяйки предлагали нам новые, «красивые» в их представлении, окрашенные ядовито-яркими анилиновыми красками, ковры, висевшие в их каса маре.
Однако этнографы искали другое: не просто давние по времени, а настоящие, подлинные произведения народного искусства.
И вот, после долгих разговоров, нам приносили иногда ветхие ковры (случалось даже их фрагменты) с удивительными древними геометрическим и антропоморфными узорами, окрашенные в спокойные, приглушенной палитры цвета, полученные естественным путем: из листьев, веток и коры деревьев, корней и сока трав, фруктов, истолченных в порошок камней и других минералов.




Оттенок красителя, по словам моих новых знакомых, во многом зависел от времени сбора растительного сырья. Благодаря таким вот экспедициям и сотрудничеству с местными ботаниками удалось выявить и зафиксировать около ста растений местной флоры, содержащих красящие вещества, а затем, благодаря таким же как были и у нас беседам со старушками, записать различные способы получения того или иного красителя и сам процесс окрашивания.
Именно в этом, по словам одного из участников нашей экспедиции Фоки Райляну, секрет сочных ярких нелиняющих красок старинных молдавских ковров. В Старых Дубоссарах, очень большом селе Криулянского района, ему, по его словам, довелось видеть ковры, закопанные во время войны в землю, и пролежавшие там в течение не одного года. Так вот, глядя на то, как сохранились их краски, в это трудно было поверить.




Нашлось во время обхода домов и несколько вполне достойных, чтобы представить на выставке, декоративных вышивок и изделий, вязанных крючком. Мастерство это, когда-то процветавшее в монастырях и боярских усадьбах, было ведомо некогда каждой женщине. Они входили в состав приданого выходившей замуж девушки, а затем украшали ее каса маре.
Так возникали перед нами поднятые из сундуков старинные полотенца с кружевами, вышитые женские рубашки «ии», в которых нынешние бабушки стояли когда-то под венцом.




Большой интерес вызвал примеченный нами среди старой рухляди в одном из дворов глиняный горшок с ручкой вверху (как у ведра) из той же обожженной глины, предназначенный для того, чтобы удобнее было нести в нем пищу в поле.
В таком же, возможно, несла когда-то плодоносящая Анна обед своему Мастеру Маноле, спектакль о котором нам вскоре предстояло посмотреть…
Благодаря счастливой случайности (сохранившемуся у меня автографу Марики Балан) сегодня я могу назвать точную дату этого события: 1 ноября 1978 года.
Давали спектакль в районном доме культуры, в котором вскоре прошла та самая этнографическая выставка.




Облаченная в грубой выделки просторную хламиду до пят, актриса стояла на специальном, без каких-либо запоминающихся деталей, помосте, напоминающем строительные леса.
Когда она вздымала руки, то выходившие прямо из балахона рукава невольно вызывали у зрителей образ крыльев.



Кадры из моноспектакля «Мастер Маноле», который в начале 1990-х годов снимал Мирча Сурду у стен Сорокской крепости.


Марика Балан читала хорошо известную всему залу еще со школы древнюю балладу, обработанную молдавским классиком, но все видели:
…И то, как едет выбирать место для монастыря Господарь…
…И то, как каменщики берутся за дело, а возведенное ими за день к утру неизменно рушится…




…И вещий сон предводителя артели Мастера Маноле с последовавшей затем общей страшной клятвой…
…И то, как увидел он на рассвете идущую к нему с кувшином юную жену…
…И облегчение каждого из каменщиков, что это не его жена или сестра ступает по тому полю…




…И отчаяние, но, одновременно, и решимость мастера, верность данному им слову…
…И совершаемое им – под мягкие укоризны жены с не родившимся еще его ребенком во чреве – жертвоприношение во имя красоты и долговечности постройки…
…И воздвигнутый наконец монастырь, краше которого не найти во всём свете…




…И хвастовство каменщиков перед Господарем, что им ничего, мол, не стоит воздвигнуть еще и не такую постройку…
…И коварство правителя, во имя единоличного обладания архитектурной жемчужиной замыслившего уничтожить мастеров и приказавшего убрать во исполнение этого замысла от постройки леса…




…И попытку мастеров спастись, соорудив себе деревянные крылья…
…И трагическую неудачу этого предприятия…




…И, наконец, последний полет и гибель самого Маноле, на месте падения которого родился источник…



Всё это время на сцене была только одна Марика Балан. Но – одновременно – и Мастер Маноле, и его Анна, и «девять мастеров известных, славящихся повсеместно», и Господарь Негру-Водэ, и вызванные мастером стихии: ливни, ветры, и полет на крыльях, и, наконец, сама прекрасная постройка и бьющий до сих пор в тех местах источник.



…Весь последующий после спектакля вечер провели мы (Мардарь, Райлян и я) в Криулянской гостинице в обществе Марики Балан, оказавшейся не прочь скоротать время среди людей, объединенных, как она, видимо, почувствовала, общими с ней интересами.


Та самая гостиница в Криулянах.

Какой же она была?
Внешне не красивой, но артистичной. Настоящей. А потому была, а не казалась, как это часто случается с людьми ее профессии.
В тот вечер мы говорили обо всем, что нас переполняло. О чем обычно люди, считающиеся образованными, культурными, не говорят вслух. По крайней мере, без тени «здорового» скепсиса или даже намеренной, «для приличия», усмешки.
О том, что, по выражению Томаса Манна, так «смертельно оскорбительно для духа новейшего времени», для Запада, для Европы, «блещущей разумно-взвешенной радостью».
В нашем общении словно бы пали все барьеры внешних условностей. Мы были предельно искренны, что случается в нашей жизни, увы, нечасто.
Мои друзья и я, да чувствовалось, что и она, наслаждались беседой.
Словно в знойный день пили студеную родниковую воду или получали удовольствие от прекрасного букета легкого настоящего молдавского вина, которое можно было найти в ту пору чуть ли не в каждом доме…



Память о той встрече.

На память невольно приходит ядовитая фраза ее бывшего мужа Фридриха Горенштейна, застрявшая в памяти одного из его дружков: «Она христианка... Она простая... Вот видишь, ха-ха... Она не знает, где Аргентина... И что было до Октябрьской революции...»
Что ж… Как верно подметил тот же Томас Манн, «для ревнителей просвещения в самом слове “народ” всегда слышится что-то устрашающе архаическое».



Криуляны на Днестре.

Вспоминая эту встречу сегодня, соглашаюсь: быть может, ума она была действительно не глубокого, знаний средненьких. Допустим. Но при этом по-крестьянски сметливой и любознательной…
В какой-то мере это было похоже на то, что еще в 1930-х годах описал в своей повести «Медвежий глаз» Михаил Садовяну. Приводя беседу образованных господ из города с горянкой, к которой они были настроены весьма благожелательно и дружелюбно, писатель, как бы между прочим, замечал: «Нана Флоаря обошла ответ, как обходят заколдованную светлицу, куда нет входа большим и чересчур ученым господам».



Марика Балан.

Заметно было, как Марика Балан впитывала некоторые подробности нашего разговора, как что-то из сказанного было ей особенно интересно.
Чуть ли не физически чувствовался какой-то присущий ей внутренний напор; не вдохновение, которое приходит и уходит, а то, что обычно называют харизматичностью натуры.
Заметно было (причем, не на сцене, а при личном общении, уже после спектакля), как эта невидимая глазу субстанция – даже когда она молча слушала собеседника – переливалась через край, а в отдельные моменты, можно даже сказать, фонтанировала.
Прав был режиссер Л.Д. Михайлов: природу артистизма Марики Балан следовало искать не в профессиональной выучке (в той же знаменитой «вахтанговской школе»), а, скорее, в естественной крестьянской почве, которая и породила ее на свет.
То, при помощи чего она творила, не было чем-то привнесенным извне, а просто свойством ее природы. Оно находилось при ней (внутри нее) всевременно. Казалось, с этим она родилась, жила; с этим когда-нибудь и покинет этот мiр.




В тот памятный вечер я и предположить не мог, что она была женой написавшего сценарий «Соляриса» Фридриха Горенштейна (исключительно этим он мне и интересен), хорошо знала и самого Андрея Тарковского. Иначе бы, конечно, спросил.
О многом я тогда не догадывался, много не понимал и не ведал…
В том числе, например, и о том, что, как уже как-то писал, прямо напротив Криулян располагались Дубоссары, в которых родилась и выросла мать Арсения Александровича Тарковского, бабушка режиссера.
А ведь именно в то самое время я взял почитать в местной районной библиотеке книгу стихов Арсений Тарковского «Вестник», с которой так и не смог расстаться…
Сама библиотека располагалась в левом крыле дома культуры, в котором 1 ноября 1978 г. Марика Балан представляла свой моноспектакль «Мастер Маноле»…




Душа села трепещет возле нас,
как нежный запах скошенной травы,
как дым ползущий с крыш, соломой крытых
как игры маленьких ягнят на холмиках могил.

Лучиан БЛАГА.


Продолжение следует.

Ночь на Святой Горе…


Царьград – Иерусалим – Афон (окончание)


Удивительно сегодня, почти сто лет спустя, узнавать о тех, кого встретил Григорий Ефимович в 1911 году в Святой Земле.
«Через много лет после этого, когда я была в Валаамском монастыре в Финляндии, – вспоминала А.А. Вырубова, – я встретила там монаха, теперь уже покойного. Это был отец Михаил, духовник монастыря.
Он рассказала мне о своей встрече с Распутиным в Иерусалиме, когда старец, вместе с другими паломниками, направлялся ко Гробу Господню».
Иеросхимонах Михаил Старший (1871†8.5.1934) родился в Кронштадте в семье небогатых мещан.
Восемнадцатилетним юношей он прибыл на Валаам. Вскоре туда же пришли и два его брата.
Через десять лет его постригли в монахи с именем Маркиан, а еще четыре года спустя (в 1903 г.) рукоположили во иеромонаха.



Иеросхимонах Михаил, духовник Валаамского монастыря, ходивший в Святую Землю вместе с Г.Е. Распутиным.

«В 1911 году, – говорится в его жизнеописании, – отец Маркиан совершил продолжительное паломничество в Палестину и на Афон. […]
Поездка по Святым местам началась в Одессе 8-го января после Крещения. 22-го числа того же месяца утомленные путешествием паломники прибыли на пароходе “Принцесса Ольденбургская” в Палестину.
В Святой Земле о. Маркиан провел весь Великий пост и Пасху. Он ознакомился со святынями Иерусалима, посетил монастыри в его окрестностях и исторические святые места, связанные с библейскими событиями.
Не раз он совершал богослужения и молился у Гроба Господня и в других святых местах, связанных со страстями, смертью, воскресением и вознесением Спасителя».
«С высоты Елеонской горы, – записал свои впечатления от увиденного на крыше русской обители о. Маркиан, – открываются окрестности в даль на многие версты.
Вот там Мертвое море в лунном серебряном переливе! Дальше высятся величественные Моавитские горы. Слева безмолвствует Иерусалим.
Темный силуэт мечети Омара резко выделяется на общем фоне. У подошвы горы долина Кедрон и Гефсимания.
Сколько святых воспоминаний будит в душе этот библейский пейзаж. Как это все дорого христианскому сердцу!»
«После Святой Земли, – читаем далее в жизнеописании, – отец Маркиан остановился на несколько недель на Афоне, с целью ознакомиться с монастырями и келлиям пустынников. Здесь он искал общения с духовными подвижниками и находил у них ответы на многие вопросы монастырской жизни».
Пересеклись ли на Святой Горе Афонской пути валаамского иеромонаха и Опытного Странника, неведомо. Но такое вполне могло случиться.
Завершив паломничество, Григорий Ефимович прежде всего встретился с Царем и Царицей. «После обеда, – записал 4 июня 1911 г. в дневнике Государь. – имели радость видеть Григория по возвращении из Иерусалима и с Афона».



Титульный лист книги Г.Е. Распутина «Мои мысли и размышления» (Пг. 1915).

В 1915 г. в Петрограде в типографии В.Д. Смирнова на Екатерининском канале (дом № 45) была напечатана 55-страничная книжка Г.Е. Распутина «Мои мысли и размышления», содержавшая его рассказ о паломничестве в Святую Землю.
По свидетельству издателя и автора предисловия А.Ф. Филиппова, вышла она «по настоянию» А.А. Вырубовой. Корректура была сделана Государыней.



Продолжение следует.




Расстрига (окончание)



Общий вид Флорищевой пустыни, в которую «под начал» отправили Илиодора.



Охрана перед монастырскими воротами.



Журналист Б.М. Ржевский, пробравшийся к Илиодору, переодевшись странником.



Открытка с тем же сюжетом и фотографией Б.М. Ржевского, выпущенная в то время в России. Коллекция И.Е. Филимонова.



Келлия Илиодора во Флорищевой пустыни. Фо¬то Б.М. Ржевского. Коллекция И.Е. Филимонова.



Иеромонах Илиодор в своей келлии. Фото Б.М. Ржевского. Открытка из коллекции И.Е. Филимонова.



Расстрига на пути на родину. 1913 г.



Одна из надписей, сделанных Труфановым на одной из своих фотографий по пути из монастыря.



Расстрига в цивильном платье со знаком Петербургской Духовной академии.



Обложка журнала «Искры» (1913. № 6).



Публикация в журнале «Огонек» (1913. № 6. 10 февраля). Предоставлено Руди де Кассерес (Хельсинки).



С женой Надеждой Александровной Перфильевой, с которой жил до развода в 1932 г.



Убежище расстриги на родине. «Новая Галилея».



С.М. Труфанов на пороге своего убежища.



В огороде.



Среди овец безсловесных.



Труфанов на Дону пытался создать новую религию.



С.М. Труфанов работает над книгой о Г.Е. Распутине.



Заметка о деятельности С.М. Труфанова после расстрижения. Журнал «Огонек» (1914. № 25. 22 июня). Предоставлено Руди де Кассерес (Хельсинки).



С.М. Труфанов, переодетый для побега из России в женское платье.












С.М. Труфанов с сотрудником газеты Утро юга» Г.В. Зарницыным.



Заметка о побеге С.М. Труфанова за границу. Журнал «Огонек» (1914. № 29. 20 июля). Предоставлено Руди де Кассерес (Хельсинки).



Титульный лист книги С.Д. Труфанова («Илиодора») «Сумасшедший монах», изданной в 1918 г. в Нью-Йорке.



С.М. Труфанов в Нью-Йорке. 1917 г.



Жена с детьми: Надеждой и Сергеем – работавшим в отеле «Нью-Йоркер», где был застрелен неизвестным гангстером в апреле 1942 г. Снимок 1917 г.



Один из последних доступных на сегодняшний день снимков С.М. Труфанова.


Продолжение следует.

Иеромонах Илиодор. Фронтиспис книги С.Д. Труфанова («Илиодора») «Сумасшедший монах», изданной в 1918 г. в Нью-Йорке.


Расстрига (начало)



С.М. Труфанов – в годы учебы в Новочеркасской Духовной семинарии.



С.М. Труфанов в возрасте 21 года.



Отчий дом на хуторе Большой Мариинской станицы.



Семья Труфановых.



О. Илиодор (слева) с отцом и четырьмя братьями на рыбной ловле на Дону.



О. Илиодор на территории монастыря. Кинокадр из документального фильма Парфиановича «Торжество по случаю пожертвования Государем Императором и Государыней Императрицей 10 000 рублей в пользу погорельцев в Царицыне в местечке “Кавказ”». 1910 г.



Иеромонах Илиодор в монастыре в Царицыне в дни празднования Пасхи.



Автограф иеромонаха Илиодора.



О. Илиодор зачитывает народу благодарственную телеграмму Императору Николаю II.






Раздача о. Илиодором маленьких образков, посланных Государыней Александрой Феодоровной. 30 мая 1911 г.



О. Илиодор (у главного входа) среди паломников из Царицына в Сарове.



Заметка в журнале «Огонек» о скандальном паломничестве илиодроровцев по Волге летом 1911 г.



Тот самый знаменитый квач, которым илиодоровцы наводили ужас на жителей городов Поволжья.



На этой и следующей фотографиях представлена «наглядная агитация» Илиодора, размещавшаяся на стенах монастырского подворья, доставленная после завершения Царицынской эпопеи в Св. Синод.









Иеромонах Илиодор с полицейским офицером Е.Е. Долгушиным. С.-Петербург. 1911 г.



Празднование дня Св. благоверного Великого Князя Александра Невского на главной площади в Царицыне. О. Илиодор в центре группы духовенства перед входом в кафедральный собор – обращается со словом к народу.



Иеромонах Илиодор (в центре) во дворе монастыря среди своих последователей, приступивших 27 сентября 1911 г. к рытью катакомб.


Продолжение следует.

Борец И.М. Заикин.


Борец и авиатор Иван Заикин


В то время, пока шло строительство монастыря, там появилось немало людей, которые хотели принять участие в Богоугодном деле.
Одни имевшимися у них средствами, другие – личным трудом.
Среди последних оказался известный борец и авиатор И.М. Заикин (1880†1948), широко известный в дореволюционной России под прозвищами «Король железа» и «Капитан воздуха».




Иван Михайлович происходил из бедной сельской семьи Симбирской губернии. На хлеб пришлось зарабатывать с 12 лет.
Попав на работу к купцам-миллионщикам братьям Меркульевым, содержавшими в Царицыне атлетическую арену, он стал, в конце концов, профессиональным атлетом и борцом.
С потрясавшими воображение зрителями номерами Иван Заикин выступал не только в России, но и в странах Европы и Африки, в Америке и даже Австралии.
Но борцовской и атлетической карьеры ему было мало.
Пройдя курсы авиаторов во Франции, он выступил с серией показательных полетов в русских городах.



Иван Заикин со своим учителем Анри Фарманом. Франция.

Один из них, когда И.М. Заикин посадил в аэроплан своего близкого друга писателя А.И. Куприна, столь же грузного, как он сам, едва не закончился трагически.


Иван Заикин держит в руках А.И. Куприна (справа) и Будищева.

С полетами было покончено. Иван Михайлович пришел к о. Илиодору помогать строить монастырь.
Там же он близко сошелся с Г.Е. Распутиным, близкие отношения с которым он сохранял до самой кончины старца. Свидетельство этого общения – фотография, где все трое сняты вместе.
Фото это публиковалось неоднократно.
Едва ли не впервые в 1910 г. в московском еженедельнике «Искры», затем в 1912 г. в гучковском «Голосе Москвы» и петербургском «Огоньке».



Г.Е. Распутин, И.М. Заикин и иеромонах Илиодор. 1910 г.

Во времена развернутой в прессе клеветнической антираспутинской кампании И.М. Заикин твердо стоял за старца.
Побывав в 1913 г. у Г.Е. Распутина, Иван Михайлович рассказывал журналистам: «Вообще обстановка комнаты такова, что сразу видно, каков её обитатель – отнюдь не важная персона. Живёт Распутин просто…»
«Приходят к нему за советами, за утешением – свидетельствовал И.М. Заикин, – и уходят успокоенными».
«Много времени Распутин, – рассказывал он, – тратит на разъезды к своим сановным почитателям и почитательницам. Так как многие положительно жаждут с ним встречи, а времени у него мало, то он заранее составляет расписание, когда, где и у кого быть».



Давид Бурлюк. «Иван Михайлович Заикин». Сибирь. Август 1920 г.

Весной 1913 г. И.М. Заикин приходил к Григорию Ефимовичу ходатайствовать за расстриженного к тому времени Илиодора.
Григорий Ефимович сказал ему: «Порицаю Илиодора за то, что он сначала народ душой своей к себе расположил, а потом в отречении сказал, что обманывал. Всё это-то меня более всего и потрясло и за это его я более всего порицаю. Любви к нему у меня теперь нет, а осталась жалость; любить его я не могу потому, что он нехристь. Но жаль! Много я за него хлопотал, но ходатайства успеха не принесли.
Во время недавней поездки в сферы, по словам Распутина, его встретили фразою: “За Илиодора не проси!”».
На вопрос И.М. Заикина, «каково положение еп. Гермогена», Григорий Ефимович ответил: «Пожалуй, безвозвратно».



Давид Бурлюк. «Борец Заикин». Владивосток. 1920. Музей имени Арсеньева.

Продолжал ли после этого И.М. Заикин общение с опальными своими друзьями, неизвестно. А вот Г.Е. Распутина в сердце держал.
Сразу же после получения известия о покушении на Григория Ефимовича в Покровском летом 1914 г., он телеграфировал: «Молю Бога об укреплении вашего душевного и физического здоровья».
Во время гражданской войны И.М. Заикин поселился в Кишиневе, не оставляя город ни в 1940 г., после присоединения Бессарабии к СССР, ни позднее.



Дом на улице Каменоломной (ныне Заикина) В Кишиневе, в котором жил Иван Михайлович.


Скончался он в 1948 г. на 69-м году жизни и был похоронен на Центральном Всехсвятском кладбище.


Могила И.М. Заикина.




Продолжение следует.

Г.Е. Распутин в гостях у епископа Саратовского и Царицынского Гермогена. Государственный архив Тюменской области. Снимок впервые опубликован в газете «Саратовский листок» (1912. № 65).


В Саратове и Царицыне


Другой узел отношений завязывался у Г.Е. Распутина на Волге: в Саратове и Царицыне.
Правящим архиереем там с 1903 г. был епископ Гермоген (Долганов, 1858†1917).
Ключевую роль в сближении Владыки со странником, несомненно, сыграла как доброе отношение к нему о. Иоанна Кронштадтского, которого Преосвященный глубоко чтил, так и мнение епископа Феофана (Быстрова), к которому он прислушивался.



Епископ Гермоген в бытность ректором Тифлисской Духовной семинарии как-то переправлялся на арбе с семинаристами. На середине реки буйволы неожиданно стали. «Среди нас есть один грешник, – сказал Гермоген. – Пусть он бросится в воду». Кинули жребий. Он пал на одного семинариста. Тот разделся и полез в воду. Испугавшись, буйволы дернули и вывезли.


«С Григорием Распутиным, – рассказывал впоследствии епископ Гермоген, – я познакомился в городе Петрограде в конце 1908 года, как-то осенью, в то время, когда я присутствовал в Святейшем Синоде.
Познакомил меня с ним исправляющий должность инспектора Петроградской Духовной академии архимандрит, впоследствии епископ Феофан.
Последний, знакомя меня с Григорием Распутиным, отозвался о нём в самых восторженных выражениях, как о выдающемся подвижнике».



Епископ Саратовский и Царицынский Гермоген (Долганов).

Сибирский странник также произвёл на Саратовского Владыку огромное впечатление.
«…И сейчас ещё помню, – писал князь Н.Д. Жевахов, – отзыв епископа Гермогена, сказавшего мне: “Это раб Божий: Вы согрешите, если даже мысленно его осудите”…»
В том же 1908 г. в епархии появилось еще одно лицо, скрепившее эту неожиданно возникшую привязанность: прибывший из Почаевской Лавры, по приглашению Владыки, иеромонах Илиодор (Труфанов, 1880–1952).



Иеромонах Илиодор и старец Григорий Распутин на пароходной пристани в. Царицыне. Журнал «Церковь». 1911. № 32. С. 779.

С приходом нового Архиерея в епархии развернулось монастырское строительство.
В 1906-1907 гг. три благочестивых купца (братья В.Н. и И.Н Рысины и Я.А. Пирогов) обнесли в Царицыне место будущего подворья высоким деревянным забором и поставили там сначала Благовещенскую часовню, а затем маленький – на сто человек – храм во Имя Святаго Духа.
Заведовать архиерейским подворьем Саратовской епархии 1 марта 1908 г. Владыка назначил иеромонаха Илиодора.



Архиерейское подворье в Царицыне в 1907 г. перед приездом о. Илиодора.

Так начинался будущий Свято-Духов монастырь, мысль о создании которого горячо поддержал, а потом, чем мог, способствовал ее осуществлению Г.Е. Распутин.
1909-1911 гг. прошли в тесном общении Григория Ефимовича с его новыми друзьями и поначалу единомышленниками. Встречи проходили и в Саратове, и в Царицыне, и в Покровском.



Г.Е. Распутин, епископ Гермоген и иеромонах Илиодор в Царицыне. Государственный архив Российской Федерации.


Тот же снимок с автографами из книги Рене Фюлоп-Миллера (Лейпциг, 1927).


Нижняя часть предыдущего снимка с автографами запечатленных на фотографии.



Продолжение следует.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner