?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература




Русское берлинское издание 1923 года


«Каждый должен работать по законам, им самим над собой поставленным…»
Редьярд КИПЛИНГ.


Последнее прижизненное издание книги Роберта Вильтона о цареубийстве было осуществлено в 1923 году в Берлине книжным магазином «Град Китеж».
Это монархическое издательство было создано Герцогом Георгием Николаевичем Лейхтенбергским (1872–1929) – потомком Императора Николая I и Принца Евгения Богарнэ (пасынка Наполеона), ближайшим родственником баварской Королевской Династии Виттельсбахов. (В 1927 г. в его родовом замке Зеон в Баварии, по приглашению Герцога, находилась Анастасия Чайковская, выдававшая себя за чудесно спасшуюся Царскую дочь.)
Издательство выпускало политическую литературу и мемуары, печатало книги русского военного теоретика Н.Н. Головина, философа И.А. Ильина. Важным направлением был выпуск произведений художественной литературы, созданных популярными в монархических кругах авторами (генерала П.Н. Краснова, поэта В.П. Мятлева и др.).
В магазине можно было приобрести русскую классику, детские книги и учебные издания, напечатанные в том числе и до революции, а также периодические издания эмиграции. Здесь же находилась большая библиотека, включая абонемент для иногородних. В довершение всего книжный магазин был главным представителем таких известных русских монархических издательств, как «Двуглавый Орел», «Медный всадник», «Детинец», Стяг», «Кремль», «Ауфбау» и других более мелких.
Неудивительно, что «Град Китеж» находился под неусыпным наблюдением ИНО ВЧК-ОГПУ.




Издательство существовало с 1920 по 1942 гг., напечатав собственных книг сравнительно немного (около двадцати). Одна из последних вышла в 1930-м. Все последующие годы оно функционировало как магазин и книжный склад.
«В 1923 г. в Берлине, – пишет современный петербургский историк русской эмиграции профессор П.Н. Базанов, – была напечатана одна из самых известных книг “Града Китежа”. Корреспондент газеты “Таймс” Роберт Вильтон в Петрограде напечатал свои расследования “Последние дни Романовых” (124 с., 4 листа иллюстраций), антисемитского и антинемецкого характера. Перевод с английского и предисловие написал историк А.М. Волконский, знакомый Г.Н. Лейхтенбергского и, видимо, сотрудник издательства. Заказ осуществила мюнхенская типография “Р. Ольденбург”, часто выполнявшая заказы правых русских монархистов».

https://cyberleninka.ru/article/n/izdatelstva-gertsoga-g-n-leyhtenbergskogo-grad-kitezh-i-detinets


Отметка на книге Р. Вильтона 1923 г.

Во время выхода книги Роберта Вильтона директором книжного магазина и издательства «Град Китеж», являвшегося акционерной компанией, был только что сменивший бывшего командующего Донской армией генерал-лейтенанта С.В. Денисова (1898–1957) генерал Владимiр Васильевич Доможиров, во время гражданской войны в Вооруженных Силах Юга России командовавший Александрийским гусарским полком (других сведений о нем разыскать не удалось).



Как мы уже писали, русский вариант книги планировался Робертом Вильтоном с самого начала. Об этом свидетельствует, в частности, авторская датировка предисловия к русскому изданию: «11/24 сентября 1920 г., Париж». Еще в своем письме И.А. Бунину от 11 октября 1920 г. из Лондона он писал: «Оставляю за собой право напечатать всю эту корреспонденцию в русском издании моей книги об убийстве Романовых».
Благодаря пометке Вильтона под «Постскриптумом» к тому же берлинскому изданию («Октябрь 1922 г., Париж») нам также известна дата окончания работы над ним.
Обращение к переводчику (ведь журналист знал русский, пожалуй, даже лучше, чем французский, на котором, как мы помним, он написал свою парижскую книгу 1921 г.) было вызвано, скорее всего, не чисто утилитарной необходимостью переложить французский текст на русский язык. Найти автору русское издательство, учитывая содержание книги и деятельное сопротивление ее распространению влиятельных сил, было, видимо, не так-то просто. Издатель же, вероятно, выдвинул свои условия, одним из которых, возможно, был и переводчик (как мы помним, князь А.М. Волконский был знакомым Герцога Г.Н. Лейхтенбергского).
Князь Александр Михайлович Волконский (1866–1934), внук сосланного в Сибирь декабриста С.Г. Волконского, был гвардейским офицером, военным дипломатом и разведчиком (занимался военной аналитикой). Он окончил юридический факультета Петербургского университета и Николаевскую академию Генерального Штаба; командировывался в Персию, Китай и Италию; полковник Генерального Штаба; флигель-адъютант ЕИВ.



Князь А.М. Волконский – офицер Лейб-Гвардии Кавалергардского полка.

В декабре 1912 г. князя, в то время военного атташе Императорского посольства в Риме, отправили в отставку. По одним сведениям – за отказ поддержать торжественный адрес Государю в связи с празднованием 100-летия Отечественной войны 1912 г., в котором Император Николай II – после Манифеста 1905 г. – был назван «Самодержавным». По другим – за спор на ту же тему во время одного банкета. В 1914 г. его вновь приняли на службу. В 1915 г он получил назначение Военным агентом в Рим.
После революции князь А.М. Волконский остался за границей, поддерживая тесные отношения с генералом П.Н. Врангелем. Считался монархистом. В 1920-х выпустил ряд работ, критиковавших украинский сепаратизм и широко переиздающихся ныне: «Историческая правда и украинофильская пропаганда» (Турин. 1920), «Украинское движение» (Берлин. 1925), «Имя Руси в домонгольскую пору» (Прага. 1929), «В чем главная опасность?» (Прага. 1929), «Малоросс и украинец» (Ужгород. 1929).
В 1929 г. Александр Михайлович вступил в Париже в масонскую ложу «Астрея», в 1930-м принял католичество, став священником византийского обряда. В этом отношении он пошел по стопам своей матери – княгини Елизаветы Григорьевны Волконской (1838–1897). Эта внучка шефа жандармов графа А.Х. Бенкендорфа была первой в истории России женщиной, серьезно занимавшейся историко-богословскими вопросами и стоявшей у истоков русского католического движения конца XIX в.



Портрет князя А.М. Волконского, находящийся в «Руссикуме» в Риме.
http://www.unavoce.ru/library/volkonsky.jpg

Будучи автором книги «Католичество и Священное Предание Востока» (Париж. 1933-1934), князь А.М. Волконский участвовал в папской комиссии «Pro Russia», преподавал русский и другие славянские языки в Папском Восточном институте. Скончался в Риме, был похоронен в крипте Греческой коллегии на римском кладбище Кампо Верано. Могила его не сохранилась.
https://ru.wikipedia.org/wiki/Волконский,_Александр_Михайлович



Книга Роберта Вильтона вышла в двухцветной бумажной обложке.
Берлинские издатели повторили оформление парижской книги, однако усилили акцент, дав прорись надписи в подвале Ипатьевского дома красной краской.
Интересно при этом проследить как от издания к изданию менялась интерпретация самой надписи (место в книге, цвет, подпись):



160-я страница лондонского издания 1920 г.


Обложка парижского издания 1921 г.


Обложка берлинского издания 1923 г.

При этом подзаголовок из парижского издания «Германо-большевицкий заговор» на титульном листе в берлинском был снят, что и понятно: книга, хоть и в русском издательстве, выходила все же в Германии. Еще удивительно, что ее вообще там решились напечатать: ведь само содержание, отраженное в убранном подзаголовке, никуда не делось.



Книга открывалась предисловием князя А.М. Волконского:







Далее шло авторское предисловие:







Вслед за этим следовал текст самой книги.
Основой русского берлинского издания 1923 г. было парижское издание 1921 г. То, что это был именно перевод этого издания, подтверждает и вот это совершенно определенное указание на обороте титульного листа:




Текст сопровождали фотографии на семи вклейках, среди которых был и публиковавшийся впервые снимок цареубийцы Голощекина.















Количество глав и их названия в берлинском издании в основном совпадали с парижским.





Однако, поскольку Роберт Вильтон, зная русский язык, наверняка контролировал издание 1923 г., а также учитывая то, что автор продолжал разрабатывать тему, в нем не могли не появиться некоторые дополнения.
Одну из таких вставок мы находим в подстраничном примечании к авторскому «Постскриптуму» на 122-123 страницах.





Дополнение это было связано с дальнейшим разработкой происхождения каббалистической надписи и смыслов, заложенных в ней. Толчок дала переписка Роберта Вильтона с английской исследовательницей Нестой Уэбстер:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/344483.html
Благодаря пометке, оставленной Вильтоном под «Постскриптумом», сегодня мы знаем время, когда эта правка была внесена:



Существенной особенностью издания 1923 г. является то, что в нем Роберт Вильтон освободился, наконец, от конвоя «Тельберговских документов». В предисловии князь А.М. Волконский объяснял это причинами вынужденной экономии средств («чтобы удешевит книгу»). Однако дело, конечно, было не только в этом…
Значение этого вышедшего в Берлине издания трудно переоценить. По словам издателя последнего его варианта коллекционера Шоты Чиковани, книгу эту сегодня практически «невозможно найти… […] А в парижской библиотеке имени И.С. Тургенева мне было сказано: “Бог с вами, да эту книгу уже давным-давно стащили!” […] Ходили слухи, будто все издания Вильтона были скуплены “иудо-масонами”. Я же приписываю этот факт исключительно интересу читателей» (Paris. 2005. С. 22).



Продолжение следует.



Парижское издание 1921 года


«Не думай, заслуг у тебя особых нет, ни силы, ни мудрости. Но ты избран, значит, не о чем говорить, придется обходиться теми силой, сердцем и разумом, которыми располагаешь».
Дж.Р.Р. ТОЛКИЕН.


Рассказ о французском издании книги Роберта Вильтона следует предварить краткой хронологией местопребывания автора в предшествующее его появлению время, почерпнутой из его собственных текстов и немногих доступных документов.
19 августа 1920 г., Лондон – «Авторский постскриптум» к первому английскому изданию «Последних дней Романовых».
Сентябрь 1920 г. – выход в Лондоне книги Роберта Вильтона.
11/24 сентября 1920 г., Париж – предисловие к русскому изданию книги.
11 октября 1920 г., Лондон – письмо И.А. Бунину.
21 октября 1920 г., Лондон – официальное уведомление редакции «Таймса» Р. Вильтону об увольнении через три месяца.
Ноябрь 1920 г., Лондон – французский вариант книги и предисловие к нему.
21 января 1921 г. – увольнение из «Таймса».
4 августа 1921 г., Париж – «Postscriptum» к французскому изданию.
Октябрь 1922 г., Париж – «Postscriptum» к русскому изданию.
Уволенный из газеты «Таймс», Роберт Вильтон переехал во Францию, где возобновил свое сотрудничество с парижским изданием американской газеты «New York Herald», с которой сотрудничал в 1889-1905 гг. Затем, в 1924 г., он вошел в состав только что образованной англоязычной газеты «The Paris Times».




С Францией он никогда связи не прерывал (его супруга, напомним, была француженкой), да и французский язык он знал прилично; настолько, что даже, вопреки распространенному мнению, парижское издание 1921 г. перевел и дописал сам, без посторонней помощи.
Готовя к изданию французский и русский варианты книги (работу над ними автор вел одновременно), Роберт Вильтон, несомненно, встречался с Н.А. Соколовым, обсуждал с ним разные проблемы, которые он собирался поднять или уточнить, получал свежую информацию, прося разрешения на обнародование тех или иных данных из имевшейся в его распоряжении резервной копии дела. И такое разрешение и помощь он получал, что хорошо видно по вошедшим во французский вариант книги некоторым дополнительным данным и не публиковавшимся ранее фотографиям.
После выхода в 1920 г. лондонского и нью-йоркского изданий автор книги сразу же попал под плотную опеку заинтересованных лиц, для которых, в силу их специфики, не существовало государственных границ и политических рамок. Потому не имело никакого значения, что журналист сменил работу и страну пребывания. За ним внимательно наблюдали.
Еще в Сибири, по словам его друга, историка и адвоката, редактора газеты «Славянская Заря» в Праге Е.Е. Ефимовского, Вильтон «собрал материалы об убийстве Императора Николая II со всей Семьей и после долгих и упорных стараний напечатал о Нем книгу на французском языке. Не так-то легко оказалось напечатать такую книгу! Исчезали подлинники, исчезали набранные страницы. Наконец, исчезла вся набранная книга. Потребовалось много усилий, чтобы выбраться из этих тенет. Не скажет ли кто, кто мешал появлению этой книги на Божий свет? Кому было важно не допустить ее?» («Новое Время». Белград. 1925. 1 февраля).




Поскольку у меня есть редкая возможность обращаться одновременно ко всем пяти изданиям «Последних дней Романовых» (английским лондонскому и нью-йоркскому 1920 г., французскому парижскому 1921 г., русским берлинскому 1923 г. и парижскому 2005 г., по авторизованной машинописи), скажу одно: автор не только был причастен к их выходу (за исключением, разумеется, последнего; но о нем разговор особый); все изменения и дополнения, истолковывающиеся некоторыми исследователями как постороннее вмешательство, были следствием авторской воли. Разве что к нью-йоркскому он имел слабое касательство, но и оно, что касается самого вильтоновского текста, полностью соответствовало лондонскому.
При этом понятно, что лондонская книга – это в какой-то степени результат компромиссов с издателями, а парижская – в известной степени отражает результат последовавших вслед за английским изданием нападок, в некоторых своих частях являясь как бы ответом на них.
На обложку нового издания была вынесена прорись каббалистической надписи из подвала Ипатьевского дома, а на титульном листе стоял подзаголовок, отсутствовавший в прошлых английских и будущем русском: «Германо-большевицкий заговор».
Оба эти элемента задавали тон всей книге в целом, полностью соответствуя ее содержанию.



Обложка и титульный лист французского издания книги Роберта Вильтона. Париж. 1921 г.
Сканы книги см.:
https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k1413817c.r=Robert%20Wilton?rk=21459;2


Мы не заостряем здесь внимания на целом ряде весьма спорных моментов, касающихся Царской Семьи, содержащихся в книге английского журналиста (причем – подчеркнем это – во всех ее изводах, пусть и с незначительными различиями). Такие же перекосы присущи были также и книге Н.А. Соколова, а отчасти даже и двухтомнику генерала М.К. Дитерихса. Об этом мы не раз писали и в этой нашей публикации и в других:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/223008.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/223356.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/223492.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224451.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224882.html

Открывается книга факсимиле двух надписей: со стихами из Гейне в подвале Ипатьевского дома и венгра-охранника Андраша Верхаша. Обе прориси в книге 1921 г. воспроизводились впервые.



Далее следовала первая из одиннадцати вклеек с иллюстрациями (как ранее в обзорах лондонского и нью-йоркского изданий 1920 г., здесь мы тоже приведем их все), непосредственно предшествовавшая титульному листу, находящаяся на одном с ним развороте:



Первым публикуемым текстом было двухстраничное (р. 5-6) предисловие, посвященное главным образом биографии Вильтона в годы Великой войны на русском фронте, в основной своей части уже воспроизводившееся нами:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/330691.html



Контакт его автора – французской писательницы-аристократки, этнографа и переводчицы Мари де Во Фалипо – с Робертом Вильтоном был, скорее всего, установлен через жившего в Англии русского журналиста Г.С. Веселитского-Божидаровича. О нем мы поговорим позже, а пока о самой де Во Фалипо, сведения о которой весьма скудны. Даже точные даты ее рождения и смерти неизвестны, хотя в свое время она пользовалась некоторой известностью, будучи членом Международного института антропологии (l’Institut International d’Anthropologie) и Парижского этнографического общества (Societe d'ethnographie de Paris), автором научных книг и статей.
Интерес к России зародился у нее, скорее всего, под влиянием брата – Жоржа Барбе де Во (1852–1914), в 1887-1912 гг. работавшего в Петербурге в Министерстве финансов.
Прекрасно владея английским языком, в 1916-1919 гг. Мари де Во Фалипо перевела три книги ранее упоминавшегося нами Г.С. Веселитского-Божидаровича (1841–1930).
Происходивший из обрусевшей сербской семьи Гавриил Сергеевич многое успел испытать: служил в Русской Гвардии, Министерстве иностранных дел; в 1860 г. участвовал в сражениях в Южной Италии под началом Гарибальди, в 1878 г. в восстании в Боснии и Герцеговине, а затем в начальном этапе Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Он был знаком со многими выдающимися людьми своего времени: Императорами Наполеоном III и Вильгельмом II, Бисмарком, римским папой Львом XIII, Ф.М. Достоевским.
С 1882 г. Веселитский-Божидарович проживал в Лондоне, будучи постоянным корреспондентом петербургской газеты «Новое Время». В 1888 г. он создал и в течение сорока лет возглавлял первую в мiре журналистскую организацию иностранных корреспондентов – Ассоциацию иностранной прессы (Foreign Press Association). Во время Русско-японской войны Гавриил Сергеевич побывал на Дальнем Востоке. Все эти последние обстоятельства свидетельствуют о том, что почти наверняка они с Вильтоном были знакомы.



Гавриил Сергеевич Веселитский-Божидарович.

Благодаря посредничеству этого русского журналиста, скорее всего, и состоялось знакомство его английского коллеги с французским ученым. Кстати, контакты с Веселитским-Божидаровичем маркируют интерес Мари де Во Фалипо к славянству, выразившийся, в частности, в ее сотрудничестве с издательством «Les amis de la Pologne», а также в создании ею в 1924 г. в Париже общества «Друзья лужичан» («Association des Amis de la Lusace»). Вскоре, благодаря вступлению в последнее Н.К. и С.Н. Рерихов, эти новые члены попытались вовлечь ее в ряд разраставшихся словно грибы своих проектов: в 1929-1935 гг. она возглавляла Французское общество Рериха при Европейском Центре, в 1931-м принимала активное участие в подготовке и проведении Первой конференции Пакта Рериха в Брюгге. Однако, будучи ревностной католичкой, она, сумев распознать духовную суть этого движения, дистанцировалась от участия в нем.
Свое предисловие к парижскому изданию «Последних дней Романовых» Мари де Во Фалипо завершает так: «Описывая трагедию Романовых, Роберт Вильтон заставляет нас час за часом, минуту за минутой пережить одну из самых страшных драм современности. Его рассказ отличается таким безпристрастием, что все подробности трагедии проникают в наши умы; мы не читаем – мы видим, Царская Семья живет, страдает, на наших глазах безропотно подчиняется судьбе, и, каким бы ни было наше мнение, мы с большим почтением преклоняемся перед Мучениками, оказавшимися жертвами Своей верности Антанте» (Paris. 2005. С. 28. Перевод Ш. Чиковани).



Мари де Во Фалипо (около 1870 – не ранее 1936). С группового снимка 1931 г.

Сразу же вслед за этим введением следовало авторское предисловие (р. 7):



«ПРЕДИСЛОВИЕ
Этот рассказ вызвал живейшую реакцию вскоре после его публикации в Лондоне. Интерес к нему за границей проявился в не меньшей степени, чем в Англии: из целого ряда стран поступали просьбы о переводах. Для меня было особенно важно написать французскую версию самому, чтобы мои многочисленные читатели смогли убедиться в полноте и точности перевода моего труда. Я выполнил перевод протоколов, подтверждающих мой рассказ, с оригиналов на русском языке. Точность этой работы, вероятно, не способствовала улучшению её литературной формы, поэтому я прошу французского читателя о снисхождении.
Этот рассказ и документы, несомненно, представляют собой одну из самых волнующих глав истории революции. Большевицкие методы и их менталитет красноречиво говорят в них сами за себя.
Я постарался, насколько смог, оставаться в роли безпристрастного хроникёра. Истина слишком печальна – и слишком, я бы сказал, невероятна – чтобы к ней было, что добавить.
Роберт ВИЛЬТОН.
Лондон, ноябрь 1920 г.»
(Перевод Николя Д.).
После предисловия начиналась собственно сама книга, первая ее часть.




По сравнению с предыдущими английскими, парижское издание было расширено и исправлено автором. Так, в первом было 16 глав (включая пролог и эпилог), а во французской книге 1921 г. – 17 глав и «Постскриптум».









Из дополнений упомянем включенную в 15-ю главу французского издания «Шакалы» (в английской – 13-я) историю с публикацией в омской газете «Заря» конфиденциальной информации следствия по Царскому делу, разглашенной, как выяснилось, министром юстиции С.С. Старынкевичем и сенатором В.Н. Новиковым (р. 130). На саму эту историю мы не раз уже обращали внимание.







Одно и самых заметных дополнений вошло в 16-ю главу «Красное самодержавие» (в английской версии это 15-я глава красноречиво называлась «Красный Кайзер»).



На нескольких страницах (р. 135-138) Роберт Вильтон опубликовал состав советского правительства, включая карательные органы, с указанием национальной принадлежности его членов. Многие впоследствии критиковали автора за неточности, которые, конечно, были – ведь это был один из первых такого рода опытов. Заметим при этом, что неточности были разнонаправленные: Ленин, например, там значится русским (есть и другие подобные примеры). На наш взгляд, это как раз свидетельствует в пользу отсутствия тотальной предвзятости у автора.













Свое решение приподнять завесу, скрывающую (пусть для кого-то и неудобную) правду, Вильтон впоследствии объяснял так: «Условия настоящего времени таковы, что автор чувствует себя обязанным раскрыть перед союзниками и Россией всю правду и опровергнуть ложь и обманы, распространяемые враждебными влияниями в интересах большевизма.
Автор полагает, что настало время, и он считает своим долгом осветить полным светом правды всю трагическую и ужасную историю возмутительного для совести человека убийства Царя Николая II, Его Жены и Его несчастных, ни в чем не повинных Детей» (Paris. 2005. С. 40).




Эта обновленная глава французского издания фактически противостояла печатавшимся как раз в это время массовыми тиражами брошюрам корреспондента «Таймса» Филиппа Грейвса, а также британского журналиста Люсьена Вольфа и американского – Германа Бернштейна, о которых мы писали в прошлом нашем по́сте.



Существенной переработке подвергся и «Эпилог» (в парижском издании это 17-я, а в лондонском – 16-я глава).



Там подробно рассказывалось о каббалистической надписи и цифровой т.н. «шифровке на подоконнике» в «комнате смерти», а также о надписи, оставленной одним из караульных – мадьяром Андрашем Верхашем.



Этот новый вариант эпилога помечен в парижском издании: «Лондон, ноябрь, 1920» (р. 143).



Был полностью переработан и заключительный текст: «Авторский постскриптум» лондонского издания (р. 163), подписанный: «Лондон, 19 августа 1920 г.», в парижском был заменен гораздо более обширным (р. 144-152) с отметкой: «Париж, 4 августа 1921 г.»
Вторую часть издания 1921 г. (р. 152-296) составляли пресловутые «Тельберговские документы», заново переведенные с русских оригиналов (с исправлением ошибок переводчика английского издания) самим Робертом Вильтоном.






В конце книги был вклеен сложенный гармошкой лист с картами перевозки Царской Семьи в ссылку в Сибирь и окрестностей Екатеринбурга, а также планами Ипатьевского дома.











И, наконец, еще один сюжет в связи с французским изданием. Сколько их было?



В предисловии к русскому изданию переводчик князь А.М. Волконский, в одном из примечаний, после ссылки на парижскую книгу, отмечает: «В 1923 г. вышла 5-ым изданием» (Берлин. 1923. С. 6).
Однако на сегодняшний день, даже по объявлениям о продаже книжного антиквариата, нам удалось установить: было, по крайней мере, семь (!) изданий, а, возможно, и больше.



Издательская обложка второго издания.

Номер переиздания проставлялся в нижней правой части обложки, под обозначением издательства. При этом дата выхода книги везде одна: 1921 год.


Обложка седьмого издания.

Это свидетельствует об огромном интересе французов, да, видимо, и русских эмигрантов, многие из которых владели языком, к книге Роберта Вильтона.


Продолжение следует.



Из русских литературных споров


«…Презрение к человеческой жизни – характерная черта варваров».
Н.И. ТУРГЕНЕВ.


Мы спать хотим, и никуда не деться нам
От жажды спать и жажды всех судить.
Ах, декабристы, не будите Герцена,
Нельзя в России никого будить.

Наум КОРЖАВИН.



Н.А. Добролюбов.

Он грабил нашу Русь, немецкое отродье,
И немцам передал на жертву наш народ,
Без нужды он привлек к нам ратное невзгодье,
Других хотел губить, но сам погиб вперед.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Не правь же, новый царь, как твой отец ужасный,
Поверь, назло царям, к свободе Русь придет.
Тогда не пощадят тирана род несчастный
И будет без царей блаженствовать народ.

«18 февраля 1855 года» (1855).


И день придет! — и не один певец,
Но голос всей народной Немезиды
Средь века прогремит вдруг из конца в конец:
«Да будешь проклят ты и все Николаиды!»

«18 февраля 1856 года» (1856).


Иллюстрация к роману «Бесы» Ф.М. Достоевского.


Я топор наточу, я себя приучу
Управляться с тяжелым оружьем,
В сердце жалость убью, чтобы руку свою
Сделать страшной безчувственным судьям.
Не прощать никого! Не щадить ничего!
Смерть за смерть! Кровь за кровь! Месть за казни!
И чего ж ждать теперь? Если царь – дикий зверь,
Затравим мы его без боязни!..

Революционные стихи неизвестного автора (1880).


Идешь ты робко на венчанье,
Дрожа всем телом, сам не свой,
Как агнец глупый на закланье,
Как бык, влекомый на убой!
Но ждешь, что дух, тебе священной
Помазав кисточкою лоб,
Не даст крамоле дерзновенной
Свалить тебя до срока в гроб.
Папаша твой был мазан тоже
И потому был храбр и смел,
А умер он в канаве лежа,
Без ног в мiр лучший улетел!
Его от пуль хранили боги,
Пока крамола била в лоб,
Но чуть задели бомбой ноги,
Он пал, раздавленный, как клоп.

Стихи неизвестного на Коронацию Императора Александра III (1882).


М.А. Булгаков.

«Алеша, разве это народ! Ведь это бандиты. Профессиональный союз цареубийц. Петр Третий... Ну что он им сделал? Что? Орут: "Войны не надо!" Отлично... Он же прекратил войну. И кто? Собственный дворянин царя по морде бутылкой!.. Павла Петровича князь портсигаром по уху... А этот... забыл, как его... с бакенбардами, симпатичный, дай, думает, мужикам приятное сделаю, освобожу их, чертей полосатых. Так его бомбой за это?»
«Дни Турбиных».


П.Л. Лавров.

Отречемся от старого мiра!
Отряхнем его прах с наших ног!
Нам враждебны златые кумиры;
Ненавистен нам царский чертог!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
И взойдет за кровавой зарею
Солнце правды и братства людей.
Купим мир мы последней борьбою:
Купим кровью мы счастье детей.

«Новая песня» (1875).


К.Д. Бальмонт.

Ты грязный негодяй с кровавыми руками,
Ты зажиматель ртов, ты пробиватель лбов,
Палач…
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Ты осквернил себя, свою страну, все страны,
Что стонут под твоей уродливой пятой,
Ты карлик, ты Кощей, ты грязью, кровью пьяный,
Ты должен быть убит, ты стал для всех бедой.

«Николай Последний» (1907).


В.В. Розанов.

«Именно молодые-то люди, которые не могли “разобраться” во всех этих “авторитетах”, от Герцена до Пешехонова, и взяли в руки бомбы... “Надо раздавить гадов”. Ну а что Россия – гадость, об этом кто же у нас не “пел”. Только становясь постарше и начав постигать, что, кроме России печатной, есть Россия живущая и что эта-то Россия, предположительно состоящая Из “гадов”; дала, однако, несомненно весь оригинальный материал для такого творчества, как Пушкина, Лермонтова, Толстого, что, не будь фактической Тамани, – Лермонтову не о чем было бы написать рассказа “Тамань”, Гончарову не о чем было бы написать “Обрыв”, Толстому – “Детство и отрочество”, “Казаков”, “Войну и мир”, “Каренину”… […]
… Если я поверю всему этому омуту, вот что, кроме меня и “любимого автора”, ничего порядочного на Руси нет и никогда не было и что папаши-то наши были свиньи, а дедушки были прохвосты и вся Россия только и занималась, что прохвостными делами: то, хотя, по уверенью “любимого писателя”, я и есть золотой человек, вместе с этим писателем нас только двое, и еще вот несколько тоже влюбленных в этого писателя читателей, – то я с ума сойду и, конечно, повешусь! Или кого-нибудь убью. И вот, чтобы спастись от этой убийственной мысли, я и предпочитаю думать, что я просто дурачок, да и писатель мой не очень умен или, правильнее, что мы оба “так себе люди”, не совсем худые, но и далекие от хорошего, “как все”, и что точь-в-точь были такие же наши папаши и дедушки. Так-то ровнее и утешительнее.
А то вся Россия разделилась на два лагеря: 1) гадов, которых надо “раздавить”, и 2) золотую молодежь, святых героев, которые вправе раздавить. Если чуть-чуть поумней и поскромней человек, то от такой мысли с ума сойдешь, и именно если ему говорят, что он в разряде “праведников”. Ибо если “гад” – то еще ничего: общее болото, и все – лягушки. Но если праведник, т.е. если все-то остальные – хуже меня? Внутри себя, молча, каждый не может не сознавать, что он “так себе”: и вот если прочие люди объявлены, признаны, запечатаны как несравненно худшие этого субъективного “так себе”, “серединочки”, то из этого убеждения не может не вырасти такая великая грусть, которая приведет фатально к истреблению или своего “величия”, как обманного (у умных, у искренних), или другого кого-нибудь “гада” (у фальшивых и деревянного типа людей). […]
Пройдут десятки лет. Все “наше” пройдет. Тогда будут искать корни терроризма подробно, научно, наконец философски и метафизически. В политике лежит только физический корень терроризма. Но когда станут искать его метафизический корень, его найдут поблизости к тому “святому” корню, который когда-то вызвал инквизицию, – это негодование “святых людей” на грех человеческий, и оба эти корня найдут как разветвления того древнего и вечного корня, который именуется “жертвою”, началом “жертвенным” в истории, в силу которого всегда и у всех народов тоскливо отыскивалась жертва под нож. Авраам нашел барана, запутавшегося рогами в терновнике, католики – еретиков, террористы – жандарма и полицейского. “Давай его сюда, заколем – и оживем”; “если этот не умрет, я не могу жить”.
Это чувство странное и страшное. Но именно оно-то и есть метафизический корень террора. И, конечно, здесь есть мясники, но по мистическому основанию всего дела тут в некоторых случаях, в некоторой пропорции замешаны и люди чистой и именно нежной души. Но нужно очень опасаться литературного сантиментализма, и по поводу нескольких гуманно-обобщенных фраз, сказанных в предсмертном экстазе и вовсе не выражающих коренной и постоянной натуры человека,нельзя развивать ту мысль, будто люди эти подняли руку на человека по причине ангельской своей доброты и невероятной любви к народу, к человечеству. Нет, кто убил – именно убил; кто хотел убить – именно хотел убить. Он ненавидел, он чувствовал гадливость к убиваемому – и этого нельзя ни переделать, ни затенить. Убил злой – вот вся моя мысль».

«О психологии терроризма» (1909).



– Похоже на нынешнее? – Да. НО – есть принципиальная (и непреодолимая!) разница: РФ – не Российская Империя, Президент – не Царь, а мы – не подданные Императора Всероссийского, и как бы, может быть, кто ни хотел, большинство – даже не потомки честных подданных, а всего лишь тех, кто в 1917-м свергал Помазанника Божия, одобрял и смирился с этим злом. (Разве что покаялись...) А потому не нужно фантазировать и воображать то, чего не было и нет.
Тем, кому действительно дорога обезпечивающая личную безопасность и будущее страны государственная стабильность, важно – пока еще есть время – понять: альтернативы переговорам нет. Необходим диалог власти с разными стратами современного российского постсоветского общества, памятуя, что решающее влияние на исторические процессы часто оказывает отнюдь не большинство, как правило, аморфное и недостаточно активное.



CARTHAGO DELENDA EST


О, что мы за тенета ткем,
Когда впервые ловко лжем!

Вальтер СКОТТ.
«Мармион». 1808 г.


«…Насилие не живёт одно и не способно жить одно: оно непременно сплетено с ложью. Между ними самая родственная, самая природная глубокая связь: насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а лжи нечем удержаться, кроме как насилием. Всякий, кто однажды провозгласил насилие своим методом, неумолимо должен избрать ложь своим принципом.
Рождаясь, насилие действует открыто и даже гордится собой. Но едва оно укрепится, утвердится, – оно ощущает разрежение воздуха вокруг себя и не может существовать дальше иначе, как затуманиваясь в ложь, прикрываясь её сладкоречием. Оно уже не всегда, не обязательно прямо душит глотку, чаще оно требует от подданных только присяги лжи, только соучастия во лжи.
И простой шаг простого мужественного человека: не участвовать во лжи, не поддерживать ложных действий! Пусть это приходит в мiр и даже царит в мiре, – но не через меня.
Писателям же и художникам доступно большее: победить ложь. Уж в борьбе-то с ложью искусство всегда побеждало, всегда побеждает! – зримо, неопровержимо для всех! Против многого в мiре может выстоять ложь, – но только не против искусства.
А едва развеяна будет ложь, – отвратительно откроется нагота насилия – и насилие дряхлое падёт. Вот почему я думаю, друзья, что мы способны помочь мiру в его раскалённый час. Не отнекиваться безоружностью, не отдаваться безпечной жизни, – но выйти на бой!».



А.И. Солженицын «Нобелевская лекция по литературе» (1972).



На заказанной через интернет из Англии книге полковника Павла Павловича Родзянко (1880–1965) «Tattered Banners» (London. 1938), использованной нами при написании прошлого по́ста, имеются маргиналии ее прошлого владельца, которые, как мне кажется, могут быть интересны исследователям.
Сделанные бисерным четким почерком, они представляют из себя биографическую канву жизни автора мемуаров, кропотливо составленную по разным источникам.
Выкладываю сканы этих заметок в надежде, что кому-нибудь, возможно, это пригодится.

Прежде всего, это владельческая надпись в самом начале книги:




Затем маленькая приписка после авторского «Заключения» (р. 283):



И, наконец, упомянутая сводка биографических данных о полковнике П.П. Родзянко, записанная на пустой странице в самом конце книги, после именного указателя:







(Все сканы кликабельны, их можно смотреть с увеличением.)



Лорд Нортклифф гневается


Как часто мы свершаем злое дело
Лишь потому, что так доступны средства!

Уильям ШЕКСПИР.
«Король Иоанн» (1596).


Хотя первое издание книги Роберта Вильтона «Последние дни Романовых» и увидело свет в Лондоне, инициатива публикации документов во второй ее части принадлежала американской стороне.
Об этом свидетельствуют опубликованные нами в прошлых по́стах сопровождающие оба издания тексты.
«Авторский постскриптум» свидетельствует о том, что журналист был явно недоволен и раздражен навязанной ему публикацией документов под одной обложкой с его книгой.
Английский издатель (книга Вильтона вышла в солидном, известном с 1653 г., лондонском издательстве Торнтон Баттерворт, в котором впоследствии впервые был напечатан «Мiровой кризис» Уинстона Черчилля» и двухтомный перевод автобиографии Троцкого «Моя жизнь») не скрывал того, что был в курсе этой проблемы, стараясь, насколько это было возможно, купировать ее последствия, «предупреждая» читателей: «…Содержание первой части этой книги было составлено ещё до того, как стало известно о существовании переводов, содержащихся во второй её части. […] Перевод протоколов (которые составляют вторую часть данного тома) был опубликован независимым образом в США…»
Открывавшее нью-йоркскую книгу «Слово от издателя», подчеркивавшее, что обе «части книги имеют разные источники», делало картину еще определеннее: «…Содержание этого тома, заключающееся в официальных показаниях в части I и повествовании г-на Роберта Вильтона в части II появилось независимо друг от друга и, изначально, без какого-либо намерения их совместной публикации. […] По счастливому стечению обстоятельств, компания Джорджа Г[енри] Дорана, готовившая для прессы показания, сохранённые г-ном Георгием Густавовичем Тельбергом, узнала о повествовании г-на Вильтона и тотчас договорилась о включении этих записей в [готовящийся] том».



Издательская марка нью-йоркской компании Джорджа Генри Дорана.

Решило дело вмешательство владельца газеты «Таймс» лорда Нортклиффа.
Но прежде необходимо понять, что его связывало с владельцем американской книжной издательской компании Дорана.
Уроженец Торонто, Джордж Генри Доран (1869–1956) основал ее в Канаде, перенеся в 1908-м в Нью-Йорк. Фирма, существовавшая вплоть до 1927 г., долгое время процветала, став одним из крупнейших издательств Соединенных Штатов.
Выпуская разнородные книги (от крупных литературных произведений и религиозной литературы вплоть до фантастики), владелец уделял большое внимание изданию книг британских авторов, часто наезжая в Лондон, где близко сошелся со многими английскими знаменитостями. Среди известных англичан, чьи книги были изданы компанией, были Арнольд Дж. Тойнби, П.Г. Вудхаус, Артур Конан Дойл, Вирджиния Вульф, Арнольд Беннетт, Фрэнк Харрис, Герберт Уэллс, Уильям Сомерсет Моэм, Марджери Уильямс и другие.



Джордж Генри Доран. 1910-е годы. Национальная Портретная Галерея. Лондон.

В период Великой войны фирма Джорджа Генри Дорана стала издательским флагманом союзников. Особое место среди книг, вышедших там в этот период, занимали отпечатанные большими тиражами заявления британского премьера Ллойд Джорджа и его известная книга «Великий Крестовый Поход» – собрание речей, произнесенных в 1915-1918 гг.
Именно на почве выпуска пропагандистской литературы, скорее всего, и состоялось знакомство Джорджа Дорана с лордом Нортклиффом.



Могильная плита на месте захоронения Джорджа Генри Дорана. Кладбище муниципалитета Торонто.

В 1908 году (как раз когда Джордж Доран перенес деятельность своего издательства из Торонто в Нью-Йорк) лорд Альфред Чарльз Вильям Нортклифф (1865–1922) приобрел «The Times», вскоре присоединив к ней «The Daily Express» и «The Evening News», создав газетный концерн «Northcliffe-Press».
Имевший возможность наблюдать за ним с близкого расстояния работавший в «Таймсе» Дуглас Рид (о нем нам еще предстоит разговор) так писал о своем боссе в известной книге «Спор о Сионе»: «До получения титула он был известен, как Альфред Хармсворт; солидный мужчина, с наполеоновской чёлкой на лбу, владелец двух весьма популярных ежедневных газет, многих журналов и других периодических изданий, а кроме того главный совладелец самой влиятельной газеты в мiре, лондонского “Таймса”. Благодаря этому он обладал возможностью ежедневно непосредственно обращаться к миллионам людей…»
К 1914 г. лорд Нортклифф контролировал 40% утреннего тиража газет Великобритании, 45 – вечернего и 15 – воскресного.
Воспользовавшись возникшим снарядным кризисом 1915 г., «Таймс» усиленно критиковала либеральное правительство Герберта Асквита, способствовав учреждению специального министерства вооружений, во главе которого 25 мая 1915 г. стал однопартиец премьера Дэвид Ллойд Джордж.
Дальнейшая газетная кампания, одним из главных инициаторов которой был тот же Нортклифф, направленная против «нерешительного» и «медлительного» Асквита, привела к падению последнего, пост которого 6 декабря 1916 г. перешел к Ллойд Джорджу.
В благодарность за помощь новый премьер-министр предложил Нортлиффу место в своем кабинете, однако тот отказался, приняв пост председателя Британской военной миссии в США (цель которой было добиться вступления Америки в войну с Германией), а в 1918-м – директора Департамента пропаганды в странах противника.



Дэвид Ллойд Джордж. 1915 г.

Одним из ближайших сотрудников лорда Нортклиффа был Генри Уикхэм Стид (1871–1956) – влиятельнейший английский журналист, писавший на темы международной политики.
Корреспондент «Таймса» в Берлине (1896-1897), Риме (1897-1902) и Вене (1902-1913), вернувшись в 1914 г. в Лондон, он занял в газете пост редактора отдела внешней политики. Знакомство с обстановкой за границей, в особенности в Вене, наложила неизгладимый отпечаток на его деятельность на этом посту. Особенно это проявилось в дни предвоенного кризиса.
В редакционной статье в «Таймсе» от 31 июля 1914 г. Стид охарактеризовал усилия по предотвращению надвигающейся войны «грязной германо-еврейской международной финансовой попыткой запугать нас, вынудив принять нейтралитет».
Написанные Стидом передовицы, вышедшие 29 и 31 июля, убеждали читателей в том, что Англия непременно должна вступить в грядущую войну. Это вполне соответствовало настроениям владельца газеты.
В течение Великой войны взгляды Стида, считавшегося ведущим экспертом по Восточной Европе, оказывали большое влияние на тех высокопоставленных чиновников и членов Кабинета, кто принимал политические решения.
Сошедшийся в это время с представителями антигабсбургской эмиграции: Эдвардом Бенешем, Томашем Масариком, Анте Трумбичем, Романом Дмовским и некоторыми другими, – Стид убеждал британских политиков сделать одной из целей войны ликвидацию Австро-Венгерской Империи. Причем, он был страстным защитником послевоенного объединения всех южнославянских народов (сербов, хорватов и словенцев) в единое государство под названием Югославия.
Взгляды редактора отдела импонировали лорду Нортклиффу, поэтому, когда в феврале 1919 г. редактор «Таймса» Джеффри Доусон покинул свой пост, он и предложил занять его Стиду, превратившемуся за годы войны в его личного политического советника. (Должность эту он сохранял вплоть до 1 декабря 1922 г.)



Лорд Нортклифф (справа) со Стидом на борту «Аквитании» по пути в США. Из книги «The History of The Times». N.Y. 1952.

О совпадении их взглядов свидетельствуют также некоторые факты из биографии самого владельца газеты.
Антинемецкие его настроения были широко известны. Лондонская вечерняя газета «The Star» как-то даже писала, что «из всех живущих людей, после Кайзера, лорд Нортклифф сделал больше других для развязывания войны».
Его роль в антинемецкой пропаганде была оценена и противником. 25 февраля 1917 г. специально посланный германский военный корабль обстрелял его дом на побережье в поместье Элмвуд в Бродстерсе в Восточном Кенте. Дом этот, в 130 километрах к востоку от Лондона, сохранился и до сих пор, нося на себе следы попаданий в него корабельных снарядов, сохраненных в память об убитом при обстреле садовнике.
Учитывая все эти факты, Роберт Вильтон был, несомненно, человеком команды. Не раз упоминавшиеся его антинемецкие настроения (и в статьях, и в книгах, и в высказываниях) – это не только личное, но еще и присущее «Таймсу» того времени.
Отголосок этого общего настроения (и интересов) весьма явственен в сохранившемся в архиве генерала М.К. Дитерихса письме к нему Роберта Вильтона, написанного уже после их расставания, по всей вероятности из Парижа:




«Мой дорогой генерал, я хотел телеграфировать в Лондон с целью получить должную помощь кот[орая] дозволила бы г-ну Соколову продолжать его следствие. К сожалению, в его записях до сих пор мы не могли найти того, что нас особенно интересует, а именно данных о посредничестве немцев. Чтобы заинтересовать общество в Лондоне – было бы очень полезно получить от Соколова что-либо явно удостоверяющее действия таковых – я хотел бы иметь возможность демонстрировать вмешательство немцев в события. Как вы думаете – сможет ли г-н Соколов дать нам что-либо в этом роде?
Искренне Ваш Роберт Вильтон».




Прибавьте к этим антигерманским настроениям категорическое неприятие редактором «Таймса» Стидом большевицкого режима в России и сочувствие Белому движению.
В редакционной статье в другой принадлежавшей Нортклиффу газете «The Daily Mail» от 29 марта 1919 г. Стид позволил себе даже выдвинуть обвинение против благоволившего его патрону премьер-министра Ллойд Джорджа в предательстве «белых русских» в рамках заговора «международных еврейских финансистов» и немцев, желавших, чтобы большевики во что бы то ни стало удержались у власти.



Редактор «Таймса» Генри Уикхэм Стид.

Но в чем же тогда – при таком единомыслии по основным вопросам – была причина той первой, еще до выхода в сентябре 1920 г. «Последних дней Романовых», размолвки Роберта Вильтона с его газетой?
С тем, что будет потом, после того как книга появится в продаже, более или менее понятно, но что послужило причиной этого первого разлома понять, за скудостью данных, сложно. Попытаемся высказать, однако, некоторые соображения в связи с этим.
Кое-какую информацию на этот счет можно почерпнуть из книги английского журналиста Филипа Найтли – источника, как мы не раз убеждались, весьма пристрастного, однако все-таки содержащего какие-то крупицы истинного положения дел.
«Роберту Вильтону […], – пишет Найтли, – удалось заполучить официальный белогвардейский доклад о гибели Царя и Его Семьи, однако он не разрешил газете “Таймс” опубликовать его “пока не произойдут определённые возможные события”. [Сторонники теории “Царь жив” истолковывали эти слова так, что Вильтон был вовлечён в якобы имевшийся заговор с целью вызволить Царскую Семью из России.] Но еще до того, как “Таймс” смогла опубликовать этот доклад, отрывки из него были напечатаны в Америке. Нортклифф пришёл в ярость, что его обошли, и Вильтона уволили “выбросив на улицу практически без гроша… после того, как я отдал лучшие годы своей жизни служению этой газете”. (Архив Таймса.)» (Phillip Knightley «The First Casualy» N.Y. 1975. Р. 169. Перевод с английского Николя Д.).
Никаким, конечно, сторонником версии «чудесного спасения Царя» Роберт Вильтон не был. Наоборот, его книга поставила крест на всех подобного рода измышлениях. Ложно истолкованные «определённые возможные события» – это наверняка официальное выдвижение обвинений или даже суд, ради которых трудился и столько претерпел следователь Н.А. Соколов.
А вот полной копией дела, включая все протоколы, оформленные на территории России, и фотографии, как один из выбранных хранителей, Вильтон действительно обладал.
Книга, говорилось в издательском предисловии к лондонскому изданию, была написана автором «на основе информации из первых уст и данных, содержащихся в досье на русском языке, полная копия которого находилась в его распоряжении».
Нью-йоркский издатель уточнял: «Г-н Вильтон, скрывшийся из Сибири после падения правительства Колчака, захватил с собой одну из трех копий дела официального расследования. Он основывал свой рассказ на этом оригинальном источнике, к которому он добавил некоторые факты, собранные им лично».
Документами переданной ему на хранение резервной копии Роберт Вильтон при написания книги мог пользоваться, но не имел права что-либо из дела, без согласования со следователем Н.А. Соколовым, публиковать и даже помещать более или менее обширные цитаты.
О том, что такое слово было им дано, свидетельствует «Авторский постскриптум» к лондонскому изданию: «Во вступительной главе я упомянул о наличии некоторых причин, не позволявших мне опубликовать текст досье, которое было передано мне на хранение».
Свидетельство о существовавшей договоренности содержат два извода книги Вильтона:
«…Я взял одну из копий дела, отдавая себе отчет в том, что при определенных обстоятельствах, я могу по своему усмотрению использовать ее целиком или частично» (London. 1920. P. 17).
«С согласия и одобрения этих троих русских людей [генералов М.К. Дитерихса и Н.А. Лохвицкого, а также следователя Н.А. Соколова] […] автор взял на хранение эти важные акты с правом воспользоваться ими полностью или частью, когда обстоятельство и время этого потребуют в интересах самого дела» (Paris. 2005. С. 40).
Именно эти обстоятельства, соответствующим образом преподнесенные лорду Нортклиффу, скорее всего, и явились причиной конфликта, усиленного, вероятно, еще и весьма дозированной информацией о находившемся у него на хранении деле со стороны Вильтона, который, в силу вполне понятных обстоятельств, мог еще и отказать своему боссу в свободном доступе к имевшимся у него документам.
Вот почему для дальнейшего разъяснения этого дела нам необходимо понять, кто мог предоставить такого рода данные владельцу «Таймса».



Продолжение следует.

Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) называл себя «христианским философом». За свои сочинения он был объявлен правительством сумасшедшим, а его труды запрещены к изданию.


Философ «на родине слонов»


«За границей всякий серьезный спор, политические дебаты и вопросы о будущем неминуемо приводят к вопросу о России. О ней говорят безпрестанно, ее видят всюду. Приехав в Россию, вы ее больше не видите. Она совершенно исчезает с горизонта».
Ф.И. ТЮТЧЕВ.
1844 г.


«В ту минуту, например, когда я пишу вам, у нас здесь читается курс истории русской литературы, возбуждающий все национальные страсти и поднимающий всю национальную пыль. Просто голова кругом идет. Ученый профессор [С.П. Шевырев] поистине творит чудеса. […] …Успех оглушительный. Замечательно! Сторонники и противники – все рукоплещут ему, – последние даже громче первых, очевидно прельщенные тем, что и им также представляется торжеством их нелепых идей. Не сомневаюсь, что нашему профессору в конце концов удастся доказать с полной очевидностью превосходство нашей цивилизации над вашей, – тезис, к которому сводится вся его программа. […]
Что такое в конце концов ваше общество? Конгломерат множества разнородных элементов, хаотическая смесь всех цивилизаций мiра, плод насилия, завоевания и захвата. Мы же, напротив, – не что иное, как простой, логический результат одного верховного принципа, – принципа религиозного, принципа любви. Единственный чуждый христианству элемент, вошедший в наш социальный уклад, – это славянский элемент, а вы знаете, как он гибок и податлив. Поэтому все вожди литературного движения, совершающегося теперь у пас, – как бы далеко ни расходились их мнения по другим вопросам, – единогласно признают, что мы – истинный, Богом избранный народ новейшего времени. […]
…А тем временем пусть вас не слишком удивит, если как-нибудь на днях вы вдруг узнаете, что в ту эпоху, когда вы были погружены в средневековый мрак, мы гигантскими шагами шли по пути всяческого прогресса; что мы уже тогда обладали всеми благами современной цивилизации и большинством учреждений, которые у вас даже теперь можно найти лишь на степени утопий. Нет надобности говорить вам, какое пагубное обстоятельство остановило нас в нашем триумфальном шествии чрез пространство столетий: вы тысячу раз слышали об этом во время вашего пребывания в Москве».

П.Я. Чаадаев – А. де Сиркуру (15 января 1845).


«Мы нынче так довольны всем своим родным, домашним, так радуемся своим прошедшим, так потешаемся своим настоящим, так величаемся своим будущим, что чувство всеобщего самодовольства невольно переносится и к собственным нашим лицам. Коли народ русский лучше всех народов в мiре, то само собою разумеется, что и каждый даровитый русский человек лучше всех даровитых людей прочих народов. У народов, У которых народное чванство искони в обычае, где оно, так сказать, поневоле вышло из событий исторических, где оно в крови, где оно вещь пошлая, там оно, по этому самому, принадлежит толпе и на ум высокий никакого действия иметь уже не может; у нас же слабость эта вдруг развернулась, наперекор всей нашей жизни, всех наших вековых понятий и привычек, так что всех застала врасплох, и умных и глупых: мудрено ли, что и люди, одаренные дарами необыкновенными, от нее дуреют! Стоит только посмотреть около себя, сейчас увидишь, как это народное чванство, нам доселе чуждое, вдруг изуродовало все лучшие умы наши, в каком самодовольном упоении они утопают, с тех пор, как совершили свой мнимый подвиг, как открыли свой новый мiр ума и духа! Видно, не глубоко врезаны в душах наших заветы старины разумной; давно ли, повинуясь своенравной воле великого человека, нарушили мы их перед лицом всего мiра, и вот вновь нарушаем, повинуясь какому-то народному чувству, Бог весть откуда к нам занесенному. […]
…Знаете ли вы, откуда взялось у нас на Москве это безусловное поклонение даровитому писателю [Н.В. Гоголю]? Оно произошло оттого, что нам в Москве понадобился писатель, которого бы мы могли поставить наряду со всеми великанами духа человеческого, с Гомером, Дантом, Шекспиром, и выше всех иных писателей настоящего времени и прошлого. Это странно, но это сущая правда. Этих поклонников я знаю коротко, я их люблю и уважаю, они люди умные, хорошие; но им надо, во что бы то ни стало, возвысить нашу скромную, богомольную Русь над всеми народами в мiре, им непременно захотелось себя и всех других уверить, что мы призваны быть какими-то наставниками народов. […]
Мы искони были люди смирные и умы смиренные; так воспитала нас церковь наша, единственная наставница наша. Горе нам, если изменим ее мудрому ученью! Ему обязаны мы всеми лучшими народными свойствами своими, своим величием, всем тем, что отличает нас от прочих народов и творит судьбы наши. К сожалению, новое направление избраннейших умов наших именно к тому клонится, и нельзя не признаться, что и наш милый Гоголь, тот самый, который так резко нам высказал нашу грешную сторону, этому влиянию подчинился.
Пути наши не те, по которым странствуют прочие народы; в свое время мы, конечно, достигнем всего благого, из чего бьется род человеческий; а может быть, руководимые святою верою нашею, и первые узрим цель, человечеству Богом предназначенную; но по сию пору мы еще столь мало содействовали к общему делу человеческому, смысл значения нашего в мiре еще так глубоко таится в сокровениях Провидения, что безумно бы было нам величаться пред старшими братьями нашими. Они не лучше нас, но они опытнее нас. […]
В первой половине статьи вашей вы сказали несколько умных слов о нашей новоизобретенной народности; по ни слова не упомянули о том, как мы невольно стремимся к искажению народного характера нашего. Помыслите об этом. Не поверите, до какой степени люди в краю нашем изменились с тех пор, как облеклись этой народною гордынею, неведомой боголюбивым отцам нашим».

П.Я. Чаадаев – князю П.А. Вяземскому (29 апреля, 10 мая 1847).



Нью-Йоркское издание 1920 года


Вскоре после первого лондонского издания появилось второе, также на английском, в Нью-Йорке, напечатанное в George H. Doran Company.
Сканы книги см.:
https://archive.org/details/lastdaysofromano00telb


Издательская обложка и титульный лист нью-йоркского издания Роберта Вильтона 1920 г.

Состав нью-йоркского издания был абсолютно тот же; отсутствовали лишь открывавший лондонскую книгу текст «Оценка и прогноз» от газеты «Таймс» и «Авторское послесловие» Роберта Вильтона.
Однако неожиданно книга обрела второго автора, причем имя его занимало первую верхнюю строчку.




Столь резкие перемены «обосновывались» в том числе и тем, что документы, печатавшиеся в лондонском издании книги во второй части, переносились в самое начало.
Публиковать их бывший министр юстиции Омского правительства Георгий Густавович Тельберг, строго говоря, не имел права. Однако беззаконие, установившееся с приходом большевиков в России вкупе с отсутствием в США в то время какого бы то ни было понятия об авторском праве, позволяло одинаково игнорировать как закон, так и совесть.






Вильтон же в результате такой рокировки отодвигался как бы на второй план, уходя в тень, превращаясь по существу в автора комментариев к печатающимся документам, а предоставивший их бывший правительственный чиновник, не потрудившийся сопроводить эти бумаги ни единым словом, превращался, словно по волшебству, в соавтора книги, имя которого к тому же стояло на первом месте.
О причинах этой коллизии мы еще поговорим, а пока представим саму нью-йоркскую книгу.




Фронтиспис.

Открывалась она «Словом от издателя» (р. V-VIII), расширенным по сравнению с первым английским изданием.
Вот дополнительный текст (р. VI-VII):

«Повествование г-на Роберта Вильтона, дополняющее переводы официальных документов, является, как мы полагаем, документом неоценимой важности. Будучи написанным человеком, который в течение шестнадцати лет было корреспондентом лондонском Таймс в России (и который не только владел русским языком, но и находился при расследовании преступления на месте его совершения, а также во время поиска останков), его рассказ несёт себе что-то щемящее, а его глубинную суть невозможно переоценить.
Здесь надлежит объяснить читателю, что содержание этого тома, заключающееся в официальных показаниях в части I и повествовании г-на Роберта Вильтона в части II появилось независимо друг от друга и, изначально, без какого-либо намерения их совместной публикации. Г-н Вильтон, скрывшийся из Сибири после падения правительства Колчака, захватил с собой одну из трех копий дела официального расследования. Он основывал свой рассказ на этом оригинальном источнике, к которому он добавил некоторые факты, собранные им лично. По счастливому стечению обстоятельств, компания Джорджа Г[енри] Дорана, готовившая для прессы показания, сохранённые г-ном Георгием Густавовичем Тельбергом, узнала о повествовании г-на Вильтона и тотчас договорилась о включении этих записей в [готовящийся] том.
Поскольку две части книги имеют разные источники, не было предпринято никаких действий для достижения однородности в отношении некоторых малозначительных видоизменений в написании имён собственных. Указатель в части III использует правописание, используемое г-ном Вильтоном, однако читатель легко узнает имена и места в переводе г-на Тельберга в части I»
(Перевод Николя Д.).











Вслед за издательским предисловием были помещены содержание (р. IX-X) и список иллюстраций (р. XI-XII).
В этом по́сте, также как и в прошлом, мы воспроизводим все изображения с подписями под ними. Большинство их было взято из лондонского издания (но не все).





























В отличие от лондонской, состоявшей из двух частей («Последних дней Романовых» Вильтона и документов, предоставленных Г.Г. Тельбергом), нью-йоркская книга была разделена на три неравные части.
Первая, как мы уже отмечали, содержала теперь протоколы допросов (р. 13-207).




Публиковались показания, правда, в несколько ином порядке: П. Жильяра (р. 15-37), Ч.С. Гиббса (р. 38-60), полковника Е.С. Кобылинского (р. 61-138), Филиппа Проскурякова (р. 139-159), Анатолия Якимова (р. 160-194) и Павла Медведева (р. 195-205). Заключал первую часть документ о доставке Императора в Екатеринбург, подписанный 30 апреля 1918 г. председателем Уралоблсовета Белобородовым (р. 206-207).































Во второй части печаталась книга Роберта Вильтона (р. 209-411), основанная, как это подчеркивалось, на подлинном расследовании, проведенном следователем Николаем Алексеевичем Соколовым.



























Наконец, в третью заключительную часть (р. 413-428) вошли материалы из приложения к лондонской книге: список Членов Императорской Семьи во время революции, хронология событий от переворота до цареубийства, объяснение упоминаемых в текстах российских политических институтов и местностей и алфавитный указатель имен.











Продолжение следует.

Святая Нина.

На холмах Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой... Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит – оттого,
Что не любить оно не может.

А.С.ПУШКИН.
1829 г.




























Снято в Грузии в январе-феврале 2009-го.



Взгляд англичанина на Русскую катастрофу


«Когда великий миг приходит и стучится в дверь, его первый стук бывает не громче твоего сердца – и только избранное ухо успевает его различить».
Александр СОЛЖЕНИЦЫН.
«Август Четырнадцатого».



Статьи, опубликованные Вильтоном осенью 1917 г. в «Таймсе», легли в основу появившейся в следующем году его книги «Русская Агония». Вышла она 1 марта – в годовщину переворота.



Авторское предисловие «Моим читателям» было датировано 13 января 1918 г.:



Сначала увидели свет первое и второе английские издания, вышедшие в Лондоне в издательстве Эдварда Арнольда в 1918 году:


Титульные листы первых двух изданий книги Роберта Вильтона «Russia`s Аgony». Edward Arnold. London. 1918. Первое издание считается ныне крайне редким.

Одновременно книга вышла и в Америке: сначала в 1918 г. в совместном издании (лондонском Эдварда Арнольда и нью-йоркском Лонгмана, Грина и Ко), а затем – в другом нью-йоркском издательстве (Эдварда Пейсона Даттона и Ко) в 1918-1919 гг. двумя тиражами.


Титульные листы книги: Robert Wilton «Russia`s Аgony». New York. Longmans, Green & Сo. London. Edward Arnold. London. 1918.
Издания 1918 и 1919 гг. New York. E.P. Dutton & Сompany.


Книга открывалась посвящением на русском и английском языках: «Посвящается славному казачеству и всем союзным воинствам, положившим живот свой за свободу и родину».




Кубанский казак. Рисунок М. Кравченко из книги Роберта Вильтона «Russia`s Аgony».

Далее приводились на английском языке слова из Евангелия от Иоанна (15, 13): «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».



В качестве эпиграфа было предпослано известное стихотворений Ф.И. Тютчева, измененное Вильтоном, а потому, видимо, и приведенное им без обозначения автора («из изречений русского мудреца»):
Одним умом Россию не понять,
Простым аршином не измерить,
Россию можем лишь любить,
В Россию можно только верить.




Далее мы даем ряд фотографий, сопровождающих эту более чем 350-страничную книгу, снабженную подробным указателем, картами и планами.
Некоторые из снимков принадлежат самому Роберту Вильтону, однако большинство было предоставлено газетой «The Times» и взято из другой – «The Daily Mirror», которым автор и выражал за это свою благодарность в предисловии.
Состав иллюстраций в лондонском и нью-йоркском изданиях частично различался. Мы приводим и те и другие, за исключением тех, которые мы уже воспроизводили в прошлых наших по́стах.





































Когда «Русская Агония» появилась в продаже в лондонских книжных магазинах, Царь и Его Семья были еще живы, находились в Тобольске.
Ее автор, живший в то время в Англии, не знавший еще, что ему самому предстоит в самое ближайшее время, предчувствовал всё же будущее.
Свидетельство тому вот эти последние, вещие, можно сказать, слова из той его предпоследней книги:
«БОЛЬШЕВИЗМ – ВРАГ, С КОТОРЫМ ПРИХОДИТСЯ ИМЕТЬ ДЕЛО НЕ ТОЛЬКО В РОССИИ».




Это вполне соответствовало свидетельству, оставленному о нем близким другом – Николаем Николаевичем Чебышевым (1865–1937), русским судебным деятелем, журналистом, участником Белого движения:
«Смысл большевизма, нелепость попустительства Европы, ее иллюзии найти компромисс с советами расценивались Уильтоном так, как будто он был офицером Белой армии» («Новое Время». Белград.1925. 27 января).



Продолжение следует.

Profile

sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner