Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

ВЕНОК АДМИРАЛУ (10)




Сергей МАРКОВ

ПОЛЯРНЫЙ АДМИРАЛ КОЛЧАК


Там, где волны дикий камень мылят,
Колыхая сумеречный свет,
Я встаю, простреленный навылет,
Поправляя сгнивший эполет.
Я встаю из ледяной купели,
Из воды седого Иртыша,
Где взлетела, не достигнув цели,
В небеса моряцкая душа.
В смертный час последнего аврала
Я взгляну в лицо нежданным снам,
Гордое величье адмирала
Подарив заплеванным волнам.
Помню стук голодных револьверов
И полночный торопливый суд.
Шпагами последних кондотьеров
Мы эпохе отдали салют.
Ведь прошли, весь мiр испепеляя,
Дерзкие и сильные враги.
И напрасно бледный Пепеляев
Целовал чужие сапоги.
Я запомнил те слова расплаты,
Одного понять никак не мог:
Почему враги, как все солдаты,
Не берут сейчас под козырек.
Что ж считать загубленные души,
Замутить прощальное вино?
Умереть на этой красной суше
Мне, пожалуй, было суждено.
Думал я, что грозная победа
Не оставит наши корабли...
Жизнь моя, как черная торпеда,
С грохотом взорвалась на мели,
Чья вина, что в злой горячке торга,
Убоявшись моего огня,
Полководцы короля Георга
Продали и предали меня.
Я бы открывал архипелаги,
Слышал в море альбатросов крик...
Но безсильны проданные шпаги
В жирных пальцах мiровых владык.
И тоскуя по морскому валу,
И с лицом скоробленным, как жесть,
Я прошу: «Отдайте адмиралу
Перед смертью боевую честь...»
И теперь в груди четыре раны.
Помню я, при имени моем
Встрепенулись синие наганы
Остроклювым жадным вороньем.
И сомкнулось Время, словно бездна,
Над моей погасшею звездой.
А душа в глуби небес исчезла,
Словно в море кортик золотой.



Сергей Николаевич Марков (1906–1979) – сын уральского казака и мелкопоместной дворянки; входил сначала в группу «Памир», а потом в «Сибирскую бригаду».


Члены в группы «Памир» и «Сибирской бригады» поэты Леонид Мартынов, Сергей Марков и Николай Феоктистов. Конец 1920-х годов.

О времени создания поэмы можно судить по показаниям, которые дал на допросе в ОГПУ 4 марта 1932 г. о Сергее Маркове его товарищ по “Сибирской бригаде” поэт Павел Васильев: «Из стихов мне известна его поэма “Адмирал Колчак”. Энтузиаст колчаковских поэтов. У него на руках есть “Альманах мертвецов”, где собраны все стихи колчаковских поэтов. Общее, что объединяет сибиряков, – отрицание политики существующего строя».
По окончании следствия, проходившего на Лубянке, С.Н. Маркова отправили на три года в ссылку в Мезень. На Севере он оставался вплоть до 1937 г.



Сергей Николаевич Марков. Фото из следственного дела 1932 г.

Работая в годы ссылки в вологодских архивах, Сергей Николаевич стал обладателем информации, благодаря которой еще долгое время оставался под пристальным наблюдением.
В своем романе-исследовании о Сергее Маркове «Искатель воды живой» поэт и литературный критик Станислав Золотцев так пишет об этом периоде биографии своего героя середины 1930-х: «Открывает и ряд документов царской охранки, проливающих малоприятный свет на деятельность некоторых революционеров (в том числе Я.М. Свердлова) – будущих руководителей Советского государства».
Далее он приводит примечательные слова С.Н. Маркова, сказанные им когда-то своему знакомому «поэту С.П.»: «…Раз, когда мы примерно в конце 50-х разговорились о репрессиях, так признался: “Сам не понимаю, почему к стенке не поставили. Ведь то, что я в Вологде раскопал, сто раз на ‘вышку’ тянуло”»:

http://сибирскиеогни.рф/content/iskatel-zhivoy-vody


Продолжение следует.

ВЕНОК АДМИРАЛУ (9)




Евгений ЗАБЕЛИН

АДМИРАЛ КОЛЧАК


Сначала путь непройденных земель,
Потом обрыв израненного спуска,
И голубая изморозь Иркутска,
И проруби разинутая щель.
Полковники не слушали твой зов,
Бокальный всплеск укачивал их сонно.
Созвездия отгнившего погона
Им заменяли звезды коньяков.
Свои слова осколками рассыпь
Меж тупиков, сереющих пустынно,
Плюгавое похмелье кокаина
И сифилиса ситцевая сыпь.
Кашмирский полк, поющий нараспев,
Кашмирский полк, породистый британец
Обмотки на ногах, у плеч тигровый ранец.
На пуговицах королевский лев.
Приблизилась военная гроза,
Рождались дни, как скорченные дети,
От них, больных, в витринах на портрете
Старели адмиральские глаза.
Что ж из того? Упрямо перейду
Былую грань. Истерикой растаяв,
Дрожа слезой, сутулый Пепеляев
Покаялся советскому суду.
Перехлестнул, стянул, перехлестнул
Чеканный круг неконченного рейса,
Жизнь сволочнулась ртом красногвардейца
Вся в грохоте неотвратимых дул.
Душа не вынесла, в душе озноб и жар.
Налево марш – к могильному откосу.
Ты, говорят, опеплив папиросу,
Красногвардейцу отдал портсигар.
Дал одному солдату из семи,
Сказал: «Один, средь провонявшей швали,
На память об убитом адмирале
Послушай, ты, размызганный, возьми!»

1925 г.


Строки эти принадлежат поэту Евгению Забелину (1905–1943). Настоящее его имя Леонид Николаевич Савкин. Он был сыном омского митрофорного протоиерея, входил в «Сибирскую бригаду», за что в марте 1932 г. был арестован, а в июле приговорен к ссылке в Северный край.
«Ярый ненавистник советского строя, – характеризовал его чекистскому следствию поэт Павел Васильев, также состоявший в “Сибирской бригаде”, – сторонник диктатуры на манер колчаковской… Автор многочисленных к-р. стихов, как, например, “Адмирал Колчак”, “Россия”».
«Происхожу, – показывал на допросе в ОГПУ сам Евгений Забелин, – из семьи омского священника Николая Савкина, человека, настроенного антисоветски. При Колчаке я учился в коммерческом училище. В моей семье колчаковщина была воспринята восторженно, как фактор спасения многострадальной измученной родины. Мне тогда было шестнадцать лет. Я считал Колчака вторым Наполеоном и так к нему относился. Расстрел Колчака был мною воспринят очень болезненно. Мною была написана в 25-м году поэма “Адмирал Колчак” […]
Это стихотворение я читал в группе сибиряков, где оно получило полное одобрение. Читал также неоднократно в кругу своих друзей и знакомых. Спустя несколько месяцев после разгрома Колчака я был арестован Губчека по обвинению в распространении антисоветских прокламаций. Спустя две недели я был освобожден за недоказанностью. Приход советской власти мной был воспринят резко отрицательно».



Евгений Забелин. Снимок конца 1920-х годов.

Публикуемый нами отрывок из поэмы «Адмирал Колчак» извлечен из показаний самого Евгения Забелина, после отбытия наказания литературную деятельность (если не считать стихов для советских газет) прекратившего и тем не менее в 1937 г. вновь арестованного и приговоренного к 10 годам концлагерей, где он и скончался, по официальной справке от «паралича сердца».


Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



ВЕНОК АДМИРАЛУ (8)




Леонид МАРТЫНОВ

АДМИРАЛЬСКИЙ ЧАС


1.
Парад. Толпы нестройный гул.
Бомонд вокруг премьер-министра.
«Шеренги, смирно! На к’раул!..»
Колчак идет, шагая быстро.
И помнишь – рейд. Республиканцы.
«Колчак, сдавай оружье нам!»
Но адмирал спешит на шканцы
Оружье подарить волнам.
И море страшно голубое:
«Жить, умереть, не всё ль равно?
Лети, оружье золотое,
Лети, блестящее, на дно!»
А после – Омск. И пыльный май.
Киргиз трясется, желт и глянцев.
Его узорный малахай –
Экзотика для иностранцев.
Моторов шум, торговцев крик...
Капризничают интервенты.
Коверкать английский язык
Пытаются интеллигенты.
Самарцы в каждом кабаке
Свой «шарабан» горланят хором.
И о «великом» Колчаке
Бормочет пьяный под забором.


2.
Над зданиями флаги ярки,
Но город сер и немощен.
За кладбищем, в воздушном парке,
Французских аппаратов стон.
Идут белогвардейцев взводы,
Перекликаясь и шумя;
Сторожевые пароходы
Плывут по Иртышу, дымя.
Вот к набережной мирный житель
Спешит, сопутствуем женой,
Смотреть, как черный истребитель,
Шипя, вползает в Омь кормой.
Стремительный автомобиль
Сбегает с наплавного моста.
Соленая степная пыль
Покрыла город, как короста...
И всюду – беженская тля.
Сенсации ей надо громкой:
«Вечерний выпуск! Близ Кремля
Пристрелен Троцкий незнакомкой!»
«Мсье Нулланс царскую семью
Увез в автомобиле крытом» –
Так уверяет интервью
С архангельским митрополитом...
А в общем – гниль. Эсерский вздор.
Конец бы этому кагалу!
И вот крадется, словно вор,
Посол казачий к адмиралу.
О том узнавшие – молчат.
Лишь шепчут старые вояки,
Что волк морской степных волчат
Готовит к предстоящей драке.


3.
А в «Люкс», «Буффало» и «Казбек»
И в залы дорогих гостиниц
Глядит прохожий человек
С таким же чувством, как в зверинец.
Возможен ли народный гнев,
Дерзнут ли выступить повстанцы,
Когда туземок, опьянев,
Взасос целуют иностранцы?
Таков неписаный закон!
И коль француз угоден даме,
То русский хоть и возмущен,
Но удаляется задами...
Жара. И в дорогих мехах
Сопят красотки, как зверухи.
Делец хлопочет, впопыхах
Жилет не застегнув на брюхе.
Купить-продать он всё готов:
Валюта, спирт, медикаменты,
Не покупает лишь домов, –
Спокойней есть апартаменты.
Какие? – Например, экспресс.
Вы помните судьбы уроки?
В Самаре сел, а после слез
Ну, скажем, во Владивостоке...
Ах, стала б Хлоя в этот час
Безпутнее, чем Мессалина!
Ведь плата страсти: первый класс
От Омска прямо до Харбина.
А те, кто, честью дорожа,
Удобный пропускают случай,
Пусть путешествуют, дрожа,
В теплушке вшивой и вонючей.


4.
Вот юноша (неловок он
В шинели длинной, офицерской),
Насилует здоровый сон
Он по ночам в таверне мерзкой.
Но юноша идет туда
Не пить и не забавы ради –
Поэтов сонных череда
Там проплывает по эстраде.
И песенка у всех одна –
Читают медленно и хмуро,
Что к гибели присуждена
Большевиками вся культура...
Вот девушка, она мила.
Из Мани превратилась в Мэри.
Она присуждена была
Чекой Московской к «высшей мере».
За что? – Не всё равно ли вам!
И тень на личике невинном:
Она недоедала там
И... торговала кокаином.
Теперь: наряды, хлеб в избытке,
Театр, купанье в Иртыше,
Наикрепчайшие напитки
И жуть какая на душе.


5.
Но алый пламень не погас, –
Он в хижинах мерцал нередко.
Угрюмых слов и дерзких глаз
Не уследила контрразведка.
И ночь была, и был мороз,
Снега мерцали голубые,
Внезапно крикнул паровоз,
Ему ответили другие.
На паровозные гудки
Откликнулся гудком тревожным
Завод на берегу реки
В поселке железнодорожном.
Центральный загудел острог.
Был телефонов звон неистов:
«Приказ: в наикратчайший срок
Прикончить пленных коммунистов!»
И быстро стих неравный бой.
Погибла горсть нетерпеливых.
И егеря трубят отбой.
У победителей кичливых
Банкеты, речи и вино.
И дам, до ужасов охочих.
Везет гусар в Куломзино
Смотреть расстрелянных рабочих.


6.
Был день последний безтолков.
«Падет ли Омск?» – кипели споры
Пьянчуг, а внутрь особняков
Уж заглянули мародеры...
А вечером, часам к восьми,
Просторы степи стали мглисты,
И, чтоб под Омском лечь костьми,
Вооружились гимназисты.
Но мягким снегом замело
И боя не произошло.
Без боя отдали былое.
Киргиз-погонщик закричал,
Затерянный в лохмах метели.
И, потянувшись на вокзал,
Обозы четко заскрипели.
Бегут вассалы Колчака,
В звериные одеты шкуры,
И дезертир из кабака
Глядит на гибель диктатуры.
. . . . . . . . . . . . . . .
Морозным утром город пуст.
Свободно, не боясь засады,
Под острый, звонкий, снежный хруст
Вступают красные отряды.
Буржуй, из погреба вылазь!
С запасом калачей и крынок,
Большевиков слегка страшась,
Идут молочницы на рынок.
Обосновавшись у лотка,
Кричит одна, что посмелее:
– Эй, красный, выпей молока,
– Поди-кось нет его в Расее!

1924 г.


Автор этой поэмы, первые наброски которой были написаны им еще в 14 лет, в 1919 году, – известный впоследствии поэт Леонид Николаевич Мартынов (1905–1980), принадлежавший к возникшей в 1928 г. в Новосибирске литературной группе «Памир» и ее преемнице – «Сибирской бригаде», созданной в Москве осенью 1930-го. Отличительной чертой входивших в них литераторов был интерес к адмиралу А.В. Колчаку.
Расколовшийся на чекистском следствии член «Сибирской бригады» поэт Павел Васильев (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/253466.html) показывал о Леониде Мартынове на допросе (4 марта 1932): «Талантливейший и честнейший человек. Романтик. Считает Сибирь незавоеванным краем. Колчака уважает. Ярый враг крестьянства. Сторонник цивилизации на английский манер. Вообще от Англии без ума. Областнические установки».
Областничество (сибирский сепаратизм) – явление давнее, возникшее еще до революции, в середине 1850-х, с явной демократической струей, представленное такими именами, как ученый Г.Н. Потанин, писатель Н.М. Ядринцев, атаман 1-го отдела Сибирского казачьего войска полковник Ф.Н. Усов и другие. Адмирал А.В. Колчак, как российский государственник, был его политическим противником, хотя именно при нем был учрежден орден «Освобождения Сибири», награждение которым однако не производилось.



Леонид Мартынов. Фото 1920-х годов.

Некоторое представление об этих идеях применительно к 1920-м годам дают показания самого Л.Н. Мартынова на допросах в ОГПУ, которые мы приводим по книге С.Ю. и С.С. Куняевых «Растерзанные тени» (М. 1995).
О том, как удалось Станиславу Юрьевичу с сыном получить допуск к этим делам – вопрос отдельный:

https://www.svoboda.org/a/30423620.html
https://gordonua.com/publications/zapiski-byvshego-podpolkovnika-kgb-literaturnaya-gruppa-5-go-upravleniya-komiteta-gosbezopasnosti-1490390.html
https://gordonua.com/publications/zapiski-byvshego-podpolkovnika-kgb-kem-v-deystvitelnosti-byl-hudozhnik-ilya-glazunov-1503413.html
https://gordonua.com/publications/zapiski-byvshego-podpolkovnika-kgb-literaturnaya-diskussiya-klassika-i-my-ili-politicheskaya-provokaciya-1504477.html

(8 апреля 1932): «Новая Сибирь, Сибирь будущего, о которой я говорил в моих предыдущих показаниях, – это прежде всего Сибирь, переставшая быть провинцией, переставшая быть колонией.
Это страна, ставшая сердцем мiра. Сибирь – все естественные возможности которой развернуты до предела на основе высочайших достижений индустриальной и аграрной техники.
Население этой страны, развернувшее все ее естественные возможности, это особая порода людей засухо- и морозоустойчивых – в прямом и переносном смысле этих определений. Эта порода людей создается из сочетания высоких социально-психологических и моральных качеств двух основных людских групп. […]
Развертывая все естественные возможности Сибири, эта новая порода людей превращает ее в высокоразвитую аграрно-индустриальную, экономически самостоятельную страну».
(16 апреля 1932): «В основе идей областничества лежала мысль о невозможности для Сибири развернуть все свои богатства, экономически и политически оформиться в тех условиях, в которых она находится. Поэтому смысл разговоров о независимости Сибири заключается именно в том, чтобы обезпечить условия, максимально благоприятствующие развертыванию всей потенциальной мощи Сибири как по линии природных богатств, так и по линии человеческого материала. Эти условия мною мыслились как обезспечение свободной борьбы свободных предпринимателей и исследователей с дикой мощной природой Сибири на основе применения последних достижений науки и техники, результатом чего должна быть победа и торжество сильнейших. Прообразом такой борьбы сильных может явиться история освоения Америки, в частности история освоения Аляски и Клондайка. Политическое и хозяйственное руководстве должно сосредотачиваться в руках людей, проникнутых идеей завоевания и освоения Сибири и представляющих собой лучших и сильнейших индивидуумов, идейно сплоченных и возглавляемых лучшими из лучших, авторитет которых свободно и законно признается остальными».



Продолжение следует.

ВЕНОК АДМИРАЛУ (7)




Иван ШМЕЛЕВ

УБИЙСТВО

...Предательства со стороны социалистов-партийников, в страшные для армии дни рывших подкопы под нарождающуюся власть России, закончившиеся выдачей на смерть другой гордости и отваги русской − Верховного Правителя Колчака − и ему поставит Россия памятник героя и гордости − и эта великая и святая борьба за родину, борьба против великого разложения души и тела России, кончилась выходом на чужбину. Оставленная союзниками Белая армия, тень и душа России, ушла из нее, и живет, и бьется, и ждет. И держит Россию в сердце.
А Россия… Она прошла все испытания, еще невиданные ни одним народом. Преданная, обманутая, забитая, она все еще бьется в муках. Еще проделывают над ней опыт прививки коммунизма-социализма, еще пластают и раздирают тело. И равнодушно поглядывают на нее народы. Иные приглядывают куски, иные довольствуются дешевкой соков ее. Но Россия еще живет, живет какой-то особой посмертной жизнью. Кучка прививщиков, увеличившая свои ряды за счет очертиголовства и уголовников, проделала со статридцатимиллионным народом все, что приходило ей в голову, чтобы заставить его жить не так, как он хочет, но он все же живет − своей, недренной жизнью, для многих − какой-то странной, посмертной жизнью. Но Россия живет − в могиле. И придет время − воскреснет. Миллионы сынов ее убиты казнями по подвалам, миллионы лучших детей ее. Побито, потерзано по подвалам лучшее, жившее сердцем родины. Миллионы хозяйств крестьянских стерты с лица земли. Десятки миллионов трудившихся на земле погибли голодной смертью. И гибнут, гибнут. А Россия еще живет, посмертною живет жизнью. Разбита и убита промышленность, побиты, бежали ее хозяева, и новый, разбойничий, вид торговли, и разбойным народам неведомый Нэп дуется гнойниками, все заражая собой, захватывая своей гангреной и самих делателей «новой жизни». Гной течет и течет, буровит и разлагает кровь русскую, и Великие Инквизиторы Человечества пытаются разложить и духовный оплот народа − Православную Церковь. Расстреляв на Руси и в подвалах тысячи священнослужителей и вождей церковных, они пытаются самую Церковь сгноить и этим окончательно отравить душу России.
И все же − жива Россия, потусторонней, посмертной жизнью. В мучениях жива, пронесших ее заветы. В сердцах и душах жива, жива в тайниках народного сердца.

1924 г.



Продолжение следует.

ВАСИЛИЙ ЯН И ЗВЕНИГОРОД




К сожалению, ничего из описанного мною в прошлом по́сте, не знал я, когда в 1987 г. мне довелось познакомиться с сыном писателя Михаилом Васильевичем Янчевецким (1911–2004), а потом в течение нескольких лет общаться с ним.
А поговорить, знай я о некоторых обстоятельствах биографии писателя, чью историческую трилогию я прочитал еще в детстве, нам было о чем.
Михаил Васильевич, находившийся во время сибирской эпопеи вместе со своим отцом в редакционном вагоне фронтовой газеты «Вперед», а в восемь лет в Ачинске при взрыве 29 декабря 1919 г. получивший контузию, был свидетелем многих событий да и знал немало…



Ольга Петровна Янчевецкая с сыном Мишей. После расставания в 1918 г. в Румынии они увидятся не скоро. «…Я встретился с ней, – вспоминал Михаил Васильевич, – уже после смерти отца, когда она вторично приехала в Россию. Ей бы¬ло 80 лет, мне 59. Следующая моя встреча с ней была в Белграде, если это можно на¬звать встречей, я ездил хоро¬нить жен¬щину, которая меня родила, но которую я почти не знал…»

Точек пересечения у нас с М.В. Янчевецким было немало даже помимо Иркутска и адмирала А.В. Колчака.
В начале 1920-х он вместе с отцом жил в Урянхайском крае, где отец его был директором школы в селе Уюк, а затем в Минусинске соседней Енисейской губернии работал редактором и заведующим редакцией газеты «Власть Труда», писал пьесы для городского театра. Тогда же он стал подписываться псевдонимом Ян.
Но именно на юге Енисейской губернии, в Ермаковске, по соседству с Урняхаем, и как раз в это время (вплоть до переселения в Иркутск в 1931 г.) жила вся семья моей матери: мои бабушки и дедушки и их предки. Их ближайшие родственники облюбовали Минусинск – центральный город округа, в который входила Ермаковская волость. До сих пор в семейном архиве хранится вот эта фотография, снятая перед революцией в минусинском фотоателье Ф. Станчуса:


Мой новый знакомый – человек почтенного возраста, по профессии был архитектором; воевал, был сапером, имел звание майора. Потом, по его словам, был «лесоповал в воркутинских лагерях, куда я угодил в 1949 году за неосторожно сказанное слово. Пять лет лагерей, потом еще десять лет жил в Воронеже, так как лишен был права проживать в Москве. Вообще у меня ситуация очень похожа на солженицынскую: так же как и он, я от “звонка до звонка” прошел через всю войну, а потом – лагеря…»
Освободившись 22 мая 1954 г., он успел встретиться с отцом, который как раз тогда снял на лето в Звенигороде небольшой домик с садом, где планировал поработать над рукописями «на воздухе».
«В маленькой комнате, – вспоминал эту встречу после пятилетней разлуки Михаил Васильевич, – головой к окну лежал отец на низкой кровати, выбритый, причесанный, в свежем белье. На первый взгляд он был тот же, без следов усталости, истощения, забот на лице, только коротко остриженные густые волосы и щеточка усов совсем посеребрились. Но светло-голубые глаза смотрели на меня растерянно, изучающее, словно не узнавая, и все наполнялись слезами. Я долго и о многом рассказывал отцу, спрашивал его, а он молчал. На веранде, где мы обедали, отец не глядел ни на кого за столом, а все смотрел вдаль – поверх веток яблонь и темной зубчатой линии леса, словно ловил взглядом тени летучих облаков на розовом угасавшем небе, словно сам хотел улететь вслед за облаками, далеко, туда, где он, молодой и сильный, бродил пешком или ехал верхом на восток – в голубые дали Азии, или на запад – к зеленым волнам Балтики, или на юг – к ласковым водам Адриатики…»



Последняя совместная фотография перед арестом сына. Конец 1940-х.

В соседнем Можайске работы для М.В. Янчевецкого не нашлось Пришлось ехать в Воронеж. Вскоре он получил две телеграммы от сводной сестры Жени: первая о тяжелом воспалении легких у отца и вторую – о кончине, последовавшей 5 августа в Звенигороде.
«В гробу над множеством цветов, – вспоминал М.В. Янчевецкий последнее прощание, – лицо отца, моложавое, лишь побледневшее, выглядело живым; губы слегка улыбались, и мне казалось, что он вот-вот откроет глаза, окинет всех добрым взглядом и, как обычно, шутливо скажет: “Не грустите. Эта сказка еще не кончилась! Посмотрим, что нас ждет впереди – там, среди созвездия Плеяд!”»
Первоначально писателя похоронили на Армянском кладбище, а впоследствии перенесли прах на соседнее Ваганьковское.


Литературное наследие Василия Яна не забыто во многом стараниями его сына: «Будучи ответственным секретарем комиссии по литературному наследию своего отца, он организовал десятки конференций, яновских чтений, собрал группу заинтересованных лиц в самых разных, отдаленных друг от друга на тысячи километров, уголках нашей бывшей огромной страны, сумел увлечь их творчеством Яна и работать на пропаганду его книг. Мало того, сумел сдружить всех и явить мiру новую общность людей под названием “яновцы”. Не каждый сын имеет такого отца, и не каждый отец может надеяться на такую любовь и преданность сына»:
http://www.centerasia.ru/issue/2001/18/4983-mikhail-yancheveckiy-ya-sdelal-v-zhizni.html
Именно это и лежало в основе наших взаимоотношений с Михаилом Васильевичем. Первая наша встреча произошла в Москве в Союзе Писателей. Узнав, что я работаю журналистом в одинцовской газете, а дом моих бабушек (в котором я ныне жительствую) находится под Звенигородом, он и рассказал мне о последних днях своего отца, прибавив, что дом тот в городе до сих пор цел.
Тогда-то и возникла мысль увековечить память писателя в городе. За содействием я обратился к своей хорошей знакомой – ответственному секретарю городского отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры Л.П. Разумовской.
Михаил Васильевич прислал мне фотографию того самого дома, относящуюся к началу 1950-х:



Историю эту я уже однажды упоминал в одной из записей в моем ЖЖ (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/135626.html), однако документов тогда под рукой не нашлось: они оказались в колчаковской папке моего архива. Потому привожу их сейчас:





Установки памятной доски на доме нам удалось добиться:



Произошло это 26 декабря 1989 года.


Михаил Васильевич Янчевецкий с внучкой Дарьей. На фотографии дарственная надпись: «Сергею Владимировичу Фомину на память о событии 26/12.89 с уважением и благодарностью М. Янчевеций».






Скончался Михаил Васильевич Янчевецкий на 93-м году жизни 17 августа 2004 года.

ВЕНОК АДМИРАЛУ (6)




Василий ЯНЧЕВЕЦКИЙ

КОЛЧАК


Толпа пылала жаждой свежей крови,
И с пулеметной лентою матрос,
Держа наган взведенный наготове,
С усмешкой множил море горьких слез.
Под гик и свист, георгьевскую ленту
Покрыв позором славы палачей,
Он, потакая шалому студенту,
Кричал: «Долой начальство и царей!...»

На кораблях, где бухта стелет воды,
Флаг с голубым Андреевским крестом
Сменился красной тряпкою свободы
Над обезглавленным, развенчанным орлом.
Пылают топки пламенно и ярко.
И мичмана, под пьяный, грубый смех,
Летят живьем в огонь. И в кочегарке
Творит Молох свой суд один для всех...

На корабле, покинутом командой,
Ходил спокойно прежний адмирал,
Без тени страха смерти перед бандой
Он, не спеша, по палубе шагал:
Недавно он был первым командиром,
Морской простор он Родины берег,
Хранил он честь России перед мiром,
Был властелином бури и тревог...
Но час пробил, – и попрана присяга.
Герой не вправе голову склонить:
Он был слугою спущенного флага
И будет верность Родине хранить...

Шумит толпа разнузданных матросов,
На вид спокоен смелый адмирал,
Он ждет без страха дерзостных вопросов.
Он знает: час решительный настал!..
Со всех сторон, как в стужу волчья стая,
Желая справить свой кровавый пир,
Подходят ближе, медленно ступая,
Они туда, где ходит командир...

– «Извольте сдать команду, чин и шпагу!
Нам царь не царь, и вы не адмирал.
Учтя всю вашу доблесть и отвагу,
Так повелел наш флотский трибунал!..»
Колчак, спокойно выслушав матроса,
Чеканя слово, точно звон монет,
У бухты стоя свернутого троса,
Толпе презренной бросил свой ответ:
– «Мой пост я вам охотно уступаю:
Я был и есть Российский командир,
Присягу я свою не нарушаю,
И для меня позорен ваш мундир!...
Но кортик мой с брильянтовой короной –
Царем в награду мне за службу был.
Не в вашей власти, кровью обагренной,
Отнять все то, что честно заслужил!..»

Колчак стоял в спокойствии бездушном;
Окинув взглядом палубу и порт,
Он кортик снял и жестом равнодушным
Переломил и вышвырнул за борт...
Толпа стояла в сумрачном смущенье
И расступалась медленно пред ним,
А Севастополь, бурный в отдаленье,
Стелил пожара будущего дым...



Стихи эти принадлежат человеку, более известному у нас как писатель Василий Ян (1875–1954), – автору известной исторической трилогии: «Чингиз-хан» (1930), «Батый» (1942), «К последнему морю» (1955), лауреату Сталинской премии первой степени 1942 года.
Была у Василия Григорьевича и иная, до недавних пор полностью скрытая от посторонних глаз, сфера деятельности: неафишируемое сотрудничество с Министерствами внутренних и иностранных дел Российской Империи и военной разведкой, за что, как говорят, он был удостоен даже двух орденов.
После окончания Ревельской гимназии и историко-филологического факультета Петербургского университета (1898) он в течение двух лет путешествовал по России, затем около полугода жил в Англии, работал в библиотеке Британского музея. По возвращении на родину в 1901 г., служил в канцелярии начальника Закаспийской области в Ашхабаде, изучал восточные языки и жизнь. В это время он побывал в пустыне Каракумы, Хивинском ханстве, ездил с экспедицией вдоль персидско-афганской границы.
Во время Русско-японской войны Янчевецкий военный корреспондент Петербургского телеграфного агентства. В 1908-1907 г. он снова в Средней Азии: служил в Переселенческом управлении Туркестана в Ташкенте.
В 1907-1908 гг. мы видим его уже в столице Империи. Состоя в редакции газеты «Россия», он по-прежнему много ездил по стране, но еще и преподавал латинский язык в 1-й Петербургской гимназии. Тогда же он создал один из первых скаутских отрядов «Легион юных разведчиков», консультируясь по этому поводу с полковником лордом Робертом Баденом-Пауэллом (1857–1941), личностью во многих отношениях примечательной.
В 1911 г. МИД Империи, под прикрытием документов корреспондента телеграфного агентства, направляет В.Г. Янчевецкого в Персию, где он встречался с Мохаммедом Али-шахом, которого в борьбе за престол поддерживала Россия (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/277436.html; https://sergey-v-fomin.livejournal.com/278602.html). С 1912 г. он уже в Константинополе, где, начиная с Балканской войны и вплоть до начала первой мiровой он собирал информацию о внутренней и внешней политике Энвер-паши, прежде всего о его контактах с Германией.
В 1915 г. Янчевецкого перебрасывают в Бухарест, а затем, в связи с неудачами Румынии в войне, – в Яссы, где он следил за настроениями румынской военной и политической элиты. Оставаясь там и после октябрьского переворота 1917 г., Василий Григорьевич был причастен к формированию добровольческой бригады полковника М.Г. Дроздовского, выступившего затем на соединение с Добровольческой Армией.



В.Г. Янчевецкий с супругой Ольгой Петровной (1890–1978), урожденной Виноградовой, дочерью штабс-капитана, выдающейся исполнительницей русских романсов, скончавшейся в Белграде, с детьми Михаилом и Евгенией. Бухарест. 1916 г.

Оставив заграницей супругу, В.Г. Янчевецкий с детьми вернулся в Россию и оказался в Сибири, добровольно поступив там на службу к адмиралу А.В. Колчаку. Впервые документы об этом были опубликованы в вышедшей в 2007 г. в Томске книге Е.В. Лукова и Д.Н. Шевелева «Осведомительный аппарат Белой Сибири: структура, функции, деятельность».
Согласно этим материалам, Василий Григорьевич 21 января 1919 г. был назначен исправляющим должность начальника Осведомительного отделения канцелярии Министерства народного просвещения. Под его началом была ежедневная фронтовая газета «Вперед», типография и редакция которой располагалась в железнодорожных вагонах.
Выходила она под девизом «Верьте в Россию». В одном из первых номеров (7 марта) было напечатано стихотворение ее редактора «В красной России»:

На месте прежних русских ратей
Царит один латышский полк.
Ликует банда красных братий,
И голос совести замолк.
Вся Русь в крови, в огне пожаров,
И мчится бешено вперед,
Влача израненный народ
Под хохот пьяных комиссаров.

А вот цитаты из некоторых статей В.Г. Янчевецкого:
«Придет наш день – день возмездия и расправы, и мы будем точно знать, кому нужно было издеваться над православием, истреблять русскую интеллигенцию и священников… Мы желаем, чтобы в этот день русский народ был неумолим и безпощаден, как судьба».
«Большевики обещали воюющим мир, безработным труд и всем – даровую землю. Но они отогнали насильно рабочих из фабрик в красную армию, подняли войну внутри страны, разорили крестьян и дают много земли только на кладбищах».
«…В революцию захотелось народу из-под отцовской опеки выйти… Вильгельм нам прислал Ленина, Троцкого… Собственную избу свою мы сожгли, а новой не построили… Для того, чтобы ввести “новый строй” – надо изгнать из России всех проходимцев, чтобы в родной избе мы сами были хозяева, мы – русские люди, и были бы мы все братьями».
Редакция следовала вслед за армией: 27 мая отправились из Омска в Екатеринбург, поближе к фронту; а после оставления города, с последними эшелонами, 24 июля вновь оказалась в Омске. Сохранившаяся телеграмма директора «Русского бюро печати» от 16 декабря 1919 г. зафиксировала последнее, перед крушением, местонахождение В.Г. Янчевецкого: «Еду поезде Верховного Правителя… Эвакуирую Ново-Николаевский район пользуясь любезностью газеты “Вперед” и имея две теплушки…»
29 декабря на станции в Ачинске произошел взрыв. «…Наш эшелон, – вспоминал впоследствии сын писателя Михаил, – двигался вместе с отступавшими войсками на восток, а под Ачинском был взорван и сгорел. Чудом все остались живы, только я, тогда восьмилетний мальчик, получил небольшое ранение и контузию. Долго в Ачинске оставаться было нельзя, и мы решили уехать в Урянхайский край, куда требовались учителя, потом, возможно, у отца были планы добраться до Китая, но это осуществить не удалось».
Так и остался Василий Григорьевич в подсоветской России. Стал писать. Среди его рукописей остались листки с незавершенной пьесой «Орлы на погонах», датированная 12 ноябрем 1928 г., главным героем которой был адмирал А.В. Колчак…



Продолжение следует.

ВЕНОК АДМИРАЛУ (4)




Александр КУПРИН

КРОВАВЫЕ ЛАВРЫ


И враги человеку домашние его.
Евангелие.


Лучший сын России погиб страшной, насильственной смертью. Великая душа – твердая, чистая и любящая – испытала, прежде чем расстаться с телом, те крестные муки, о которых даже догадываться не смеет человек, не отмеченный Богом для высшего самоотречения.
Одинокая, скорбная, горькая кончина!
Будет ли для нас священно то место, где навсегда смежились эти суровые и страдальческие глаза, с их взглядом смертельно раненного орла? Или – притерпевшиеся к запаху крови, все равно, будь это даже кровь великомученика, равнодушные ко всему на свете, кроме собственного сна и пищеварения, трусливые, растерянные и неблагодарные – мы совсем утратили способность благоговеть перед подвигом, хотя бы и безплодным, перед жертвой, хотя бы и напрасной, и расчетливо преклоняемся только перед успехом, сулящим нам еду и покой?
Отступлению Суворова через Альпы история посвятила одну из самых блестящих страниц. То были времена, когда красота и величие личного героизма зажигали сердца трепетным огнем. Настоящие герои современной войны – генерал Гинденбург и удушающие газы.
Усилиями своей воли и своего обаяния Колчак сумел создать и спаять Восточную армию. Дважды доходил он с нею до Урала и дальше и дважды отступал в неведомые, дикие глубины Сибири, имея за собою лишь тоненькую ниточку одноколейного пути, терпя все невзгоды жестокого климата и все неудобства огромных заселенных пространств. Задача, лежавшая перед ним, превышала, по своему неизмеримому значению и по своим исключительным трудностям, все, что когда-либо выпадало на долю русских государственных людей.
Но капризное счастье дважды отворачивалось от него, приготовляя ему не победные лавры освободителя, а кровавые лавры мученика. В какой мере эта участь была велением судьбы и в какой степени ее приблизили люди – об этом когда-нибудь скажет беспристрастная история.
Говорят, что Колчак был малодемократичен – и в этом одна из причин его неуспеха. Прочитайте вновь текст его присяги и его воззвание к русскому населению. Биение верного и правдивого сердца слышится в их каждом слове. Эти печатные документы хранятся до сих пор в крестьянских избах, за образами, как святыня, и, находя их, большевики расстреливают хозяев.
Говорят, он не умел ладить с социалистическими партиями и оттого лишился доверия общества. Наши недавние друзья и помощники особенно охотно выставляют вперед это внутреннее обстоятельство, легко маскирующее многие внешние причины. Но этот вопрос требует глубокого исследования.
Человеку предстоит назавтра идти в страшный, смертельный бой, в котором только два выхода – жизнь или гибель. Что ему надо накануне? Необременительная пища, крепкий сон до утра, чей-нибудь добрый, светлый взгляд утром и крепкое рукопожатие на пороге дома.
Если же он проведет тревожную ночь среди глупых споров, семейных дрязг, зловещих предсказаний, прислушиваясь к тому, как заранее торгуют его завтрашней кровью, – не требуйте от него на поединке ясности взгляда и крепости руки…
Я благоговейно верю рассказу о том, что Колчак отклонил предложенные ему попытки к бегству. Моряк душою и телом, он – по неписаному величественному морскому закону – в качестве капитана остался последним на палубе тонущего корабля.
Но если когда-нибудь, очнувшись, Россия воздвигнет ему памятник, достойный его святой любви к родине, то пусть начертают на подножии горькие евангелистические слова:
“И враги человеку домашние его”».


(«Новая Русская Жизнь». Ежедневная газета. Гельсингфорс. 1920. 7 марта.)


Продолжение следует.

ВЕНОК АДМИРАЛУ (3)




POST MORTEM


«Гибель Колчака…будет всегда ощущаться как жгучее обвинение в нелепом предательстве… Подсудимый во всех отношениях оказался выше своих судей».
Историк С.П. МЕЛЬГУНОВ.



НА СМЕРТЬ А.В. КОЛЧАКА

Когда бы он путём терновым
Вошел в спасённую Москву,
Венцом покрыли бы лавровым
Его победную главу.

Освобожденная Россия
Ему б молитвы принесла,
И был бы он тогда Мессия,
Её избавивший от зла.

Жестокий рок судил иначе;
Безстрашный вождь, прямой солдат, –
Не в схватке честной и горячей
Нашёл он ранний свой закат.

Своими честными очами
Он проглядел измены яд.
И, осуждённый палачами,
Он палачами был распят.

И там, в стране порабощённой,
Где он погиб, где он распят,
Под крик победы исступлённый
Знамёна красные горят…

Но день придёт, когда свободным
Порывом движима, страна
Склонит пред прахом благородным
Колени, горечи полна.


(Это стихотворение неизвестного автора было опубликовано 25 марта 1920 г. в выходившей в Праге газете «Славянская Заря».)


АДМИРАЛУ КОЛЧАКУ

Твоя звезда, как яpкий метеоp
На небосклоне гибнущей России.
Пpедательство и подлый пpиговоp,
И кpовь окpасит снег, как небо синий.

Твоя судьба...О, этот стpашный pок.
От южных бухт твой путь к снегам Сибиpи.
И видит Бог, ты сделал все, что мог!
Но все, что сделал ты – вpаги сгубили.

Погиб твой флот, и аpмию в снегах
Метели и вpаги похоpонили...
Не таял снег на золотых оpлах,
А над отчизной коpшуны кpужили.






(«Двуглавый Орел». Вып. 21. Берлин. 1921. 1/14 декабря. С. 41.)


Продолжение следует.

АНГЕЛУ ГРОЗНОМУ ВОЕВОДЕ – МОЛЕНИЕ




Господи Иисусе Христе Сыне Божий, Великий Царю безначальный и невидимый и несозданный, седяй на Престоле со Отцем и со Святым Духом, посли архангела Своего Михайла на помощь рабу Своему Василию, изъяти из руки враг его.
О великий Михайле архангеле, демоном прогонителю, запрети всем врагом, борющимся с ним. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру.
О чудный архистратиже страшный Михайле архангеле, хранителю неизреченных таин, егда услышиши глас раба Божия Василия, призывающаго тя на помощь, Михайле архангеле, услыши и ускори на помощь его и прожени от него вся противныя нечистыя духи, соблюди раба Божия Василия, в узах пребывающаго, от очию злых человек и от напрасныя смерти, и от всякого зла, ныне и присно и во веки веков. Аминь.