Павел Рыженко «Вторая Присяга». 2013 г. Фрагмент. В развернувшейся в эмиграции после выхода в свет книги И.П. Якобия полемике принял участие уже знакомый нам ученый-психиатр, участник русско-японской, Великой и гражданской войн полковник Н.В. Краинский: ВОЖДИ И ЗАВЕТЫ Двадцать два года прошло с того момента, когда заговорщики Государственной думы, в союзе с царскими генералами, окружавшего Государя в Ставке, и с высшими сановниками Империи, предали своего Царя и Верховного Главнокомандующего Действующей армией и отреклись от режима, олицетворявшего величие старой России. Февральские заговорщики направили Россию на путь гибели и предопределили тот путь Голгофы, который с непоколебимым достоинством и честью прошел Император Николай II. На протяжении двух десятилетий ядовитые газы революции продолжают дурманить мозги людей и заволакивать трагедию февральских дней 1917 г. туманом больных легенд и революционным бредом, искажающим дореволюционную жизнь и обезславливающим прошлое Великой России. Несмотря, однако, на победный клич революционных фанфар, уже пробивается на свет Божий горькая истина февральских дней. Пренебрежительно окрещенный революционной интеллигенцией «слабым Николашкой» и злобно прозванный настоящими революционерами «Николаем Кровавым», Государь воплотился перед лицом прозревшего общества в героя-Царя, в могучий по своей твердости, благородству, мудрости и чести образ. И даже легенде распутиниады не удалось наложить пятно на этого величайшего в своих поступках и благороднейшего по Своим идеалам Русского Монарха. Во всем ужасе предстала пред лицом отрезвевшего общества драма в Ставке, и из титанов переворота ее актеры превратились в предателей Государя, изменников Родине и виновников гибели России. Весь пресловутый февраль, весь период владычества самого глупого и самого безчестного Временного правительства, какое когда-либо знал мiр, и вся так называемая керенщина, окунулись в российский срам и только розовая эмиграция продолжает славословить этот позор русского народа и государства. «Иудин поцелуй» в сцене прощания Царя в Ставке завершил первую сцену Вальпургиевой ночи русской революции, а смрадные клубы революционного дыма заволокли на долгие годы душу русского народа. На ленте этого прошлого проявляются два деяния людей, виновных в февральской катастрофе. Первое деяние, мало замеченное, но огромное по своим последствиям, это «Быховское сидение» группы царских генералов, замешанных в февральском предательстве. Второе деяние, – это прозрение генерала Алексеева, его раскаяние и попытка спасти Россию созданием Добровольческой армии. Первая картина проявлена в истории генералом Головиным. Семь царских генералов в своем заключении вырабатывают знаменитую отныне программу отречения от старого строя, от исторической России, от заветов и чести Императорской армии. Генерал Головин говорит, что эта программа ничем не отличается от таковой и заветов Керенского и тождественна с программой Корнилова, который определенно становится на революционные и республиканские рельсы. По заветам Быховской программы в будущем Белые армии отрекутся, в лице их вождей, от Державного гимна, от исторического лозунга «За Веру, Царя и Отечество», а корниловские батальоны будут петь свой гимн о том, что «царь нам не кумир». Завершится осуществление этой программы надгробною плитой над традициями русского воинства в форме приказа № 82, как началась гибель Русской армии изданием приказа № 1. Попытка генерала Алексеева спасти Россию созданием Добровольческой армии отчасти искупает его роковые деяния в дни отречения в Ставке. Но его благим намерениям не суждено было сбыться: Белое движение Россию не спасло. В современной эмигрантской литературе розового колорита господствует течение, которое думает, что на трагические деяния февраля следует надеть шапку-невидимку: замолчать скорбные деяния предателей России и превратить бывшее в небывшее. Это мотивируется искуплением своих ошибок главными виновниками и созданием Белым движением «вождей и заветов», которые будто бы могут вывести Россию на путь спасения. Завет великого растлителя земли Русской – непротивление злу – едва ли применим к трагедии русского народа. В последнее время это течение особенно резко проявилось в нападках на прекрасную книгу Якобия о Государе Николае Втором. Выступают против осуждения и порицания деятелей февраля. Мотивами защиты их и замалчивания выставляются заслуги Белого движения и достоинство его вождей. Не оспаривая реабилитации Императора, предъявляется невыполнимое требование восстановить действительный лик Государя и Его деяний в трагические часы гибели России, и замолчать, если не оправдать, деяния лиц Его предавших и толкнувших на путь гибели. Эта же тенденция проводится давно в Обществе памяти Императора даже таким заслуженным деятелем Императорской России, каковым является генерал В.Е. Флуг. Как будто бы возможно одновременно защищать память Императора и чтить Его предателей! (Эта тенденция замалчивания деяний, погубивших Россия, послужила поводом для выхода моего из числа членов Правления Общества, каковым я состоял около десяти лет. Этим своим выходом я также выразил протест против совершенно недопустимого поступка удаления из числа членов Общества заслуженного монархического деятеля Николая Павловича Рклицкого. Последний сделал для восстановления светлого образа Императора Николая II один больше, чем все вместе взятые члены Общества в течение десятка лет, в своем печатном органе служа делу реабилитации покойного Государя от революционных клевет. Почтенный генерал В.Е. Флуг, не имея на то полномочий со стороны Правления, предъявил Н.П. Рклицкому требование выйти из состава членов Общества, хорошо понимая, что такой акт кладет тень на человека. Мотивировал он свое требование, или как он говорил пожелание, предложением лица – русского – занимающего в эмиграции высокое служебное положение. Таким образом, не может быть речи о частном порядке такого выступления. Наконец, главным мотивом моего выхода послужило то, что в числе почетных членов Общества памяти Императора оказался Б.М. Орешков. Деятельность этой личности прошла на глазах всей эмиграции. Я не сомневаюсь, что на любом суде революционное направление этого сподвижника одного из главных заговорщиков против Царя Челнокова будет точно доказано, но никто, конечно, не сомневается в том, что все симпатии этого лица стояли не на стороне Монарха, чтить Которого призвано Общество Его имени. Эта деятельность полно отражена в эмигрантской прессе и была предметом подробного обсуждения Русского комитета, зарегистрировавшего ряд очень печальных фактов из его деятельности. В таком выборе в почетные члены означенного лица я усматриваю полное неуважение к памяти Царя-Героя и думаю, что для восстановления престижа Общества оба последние акта должны быть не замолчаны, а отменены. К большому сожалению я сам поздно узнал об этом последнем деянии Правления и потому не мог реагировать раньше.) С этой точки зрения совершенно правильно поступил генерал Архангельский, выйдя из Комитета по постройке Храма-Памятника в честь Императора Николая II. Маститый царский генерал без колебания сделал выбор между Императором и Его предателями. Галлиполийцы. Еще предосудительнее указание, сделанное мне в письме, генерала на возможность расправы насилием со стороны родственников деятелей, поступки коих осуждаются. Против насилия есть противонасилие и тот, кто ведет борьбу за истину, не должен бояться таких угроз. Такое деяние со стороны близких лишь закрепило бы виновность их отцов. Я не постигаю, почему, например, нельзя осуждать Родзянко и Алексеева, а можно жестоко шельмовать Штюрмера и Меллер-Закомельского: ведь и у них есть близкие, живущие между нами. И, конечно, ни один здравый человек не станет переносить ответственность за деяния исторической личности на их родных и потомство. Громы, разразившиеся из розово окрашенных туч революционного небосклона на правдивое слово г. Якобия о благороднейшем Русском Императоре, ядовитыми молниями пронзили вместе с автором труда о Государе и тех блаженной памяти русских «черносотенцев», которые не пожелали стать врагами безкровной дамы в лучезарном одеянии, именующейся русской революцией. На «черносотенный лубок» горячего русского патриота обрушился бывший сановник Императорской власти Тхоржевский, прошедший хорошую школу министра-ренегата Кривошена. Он, пренебрежительно-снисходительно третируя Великого Императора, обратил свои симпатии к тем новым силам и людям, которые и до сих пор славословят революцию и поют сладкие песни Государственной думе. И даже настоящее солнце воскресения России не привлечет к себе этих заблудших душ предреволюционных деятелей и бывших императорских чиновников. Любопытно, что эти защитники памяти деятелей февраля ни словом не обмолвились в те дни, когда память Императора и Династии шельмовалась журналистами Ксюниным и Глуздовским и когда в эмигрантских кругах проявлялось явное неуважение к императорскому прошлому, а когда против этого поношения выступили 24 офицерских организации, со стороны непредрешенческих вождей последовали репрессии против подписавших протест. На этом фоне в эмиграции возникло течение, созданное и поддерживаемое творцами непредрешенства, противопоставляющее Белое движение, как военное, таковому Российской Императорской армии, а заветы Белого движения – идеологии Императорской России. Нисколько не обезценивая заслуг бойцов Белой армии, я, как участник Белого движения, не могу не подчеркнуть того факта, что все герои полей сражения гражданской войны были доблестными офицерами Великой войны, а молодежь, беззаветно умиравшая в рядах бойцов, была воспитана Императорскою Россией и тогда от нее не отрекалось. Чтобы читатель не подумал, что это говорит человек не прошедший горнила гражданской войны и чтобы оправдать свое право иметь суждение о Белой армии, я приведу здесь отрывки из официальной аттестации моего боевого начальника: «В моменты боя, в связи с незаурядным мужеством, каждый раз находили ученого доктора медицины в самых передовых линиях с винтовкою в руках, положения, из которых он выходил неизменно в числе последних, зачастую прокладывая себе путь штыком и пулею. Многократно присоединялся с разрешения ближайшего начальства к передовым разъездам или дозорам, отправлявшимся на самую рискованную разведку…» Деятельность же моя по расследованию злодеяний большевиков, как члена Особой комиссии при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России засвидетельствована и аттестована приказом большевиков, поставившим меня вне закона, приказом генерала Рерберга в Киеве и официальною квалификацией высоколестной для моей деятельности и личности, данной бывшим начальником штаба генерала Деникина генералом Махровым Югословенскому суду в процессе моем с бывшим деятелем чека. Могу уверить, что не непредрешенческая идеология толкала меня на путь убийства себе подобных. Я, как и огромное большинство соратников, пошел в ряды Добровольческой армии во имя спасения великой исторической России, а вовсе не в защиту Быховской программы и будущих вождей Белого движения. Поля сражений были полны подвигов и безграничной храбрости добровольцев и их боевых начальников, которые тогда не носили титула «вождей». Безконечно трудна была обстановка этих боев. Но в конечном результате вся белая война окончилась поражением, а поражениям обыкновенно воздается должное, но о них не гремят военные фанфары. И даже если воздать военачальникам Добровольческой армии все должное, разве может их участие в контрреволюционных боях затмить подвиги, совершенные ими на полях сражений Великой войны? Почему отступают на задний план засвидетельствованные в истории подвиги генералов и героев Великой войны, тех же Деникина, Врангеля, братьев Драгомировых, Барбовича и многих других? Разве можно сравнить то, что совершили эти герои во время Великой войны, с теми поражениями, которые они – не по собственной вине – претерпели в войне гражданской? Русский лагерь на Лемносе. Я, как участник катастрофы на Мазурских озерах, могу в душе утешаться тем, что я исполнил свой долг, но разве печальный разгром в Гольдапе может послужить основанием для гордости уцелевшего? Величайшее унижение есть плен или интернирование разбитой армии на чужбине. Каким образом галлиполийское сидение или страдания на Лемносе (которые я также претерпел) могут стать объектом гордости? И когда я гляжу на галлиполийский значок, я вижу в нем символ российского горя и страдания, а не величия подвига. В последнее время в печати появились два оповещения идеологов Белого движения, – письма генералов Деникина и Драгомирова. Генерал Драгомиров в своем манифесте в унисон с теоретиками непредрешенства призывает к соблюдению заветов вождей Белого движения. Каких вождей и каких заветов? Алексеев, Корнилов, братья Драгомировы, Врангель, Барбович, Абрамов и многие, многие другие, ныне возведенные в сан вождей Белого движения, для меня суть герои Императорской армии, многих из которых я помню еще по Маньчжурии. Они – бывшая опора государства Российского и тогдашние их заветы были заветами Императорской России, а они были доблестными воинами, а не вождями. Они остались лично героями и на полях сражения Белых армий. Но как военачальники они эту войну проиграли. Я знаю заветы исторической Императорской России и заветы Императора Николая Второго. Это – безграничная любовь и преданность России. Это шестая часть земной суши, занимаемая Россией. Это завет Царя-Освободителя, данный русскому народу: «Осени себя крестным знамением, русский народ, и живи счастливой свободной жизнью». Это – честь воинская, благородство и героизм. Символы Великой России – это Державный гимн и лозунг «За Веру, Царя и Отечество». О каких лозунгах и заветах говорит генерал Драгомиров? О заветах Алексеева? Но этот маститый генерал дореволюционного времени воплощал в себе полностью заветы Императорской России и никто, конечно, не станет считать заветами его февральские роковые деяния. И в период добровольчества генерал Алексеев мечтал вернуть армию к Императорским знаменам и исправить свои ошибки. Считать заветами свержение Императора и арест Семьи? – Это только проявление бредового массового безумия, когда лучшие люди не ведают того, что творят. Завет генерала Деникина – «единая, неделимая Россия»? Но ведь это только кусочек заветов Императорской России! У генерала Деникина на полях сражения Великой войны есть настоящие заветы Великой России: это традиции Железной дивизии, которою он командовал и пример Луцкого прорыва. Недосказанный завет Врангеля – это «хозяин земли Русской», под которым тогда в Крыму все разумели Императора Всероссийского. Об отрицательных заветах быховских генералов – об изъятии гимна, об отречении от исторического лозунга, о приказе № 82 – говорить не стоит: их надо скорее забыть, ибо это есть проявление бреда, а не заветы. И пусть в будущем, когда апостолы непредрешенства будут говорить о заветах, поясняют – о каких? Я таких заветов не знаю и на полях сражений Белых армий о таковых не слыхал. Заветы же Корнилова и Керенского мне чужды. Автор «манифеста», генерал Драгомиров – доблестный генерал Императорской армии. Это бывший превосходный главноначальствующий Киевской области во время добровольцев, под начальством коего я имел высокую честь служить. Он сын маститого героя турецкой войны, при трех Императорах бывшего в числе столпов Империи. Каким образом этот герой свернул с пути своего отца и своего лично и попал в стан непредрешенцев, – для меня непонятно. Как мог этот воин отречься от суворовских заветов «ч…… моста» и стал в подчинение тому «навозу», который, по выражению командующего Добровольческой армией, она во время Ледяного похода «тащила на своем хвосте»? В дни уличных боев в Киеве, которые я вел в составе офицерской роты и Волчанского отряда, я видел генерала Драгомирова проезжавшего под огнем эти участки в форме генерала Императорской армии. И как невероятно показалось бы мне тогда тень Абрама Михайловича в тоге апостола непредрешенства, допускающего отречение от Императорских знамен и отрекающегося от грядущего законного Царя всея России! И сравнивая два образа: прежнего полководца Императорской армии и нынешнего вождя непредрешенства, я бы хотел, чтобы мои глаза не видели, а уши не слышали откровений этого второго деятеля. Я лично всегда симпатизировал Абраму Михайловичу, служил в свое время под ближайшим начальством его отца, и, конечно, скорблю, что близким к этой доблестной семье является такой вредитель Императорской России, как генерал Лукомский. Есть метаморфозы, которые я, несмотря на мою компетентность в душевных надрывах, как профессор психопатологии, отказываюсь понимать. Второе выступление принадлежит генералу Деникину. И к этому генералу я был проникнут симпатиями и уважением. Участием в возглавляемом им движении я когда-то гордился. Лично я очень дружен с одним из его ближайших сотрудников, генералом Махровым. И я знаю, что в нашем мiровоззрении есть много общего. Но политические наши тенденции совершенно различны. Я сторонник заветов Великой России, а не Белых вождей. Я чту военную славу Деникина во время Великой войны и былую верность славной Железной дивизии Императорам Всероссийским. Но я не приемлю и не уважаю заветов генерала Деникина времен заката его славы и гибели России. Судьба дала генералу Деникину в удел полное поражение и провал похода на Москву. Заветы Деникина не были приняты русским народом. Мы хорошо помним отношение к «деникинским кадетам» и «золотопогонной сволочи» русских народных масс и полуинтеллигенции. Не признаны были деникинские идеалы и огромным большинством его бойцов, которые были настоящими русскими офицерами и монархистами по убеждению. Наконец, фатальное «особое совещание» с участием разрушителей России и с приобщением к Белому движению Струве и Савинкова окончательно вонзило нож в спину гибнувшей России. Что же теперь на закате дней своих и пред лицом гибнущей России говорит генерал Деникин? Он воздает славу Корнилову и его заветам. Он говорит об идеологии вождей РОВСа, о непредрешенстве, о неслиянии с движением, кристаллизующимся вокруг Законного Преемника Престола Российского. Он требует замалчивание трагических дней Ставки и реабилитации ее деятелей. Напрасный труд. То, что вошло в историю – не вычеркнешь, как не вычеркнешь и заслуг генералов Алексеева, Деникина и других со страниц истории Великой войны. Как психиатр, я могу понять поступки, совершенные в состоянии безумия. Но простой смертный, с душой русского человека, едва ли сможет примириться с пережитым срамом. Законы массовой психологии владеют событиями. После страшного повального бреда наступает протрезвление. Но инерция психической заразы велика и долго еще над гибнущей Россией будет царствовать мрак, пока не прорвут его свежие силы воскресения. С этой точки зрения выступления двух бывших генералов великой Русской армии представляют собой отголоски того страшного бреда, который уничтожил державу Российскую. Возразить им надо и я делаю это с тем более тяжелым сердцем, что обоих этих исторических деятелей я лично уважал и был проникнут к ним искренними симпатиями, как к героям, доблестно послужившим в свое время Великой Императорской России. Профессор Н. КРАИНСКИЙ Н.В. Краинский «Вожди и заветы». Белград. 1939. С. 1-8. Продолжение следует.