БЕЗ ЦАРЯ В ГОЛОВЕ (28)
Павел Рыженко «Вторая Присяга». 2013 г. Фрагмент.
Впоследствии авторам многих из опубликованных в то время газетных заметок наверняка хотелось, чтобы о них не вспоминали. Но сохранились газетные подшивки, а вместе с ними и память о безчестье тех, кто попытался свалить свою слабость и неверность на Государя, оболгать Его и Царицу и Их Россию.
Но были тексты, написанные не под влиянием момента, не являвшиеся данью корпоративной солидарности участников белой борьбы, – хорошо обдуманные, выношенные, принадлежавшие тем, кто еще до революции играл роль в управлении страной, оказывая существенное влияние на ее внутреннюю политику и неся таким образом частичную ответственность за то, что в конце концов случилось с Россией.
КРУШЕНИЕ РУССКОЙ ВЛАСТИ
О книге И.П. Якобия
Нашумевшая книга г. Якобия «Император Николай II и революция» посвящена памяти Государя и Его Семьи. Весь доход от русского издания предназначен на сооружение в Брюсселе православного храма в память Царственных Мучеников. Автором собрано довольно много живых черт Государя и Его близких, – и множество данных, убийственных для пособников революции.
Казалось бы – прекрасная книга?
Нет. От нее расходятся во все стороны злобные волны, – разъедающие темные лучи ненависти. Около нее уже возникли в русском национальном лагере споры, расхождения, – чуть не расколы. Отчего?
Оттого, что сама книга внушена – вразрез с ее добрыми целями, – внутренне-злым чувством: свести какие-то счеты, задрать, изобличить, изничтожить. С каким-то сладострастием автор чернит честные имена: наводит, косвенно, тень на лояльность в предреволюционные дни В[еликого] Кн[язя] Михаила Александровича; косвенно отрицает за ген. Корниловым даже его военную храбрость («герой австрийского плена»). Зато ему люб – Распутин. Гнусный червь, точивший – самый корень русской монархии!
«Распутин во дворце – это осуществление мечты русских Царей!» – вызывающе восклицает автор.
Что же? Он обещает русской монархии и в будущем это счастье, эту «мечту?» – «Распутина во дворце?» И его секретаря – Симановича – в городе? Какой странный, какой презренный вкус у этого монархиста.
Отчистить, отскоблить от чудовищной клеветы светящиеся лики мучеников, – Государя, Государыни, Их Детей, – было необходимо, радостно и легко. Но это сделано до г. Якобия. Он же хочет вывернуть наизнанку все, и втащить в чистый блеск и Распутина! Сделать его трагическую черную тень не случайным, а каким-то вечным спутником Царской памяти.
И для этого извращается историческая перспектива! Г. Якобий судит людей, не чувствуя исторической обстановки.
Душевное жизненное благородство Императрицы, увенчанное Ее сияющей смертью, не обязывает историка приписывать ей политическую непогрешимость. Нет ни малейшей надобности приписывать и Самому Государю ту цельность воли, которой у Него не было.
Не нуждаются чистые, светлые имена погибших ни в какой фальсификации и подделке! Желали только добра России, этим одним горели, кровью это запечатлели…
Но больных исторических тем надо или не касаться вовсе, или уже говорить правду. История г. Якобия (– «якобы история»!..), как всякий убогий черносотенный лубок, – не поможет: в его трактовке русская революция и одиночество Государя – необъяснимы.
Фронтиспис книги И.П. Якобия «Император Николай II и революция».
Основное политическое искажение в книге г. Якобия заключается в том, что он приписывает Императрице Александре Феодоровне власть и права «Монарха» [Здесь и далее мы восстанавливаем принятое написание с прописной буквы слов, связанных с Императорской властью, игнорируемое автором статьи. – С.Ф.]. По мнению г. Якобия, в России был при Императоре Николае II не один Монарх, а два Монарха: Государь и Императрица. Автор все время так и пишет: «Монархи». Генералы изменили «Монархам» (стр. 81). «Кто, кроме Распутина, мог рассказать Ей о цене трамвайных билетов или о том, как в булочных отвешивают хлеб? Все это ускользнуло бы от внимания правительства и Монархов» (стр. 82). «В глазах Монархов виноват один Гучков, а бедный старик Алексеев – его жертва» (стр. 105). Это – не обмолвка! Та же мысль проходит через всю книгу Якобия. Впоследствии – «для Монархов начинается уже тюремный режим», «следствие и суд над Монархами» (стр. 236). В начале книги читаем: «Чувство презрения к малодушным и крамольным столичным неизгладимо осталось в сердцах обоих Монархов» (стр. 28).
Углубляясь в русскую историю времен Императрицы Анны Иоанновны, г. Якобий с восхищением рассказывает, как гвардейские офицеры кричали: «Смерть крамольникам! Да здравствует Самодержавная Государыня!»
Но совершенно тот же возглас звучит в душе и в книге г. Якобия по отношению к Императрице Александре Феодоровне. Между тем, в отличие от Анны Иоанновны, Императрица Александра Феодоровна никогда Монархом не была и жила в совершенно другую эпоху, когда непосредственное «правление Императрицы» резко противоречило всему русскому правовому и политическому сознанию (в том числе и гвардейскому). Вдобавок, выбор Императрицей политических деятелей был исключительно неудачен.
Преклоняясь перед Ее душевной цельностью, нельзя поэтому не осудить самым резким образом тех царедворцев, двоедушных или бездушных, которые внушили Ей (с выгодой для них самих) эту злополучную мысль: «Государь на фронте, Вы, Ваше Величество, управляйте Россией».
Достаточно было неужившемуся с Думой и своими же министрами И.Л. Горемыкину встать на эту почву – политического доклада Императрице, – и он в две недели «одолел» всех тех, с Кривошеиным во главе, кто понимал, что воевать с Думой – в дни теперешней войны – нелепо. Но тот же Горемыкин очень скоро и с неожиданной для него легкостью «вылетел» на том же вопросе о Думе, как только Распутин подсказал вместо него Штюрмера, уже совершенно неприемлемого ни для Думы, ни вообще для честных людей.
Так, шаг за шагом, русское правительство, теряя самостоятельность, превращалось понемногу в безвластную «канцелярию Императрицы Александры Феодоровны». Последний управляющий этой канцелярией, кн. Н.Д. Голицын, был уже совершенно пуст и безпомощен: при всей своей преданности ничем уже не мог помочь Государыне.
Опираться ведь можно только на то, что способно сопротивляться.
И угодничество на верхах власти – предательство.
Иначе судит г. Якобий. Его политическая философия чрезвычайно проста: он «против» Думы и «за» Распутина. Жалкая роль Думы в дни революции дает его позиции какую-то видимость оправдания… Но только видимость!
Настоящие русские историки – Ключевский и Платонов, большие ученые, большие русские люди, судили совершенно иначе. Они ставили введение народного представительства выше всех других дел Государя. В полном согласии с Платоновым и Ключевским, так судил и П.А. Столыпин, сам неплохо «делавший» одно время русскую историю.
В свою очередь, Платонов с величайшим уважением отзывается о Столыпине. Останемся же и мы с этими людьми, с их суждениями! Прочь темные лакейские наговоры!
Когда надо «похвалить» Царствование Императора Николая II, тот же г. Якобий первым делом хватается за «громадное государственное преобразование: введено народное представительство». Но и все остальное, лучшее, что было тогда сделано: буйный рост народного достатка, сильнейший рост народного просвещения, крестьянское землеустройство, «семимильные сапоги» в ходе заселения Азиатской России, – все это приходится главным образом на вторую, думскую половину Царствования. Недаром Бисмарк находил, что «палаты – лучшее возбуждающее средство для чиновников»! Как подтянулось при Третьей Думе правительство! Каким свежим ветром творчества и свободы потянуло тогда в России! Не случайно же!..
Витте, Столыпин, Третья Дума, – вот основные «козыри» последнего Царствования. Не Штюрмер. И не кружок Вырубовой.
Однако, Столыпин, будучи «за» Думу, уча «ладить» с ней и беречь ее, всегда сохранял властную, ведущую роль за правительством.
Тот же Столыпин, будучи резко против Распутина, упрямо и неизменно высылая его в Тобольск, никогда не выносил этой глухой, упорной борьбы наружу.
Проверим же его властным, имперским, рыцарским обликом – нашу политическую совесть и наши исторические воспоминания.
Приходится – раз уж г. Якобий так напирает на эту оскорбительную для русского чувства тему, договорить и о Распутине до конца.
Столыпин, не обращая внимания ни на чье неудовольствие, был к «распутинщине» безпощаден. Но при нем это влияние не было еще настолько сильным и жутким, чтобы принимать крайние меры. Зато, если бы уже Распутину суждено было тогда исчезнуть, то при Столыпине эта тайна никогда не была бы выброшена на улицу с таким грохотом и позором, с таким развязным, – чисто протопоповским! – идиотизмом.
Царское Правительство. Агитационная открытка, выпущенная временщиками.
Государь часто (но редко – до конца!) противился внушениям Императрицы, исходившим от Распутина, и Сам его влияния не испытывал.
Из книги воспоминаний Дворцового коменданта Воейкова мы знаем, что исчезновение Распутина, даже запоздалое, даже столь отвратительно-совершенное и разглашенное, вызвало у Самого Государя чувство, скорее, – тайного облегчения…
Еще бы! Как ни занятно теперь откапывать «вещие» словечки Распутина (или приписывать ему их задним числом, с чьих-то россказней!), но это праздное, легкомысленное занятие не изменит рокового, зловещего значения этой фигуры. Трагическая судьба сплела его с болезнью Наследника. Он, не без помощи темных плутней, тибетского лекаря Бадмаева, вовсю использовал свои гипнотизерские, врачебные «дарования»; влез, с ногами, в жизнь Двора (при посредстве Вырубовой) и в политику.
Распутинскою пьяною похвальбой впервые было разрушено в сердцах служилого слоя обаяние Русской Монархии. Его вмешательство в назначения, «смотрины» им министров и губернаторов были надругательством над русской служилой честью; а в чувстве чести – душа Монархии! Почему-нибудь же волновались из-за Распутина и Столыпин, и Члены самой Династии, и Думбадзе, и министры, готовые чуть не сами на убийство, и генералы… Что же, все это были «обезумевшие изменники»? Откуда же явилась и жутко росла тогда мертвящая «пустота» вокруг Трона, – предвестница революции?
Многие верные слуги отставлялись тогда, и с внутренним отчаянием отходили.
Не будем преувеличивать. Ясно, что основной причиной переворота была война. Простому народу было на Распутина «наплевать»; скорее могло даже понравиться – «мужик во Дворце». Но для служилого слоя Распутин был – нож острый: «не ему же мы служим».
Когда война вызвала в низах слепое, животное, немедленное желание мира, тыловой бунт низов был неожиданно поддержан, – против Трона! – русскими «верхами», бывшими, наоборот, за войну. Почему же?
Тому было две причины. Меньшинство, очень слабое, очень немногочисленное, но зато очень упорное, стремилось вырвать власть для себя, пользуясь военными затруднениями и злостно разжигая клеветнические легенды о Распутине («немецкий агент» и прочее). Но эти «общественные агрессоры» (Гучков, Милюков и Ко) выдвинулись только потому, что ослабело сопротивление им огромного патриотического большинства Думы, Гос. совета и армии. Самым важным и самым преступным, – было генеральное непротивление. Но тут сыграло роль то, что у многих душа была опустошена и отвращена от власти правдой о Распутине, – о его влиянии. Легкомысленно-доверчиво многие потянулись тогда на фронте – к Думе, сами ее не зная… Воображали, что все перемены ограничатся появлением на Престоле Сына или Брата Государя.
А Дума, как всякое общественное мнение, как всякое народное представительство, представляла собою женское начало, – женскую неустойчивую стихию в политике. Этой стихией надо уметь владеть. Тогда она полезно дополняет и, в свою очередь, с безсознательной чуткостью, жизненно направляет работу власти.
Но – горе стране, если, взбудоражив эту стихию, да еще обозлив ее, дать ей выйти из берегов!
Так и случилось у нас в дни революции. Тот же Платонов в своем «Учебнике русской истории» (Пекин, 1919 г.) правильно считает основной причиной переворота – «разлад с Думой». «Правительство, – пишет он, – осталось в уверенности, что можно управлять страною вопреки ее настроениям. Тогда и последовал государственный переворот».
Дума возглавила уличный, солдатский, тыловой бунт, превратив его в революцию.
Можно было расстрелять безымянный бунт (такие бывали и в других странах), – но нельзя было найти на фронте воинские части и двинуть их на столицу для расстрела Думы, т.е. идеи народного представительства.
Революции в первые дни еще противостоял «фронт»; но «правительство» давно уже было пустым местом.
Вот наше горе! Государь – и вся волевая, мужская энергия России были поглощены фронтом. А в тылу – друг другу противостояли, на верхах, только две взаимно ожесточенные, женские психологии: Императрица – Дума.
В составе правительства оставался еще кое-кто из дельных старых министров; но власти – не было. Твердое, властное, мужское начало ушло из Совета министров в последний раз с А.Ф. Треповым.
Отречение Государя вконец выключило «электрический ток» русской власти и Россия погрузилась в кромешный мрак. Психология Временного правительства была всецело женски-безпомощною. Уголовное, грубо-преступное, зато знающее «чего оно хочет», начало власти явилось, увы! Только с большевиками.
Внутренней причиной революции – вне войны – был, таким образом, кризис русской власти: ее отсутствие; подрыв привычки повиноваться определенному строю.
А Императрице, в Ее страстной, цельной душе, ошибочно представлялось «уступкой другим» то, что было бы разумным и трезвым самосохранением власти… Императрица болезненно убеждала Государя «не уступать ни за что», пока, наконец, Сама не телеграфировала Ему – когда все уже было поздно: – «уступки необходимы».
Между тем, в плоскость «уступок» не следовало вовсе переносить вопроса. Задача была: сохранять рутину власти и послушания и не ставить ребром острых вопросов в невыгодную для себя минуту.
В начале войны, – как и в первые месяцы неудач, – Дума была полезна, разжигая порыв к защите и деловую энергию снабжения. Но впоследствии Думу, в дни затяжной войны, умнее всего было просто не собирать, держа у власти будничное правительство «защитного цвета», одетое «в военный мундир», из людей назначенных Троном, но не раздражающих нарочито общественного мнения. Так можно было, – и должно было, – дотянуть до победы, тогда уже близкой. А с победой – все было бы открыто и позволено Трону!
У нас же Думу держали в сборе, но ею пренебрегали; шла вторая, внутренняя война.
Между тем, снизу подымалась, грозя все захлестнуть, новая, совсем другая волна: зрел «совдеп». Но этот совдеп прорвался к революции только под прикрытием думского национально-государственного флага; иначе ему вовремя, в первый день, свернули бы шею. Никогда генералы (тот же Алексеев) не стали бы убеждать Государя отречься в пользу совдепа. Генералы верили Думе, – т.е. детски верили вместе с Думой, что будет Императором или Регентом Вел. Кн. Михаил Александрович, – «И все успокоится»… (!).
Поруганная тогда, растоптанная солдатскими сапогами, Русская Монархия была заменена для России – двадцатилетним адом. Через эти «врата адовы» Россия может выйти снова к Монархии.
Есть духовный залог этого воскресения: нравственное величие, проявленное Царской Семьей в дни Ее гибели. Какое яркое воплощение безвинно оклеветанного благородства: Государь, Императрица, Дети!..
Став на колени, жарко молимся мы о Них и с Ними. Чистый блеск Их мученического венца благословит будущую Россию.
Ив. ТХОРЖЕВСКИЙ
«Возрождение». № 4192. 14.7.1939. С. 4.
Иван Иванович Тхоржевский (1878–1951) – родился в Ростове-на-Дону Окончил Тифлисскую гимназию и юридический факультет С.-Петербургского университета (1901). Оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. Чиновник канцелярии Комитета министров (1901). Дежурил при С.Ю. Витте (1904-1905). В годы правления П.А. Столыпина – помощник начальника Переселенческого управления (1906). Ближайший помощник А.В. Кривошеина. Камергер Высочайшего Двора (1912). Управляющий канцелярией ведомства землеустройства и земледелия (1913), в 1915 г. переименованной в Министерство земледелия. Подал в отставку (июнь 1916). Председатель совета акционеров Нидерландского банка для Русской Торговли (дек. 1916). Член правления Русского торгово-промышленного банка. Акционер Петроградской промышленной мануфактуры «Треугольник». Член совета Всероссийского общества здравниц в память войны 1914-1915 гг., состоявшее под покровительством Императрицы Александры Феодоровны. После октябрьского переворота 1917 г. – активный член созданной в Петрограде по инициативе А.В. Кривошеина тайной монархической организации «Правый центр». Выехал в Гельсингфорс (лето 1919). Инициатор создания в Финляндии «Общества для борьбы с большевизмом». Переехал в Париж. Управляющий делами Совета министров созданного Врангелем в Крыму правительства, возглавлявшегося А.В. Кривошеиным (сент.-ноябрь 1920). Возвратившись в Париж, стал активным сотрудником русской эмигрантской прессы (в т. ч. журнала «Часовой»). Постоянный сотрудник газеты «Возрождение», выходившей вплоть до второй мiровой войны. Переводчик, литератор. Председатель Национального объединения русских писателей и журналистов во Франции (с 1937). Масон; состоял в ложе «Астрея» (Париж. 1922). В 1936 г. сотрудничал с Национально-трудовым союзом нового поколения. Входил в Особую комиссию по делу Скоблина (1937). После войны был редактором журнала «Возрождение», начавшего выходить в 1949 г. Скончался в Париже. Похоронен на кладбище Сент Женевьев де Буа. Воспоминания и некоторые очерки вошли в кн.: И.И. Тхоржевский «Последний Петербург. Воспоминания камергера». СПб. 1999.
Продолжение следует.