БЕЗ ЦАРЯ В ГОЛОВЕ (6)
Павел Рыженко «Вторая Присяга». 2013 г. Фрагмент.
Постскриптум
Ваше Высокопревосходительство!
Судьбе угодно было свести нас на чужбине, в хорватском частном доме за чайным столом. Вы были в форме полного генерала при погонах. В завязавшемся разговоре вы стали поносить покойного Русского Императора, выразив свое о Нем мнение. Я прекратил тогда этот разговор, как выходящий, по моему разумению, за всякие пределы приличий в данной обстановке в иностранном обществе. Ныне же, как военный врач, участник всех войн и как русский гражданин, я считаю своим долгом выразить вам свое негодование по поводу поругания вами покойного Императора. Мне были бы совершенно безразличны ваши личные мнения. Но, как русский генерал, вы так говорить не смеете – снимите сначала форму.
Во время Великой войны я был в составе второй армии генерала Самсонова и помню сдачу вашего корпуса у Сольдау. Изменник и предатель Царю не может выполнить своего долга. И не вам, сдавшему свой корпус и пошедшему в позорный плен к немцам, судить Русского Царя, с презрением отвергнувшего предложение германцев и свято выполнившего до конца Свой долг.
Без всякого к вам уважения…
(подпись).
***
Старый генерал-адъютант, через которого было передано это письмо, улыбнулся в свой длинный ус.
– Однако, – сказал присутствовавший при чтении письма штатский. – Ведь, получив такое письмо, придется вызвать вас к барьеру.
Старый генерал-адъютант еще раз улыбнулся спокойно и, махнув рукою, сказал:
– Не безпокойтесь! Не из таких.
И подлинно, генерал с большою головою оказался не из таких.
ПАНИХИДА
…На острове Лемносе жаркий день. Сегодня скорбная годовщина события из жизни революции. Два года (В действительности три, т.к. речь может идти лишь о 1921 годе. – С.Ф.) тому назад убили Русского Царя. Начертано в законах вечности, что раб, взбунтовавшись, низвергнув властелина, сначала топчет свой кумир. Потом лягает «бывшего», как льва Эзопа лягал осел. Потом, наиздевавшись, подлый раб вонзает нож в тело господина…
…На острове бугор, а на бугре маркиза-шатер. В нем церковь. Сюда лениво тянутся и медленно идут… Их мало. Не считает долгом чести русский почтить покойного Царя. Из тысяч беженцев здесь нет и сотни.
Русское кладбище на Лемносе.
В очерке речь идет о греческом острове Лемносе, на который, после эвакуации Крыма, была вывезена часть Белой армии (до 9 тысяч человек, главным образом казаки). Среди них были и казаки бывшего Собственного Его Императорского Величества конвоя (что важно в связи с контекстом очерка Н.В. Краинского). «О. Лемнос, – писал очевидец, – находится в непосредственной близости от Афонского полуострова и вполне понятно, что, очутившись там, русские люди, взирая на видневшиеся очертания русских Афонских монастырей, мечтали о том, чтобы попасть туда, и многие из них, пережив ужасы революции и гражданской войны, несомненно поступили бы в Афонские монастыри и остались бы там навсегда. Но, увы, доступ на Афон для русских был закрыт. Все хлопоты о разрешении русским беженцам въезда на Афон оказались безуспешными» (Епископ Никон (Рклицкий) «Жизнеописание Блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого». Т. V. Нью-Йорк. 1959. С. 9). Даже приближение к Афону было строжайше запрещено русским, словно прокаженным. Афонский Кинот с холодной безсердечностью отвергал все мольбы русских верующих.
Исподтишка бросает взгляд кругом пришедший. Напрасно: уже надеты маски. Люди осторожны. Молчат, не доверяя друг другу.
Вчера осмелились: решились отслужить панихиду в день смерти Императора. Долго думали, судили: можно ли? Удобно ли здесь, на Лемносе, помолиться за убитого Царя? И сильно, не будет ли неделикатно объявить о панихиде по лагерям? Пугливо озираясь, пророчили, что «мало ли что может быть? Ведь политическое дело тонко».
– Не лучше ль потихоньку? Без шуму, знаете?..
И шепчет сам себе: «Идти иль не идти?» А ночью, наедине переживает стыд. «Потом ведь нелегко будет отречься… Не стоит путаться в историю… Пусть делают другие»…
Решили сделать дело тихо, по-семейному… Робко заявили коменданту и друг через друга оповестили «своих».
По лагерю нежданно прошел «герольд» и возгласил, что завтра будет панихида по «бывшем Царе Николае Александровиче»…
Смелый голос из палатки отозвался:
– Неправильно титулуете: «Его Императорское Величество, Государь Император!»
Молчали «бывшие». Не протестовал никто. И каждый только думал: «Идти иль не идти?»
Инициаторы пошли сначала за разрешением к коменданту.
Комендантом на острове был «осторожный и скрытный» генерал-лейтенант Федор Федорович Абрамов (1871–1973) (В. Даватц «Очерки пятилетней борьбы» // «Кубанец». Издание Кубанского казачьего союза. № 157-158. 1992. Июнь-июль. С. 34). Участвовал в русско-японской, Великой и гражданской войнах. Командовал различными донскими казачьими частями. Перед революцией в звании генерал-майора был начальником войскового штаба Войска Донского. Гражданскую войну закончил в звании генерал-лейтенанта, командующим Донским корпусом, в который были сведены все донские казачьи части, находившиеся в Крыму. Занимал в РОВСе высокие должности (вплоть до председателя). После разоблачения его сына Николая, как большевицкого агента, вынужден был оставить эту должность. (Подробнее о нем см. о нем в наших комментариях далее.)
Маститый старец, полный генерал с двумя Георгиями. Русский воин увенчанный наградой Государя, – он брал когда-то Эрзерум.
Хитро смотрит острый взгляд из-под седых бровей. Ищет слов и думает: «Ах, эти патриоты!»
Лукавит старец и в тайной думе говорит:
«Служите! А я – шалишь! – Я не дурак, чтобы пойти молиться за бывшего Царя!»
Он разрешает: «Если хотите, молитесь за гражданина Николая!»
Идут к епископу [1]. Благообразное лицо. Не старый. Изгнанник на Лемносе. Десятки лет отец духовный поминал в богослужении благочестивого Царя, и величаво возглашал Самодержцу долголетие. На проповедях говорил о Вере, о Царе, Отечестве…
[1.] Установить имя лемносского архиерея с полной достоверностью не удалось. Состоявший во Врангелевской армии епископом Армии и Флота будущий митрополит Вениамин (Федченков) вспоминал: «На острове Лемносе поселили казаков. Чтобы они не скучали, французский генерал дал им работу: устраивать шоссе. Вероятно, и доселе пользуются казачьими трудами. На этом вот острове мне пришлось посетить дом и семью сельского священника. Какие были смиренные и батюшка и матушка. На редкость! Посетил епископа, но он оказался малогостеприимным» (Митрополит Вениамин (Федченков) «На рубеже двух эпох». М. 1994. С. 327-328). – С.Ф.
– Что? Панихида? По Царе? Постойте! Дело не так просто.
И думает: «Что скажут партии? Эсеры? Кто победит?»
Вслух:
– Нет, я разрешить молиться за Государя не могу!
Вдруг спохватился пастырь:
– Да, впрочем, официально неизвестно, убит ли Царь! А если жив? Нет, – неудобно…
А в тайниках души звучит:
«А если?.. Если снова воцарится Император? Тьфу, ч… возьми! И что за мысль дурацкая – молиться!»
– Ну, знаете, – я не могу: поговорите с отцом Георгием. Как хочет, так пускай и делает, я умываю руки.
Идут к священнику.
Модный проповедник. Громит порок и разгильдяйство. Требует от паствы долга, служения родине: он не откажет!
Сухопарый, некрасивый человек с лицом аскета.
Священник, «отслуживший» панихиду, вычисляется без каких-либо затруднений. То был протопресвитер военного и морского духовенства Российской Империи Георгий Шавельский (1871–1951). Этот человек обновленческого духа, из выкрестов, весьма пристрастный в характеристиках, ныне больше известен по своим двухтомным воспоминаниям, отличающимся лживостью и многочисленными подтасовками. Весьма показателен отзыв о нем Государя в его письме Государыне из Ставки от 6 апреля 1916: «Не чувствую себя в настроении исповедоваться у Шав[ельского], потому что боюсь, чтоб оно не принесло вместо мира и спокойствия душе обратного!» Симптоматично отношение протопресвитера к Царю сразу же после февральского переворота 1917 г. (Н. Каронинский «Как предупреждали Царя» // «Петроградский листок». 1917. № 66. 18/31 марта. С. 2). Характерно, что заграницей воспоминания Г. Шавельского смогли быть опубликованы только в эсеровском издательстве им. Чехова в Нью-Йорке. (Церковные и другие приличные издательства отказались от этой сомнительной «чести».) В наше время эти мемуары послужили одним из основных источников для книги эмигрантки Любовь Миллер «Царская Семья – жертва темной силы» (Мельбурн. 1998), порочащей память Царственных Мучеников. (Примечательно, что обе эти книги в преддверии прославления Св. Царственных Мучеников были переизданы в Москве официальными церковными издательствами.)
– Гм… Не того… Гм… За Царя? – Подернулось суровое лицо брезгливой судорогой. Недовольство овладело на миг обыкновенно послушной мимикой.
«Вот выдумали! Тьфу, какая неприятность! За Царя… Служить или не служить?» Ах, впрочем, вспомнил:
– Но позвольте: Он не Царь. Он «бывший»! Служить нельзя!
И красноречие полилось: «Нельзя, Он Сам отрекся!»
Забыл ораторствующий поп, что сам он «бывший», что вместе с Царем низвергнут «именем народа» алтарь и что в тяжелую годину катастрофы уже не слышно властного призыва служителя Престола Божия.
– Ну, ладно, отслужу, но только не за Царя, а за Николая и это помните!
Пришли к палатке-церкви отдать честь Родине в лице почившего Царя. Все больше старики, в погонах с орденами. Здесь были бойцы Императорской армии, два-три чиновника. Немного женщин. Пришли оплакивать Россию. Но скрыты глубоко были мысли и лживо осквернял святыни храма язык. Кто думал многое – молчал. Кто ничего не думал, старался оправдаться, – зачем пришел сюда!
Было тихо в храме и мрачно. А те, кто понимал всю низость происходящего, шептали:
«Вот подлость человека!»
Нет коменданта. О, старый не дурак! Он не придет. Нет архиерея. И многих не было, кому бы надо было быть. Увы! Их не было и там, где верные знаменам бойцы еще сражались за Россию!
– Мы переписаны здесь все! – шептались трусы. – Здесь есть большевики!
Затихло все. В полусвете храма торжественно и строго горели перед иконами огни. Отблеск тысячелетних отражений от золотых риз, из глубины веков ласкал мистическим покое душу. В эти моменты человек чувствует дуновение Божества и к горлу подступают слезы.
Вот вышел служитель храма. И полилась из уст его – не речь, не слово. Неуклюже торчала золотая риза на угловатых плечах. В порывистых движениях сжимали руки крест святой и злобно искривлялось суровое лицо. Чем больше лгал язык, тем резче, суше резал воздух фальшивый голос и тихий ужас разливался в храме. Дерзко кощунствуя, священник надругался над Тем, Кому еще недавно перед Богом возносил хвалу и славу. Слуга Царя Небесного так поносил Царя земного.
Он был смущен и путался, громя с амвона тех, кто долгом чести почел явиться в храм и помолиться за Царя.
– Не Царь, а «бывший»! Не Государь, а раб Божий Николай! Кто чтит Царя, – уйдите вон!
Так подлый раб смердящим словом жалил душу!
Молчат седые генералы. Смущен взор женщин.
– Он должен так говорить из соображений политики. Иначе не позволяли служить, – пытаются оправдать поклонники аскета…
Увы. Кто раньше сотни раз, при нужной и ненужной обстановке провозглашал готовность умереть за Самодержца, теперь молчит, склонив угрюмо голову. Так надругались в храме над прошлым Родины и над почившим Императором.
Отслужили панихиду не по Царе, а по безымянном Николае.
Окончилось. Все разошлись и словно шапку-невидимку надели на то, что видеть было стыдно.
***
Когда «великая безкровная», – как называли ее льстецы, – своим покровом накрыла мiр, все бросилось на Церковь, на Бога, на мораль. Верные своим заветам, в великих муках гибли тысячи не изменивших пастырей. Страшный синодик замученных митрополитов, архиепископов, священников начертан на ленте революции. Сломился под напором волн бушующего моря дух сильных: «живая церковь» пошла на службу к большевикам.
Не Церковь, а пастыри с продажною душою отреклись, как только «белоснежная» своим покровом накрыла жизнь. Как просто: десять веков молились за Князей, Царей и Государя. Через три дня Его уже не поминали. Разрезали молитвы, повыкинули имена и огласились своды храма другими именами. То безымянная «держава», то «временное правительство», провозглашавшее «быть по сему», «почли за благо»… то Александр, то Павло. Недоставало только Троцкого.
В золоченых ризах служитель храма искал, кого бы помянуть, кому бы поклониться. Там, где вчера провозглашалась анафема изменнику, сегодня гремела слава «Павлу», «Сэмэну» и ниц лежали не перед Богом, а пред изменником.
Смотрят древние иконы из сумрака глубоких ниш с укором. Тусклый огонек свечи из воска колеблется, в смущении издавая треск…
Все отреклось от прошлого и от Царя…
И еще один фрагмент из цитированной книги:
То был день гнева Божия, когда пришла расплата за отречение от «старого мiра».
Сзади осталась распятая Россия с ее былым величием и мощью. Героические белые армии целиком состояли из офицеров Императорской армии с ее традициями и лозунгами. Но таково было время, что лозунги были помрачены и их можно было хранить лишь в тайниках души.
На верхах белой армии слагалась новая идеология: старый режим был осужден – «к старому возврата нет». Но и большевики, углубившие революцию до ее естественного предела, были отвергнуты. Сказочно-прекрасная дореволюционная жизнь, с ее духовною культурою, свободою и правом была легендарно искажена и одна из лучших Династий мiра безнадежно оклеветана.
Старались выработать новые лозунги, говорили о мифических завоеваниях революции и провозгласили новую идеологию. В эмиграцию уходила стотысячная масса с неопределенными девизами. Провозглашалась борьба не с революцией, а с большевиками как раз в тот момент, когда фактически борьба с большевиками была закончена. Русская эмиграция, как некогда греки, разносит по всему земному шару культуру Императорской России, но, охваченная бредом революции, все продолжает клеветать на старое. Выделилась большая группа, которая мечтала о новой демократической, республиканской России. Когда маститые генералы – герои Великой войны, раньше бывшие офицерами гвардейских полков близких Государю, – отрекались от исторического лозунга и провозглашали себя непредрешенцами, то означало конец России. Должны были смешаться языки и dies irae должен был смести с полей сражения армию, не знающую за кого она сражается.
Dies irae для старой России пробил. Пробьет ли он для революции? Или, быть может, на основах большевизма новому мiру все-таки суждено осуществить тот рай, о котором мечтали сторонники революции?
Едва ли.
Революционное безумие охватывало, заражая своими пороками слои людей, олицетворяющие тот самый старый мiр, против которого была направлена революция. «Перелеты», отмеченные историей всякого смутного времени, «отрекающиеся, предающие и изменяющие» – пестрили в рядах содеятелей нового строя.
Русский барин, со всеми традициями и пороками старого режима, бывший председатель Государственной думы, охваченный честолюбием, предал Царя и возглавил революцию, которая его отвергла [Речь идет о М.В. Родзянко. – С.Ф.]. Всеми презираемый, он спит тревожным вечным сном в изгнании и слово осуждения честолюбцу, вовлекшему в заговор одного из послов союзных держав, уже сказано историей.
Не миновала чаша разложения и Императорскую армию, оставшуюся непобежденною на полях сражения.
Также на чужбине есть забытая могила. К чести русских к ней «заросла народная тропа». В ней покоится прах ближайшего сотрудника Царя.
Тот, кто по праву мог войти в историю под именем русского богатыря, кто был возведен из низов рождения на первый после Государя пост в Империи, почил безславно. Воинскую славу, честь и доблесть подвига, – все поглотила революция, оставив потомству повесть об изменах, невыполненном долге и нарушенной присяге [Имеется в виду ген. М.В. Алексеев. – С.Ф.].
Выдвинутый революцией генерал [Л.Г. Корнилов. – С.Ф.], арестовавший Семью Царя и наградивший военным орденом взбунтовавшегося солдата за убийство офицера, сражен большевицким снарядом в борьбе за искупление своих грехов. Слава героя двух войн померкла и предана истории с клеймом измены.
Зарублен большевицкими шашками главнокомандующий фронтом, сорвавший свои генерал-адъютантские вензеля, клявшийся под стенами Пскова в верности революции [Н.В. Рузский. – С.Ф.]. Не стоило трудиться: большевики отвергли «перелета» и история получит имя его опозоренным.
Так сходят безславно в могилу воины, отрекающиеся от прошлого, не предрешающие будущего и не выполнившие своего долга.
Другая группа русских воинов в стане вражеском: то спецы – рабы большевиков. Им чужды иллюзии непредрешенства, но разбиты их честолюбивые мечты. Они останутся лишь спецами. Мираж Наполеона давно рассеян на службе у большевиков. На горе родины и на страх врагам ими выкована кроваво-красная армия, которая в ближайшем будущем сотрет с лица земли старый культурный мiр, вселяя в Европе ужас и смерть…
«Мне отмщение и Аз воздам».
Николай КРАИНСКИЙ
Н.В. Краинский «Без будущего. Очерки психологии революции и эмиграции». Белград. 1931. С. 85-94; 41-45; 83-84.
Николай Васильевич Краинский (1869–1951) – после окончания медицинского факультета Харьковского университета (1893) работал в клинике П. И. Ковалевского (1894). Защитил докторскую диссертацию о патогенезе эпилепсии (1896). Приват-доцент Киевского университета. Работал на т. н. «Сабуровой даче» (1905) в Харьковской губернии – самом крупном специализированном психиатрическом учреждении в России. (Старшим врачом там был отец автора книги «Император Николай II и революция» –П.Н. Якоби.) Доцент кафедры невропатологии и психиатрии Киевского университета (1918). Полковник. В качестве офицера участвовал (причем, непосредственно на театре боевых действий) в русско-японской, Великой и гражданской войнах. Находился в эмиграции на о. Лемнос (1920), а потом в Югославии. Доцент кафедры психиатрии в Загребе (1921). Профессор кафедры психиатрии и экспериментальной психологии Белградского университета (1928). Член Русского научного института в Белграде. Автор брошюры «Вожди и Заветы». Доктор медицинских наук (1931). Руководитель семинара по психологии (1935). Заведующий русскими учебными заведениями в Сербии (1941). Заведующий учебной частью 2-й Русско-сербской гимназии в Белграде (окт. 1941). Вернулся в СССР (1946). Возглавлял биофизическую лабораторию в Украинском научно-исследовательском психоневрологическом институте в Киеве. Среди около 200 его научных работ и сегодня, думается, определенный интерес (даже для неспециалиста) представляли бы такие его труды, как: «Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни». Новгород. 1900; «Лев Толстой, как юродивый. Психопатологический очерк». Белград. 1928 и др.
Продолжение следует.