БЕЗ ЦАРЯ В ГОЛОВЕ (5)
Павел Рыженко «Вторая Присяга». 2013 г. Фрагмент.
В то же самое время в русской эмигрантской печати появляются, однако, иные материалы, авторы которых пытаются по-иному осмыслить недавнее прошлое:
ГЕНЕРАЛ
(С натуры)
Это было еще в то время, когда Великая Держава в порыве благородного негодования бросила свою армию спасать Париж. Мы знали, что надо идти вперед во что бы то ни стало, что надо, не считая жертв, спешить, не дожидаясь тяжелых дивизионов. Дорога минута: наши союзники французы изнемогали на Западном фронте. Туда германцы бросили все свои силы, не веря в быстрое наступление с востока.
Тогда вся армия переживала еще отголоски экстаза, с которым было встречено объявление войны и наша дивизия быстро перешла границу.
Теплые августовские дни заливали мягким светом непривычные для глаза ландшафты селений Восточной Пруссии и чистые белые домики крытые красно-желтою черепицей красиво выделялись на зелени полей и золотистых сжатых нив.
…Меч войны поочередно касался цветущих деревень и малых городов, которые мы проходили. Одним это движение причиняло торжество и радость, другим несло горе и разорение. Там, где со своим штыком прошел солдат, все предавалось разрушению. В уютных домиках все обращалось в мусор и запуганные фигуры женщин и детей ютились группами в углах, безмолвно ожидая решения своей судьбы. Еще никто не понимал, что значит война, но драма человеческой истории уже приподнимала свой занавес.
Наша армия быстро двигалась вперед, не задерживаясь, обложила небольшую крепость Летцен, и вступила в область Мазурских озер.
О них ходило много легенд, и щекотали они по временам воображение. То говорили, что все проходы между озерами минированы, или, что, открыв шлюзы, германцы зальют всю местность вместе с русскою армией. Но наша дивизия все шла.
Мы составляли правофланговый корпус второй армии генерала Самсонова и выполняли какую-то задачу. С того момента, когда перешли границу, мы уже ничего не знали об общем положении дел. Вправо от нас шла первая армия генерала Ренненкампфа.
Мы жили напряженною походною жизнью, ежеминутно ожидая столкновений с неприятелем. Все были охвачены уверенностью в свои силы и часто говорили, что опыт прошлой японской войны для нас не пропадет даром.
Боевой порядок был полный. В занятых селениях держались стройно и по домам проходили патрули. И только страшная картина разрушения и разгрома жилищ напоминала, что идет самая настоящая и безпощадная война.
Повсюду по сторонам дороги валялись обломки повозок и разбитые, недалеко унесенные, вещи. Особенно часто попадались сломанные велосипеды, швейные машины и граммофоны. Изредка, уже в стороне от дороги, валялся неизменный спутник военной жизни – труп лошади. Парящие над нами аэропланы были еще новинкою и люди напряженно следили за высоко летящей птицей, стараясь разгадать, наш ли это аппарат или неприятельский.
В один из первых дней наступления мы получили из армии Ренненкампфа, справа от нас, известие об успешном бое с германцами под Гумбиненом. Это подняло наше настроение. Мы двинулись вперед и скоро достигли Летцена. Внезапно наш корпус получил приказ двинуться вправо, на север и фланговым маршем, минуя Летцен, перейти в армию Ренненкампфа. Этот переход был выполнен легко и быстро, но уже с несколькими небольшими стычками. Мы напряженно шли вперед, очутившись на уровне Фридлянда, к югу от 4-го корпуса.
В ясный августовский день мы двигались к селению, где только что взяли несколько десятков пленных германцев. На душе у всех бодро теплилась надежда, как вдруг пронеслось грозное слово: – отступление.
Это было ударом. Со времени японской кампании мы боялись этого слова. Все говорили: «только бы не отступать».
Впервые я услышал это слово от двух офицеров, ехавших на повозке навстречу отряду. Им не поверили. Дальше по шоссе нам встретился велосипедист, посланный с приказанием, и подтвердил весть. Но мы все еще продолжали двигаться вперед. Навстречу попался артиллерийский обоз. Типичный фельдфебель его недоумевал: что случилось?
Шли успешно. Крупных сопротивлений не было даже со стороны неприятеля.
И вдруг…
Через несколько часов по шоссе уже потянулись вереницы обозов, запрудили дороги и обрисовалась проклятая для тех, кто видел ее в Маньчжурии, картина отступления. Над армией сгустились тучи. Никто не знал, в чем дело. Поднимался глухой привычный по прежней войне ропот. И мало-помалу, неведомо откуда, стал выкристаллизовываться слух.
Что-то случилось для нас неблагоприятное. Наш план обойти неприятеля и захватить его в ловушку нам не удался и, чтобы спасти положение, надо было сделать перегруппировку. Всю армию быстро отводили назад. Мы шли три дня и ночи к перешейкам уже пройденных Мазурских озер, и здесь остановились, окопавшись.
Катастрофа Самсоновской армии, из которой наш корпус только что ушел, обрисовывалась со всею ее непонятностью и колоссальностью размеров. Погибла не дивизия, а целая вторая армия. Около 100 тысяч человек, окруженные германцами, почти без боя сдались, открыв им путь на Варшаву. И теперь, ликвидировав свои трофеи, германцы надвигались на нас.
Генерал Самсонов будто бы застрелился, а целые корпуса, не сделав ни одного выстрела, пошли в Берлин не в роли победителей, а в тоге побежденных.
Через неделю в напряженном бою на Мазурских озерах наша дивизия была почти уничтожена, и я с небольшим отрядом вырвался из окруженного Гольдапа.
С тех пор в душе висели картины, – не нашего разгрома на Мазурских озерах, от которого все же ушли в сравнительной целости остатки армии, – а катастрофа армии Самсонова. И мрак поражения смягчался формулой:
– А все-таки ценою таких жертв спасен Париж
Немцы, прервав сражение на Марне, бросили свои силы на восток и Русская армия выполнила свою задачу самопожертвования.
***
Наша дивизия пополнилась и действовала под Варшавой.
Однажды мне попался в руки клочок газеты. В ней с негодованием опровергалось откуда-то дошедшее сообщение о том, что немцы возят в клетке и выставляют на показ взятого в плен под Сольдау видного русского генерала. Там говорилось, что Самсонов не пережил своего позора и покончил с собою и что никакого «большого генерала» в плену у немцев нет.
В вихре военных впечатлений сменялось много образов. Но даже картины боя не могли вытеснить этой фантастической картины немецких действий.
Грезилось: «большой русский генерал, возимый в клетке на показ немецкому народу».
С тех пор миновало много страниц истории
Но сквозь весь намет картин и впечатлений остался один неизгладимый образ: катастрофа у Сольдау и сдача огромной русской армии тонкой нити войск Гинденбурга…
***
Неслись картины в кинематографе жизни. Море человеческих страстей выносило на свою поверхность подвиги героизма, чести. Венчали героев славою. Она сменялась низостью измены, предательством, и все скрутилось в страшном вихре всеуничтожения и ужаса развала.
На ленте прошлого теперь пестрели катастрофы посильнее плена Сольдауской армии. На время очутившись вне рядов разметанной грозою армии, в условиях городской жизни, много страшных картин видел глаз офицера бывшей великой армии.
Дикая толпа «товарищей матросов», – «краса и гордость русской революции» резала офицеров как скот и ставила их к стенке. Разрушалась жизнь, гибла культура и народные сокровища. Дико правила свой шабаш сила ненависти и мщения.
Снова очутившись в рядах сформировавшихся белых армий и вновь переживая все тяжести неравной борьбы, я видел страшные картины. На полях сражения, в суматохе уличного боя, в нетопленой теплушке ползущего эшелона разбитой армии, на полу переполненного сарая-госпиталя, в сыпнотифозном бреду, кошмары тяжело давили психику образами пережитого. И страшными видениями полусна повторялось то, что уже минуло в реальной жизни.
Когда в набитых людьми мрачных трюмах пароходов измученное болезнью тело заедали вши, – в душе царили образы воспоминаний и становилось мрачно.
Но красной нитью сквозь эти видения почему-то грезился большой русский генерал, Сольдау и клетка.
***
Бурные порывы борьбы сменило унижение изгнания. Борцы за родину превратились в беженцев и выпили до дна всю чашу горя побежденных. В душе еще висели обрывки воспоминаний о том, как, не щадя себя, мы все-таки спасли Париж.
Теперь над нами издевались темнокожие зуавы и французское презрение наводило на грустные размышления о непрочности душевных чувств.
И снова вспоминалось Сольдау и думалось, что было бы, если бы «генерал в клетке» не сдался, а с мощным своим корпусом исполнил бы свой долг.
И горько сжималось сердце.
Ко всему привыкает душа. В шкуре беженца бывшие воины рассеялись в чужой земле и гордость их смирилась. Покорно принимали подаяние внуки тех, чьи деды… И также покорно выслушивали упреки: «Зачем едят наш хлеб?»
Научилась душа изгнанника ценить благодеяния и обуздался строптивый дух.
В мирной обстановке жизни забывалось прошлое величие. Люди, бывшие на родине «большими», здесь стали маленькими. И были довольны тем, что могут быть не голодны.
И никого не удивит теперь метаморфоза.
Оборванные и изможденные тени бывших людей мало говорят об их прежней доблести или о низкой роли, которую они сыграли в гибели своей отчизны.
В хаосе слов и ложных лозунгов уже давно запуталась душа беженца, который не знает, какому Богу служить, откуда ждать луча надежды.
Жизнь нудная под спудом жизни приютившей их страны.
Все озираешься: не пришибли бы еще. Не выгнали бы.
Душа привыкла к оскорблениям и гордость стала упраздненным предрассудком. Как будто в чем-то постыдном виновен человек.
В часы тяжелых размышлений вдруг вспомнятся Мазурские озера. Тяжелый бой и гибель десятков тысяч окруженных в Гольдапе. И неизбежно грезятся влево от нас пленные корпуса второй армии и генерал в клетке.
– Н-да… Спасли Париж!..
Спасали когда-то и других…
А теперь там, где еще уцелели могилы их дедов, внуки в униженье просят милости:
«Не выгоняйте».
Спасали, гибли, не жалели жертв…
***
Привыкли. Немного оправились. И в скромных ролях несут работу и службу. Не всегда терпимы, лишь как парии. Иногда лучом привета им улыбнутся и примут в обществе… как равных…
Однажды я встретил генерала в хорватском доме. Это был русский генерал. Старик с большою головою. Он неизменно был одет в свой старый мундир генерального штаба, и погоны говорили о том, что он полный генерал.
Когда нас познакомили, в его фамилии мелькнуло знакомое. Это имя встречалось в России как имя генерала, занимавшего высокий пост. Но как-то не припоминалось больше. А генерал молчал и больше забавлялся, нянча на руках малого ребенка приветливой хозяйки. Этот генерал нес теперь какую-то небольшую службу в изгнании, считая вещи в интендантских складах, и был доволен малым. Но что-то чувствовалось в нем чужое. Мы не понравились друг другу. Я часто видел фигуру старика с его большою головою и бритым, круглым старческим лицом. Его коротенькая фигурка как-то особенно оттенялась слишком обрезанным сюртучком-мундиром. В ней было что-то куцее, и был он как-то к русским нелюдим.
Он в меру говорил. Имел определенные привычки. Во всей манере держать себя в нем было что-то тяжелое.
Мы встречались довольно часто. Но ни разу не пришлось нам поговорить друг с другом и обменяться взглядами.
Однажды общество сидело за чайным столом. Генерал держал на руках непокорного Сашу, который своими ручонками тянулся к пепельнице, стоявшей на плюшевой скатерти.
И как-то незаметно генерал вдруг заговорил о том, как получил он в Добровольческой армии от генерала Деникина приказание прекратить грабежи военачальников, и был снабжен на этот счет диктаторскими полномочиями.
Он тут же брезгливо буркнул, что «ничего из этого не вышло» и что «все планы борьбы с грабежом пришлось оставить».
Я неясно понял генерала. Но в тоне его послышалась хорошо знакомая враждебная нотка, которую так много раз уже я слышал от русских генералов, оставшихся за бортом и не получивших желанного ранга и места в Добровольческой армии.
Для меня этого было достаточно. Я сразу узнал в нем «обиженного и недовольного».
Однако он был в Деникинской армии, хотел, стало быть, бороться с большевиками. Психология обычная: все, что делаем не мы, плохо. Все осуждаем. Мы бы…
***
Однажды с хозяйкой дома, где я встречался с генералом, мы разговорились о русских. Мы говорили на тему об оборванцах и рассуждали о том, что для человека важнее:
Душа, тело или платье?
Я говорил, что о русских беженцах по платью и по манерам теперь нельзя судить и угадать, чем были они раньше. Ободранные и изможденные, они теперь похожи на бывших людей.
Собеседница моя согласилась.
– Вот наш генерал. У него сохранилась форма – мундир, говорят, только потому, что он был в плену.
– В плену? У немцев?
– Ну, да. Он пробыл у них все время. Был взят еще в начале войны.
– В начале войны?
И что-то нехорошее отозвалось в душе.
Начало войны. Далекие воспоминания. А впрочем…
Заговорили о другом.
С тех пор, когда я встречался с генералом и смотрел на его коротенький мундирчик, на широкие серебряные погоны и на большую неуклюжую голову, у меня всегда ассоциировался плен.
Я знаю, что значит плен, и не всегда оправдываю тех, кто сдался. Однажды на японской войне я был послан начальником кавказской бригады князем Орбелиани с поручением и въехал в деревню уже занятую японцами. Выхода как будто бы не было, и я вспомнил напутствие генерал-губернатора, отпускавшего меня на войну:
– Смотрите, не попадитесь в плен.
Я был вдвоем с вестовым, всадником дикой бригады.
Мы обменялись взглядами.
– Хады суда! – спокойно сказал мне кабардинец и смело въехал в гущу гаоляна, уже вытянувшегося выше роста всадника.
Свистели пули, и ломались кисти гаоляна над головою, а мы все ехали по узким галереям между двумя рядами стволов.
И выбрались.
В Гольдапе мы гибли. Фельдфебель вопросительно глядел на меня, когда я вынул из кобуры револьвер.
– Будешь сдаваться? – спросил я выразительно.
– Никак нет, ваше высокоблагородие.
– Ну, так гляди внимательно: я буду искать брод. Найду, – вали за мной с частью.
В нескольких саженях от нас текла река, а мост впереди был безнадежно запружен. Лошаденка пошарила ногами и прошла. За мной вышел мой обоз и потянулась батарея. Дальше шло картофельное поле, которое обстреливали германцы из пулеметов. Впереди была смерть, сзади – позор.
Кто пошел вперед – спасся, кто предпочел позор – остался.
Кто не захочет сдаться – иногда сумеет выбраться.
И как-то с затаенным недружелюбием смотрел я с тех пор на генерала.
***
Мы сидели вечером за тем же чайным столом. Налево от меня опять сидел генерал и Саша на его руках тянулся к игрушкам, которые принес ему генерал. Мальчик спешил проявить свои инстинкты разрушения маленького варвара. Старик терпеливо возился с ребенком.
О чем-то говорили мы на ломанном хорватско-русском языке и что-то вспоминали.
Генерал вдруг оживился.
– Россия в эти годы сильно шла вперед: была богата. И она бы сильно развилась при другом Царе…
Я остолбенел.
Русский полный генерал в гостях у народа, освобожденного Русским Царем от германского ига, поносил их Освободителя.
– Николай был коварный и неискренний человек, – и привел цитату из записок Витте, этого обиженного царедворца. В его глазах сверкала злоба, голос звучал порывисто и резко.
Я перевел взгляд с некрасивого лица на широкую полосу серебряного погона и думал:
«Полный генерал, Царем возвеличенный на высшую степень служебной иерархии, слуга Престола, Родины и Веры… Чего же недостает тебе? За что клевещешь?»
Там у себя на родине не приходилось считать одежду в интендантских складах.
– Я занимал высокие посты и лично знал Николая, – шипел предатель.
– Ну, в этом меня не убедите, – спокойно попробовал я оборвать поношение Главы великой когда-то страны.
– Вы Его лично не знали, – продолжал старик. – Он постоянно отменял то, что решал и колебался. Сам Сипягин говорил о Нем…
Я возразил:
– Вот от таких-то министров и генералов и гибла Россия. Как же могли вы служить при таком отношении к Царю?
Он быстро перебил:
– Я не Ему служил! Я служил отечеству
Саша, капризно закричав, потянул со стола кружевную салфетку и генерал бросился спасать ее.
Я хмуро замолчал.
Перед моими глазами, устремленными на стол, лежала малиновая плюшевая скатерть, а на ней кружевная салфетка, обращенная ко мне углом. Лицо мое горело от негодования, и в воспоминаниях быстро проносились образы: глубокие и мягкие глаза Императора великой державы, Его спокойное, серьезное лицо, и рядом – безобразная голова с короткими остатками седых волос полного генерала Императорской армии.
Неслись воспоминания измен и предательства ему подобных, отступившихся и отрекшихся.
Вот она, причина гибели. Как могло держаться государство, у самой вершины которого царил такой разлад? Как мог такой генерал вести к победе армию, которая шла под знаменем и символом Белого Царя?
И вдруг все поле воспоминаний застлалось туманом прошлого.
И выплыли в нем Мазурские озера и начал давить душу какой-то смутный образ…
Я медленно перевел глаз сначала на погон, потом на черный бархатный воротник и на подернутое недовольной судорогой лицо.
Постепенно этот образ начал преображаться, и я увидел, как сквозь мираж Сольдауской катастрофы обрисовалась фигура «генерала в клетке»…
Так вот кто ты!
Вот виновник сдачи русской армии. Вот тот, кто не пошел на резкий шаг спасения от позора с Самсоновым и кто, влачив свой жалкий жребий в плену у немцев, теперь брюзжит и старческою речью попирает всю славу прошлого и своего Царя, Которому, как подлый раб, служил тогда, когда на высоте Престола Император держал в Своей руке судьбу счастливого и сильного народа.
Главным персонажем этого очерка является генерал от инфантерии Николай Николаевич Мартос (1858–1933). Выпускник привилегированного Павловского военного училища и Николаевской академии Генерального штаба, он участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 гг., походе в Китай 1900 г., русско-японской, Великой и гражданской войнах. Первые свои награды он получил за участие в боях у Горного Дубняка и под Плевной. За бой под Мукденом был награжден Золотым оружием. В командование XV армейским корпусом, с которым начал германскую войну, вступил он еще в феврале 1911 года.
В плен генерал Мартос попал в ночь с 15 на 16 августа 1914 года. Его доставили в «маленькую грязную гостиницу в городе Остероде». Людендорф, вспоминал Мартос, как всегда был груб, а Гинденбург проявлял рыцарственность. «Видя мое отчаяние, он долго держал мои руки и просил успокоиться. “Как достойному противнику я возвращаю вам вашу золотую саблю. Желаю вам более счастливых дней в будущем”» (Н.Н. Головин «Из истории кампании 1914 года на Русском фронте. Начало войны и операции в Восточной Пруссии». Прага. 1926. С. 339).
В Германии был судим за преступления против мiрного населения. Плен продолжался до начала 1918 года, когда генерала отправили в Советскую Россию. Здесь он находился в госпиталях в Мценске и Москве. Там он узнал, что супруга его была убита во время восстания в Ярославле, а два младших сына погибли на фронте. После недолгого пребывания в Киеве (где при гетмане Скоропадском он некоторое время находился в заключении в Лукьяновской тюрьме) генерал Мартос со старшим сыном выехал в Севастополь. У белых он был начальником санитарного управления, а затем начальником Государственной стражи при главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России. В этой должности он в марте 1920 г. был эвакуирован из Новороссийска сначала в Грецию, в Салоники, а потом в Югославию, где был чиновником военного ведомства в Загребе. Там он и скончался 14 октября 1933 года (См.: Н. Рутыч «Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России». М. 1997. С. 147-149). Характерно, что единственный появившийся некролог сему генералу был помещен в «Вестнике волынца» – журнале не только того полка, в который Н.Н. Мартос был выпущен из училища, но и того, с которым, как известно, было связано начало клятвопреступного бунта в Петрограде в феврале 1917 года.
Продолжение следует.