ВОЛЬНЫЕ КАМЕНЩИКИ ПРИ ГРОБЕ ПУШКИНА (6)

Пушкин в гробу. Картина А.А. Козлова. 1837 г.



«ПЕЧАЛЬНУ ПОВЕСТЬ СОХРАНИВ…»
Поэт и Власть,
или Вольные каменщики при гробе Пушкина
(продолжение)


Доходившие до Императора Николая Павловича в те скорбные дни вести заставляли Его, во избежание безпорядков, самым внимательным образом контролировать положение. А основания для безпокойства имелись.
По свидетельству близкого знакомого А.С. Пушкина, камер-юнкера В.А. Муханова, «погребальная процессия долженствовала идти мимо [дома] голландского посланника [Геккерна], но полиция узнала, что народ собирается бить стекла посланнической квартиры, изменила порядок печального шествия» («Последний год жизни Пушкина». С. 631). «…Боялись волнения в народе, – вспоминал Н.М. Смирнов, – какого-нибудь народного изъявления ненависти к Геккерну и Дантесу, жившим на Невском, в доме к-ни Вяземской (ныне Завадовского), мимо которого церемония должна была проходить…» («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 2. С. 279). То же подтверждал и А.И. Тургенев: «Публика ожесточена против Геккерна, и опасаются, что выбьют у него окна» (Там же. С. 492). Спустя некоторое время князь П.А. Вяземский признавал, что не может поручиться, что, будь в тогдашних обстоятельствах полиция более равнодушна, не повлекло бы это за собою «дикой персидской демонстрации. Впоследствии мы нередко встречали людей скорбевших и тосковавших, что не дали, для чести русского имени, разыграться ненависти к надменным иноземцам» (Там же. С. 199). Участник похорон вспоминал раздававшиеся на площади перед церковью решительные возгласы: «Где этот иностранец, которого мы готовы растерзать?» (Л.П. Гроссман «Пушкин». М. 1960. С. 499). Дело было, конечно, не в дипломате, которого Государь и Сам называл гнусной канальей и вскоре с позором выслал из России, а в угрозе нарушить порядок в столице (П.Е. Щеголев «Дуэль и смерть Пушкина». С. 395).
Император решительно спутал карты тех, кто пытался использовать кончину поэта для организации недовольства…
«Вечером 31 января, – писал М.Н. Лонгинов, – на последней панихиде, бывшей в доме Пушкина, условлено было, что тело вынесут на другое утро в Адмиралтейскую церковь и будут там отпевать его. Все были приглашены туда. Вдруг, часу в третьем ночи, прислано было через графа Бенкендорфа повеление, чтобы тело было перенесено из дома немедленно же и притом не в Адмиралтейскую, а в Конюшенную церковь. Это и было исполнено сейчас же, в присутствии немногих друзей семейства, проводивших последнюю ночь при теле поэта, и в сопровождении присланной нарочно на место многочисленной жандармской команды» («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 2. С. 383).
«Начальник штаба Корпуса жандармов Дубельт, – вспоминал князь П.А. Вяземский, – в сопровождении около двадцати штаб- и обер-офицеров присутствовал при выносе. По соседним дворам были расставлены пикеты: всё выражало предвиденье, что в мирной среде друзей покойного может произойти смута» (Там же. С. 198).
«…В полночь, – читаем запись в дневнике А.И. Тургенева, – явились жандармы, полиция: шпионы – всего 10 штук, а нас едва ль столько было! Публику уже не впускали. В 1-м часу мы вынесли гроб в церковь Конюшенную, пропели заупокой, и я возвратился тихо домой» (П.Е. Щеголев «Дуэль и смерть Пушкина. С. 249).


С.М. Воробьёв «Церковь Спаса Нерукотворного Образа придворного Конюшенного ведомства» середина XIX в.

Отпевание состоялось на следующий день, 1 февраля. Служили шестеро священников во главе с архимандритом. Певчие придворного храма Спаса Нерукотворенного Образа на Конюшенной площади считались одними из лучших в столице («Церковь Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади в Санкт-Петербурге». С. 9).
Рядом с гробом стояли близкие и знакомые покойного, все товарищи его по Лицею. Генерал-адъютанты. Министры. Дипломатический корпус. Множество молодежи. Целые департаменты просили не работать в тот день, чтобы иметь возможность помолиться…
«В 11 часов, – писал, как обычно припозднившийся, А.И. Тургенев, – нашел я уже в церкви обедню, в 10 ½ начавшуюся. Стечение народа, коего не впускали в церковь, по Мойке и на площади. Послы со свитами и женами» (П.Е. Щеголев «Дуэль и смерть Пушкина». С. 249).
Однако, по словам современного исследователя, «высокая атмосфера заупокойной службы таинственно соседствовала с насмешкой, если не кощунством.
Присутствовавшая на отпевании А.М. Каратыгина (в девичестве Колосова, та самая актриса, которой юный Пушкин адресовал обидную эпиграмму, а по возвращении из ссылки помирился с ней) не зря вспоминала французскую поговорку: “Печальное иногда спотыкается о смешное”. Во время службы рядом с ней заливалась слезами Елизавета Михайловна Хитрово (дочь Кутузова, мать Долли Фикельмон). Вдруг она тронула за локоть одного из стоявших у гроба “официантов”:
– Что ж ты, милый, не плачешь? Разве тебе не жаль твоего барина.
Официант обернулся и отвечал невозмутимо:
– Никак нет-с. Мы, значит, от гробовщика, по наряду.
Тут же с женщинами начал перешептываться Сергей Соболевский:
– И можно ли требовать слез от наёмника? – продолжал он, обращаясь к Елизавете Михайловне. – Да и вы сами, быть может, умерите ваши сетования, если я вам напомню, что покойный отзывался об вас не совсем благосклонно…
– Что же такое? – спросила Елизавета Михайловна.
– Но вы не рассердитесь? Оно, конечно, здесь и не место и не время поминать лихом нашего Пушкина, однако зачем же скрываться. Как-то под веселый час Александр Сергеевич написал такого рода стишки…
И Соболевский тут же исполнил обидные для Елизаветы Михайловны, притом полупристойные, шутливые стихи. Стихи эти, кстати, были сочинены не Пушкиным, но лишь приписывались ему.
“При всей своей незлобивости и любви к Пушкину, она, видимо, рассердилась и во всё продолжение церковной службы была угрюма и молчалива”. Раздосадованная неуместной выходкой Соболевского, Каратыгина, дождавшись конца службы, резко выговорила ему. “Совершенно с вами согласен, – отвечал он, – но мне надоели стенания и причитывания Елизаветы Михайловны: вы видели, что после стихов она их прекратила!”» (А. Сопровский «“Я знаю: век уж мой измерен”. Заметки о рождении и смерти А.С. Пушкина» // «Памятники Отечества». 1986. № 2. С. 102-103).


Пушкин в гробу. Рисунок Федора Антоновича Бруни, 1837 г.

Едва только закончилось отпевание, люди, стоявшие на площади, устремились в церковь…
Горький осадок у этих людей с площади остался…
Народ в церковь не пускали. «Русские не могут оплакивать своего согражданина, сделавшего им честь своим существованием!» – писал очевидец («Последний год жизни Пушкина». С. 585). Однако места не хватило бы ни в одном столичном соборе. Говорят, что на площади собралось до 32 тысяч народа (Там же. С. 621). «Это были действительно народные похороны», – записал знакомый поэта цензор А.В. Никитенко в своем дневнике (А.В. Никитенко «Дневник. Т. 1. М. 1955. С. 196).
«…На Гостином дворе сидельцы и лавочники толкуют о сём горестном событии» («Последний год жизни Пушкина». С. 631).
«Сегодня похоронен Пушкин. Он производит смуту и по смерти», – занес в дневник видный русский ученый и мореплаватель Ф.П. Литке (Там же. С. 637).
Но, не забудем, могло быть много хуже…


Продолжение следует.