ВОЛЬНЫЕ КАМЕНЩИКИ ПРИ ГРОБЕ ПУШКИНА (4)

Пушкин в гробу. Картина А.А. Козлова. 1837 г.



«ПЕЧАЛЬНУ ПОВЕСТЬ СОХРАНИВ…»
Поэт и Власть,
или Вольные каменщики при гробе Пушкина
(продолжение)


При этом вот что интересно отметить: «Почти во всех процессуальных документах [о дуэли] (от, так сказать, постановления “о возбуждении уголовного дела” до приговора и мнений генералитета по этому делу включительно) Пушкин именуется камергером. Таковым его титулуют и Дантес, и командир корпуса, и другие военачальники (в том числе… и приближенные к Императору), люди, прямо скажем, не профаны в придворных званиях. Даже приговор военно-ссудной комиссии вынесен в отношения “камергера Пушкина”» (А.В. Наумов «Военно-судное дело о последней дуэли Пушкина. Уточнение оценок» // «Московский пушкинист». Вып. 2. М. 1996. С. 287).
Нужно бы знать Императора Николая Павловича, чтобы требовать от Него несбыточного: нарушения правил, которым Он подчинялся Сам. Царь, как известно, строго следил за неукоснительным исполнением существующих законов. Не единообразие, как утверждали щелкоперы, было Его принципом, а сохранение установленного порядка. Даже в советское время пушкинисты отмечали, что Император Николай Павлович «очень строго соблюдал все формы, созданные для поддержания авторитета власти» (В. Саводник «Московские отголоски дуэли и смерти Пушкина» // «Московский пушкинист». Вып. 1. М. 1927. С. 53). Яркий пример тому вот эти подлинные факты.
«Здравствуй, Долгорукий! – обратился в октябре 1834 г. Царь к чиновнику особых поручений при Московском военном генерал-губернаторе князю А.С. Долгорукову. – Что ты, просишься в евреи, что это за безобразная борода, прошу ее обрить, чтобы завтра не было!» («Император Николай Первый». М. 2002. С. 210).
Но вот в августе 1837 г., беседуя с иркутскими купцами, Государь говорит внешне ровно противоположное: «Я надеялся увидеть вас одетых по-русски, а вы подражаете иностранцам; Мне приятно было бы видеть сибирского купца в народном русском платье, которое так красиво и покойно! а вы оделись как французы!»
Купцы смешались, только один из них осмелился сказать: «Да так одевался уже отец мой». «Так что же, – возразил Государь, – ежели отец твой ошибался, то ты можешь это исправить, одежда не главное, что нужно перенимать у отца!..» (Там же. С. 217).
Именно в этой плоскости следует понимать замечание Царя Пушкину, переданное в январе 1830 г. через А.Х. Бенкендорфа: «Вы могли бы сказать Пушкину, что неприлично ему одному быть во фраке, когда мы все были в мундирах, и что он мог бы завести себе, по крайней мере, дворянский мундир; впоследствии в подобном случае пусть так и сделает» (Там же. С. 173).


Карикатура на Пушкина, изображенного с камергерским ключом. 1830-е гг.

С легкой руки клеветников и до сей поры продолжают писать о «камер-юнкерском кафтане» (Р.Г. Скрынников «Пушкин. Тайна гибели». СПб.-М. 2006. С. 337), хотя серьезными исследователями уже давно разоблачены все инсинуации по этому поводу: «…Пушкин имел чин титулярного советника (IX класс) и по правилам и обычаю того времени […] не мог претендовать на камергерское звание […] …С 1836 г. IX класс официально стал нижним рубежом для назначения в камер-юнкеры. […] Для большинства это была почетная награда, дававшая право на прием ко Двору и участие в придворных церемониях» (Л.Е. Шепелев «Чиновный мiр России XVIII – начало ХХ в.». СПб. 2001. С. 408).
Но и до сих пор, отмечают историки, «в кинофильмах и телевизионных постановках, посвященных А.С. Пушкину в качестве его придворного камер-юнкерского мундира обычно демонстрируется придворный вицмундир, а не более нарядный парадный мундир. При этом господствует убеждение, что мундир камер-юнкера отличался от мундиров придворных кавалеров более высокого ранга. На самом же деле как парадные, так и вицмундиры вторых придворных чинов и камер-юнкеров были одинаковыми. Таким образом, камер-юнкерский парадный мундир А.С. Пушкина, расшитый бранденбурами, ничем не отличался от мундиров придворных чинов 3-го класса, в частности камергеров» («Быт пушкинского Петербурга. Опыт энциклопедического словаря». Кн. 2. СПб. 2005. С. 76). Что касается вицмундира, то он «никак не выделял даже первых чинов Двора» (Л.Е. Шепелев «Чиновный мiр России XVIII – начало ХХ в.». С. 427).
Однако устроителей торжественного отпевания в Адмиралтейской церкви ждала неудача. Митрополит С.-Петербургский Серафим (Глаголевский) отказался прибыть к отпеванию. Узнав об этом, князь П.А. Вяземский тут же посоветовал графу Г.А. Строганову обратиться за содействием к обер-прокурору Св. Синода гр. Н.А. Протасову («Последний год жизни Пушкина». С. 531). Но Владыка намеревался запретить церковное погребение вообще. Ведь смерть на дуэли приравнивалась не только к убийству и противлению властям, но и к самоубийству. А таковых, согласно существовавших законов, лишали христианского погребения. Примечательно, что еще в Требнике митрополита Киевского и Галицкого Петра (Могилы) 1646 г., в разделе о «погребении тел правоверных христиан», специально подчеркивалось, что «церковного погребения […] на поединках умирающии, аще и знамения покаяния показаша, не сподобляются».


Место дуэли Пушкина зимой. Репродукция по рисунку Д.И. Лобанова, принадлежащему Я.П. Дашкову.

В этом смысле чрезвычайно характерно искреннее недоумение священника парижского православного храма, которому А.Н. Карамзин заказал отслужит панихиду по поэту: «Как же это можно-с, ведь дуэли запрещены-с!!!» (Там же. С. 582).
Пушкин положил жизнь на поединке и, по закону, подлежал военному суду.
Согласно «Уставу воинскому» Императора Петра Великого 1716 г.: «Ежели случится, что двое на назначенное место выедут, и один против другого шпаги обнажат, то Мы повелеваем таковых, хотя никто из оных уязвлен или умерщвлен не будет, без всякой милости, такожде и секундантов или свидетелей, на которых докажут, смертию казнить и оных пожитки отписать […] Ежели же биться начнут, и в том бою убиты и ранены будут, то как живые, так и мертвые повешены да будут» («Памятники русского права». Вып. 8. М. 1961. С. 459-460).
Следуя букве закона, суд обычно приговаривал дуэлянтов к смертной казни. Для офицеров она, как правило, заменялась разжалованием в солдаты с правом выслуги, что в условиях боевых действий на Кавказе обезпечивало провинившимся быстрое восстановление в офицерском звании. Не служащие дворяне отделывались месяцем-двумя крепости с последующим церковным покаянием (Ю.М. Лотман «Пушкин». СПб. 2005. С. 538).


Дуэль. Рисунок М.Ю. Лермонтова.

Отношение к дуэлям Императора Николая Павловича было совершенно определенным: «Я ненавижу дуэли; это – варварство; на Мой взгляд, в них нет ничего рыцарского» («Пушкин. Письма. 1826-1830». Т. 2. М.-Л. 1928. С. 185). Тем не менее, именно в Его Царствование наказания для дуэлянтов были смягчены: вступивший в силу с 1 января 1835 г. Свод законов Российской Империи смертную казнь за дуэль отменял. Однако Военно-ссудная комиссия приговорила всех участников дуэли 1837 г., включая секундантов, в соответствии с воинским артикулом Петра I, к смертной казни через повешение («Онегинская энциклопедия». Т. I. М. 1999. С. 382-383).
Только смерть, чистосердечное покаяние и особая милость Государя освободили А.С. Пушкина от ответственности.
Рассказывали, что митрополита Серафима склонил к изменению мнения святитель Филарет Московский, автор поэтического ответа-вразумления поэту (П.И. Бартенев «О Пушкине». С. 326).


Поединок. Рисунок А.С. Пушкина.

При этом в новейших исследованиях отмечается: «…Равное предельно строгое наказание обоим противникам (смертная казнь) практически ничем не могло уже повредить поэту. Наоборот, оно было какой-то гарантией сохранения строгого наказания» для Дантеса. Более того, военные следователи и судьи «были на стороне поэта». Отвергнув «объяснения» Дантеса и его приёмного отца, суд «в своём решении исходил из пушкинской версии о причинах дуэли». Только в связи с ревизионной инстанцией (генерал-аудиториатом) и вмешательством таких высших сановников, как Нессельроде и Бенкендорф, можно говорить о некотором снисхождении к Дантесу, с осторожной при этом всё же оглядкой на Царя (А.В. Наумов «Военно-судное дело о последней дуэли Пушкина. Уточнение оценок» // «Московский пушкинист». Вып. 2. М. 1996. С. 282-283, 289-290).
Небезынтересен взгляд на сей предмет русского мыслителя Константина Николаевича Леонтьева, высказанный им в июле 1888 г. в письме из Оптиной пустыни, где он жительствовал, будущему священнику Иосифу Фуделю: «Рыцарская дуэль – благородна, эстетична; но она не душеспасительна... Человек, отказавшийся от поединка видимо не по страху Божию, а лишь, а лишь по страху телесному (предполагаю, что мы знаем его характер и обстоятельства дела), производит на нас некрасивое впечатление, хотя по собственной доброте мы и пожалели его в его унижении. – И с другой стороны, кажется – трудно вообразить себе борьбу более высокую и трогательную, как в подобном случае борьба человека храброго и самолюбивого и в то же время религиозного. – И если желание “угодить Богу” победит чувство чести, если “смирение” перед Церковью поборет гордость перед людьми; если “святое” и “душеспасительное” подчинит в нем благородное и эстетическое, и он ничуть не робея откажется от поединка, – то это истинный уже герой Христианства… Видать, я такого еще не видал; но вообразить можно; и, конечно, в старину – на Западе такие люди бывали».


Продолжение следует.