ВОЛЬНЫЕ КАМЕНЩИКИ ПРИ ГРОБЕ ПУШКИНА (3)

Пушкин в гробу. Картина А.А. Козлова. 1837 г.



«ПЕЧАЛЬНУ ПОВЕСТЬ СОХРАНИВ…»
Поэт и Власть,
или Вольные каменщики при гробе Пушкина
(продолжение)


Все перечисленные нами ранее лица и руководили от имени вдовы похоронами А.С. Пушкина. Широко известны отпечатанные в типографии приглашения на отпевание, которые, по странному заявлению В.А. Жуковского, «были разосланы без всякого выбора» («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 2. С. 419). чему, конечно, верить невозможно: «Наталия Николаевна Пушкина, с душевным прискорбием извещая о кончине супруга ее […], покорнейше просит пожаловать к отпеванию тела его в Исаакиевский собор, состоящий в Адмиралтействе…»
Однако, по словам близкой знакомой поэта Д.Ф. Фикельмон, как раз в это время «несчастную жену с большим трудом спасли от безумия, в которое ее, казалось, неудержимо влекло мрачное и глубокое отчаяние» (Там же. С. 156). «Жена, – писал А.И. Тургенев, – рвалась в своей комнате; она иногда в тихой, безмолвной, иногда в каком-то исступлении горести» («Последний год жизни Пушкина». М. 1988. С. 506).


Портрет Натальи Николаевны во вдовьем платье работы шведского художника Карла Петера Мазера. 1839 г. Всероссийский музей Пушкина в Петербурге.

«К несчастью, она плохо спит, – сообщала в одном из писем С.Н. Карамзина, – и по ночам пронзительными криками зовёт Пушкина» («Пушкин в письмах Карамзиных 1836-1837 годов». С. 175). Она не была даже на отпевании. Впоследствии супруги Вяземские, вопреки истине, рассказывали пушкинисту П.И. Бартеневу о том, что Наталья Николаевна не пошла-де в церковь «оттого, что не хотела показываться жандармам» («Последний год жизни Пушкина». С. 570). Обычные инсинуации представителей «передового общества».
Помог ей выйти из этого состояния главный священник Двора и Гвардии протоиерей Василий Бажанов (впоследствии первый законоучитель Царя-Мученика Николая II), ведший с ней в течение нескольких дней долгие беседы, исповедавший ее. Причастилась Н.Н. Пушкина в домовой церкви князя А.Н. Голицына на девятый день по кончине мужа, в самый день его похорон в Святых Горах.


Протоиерей Василий Бажанов (1800–1883) – окончил Тульскую духовную семинарию (1819) и Петербургскую духовную академию (1823). Законоучитель 2-го кадетского корпуса (1826), священник церкви Петербургского университета (1827). Гимназические уроки Закона Божия дважды (1834, 1835) посещал Император Николай I. В 1835 г. назначен священником в малой церкви Зимнего Дворца и законоучителем к Наследнику Престола Великому Князю Александру Николаевичу. Протоиерей (1835). Действительный (1836) и почетный (1844) член Императорской Академии Наук. Доктор богословия (1837). Духовник Императора Николая I (1848). Протопресвитер придворного собора Зимнего Дворца, член Св. Синода и обер-священник Главного Штаба (1849). В 1869 г. ему было пожаловано потомственное дворянство. Впоследствии духовник Императоров Александра II и Александра III.

Этому счастливому обстоятельству способствовало полученное ею в семье воспитание. Современные исследователи отмечают: «Воспитанная в деревенской глуши глубоко религиозной матерью в своей обыденной жизни жена поэта строго следовала церковным канонам: посты, молитвы, соблюдение православных обрядов, – всё это было естественной частью ее существования» (Г.М. Седова «“Я жить хочу…” А.С. Пушкин: последние месяцы жизни». СПб. 2007. С. 187-188).
Как бы то ни было, ясно одно: в описываемое время дееспособность Наталии Николаевны Пушкиной была сильно ограничена.
Одним из первых актов под прикрытием мнимой воли вдовы было облачение тела поэта перед положением в гроб.
Одежда Пушкина, в которой он был на поединке, по приезде домой, была срезана с него, а затем передана оказавшемуся при умиравшем поэте писателю и врачу В.И. Далю.
По кончине друзья решили делать всё без оглядки на Зимний. Они словно забыли, что Пушкин был не просто свободным литератором, а имел придворный чин, чем, кроме всего прочего, объясняется официальное участие в этом деле Царя, равно и те безпрецедентные милости, обещанные Им умиравшему поэту и оказанные в действительности:
«1. Заплатить долги.
2. Заложенное имение отца очистить от долга.
3. Вдове пенсион и дочери по замужество.
4 Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступлении на службу.
5 Сочинения издать на казенный щёт в пользу вдовы и детей.
6. Единовременно 10 т[ысяч]» («Император Николай Первый». М. 2002. С. 219).
Вот это-то поле Царской милости, Царской любви друзья поэта, что бы ни говорили о роли В.А. Жуковского (у которого в создавшемся раскладе была своя четко определенная роль), они пытались превратить в поле борьбы с Самодержавием от имени почившего поэта. Причём вопреки воле последнего. Это и следует помнить тем, кто и по сию пору продолжает писать о «позорно тайных похоронах» великого русского поэта.


Дмитрий Белюкин «Смерть Пушкина». 1986 г.

«…Весь был бы Его», – велел передать Пушкин Царю («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 2. С. 401). (Выходит, вплоть до трагического конца по отношению к Императору определённую дистанцию Пушкин всё-таки сохранял?) Этими своими словами Александр Сергеевич отвечал на произнесённое Государем в 1826 г. в Москве при встрече с ним: Мой Пушкин!
Следует помнить, что Пушкиным было нарушено слово, данное им Государю во время Высочайшей аудиенции 23 ноября 1836 г.: не драться на дуэли ни под каким предлогом (С. Абрамович «К истории дуэли Пушкина. (Аудиенция во Дворце 23 ноября 1836 года)» // «Вопросы литературы». 1978. № 11. С. 220). Осознание этого нарушения слова дворянина для Пушкина было не менее мучительно, чем боль от смертельной раны. В этой своей вине умиравший особо просил прощения. «Попросите Государя, чтобы Он меня простил», – обращался он к лейб-медику Н.Ф. Арендту («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 2. С. 398). Последний был сознательно выбран Пушкиным в качестве посредника между собой и Царем. Жуковскому родные поэта о ранении в первое время даже не сообщали. Когда он совершенно случайно узнал о случившемся, то даже обиделся (Г.М. Седова «Я жить хочу…» С. 178-179).
Итак, тело поэта, по распоряжению друзей, одели в цивильное платье. Осыпанная Царскими милостями вдова, за которую, как мы видим, ловко спрятались «братья», будь она в добром здравии, вряд ли бы решилась на такую дерзость. В любом случае, она посоветовалась бы с В.А. Жуковским. Но последний, сам часто рекомендовавший даже Пушкину, как ему следует поступать, на этот раз почему-то промолчал.
Однако Государь хорошо понял всю эту «братскую» машкеру.
2 февраля А.И. Тургенев записал в дневнике: «…Сказал слышанное: что не в мундире положен, якобы по моему или князя Вяземского совету. Жуковский сказал Государю, что по желанию жены» (П.Е. Щеголев «Дуэль и смерть Пушкина. С. 250). Три недели спустя в письме брату в Париж он уточнил: «Жандармы тогда донесли, а может быть и не жандармы, что Пушкина положили не в камер-юнкерском мундире, а во фраке: это было по желанию вдовы, которая знала, что он не любил мундира; между тем Государь сказала: “верно это Тургенев или к. Вяземский присоветовали”» («Последний год жизни Пушкина». С. 595).
Другим актом противодействия – был выбор храма для отпевания. В приглашении значился, как мы помним, Исаакиевский собор. Однако это был не тот Исаакиевский собор, который мы знаем теперь. Строительство последнего в то время не было еще завершено. Имя это носила тогда церковь при Адмиралтействе.
Со слов упомянутых нами друзей, обычно утверждают, что Пушкин, по месту жительства, принадлежал к приходу Исаакиевского собора. В письме к А.Х. Бенкендорфу (также, между прочим, состоявшему ранее в столичной масонской ложе) В.А. Жуковский пытался сослаться на графа Г.А. Строганова: «Он назначил для отпевания Исаакиевский собор, и причина назначения была самая простая: ему сказали, что дом Пушкина принадлежит к приходу Исаакиевского собора; следовательно, иной церкви назначить было не можно…» («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 2. С. 419). «Выбирать тут было нечего», – согласно утверждал и князь П.А. Вяземский («Последний год жизни Пушкина». С. 531). Там, мол, и решили отпевать.


Граф А.Х. Бенкендорф. Акварельный портрет П.Ф. Соколова 1836 г. Всероссийский музей А.С. Пушкина в С.-Петербурге.
Шеф жандармов и Главный начальник III отделения Собственной ЕИВ Канцелярии (1826-1844) граф (с 1832) Александрович Бенкендорф (1782–1844) был вольным каменщиком. С августа 1810 г. он был мастером петербургской ложи «Соединенные друзья», в которой среди прочик состояли И.А. Фесслер, П.Я. Чаадаев, П.И. Пестель, А.С. Грибоедов и другие. В связи с этим князь А.Б. Голицын обвинял А.Х. Бенкендорфа в отсутствии безпристрастности при расследовании политических дел (Я.А. Гордин «Донос на всю Россию, или Миф о масонском заговоре» // «Звезда». 1990. №№ 5-6).

Однако хорошо известно, что за священником, чтобы напутствовать поэта, посылали в близлежащий храм Спаса Нерукотворенного Образа, принадлежавший к Дворцовому Конюшенному ведомству. Именно в этой церкви Пушкин с родителями встречал Пасху 1834 г. («Церковь Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади в Санкт-Петербурге». СПб. 2006. С. 46-47).
«За кем прикажете послать?» – спросил А.С. Пушкина его домашний врач И.Т. Спасский. «Возьмите первого, ближайшего священника», – последовал вполне определенный ответ («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 2. С. 385). «Послали за священником в ближнюю церковь», – сообщал В.А. Жуковский отцу поэта (Там же. С. 400).
Речь идет о протоиерее Петре Дмитриевиче Песоцком, в 1831-1841 гг. настоятеле храма. Этот престарелый протоиерей, во время Отечественной войны 1812 г., состоя священником С.-Петербургского народного ополчения, не раз смотревший смерти в лицо, сказал после исповеди: «Я стар, мне уже не долго жить, на что мне обманывать? Вы можете мне не верить, когда я скажу, что я для себя самого желаю такого конца, какой он имел» (Там же. С. 389).



Все без исключения участники были осведомлены, что А.С. Пушкину был присвоен придворный чин, что автоматически предполагало участие в похоронах его Двора и лично Императора Николая Павловича.
В связи с этим весьма неуклюжим выглядит оправдание В.А. Жуковского в письме к А.Х. Бенкендорфу: «…О Конюшенной же церкви было нельзя и подумать, она придворная. На отпевание в ней надлежало получить особенное позволение…» (Там же. С. 419).
Придворную тему стали шевелить еще при жизни Пушкина. Общий мотив – смешное якобы мальчишеское, унижающее достоинство поэта, звание камер-юнкера, которое он получил 31 декабря 1833 г.
«Друзья не щадили самолюбия Пушкина на счет его запоздалого камер-юнкерства» (Там же. С. 192). Окружение знало, какие требовалось тронуть струны. (Способ этот уже применяли, когда он, случалось, писал стихи вроде «Бородинской годовщины».) «…На сей случай, – вспоминал Н.М. Смирнов, сам, кстати говоря, также камер-юнкер, – вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина; будто он сделался искателен, малодушен, и он, дороживший своею славою, боялся, чтобы сие мнение не было принято публикою и не лишило его народности. Словом, он был огорчен и взбешен и решился не воспользоваться своим мундиром, чтобы ездить ко Двору, не шить даже мундира» (Там же. С. 281).
Известны также слова А.С. Пушкина, сказанные Великому Князю Михаилу Павловичу в ответ на поздравление: «Покорнейше благодарю, Ваше Высочество; до сих пор все надо мною смеялись, Вы первый меня поздравили».


Продолжение следует.