«АПОКАЛИПСИС И РОССИЯ» (3)

Сергей Николаевич Дурылин (1886–1954). С 1920 г. священник.



ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ



Последнее – известное мне – самосожжение было в Олонецкой губ. в самом начале 60-х годов прошлого столетия. Пришел в деревню человек с Апокалипсисом и учил по Апостолу Иоанну, что мiр в конце и Антихрист уже явлен. Ученики – взрослые: мужики, бабы, – и дети – уразумели, что надо делать: сгореть, шепча имя Апостола Откровения, любимого Господом. Они и сгорели все в лесу, на поляне.
Это было в каких-нибудь двухстах верстах от Петербурга, в те годы и дни, когда рядом, в Петербурге, люди в плэдах учили социализму и нигилизму, а Чернышевский строил в романе своем розовые царства труда и хрустальные дворцы коммунизма.
Никогда трагическое расхождение двух магистралей русской жизни и истории не достигало, кажется, таких пределов! Не должно казаться случайным это расхождение – факты этого расхождения, не столь иногда яркие и страшные, и иногда и не менее, если не более, ужасные, многочисленны, но они уходят в потаенную глубь народной жизни и обнаруживаются нами, ее не ведающими, лишь случайно.
Вот еще один такой факт, в 1870 году поразивший Константина Леонтьева и, действительно, до глубины вскрывающий личную подоплеку русского народного апокалипсизма. «Во Владимiрской уголовной палате производилось дело о некоем Куртине, раскольнике Спасова согласия, заклавшем родного сына своего в жертву. Спасово согласие есть один из толков самых крайних. Он иначе называется нетовщиною, потому что раскольники этого толка учат, что нет ныне в мiре ни таинств, ни благодати… и остается только прибегать к Спасу, который сам ведает, как спасти нас, бедных».
Куртин рассказывал сам на суде о своем проступке: «Однажды ночью печаль моя о том, что все люди должны погибнуть в нынешние времена, сделалась так велика, что я не мог уснуть ни на минуту и несколько раз вставал с постели, затепливал свечи перед иконами и молился со слезами на коленях о своем спасении и спасении семейства моего.
Тут мне пришла на ум мысль спасти сына своего от погибели вечной и так как сын мой Григорий, единственное детище, был очень резов, весел и смышлен не по летам, то я, боясь, чтоб он после смерти моей не развратился в вере и не погиб на век в геене вечной, решился его зарезать.
С этой мыслью я вышел на заре и стал молиться на восход, прося у Спаса знамения… По окончании длинной молитвы помысел этот пришел с правой стороны, и я с весельем в душе возвратился в избу, где сын мой спал вместе с женою моею на коннике.
Опасаясь препятствий со стороны жены, я нарочно разбудил ее и послал за овичнами в дер. Перво, а сам, оставшись с сыном, сказал ему: “Встань, Гришенька! Надень белую рубаху, я на тебя полюбуюсь”. Сын надел белую рубаху и лег на лавку в передний угол. – Куртин подложил ему его шубу в голове и, заворотив вдруг подол рубашки, нанес ему несколько ударов в живот. – Когда сын был зарезан, то в окнах вдруг появились первые лучи восходящего солнца и багровым светом упали на лицо невинной жертвы.
Куртин, по его словам, при этой случайности встрепенулся, руки его дрогнули, нож выпал из рук и он упал перед образом на колени с молитвою, прося Бога принять милостиво новую жертву…»
Вошла жена и упала от страха на землю перед мертвым сыном. Тогда я поднявшись с пола, на котором стоял на коленях, сказал жене: “иди и объявляй обо всем старосте. Я сделал праздник святым”.
Детоубийца Куртин, заключенный в острог прежде решения дела уморил себя голодом» (К.Н. Леонтьев «Собрание сочинений», т. VII, стр. 29-31. Не останавливаюсь на всем известном страшном тарнопольском деле. См. В. Розанов «Темный Лик». Спб., 1911 г.).
Чтó значат перед ужасом этого апокалипсического исступления, пред этим последним отчаянием гибели мiра от Антихриста – все видимые святыни земного мiра? Разрушается самая дорогая отцу святыня земная – любимый единственный сын: отец не желает допустить любимого сына до участия в «граде, зде пребывающем», ибо, по сознанию отца, весь этот град – есть мерзость пред Богом. Апокалипсическое неприятие мiра, присущее русскому народу, находит тут свой страшный предел, – быть может, более страшный, чем многолюдные самосожжения начала XVIII столетия.
Бегство от первой магистрали русской истории и жизни доходит здесь до увода от жизни цветущего продолжателя жизни – родного ребенка. Страшным огнем исступления и отчаяния обнаруживается здесь вторая магистраль, по коей идет потаенно русский народ – черта Апокалипсиса, ужасом конца ранящая и убивающая русскую душу.
Эта народная душа нашла себе исход в апокалипсических мучениях (самосожжения, морения голодом, жертвоприношения, подобные куртинскому или тарнопольскому), в апокалипсических скитаниях по лицу русской земли. Непостижимый для европейца факт многотысячного непрерывного скитальчества по России людей «взыскующих града» – бегунов, странников, скрытников, по наблюдениям миссионеров, неуклонно растущих в числе, встречающихся всюду, во всех углах, на всех путях России – есть уже факт действительности апокалипсической, а не нашей, обычной, европейской.
Факт этот огромен по значению. Нельзя найти ни одного народа в мiре, даже во всей истории, который бы – в значительной своей части – так не принимал действительности, так пламенно и действенно отрицал государство, право, собственность, культуру – все, на чем в течение веков устроялась всемiрная истории, что обрек себя добровольно на непрерывное духовное и физическое скитальчество, на исповедание «невидимого», как видимого, на утверждение видимого, как ложного, миражного, подлежащего всецелому неприятию.
Апокалипсическое существование есть существование, отвергающее то, что признается огромным большинством за основное, действительное, всеобще-истинное, всеобще-благое, всеобще-прекрасное, и признание за таковое, за истинное, благое и прекрасное, сокровенного, невидимого, почти нереализуемого, количественно безмерно-малого, всеми презираемого и гонимого.
«Все живут Антихристом, смотрят очами Антихриста, слышат его ушами, даже вкушают – его устами, на всем и на всех – он, он и он, все растворилось в нем, все = он, – и лишь я и те, кто со мной, верное “малое стадо”, мы не прикасаемся к нему и к тому, чтó от него идет или к нему восходит, и потому: там, около него, – всецелая ложь и гибель, – здесь, меж нас, – всецелая правда и всецелое спасение» – вот самоощущение, самочувствие живущего в те дни, которые будут похожи на «дни Ноевы». И это самочувствие, это самоощущение, это существование – есть самочувствие, самоощущение, существование русского бегуна, странника, скрытника – сотен тысяч русских людей. Их страшный предварительный Апокалипсис – во многом – есть реальное предварение действительного Апокалипсиса. Их – единственная, непонятная ни для кого – безумная «воля к Апокалипсису» – есть вернейшее свидетельство глубочайшей подлинности русского исконного апокалипсизма, есть признак роковой твердости и неизбежности второй магистрали русской истории.
Философия истории, сложившаяся у русского народа, есть непрерывная эсхатология, и на жутком, то более ярком, то слабеющем, но неугасимом апокалипсическом огне, таящемся в глубине глубин русского народа и его истории, сокрушительно плавятся все попытки – общественные, государственные, консервативные, революционные – обмiрщить Россию, прикрепить ее к «зде пребывающему граду», заставить ее работать над устроением, увеличением и осложнением этого града – культуры.
Это не удалось Петру, это не удалось государству, это не удастся никому. На это нет воли русской истории: ее воля – к апокалипсизму, а не к культуре, к гибели, а не к благополучию, к концу, а не к дурной безконечности продолжения и возвращения. Россия стоит на краю времени – вот сокровенное знание народа о своей стране. История не безкрайня: она есть – Богом очерченный, по-народному говоря, «ýповод», само в себе замкнутое время, в границы незыблемые вложенный предел «егоже не прейдеши». В границах этого куска времени должна протечь мiровая – и русская – история.
Тут дана человеку свобода, тут пусть будет осуществляемо право выбора всенародного между добром и злом, Богом и Дьяволом. Но вот – край времени: предел почти прейден. ýповод времени исчерпан. Вступает в силу неотменимое обетование: «Времени больше не будет». Россия и стоит на краю времени, и она ближе всех к краю. Истории конец.
Стóит ли устроять видимый град, когда уже обозначаются явственно незримые стены Небесного Града, Небесного Иерусалима? Не есть ли всякая работа на град, который обречен Антихристу, работа на самого Антихриста? А, стало быть, не есть ли она грех, ужас, мерзость перед Богом? Великой мистической последовательностью был поэтому исконный народный ответ на это?
Убирайтесь, мои светы,
Во леса, в дальние пустыни,
Засыпайтесь, мои светы,
Рудожелтыми песками,
Вы песками, пепелами!
(Варенцов «Сборник духовных стихов», стр. 197.)
В этом бегстве от устрояемого града земного был не один ужас конца, но и радость близкой встречи Грядущего Христа. Эта-то радость бывает иногда столь явна у наших апокалиптиков, что дает им какое-то непостижимое спокойствие для прохождения их трудного жизненного пути. Не забуду лица и голоса одной старухи-крестьянки, учившей меня в глухом Заволжье апокалипсическому пониманию истории. Она верила непоколебимо, что Россия давно уже стоит на краю времени, у мiрового предела. Крáя этого осталось так мало, что он исчисляется уже годами, а не десятилетиями. Зверь уже вышел из бездны. Конец всему.
– А, может быть, уцелеет мiр и сохранится Россия.
– Если Господь сроку прибавит, если край времен умножит. Вот и молись о сем.
Но она сама-то знает, что молитва эта уж недоходна до Бога, – и великим спокойствием конца веяло от ее лица, от просветленных старческих глаз, от тихой, умирённой, истовой речи, точно, стоя «на краю времен», она радовалась, что близок срок, когда «времени больше не будет». «Ей, Гряди, Господи Iисусе!» – вот молитва, которой одной, – было видно, – жила она. «Ей, Гряди, Господи Iисусе!» – эта молитва и есть та тайная молитва, которой живет сокровенное апокалипсическое ядро России, в которой оно черпает свою силу, которой оно исповедует свою веру, которую одну оно противопоставляет всем видимым победам, всем успехам первой, дневной, магистрали русской истории, которую вели Петр, Ломоносов, Пушкин.
Эта апокалипсическая молитва – подлинная действенная молитва с «силой благодатною», и этой-то силой она давала жизнь ночной душе России – и скоро, с течением десятилетий, чаяниями конца и молитвой Господу Грядущему стали преисполняться не одни глухие нетовцы, гонимые полицией бегуны, темные безпоповцы, но и те, в ком было сосредоточие русского Церковного бытия – подвижники и праведники, и те, кто был в центре русской культуры – деятели мысли и слова. Апокалипсическая линия русского сознания и истории ширилась и углублялась: ее концы делались все видимее и осязаемей.


Продолжение следует.