«АПОКАЛИПСИС И РОССИЯ» (2)

Сергей Николаевич Дурылин (1886–1954). С 1920 г. священник.



ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ


2.

Апокалипсический ужас и эсхатологическое сознание раскола – есть истинное начало феноменологии русского апокалипсизма. Оно не может быть объяснено одними внешними историческими причинами, оно вовсе не покрывается раскольническим отметанием от Никона и ужасом от Петра: если бы эсхатология раскола вся и всецело объяснялась и покрывалась простой исторической эмпирикой, она умерла бы вместе с историческими явлениями, ее порождавшими.
Этого не случилось. Прошли Никон и Петр, ослабли и прекратились гонения на раскол, как будто бы погасли костры самосожигателей, раскол легализовался в глазах государства, – но эсхатологическое сознание его не умерло, а осталось живо, действенно, сильно. Апокалипсическое ядро в русском народе не уменьшилось, – больше того: оно увеличилось.
В устах народа – в Заволжье, на Урале, в Обонежьи – доныне живая древняя страшная песня об Антихристе, доныне народ ранит себя мучительным поведанием о временах конца. Этой песне идет третья сотня лет, а она жива, страшна, действенна по-прежнему. Что это значит? Умерли былины, забыто множество исторических песен, едва помнятся некоторые духовные стихи, но эта песня – еще на устах, как будто для нее не прошло этих сотен лет.
Еще кто ему, врагу, поверует,
Тому жить будет свободно,
Хоть свободно, да не надолго,
А еще кто ему, врагу, не поверует,
Тому жить будет гонимо,
И хоть гонимо, да претéрпливо. –
Эта песня, записанная мною всего шесть лет назад, ничем, ни единой iотой не разнится от тех, которые пелись сотни лет назад. Апокалипсическое сознание народа, раз зародившись, не иссохло – оно не было погашено ни страшной петровской школой насильственного европеизма, ни земской грамотностью, ни явным несвершением некоторых апокалипсических сроков, приурочиваемых народным сознанием то к фактам русской государственно-исторической жизни, то к небесным явлениям (явления комет, затмения солнца) – это значит, конечно, что оно было шире и глубже всякой эмпирики, земной и небесной.
У народа было и осталось неизменно два Апокалипсиса: тот, который он читал в Библии, и тот, который он носил в своей душе: и тот, и другой были и остаются живы и действенны. Сотни тысяч религиознейших, мистически одареннейших русских людей живут апокалипсисом, преисполнены его чаяниями, непрестанно и неуклонно ищут его проявлений в текущей действительности; у сотен тысяч, у миллионов русских людей вера, жизнь, быт, воспитанье, характер окрашены подземным апокалипсизмом, прослоены влияниями и веяниями Апокалипсиса; для сотен тысяч и миллионов русских людей история, быт, действительность – переживаются, как конечное завершение мiрового процесса, как непрерывный и страшный обрыв мiровой и личный.
Эти тысячи и миллионы имеют свои названия – безпоповцы, нетовцы, бегуны, странники, скрытники, Спасово согласие и т.д.; есть среди этих миллионов тысячи, – и, может быть, тысячи, коих наберется до миллиона, есть тысячи апокалиптиков без названия, но факт этот – что миллионы живут, дышат Апокалипсисом – огромен, безконечно важен для суждения о России, о всем ходе нашей истории.
Рождаются дети, коих учат воспринимать мiр, как кончающийся, гаснущий, как свеча, под веянием Божества, коих самое солнце учат созерцать как тухнущее, природу – как обреченную суду. Мiр под мечом Грозного Судьи, поля, по которым уже мчатся страшные апокалипсические всадники, история, как творимый суд, человечество, как уже приведенное на суд – вот чтó дают эти уроки.
«За кустом можжевельника сидел пожилой мужчина, одетый в длинную белую рубаху и черный кафтан. Рядом с ним сидел мальчик лет четырнадцати, в старом сером кафтане. Под сосной стояла его корзинка. Он собирал рыжики и теперь отдыхал. Мальчик и его сосед разговаривали между собою.
– «Восьмая тысяча долга и коротка. Наступает последнее время. Антихристово царство приближается», доносилось до меня. – «Вот, паренек, написано – в последнее время один пахарь будет пахать на семи полях… увидя медвежий след, обрадуется… А мы все заботимся о “сесветном”, а о своей душе не заботимся… Антихристов тот человек, который ждет хорошего в последнее время. Вот послушай, что Ефрем Сирин пишет – будут, говорит, страшные всемiрные войны, по слову Спасову затворится небо на 3 года и 6 месяцев. Голод будет и скорбь. Живые будут мертвым завидовать… Вот к чему время идет, а мы все еще о мiрском думаем».
Воцарилось молчание.
– «Зимусь я читал, – тихим голосом начал мальчик, – книгу о двадцати мытарствах – и там все умильно так описано о мученьях. И я долго думал о кончине мiра. А тетушка мне рассказывала, как начнется страшный суд, так восплачутся все колена земные…»
Этот жуткий урок из Апокалипсиса, это народное обучение апокалипсическому сознанию и мiровоззрению с признанием ребенка, что он уже «долго думал об Апокалипсисе» – есть простая запись этнографа, изучавшего осенью 1913 г. уголок Олонецкого края (И.Р. «Старинное село. Очерк» // «Известия Общества Изучения Олонецкой губ». 1917 г., № 4-8, стр. 119-121). Беседа-урок мальчика с человеком в кафтане кончается апоклипсическим пожеланием учителя ученику:
«Верим мы, что соединится вера и прославится, но на самое малое время, так как ничего нельзя теперь ожидать хорошего в последние дни, ибо чаша гнева Господня переполняется. Ну, прости Христа ради! Дай тебе Бог дожить и увидеть соединение веры. Спаси тебя Христос!»
Безысходное противоречие такого апокалипсического мiропонимания народного – этой глубокой и жуткой философии истории, намеченной в приведенных апокалипсических наставлениях – с общим расхожим европейским учением о прогрессе здесь совершенно явно. Вера в благополучное завершение мiрового процесса – как бы ни именовалось это завершение: осуществлениемли естественного права Русью, обожествленным-ли человечеством Огюста Конта или социалистическим государством Маркса – эта новоевропейская вера, сопутствующая в Европе и в России с Петра всякому культурному строительству, составляющая тот воздух, которым дышат культуростроители нового времени, всегда была безконечно чужда народу. Именно в этом лежит основа основ народного – можно сказать: всенародного – противленства Петру и основам его реформы, а вместе с тем – противлением всему ходу русского нового Просвещения.
«Антихристов тот человек, который ждет хорошего в последнее время» – учит человек в белой рубахе в 1913 году. Совершенно так мыслило о Петре и его деле самое крепкое и религиозно-одаренное ядро русского народа.
«Ростовский архиерей Досифей, лишенный сана по делу о бывшей Царице Евдокии, говорил на соборе архиереям: “Посмотрите, чтó у всех на сердцах; извольте пустить уши в народ, что в народе говорят”. А в народе говорили про царя, что он враг народа, оморок мiрской, подкидыш, Антихрист» (Ключевский «Очерки и речи. “Петр Великий среди своих сотрудников”». М. 1911 г., стр. 510).
Русский апокалипсизм зародился до Петра, и Петр – своей верой в культурное строительство, своей напряженной деятельностью, построенною всецело на том, что он «ждал хорошего» впереди – государственной удачи, культурного развития, всяческого земного устроительства для России – был органически, до глубины чужд и враждебен народному эсхатологическому сознанию, для которого «хорошего» впереди ни для России, ни для всего света быть не могло, так как наступило «последнее время», исключающее по самому существу своему, всякую возможность действительно «хорошего», Божески хорошего, и потому для носителей этой эсхатологии, всякий, кто утверждал возможность «хорошего» в будущем и принуждал к работе для его осуществления в настоящем, тем самым естественно являлся «Антихристовым человеком», «Антихристом», за которого и был принят Петр.
Петр хотел русской культуры, ярого строительства русского «града, зде пребывающего» и верил в долгие века его благополучного «пребывания», народ хотел русского Апокалипсиса, незримого строительства «града взыскуемого» и пламенно отрицал возможность и долголетие устрояемого «града, зде пребывающего».
Поразительно, что человек в белой рубахе предрекает своему ученику только одну русскую удачу в будущем – ту самую, о которой ревновал Владимiр Соловьев – «соединится вера и прославится», при чем это «соединение и прославление» будет – «на самое малое время», – уподобляясь у того же Соловьева не теократическому соединению церквей под триадой первосвященника, пророка и царя, а апокалипсическому их соединению пред звериной личиной Антихриста.
Бунт русского народа против Петра – апокалипсический бунт против, – воспринимаемой народом, как явное и злое нечестие, – общеевропейской, будничной торжествующей идеи всечеловеческого общекультурного длительного благополучия, завершающего всемiрно-исторический процесс. Петр был первым русским человеком, всецело и ревностно, – хотя больше волей, чем сознанием – принявшим эту веру, пусть даже лишь в частном приложении ее к одной России [1], он сам выразился про свое дело, что «приучает к людскости» русский народ (мы бы теперь сказали: к культурности, к цивилизации), и исповедовал веру в культурный прогресс, утверждая: «Передвиженье наук я приравниваю к обращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со временем оне оставят теперешнее свое местопребывание в Англии, Франции и Германии и продержатся несколько веков у нас» (Ключевский, там же, 507 стр.).

[1] «Он присоединил Россию к общеевропейской культуре, он включил ее в общеевропейский культурно-исторический процесс, а значит, связал ее судьбу с тем концом, который ожидает этот процесс» – вот как можно бы перефразировать известные слова Неплюева: «Сей монарх Отечество наше привел в сравненье с прочими, научил нас узнавать, что и мы люди».

В этой своей вере Петр был родоначальником нашего культуроверия, духовным отцом всех нáших исповедников прогресса, земного благополучия, культурного просветительства; начиная от своего выученика Неплюева и кончая современным каким-нибудь социалистом, поклоняющимся кумиру всечеловеческого финального благополучия, именуемого социалистическим государством.
Петр с гениальной смелостью и грубой силой начал эту явную черту русской культуры и общественности – веры в человеческое успешное устроительство на земле: она была продолжена впоследствии столькими деятелями, мыслителями, писателями, учеными! Это сделать он мог лишь имея одну необходимую предпосылку: что будущее – еще неисчерпаемо, что мiрового обрыва нет впереди, что Апокалипсис есть только страницы и буквы, а не плоть и кровь истории:
Петр весь, до конца, до глубины своей, враждебен Апокалипсису. Этим объясняется, почему он так гневно и жестоко боролся с людьми апокалипсического сознания: он чувствовал, что для того, чтоб провести неизгладимо и честно свою черту и по ней двинуть русскую историю, он должен зачеркнуть, сломать ту, другую, черту – указывающую апокалипсический путь России, это же делает понятным, почему доселе так чтит народ своих мучеников Апокалипсиса.
По Заволжью, по глухим местам Заонежья рассеяны могилы самосожигателей; столько раз истребляемые властями, они все ведомы народу. Вот один из примеров. В лесном Повенецком уезде, «в глухой деревне Ли́ндозеро существует могила самосожигателей. Здесь их сгорело – рассказывают местные жители – до 70 чел. Сгоревшие считаются мучениками и память их благоговейно чествовалась ежегодно в пустом сарае, куда приносили по этому случаю кресты и иконы. При деревне Савдозере есть могила самосожигателей. Эта местность пользовалась большим уважением не только от староверов, но и православных. В день Воздвиженья на могилу приносили образа и совершали служение» («Олонецкий сборник», вып. 2, Петрозаводск. 1886 г., стр. 17–18). Эти многочисленные могилы – доныне живые памятники борьбы народного апокалипсического сознания с иным сознанием, приемлющим мiр и его благополучное долголетие.
Но самосожжения – эти страшные акты мученичества за веру в правоту апокалипсического сознания – не так далеки от нас, как мы обычно думаем. Их было много и позднее. Вот документ екатерининской эпохи, как известно, не отмеченной никаким гонением на раскол: «Антон Герасимов сын Васильев, братья ево родные Тит, Илья. Отец их Герасим Иванов был Тихвина монастыря крестьянин, который в пустом лесу сгорел. А они, из того пожогу вышед, бежали в Дацкую землю и жили около Норд-Капо» (Там же, стр. 20).


Продолжение следует.