ОПАЛЕННЫЙ АДОМ (23)
«Слов кощунственных творец» (окончание)
За «Катилину» А. Блок сел в конце апреля 1918 г., а с первых чисел апреля на экраны кинотеатров, которые в это время особенно часто посещал поэт, вышел кинофильм «Белые голуби» (режиссер Н.П. Маликов), рассказывающий об основателе скопчества Кондратии Селиванове, как о предшественнике революционеров-декабристов («Белые голуби (либретто)» // «Родина». 1993. № 10. С. 122).
Сняло фильм товарищество «Русь», основал которое костромской купец-раскольник Михаил Семенович Трофимов. То был один фильм из серии подобных: «Лгущие Богу» (о хлыстах), «Бегуны», «Лжемасоны», «Масоны», пользовавшиеся повышенным вниманием прессы. Символично, что именно с этих фильмов началось советское кино. В 1924 г. товарищество «Русь» было переименовано в «Межрабпом-Русь», а со временем превратилось в киностудию имени Горького (М. Волоцкий «Я не для прибылей затеял это дело…» // «Родина». 1993. № 10. С. 120-121).
Но и это еще не всё. Кощунственная «идея безполого и/или женственного Христа, – продолжает уже цитировавшийся нами исследователь, – будет сопровождать Блока всю творческую жизнь. […] Андрогинность [1] Христа логически ведет к пересмотру христианского догмата Пресвятой Троицы именно в том направлении, в котором производили его русские хлысты: если мужское начало в лице Христа неотличимо от женского, то Христос отождествляется с Богоматерью, продукт этого слияния рождает из себя Св. Духа и, тем самым, является собственным Отцом. Такой Христос больше похож на языческого Диониса» (Там же. С. 333).
[1.] В представлениях древних греков андрогин – существо, соединявшее в себе мужское и женское начала и давшее начало человеческому роду. – С.Ф.
«Такая фигура Христа, – пишет американская исследовательница Дж. Калб, – соединяет в себе и Катилину, и красногвардейцев из “Двенадцати”, и Катулла, и Аттиса, и самого Блока. […] Катилина и красногвардейцы со всеми своими пороками оправданы своим невероятным преображением в представителей свободы. Аттис, сам себя увечащий, напоминает обреченного революционера Катилину и самого Блока» (А. Блок «Катилина». С. 169). Такого Блока, прибавим мы, каким его увидела и запечатлела в «Поэме без героя» Анна Ахматова:
Демон сам с улыбкой Тамары.
Такого, каким запечатлел его поэт Иннокентий Анненский, человек православный, которому претила, видимо, заметная еще в юную пору темная духовность Блока:
Под беломраморным обличьем андрогина.
Тут же можно припомнить и известный портрет Блока кисти К.А. Сомова.
Константин Сомов. Портрет А.А. Блока. 1907 г.
Кощунственные словеса продолжали звучать и как бы уже из-за гроба, 7 августа 1922 г. В этот день, по случаю первой годовщины кончины поэта, петроградский Дом литераторов устроил «Торжественное собрание памяти А.А. Блока». После краткой вступительной речи престарелого А.Ф. Кони на эстраду вышел маленький сухонький А.Л. Волынский (Хаим Флаксер), искусствовед, литературный критик и знаток балета. Он «вскинул пенсне на острый, римский нос и произнес грассирующим говорком: “Александр Александрович Блок”. И вслед за тем, ничтоже сумняшеся, начал пространно говорить о… Христе, исключительно и единственно о Христе. Убеждал нас, что Христос вовсе не то кроткое, милосердное, сентиментальное существо, каким рисует его “мифотворческая ложь”, освященная ортодоксальной религией, а человек суровый и грубый, бравшийся, когда нужно было, за палку и кнут, бранившийся в спорах с фарисеями самыми скверными словами, разрушитель, насильник, революционер, по заслугам преданный позорной казни распятия. […] По тону речь напоминала язык “Двенадцати”: оратор намеренно начинял свою речь крепкими кабацкими словами, уличным жаргоном. […] …Это был выстрел в Христа» (Э. Голлербах «Образ Блока. Воспоминания и впечатления». С. 163).
Старорежимный Кони возмущался, кричал, «грозно ворочал костылем», потрясая им перед физиономией старого негодяя, грозил закрыть заседание. Словом, вышел скандал, однако, как говорится, не на пустом месте.
Но вот что еще характерно:
«На могилу Блока в первую годовщину его смерти собралось не больше 7-8 человек. Во вторую… – двое-трое.
В августе 1925 года вечер памяти Блока в Союзе писателей ознаменовался выступлением одного молодого развязного поэта, лихо “разделавшего” Блока, разнесшего его творчество в пух и прах.
Публика выслушала молча, без возражений. […] Ни одной вспышки возмущения» (Там же. С. 164). Литературная смерть у Блока совпала с физической. Очень скоро его так забыли, что и сама могила на Смоленском кладбище, было время, как бы затерялась...
Издательская обложка редкого издания поэмы А. Блока «Двенадцать», вышедшей в 1918 г. в петроградском издательстве «Алконост» тиражом в 300 нумерованных экземпляров, 25 из которых раскрасил от руки иллюстрировавший книгу художник Юрий Анненков. Ими далее мы и иллюстрируем этот наш пост.
«Воскрешение» Блока стало возможным, когда память отшибло. (Или когда ее отшибли?..) И до того, следует признать, «воскресили», что писать о духовности Блока становится ныне делом не только неблагодарным, но и чреватым для автора последствиями. Если выводы будут «не те», вполне могут обвинить в «кидании камней» или «писательском нечувствии». В юбилейные блоковские дни в ноябре 2005 г. автор, в свое время работавшая в Ленинграде в музее Блока, более 20 лет жизни изучавшая его творчество, предъявила подобные обвинения литератору, посмевшему отозваться о поэте без должного пиетета: https://ruskline.ru/analitika/2005/11/29/o_bednom_poe_te_zamolvite_slovo
Какие же конкретные основания были для этого? Оказывается «гениальная фраза» посетившего некогда музей-квартиру поэта приснопамятного митрополита Питирима (Нечаева), сказавшего о «Двенадцати» Блока: «Это русский Апокалипсис».
«…Блоку, – пояснил он якобы далее, – одному из немногих удалось увидеть религиозный смысл происходящей в России революции…» Но религиозный еще не значит православный или даже вообще христианский. Духовность даже, как известно, бывает темная. И весьма. Тот же о. Сергий Булгаков видел, например, в «Двенадцати» «духовную провокацию» (С.Н. Булгаков «Соч. в 2 томах». Т. 2. М. 1993. С. 596). Но на основе этого определения никому, думаю, не придет в голову утверждать, что Блок-де как-то необыкновенно духовен.
(Вряд ли Владыка имел представление о реальной «духовности» Блока периода «Двенадцати». Вот какова была, по свидетельству очевидцев, реакция поэта на «кошмарное по обстановке убийство» митрополита Киевского Владимiра: «Александр Александрович, с необычайной для него страстностью в голосе почти воскликнул: “И хорошо, что убили… и если бы даже не его убили, было бы хорошо”» (О. Немеровская, Ц. Вольпе «Судьба Блока. Воспоминания. Письма. Дневники». С. 223). Не Апокалипсис ли это в отдельно взятой душе?..)
Далее литературовед утверждает, что Блок «до конца дней страдал от того, что назвал “русским бредом” (от кощунственной дикости)».
Да страдал, но от какого бреда? Как, наконец, расшифровывается в блоковских стихах эта кощунственная дикость? Откроем томик самого поэта:
Зачинайся, русский бред…
…Древний образ в темной раке,
Перед ним подлец во фраке,
В лентах, звездах и крестах…
Воз скрипит по колее,
Поп идет по солее…
Плач заказан, снов не свяжешь,
Бредовым
Три жида в автомобиле…
Есть одно, что в ней скончалось
Безвозвратно
Но нельзя его оплакать
И нельзя его почтить,
Потому что там и тут
В кучу сбившиеся тупо
Толстопузые мещане
Злобно чтут
Дорогую память трупа –
Там и тут,
Там и тут…
Дневниковое пояснение (19.2/4.3.1918): «9/10 России (того, что мы так называли), действительно уже не существует. Это был больной, давно гнивший; теперь он издох; но он еще не похоронен; смердит» (А. Блок «Дневник». С. 269).
(18/31.5.1918. Непосланное письмо З. Гиппиус): «Неужели Вы не знаете, что “России не будет”, так же, как не стало Рима – не в V веке после Рождества Христова, а в 1-й год I века? Также – не будет Англии, Германии, Франции. Что мiр уже перестроился? Что “старый мiр” уже расплавился?» (А. Блок «Собр. соч. в 6 томах». Т. 5. С. 250).
Но вот не надуманное блоковедами, а реальное будущее России, которым грезил поэт.
Последней «жизненной» темой Блока, по свидетельству писателя М. Бабенчикова, была тема «Новой Америки». «Блок любил Россию, – писал он, – любил ее лучшей, чем видел. Любил […], веря в ее стихийное будущее и позднее осознав для себя ее судьбу, как судьбу “Новой Америки”:
Ты все та, что была, и не та,
Новым ты обернулась мне ликом,
И другая волнует мечта…[…]
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Уголь стонет, и соль забелелась,
И железная воет руда…
То над степью пустой загорелась
Мне Америки новой звезда!
[…] Принятие нового грядущего мiра, как чаемая неизбежность, встает перед поэтом:
Страшно сладко, неизбежно, надо
Мне бросаться в многопенный вал.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Но вдали над нами, над волнами,
Как заря над черными скалами,
Веет знамя – Интернационал.
(Настоящий отрывок из нигде до сих пор еще не опубликованного стихотворного послания Зинаиде Гиппиус написан Ал. Ал. в июне 1918 г. […] – М. Бабенчиков.)
[…] Тема “Звезды” Новой Америки над Россией – последняя жизненная тема Блока, он любил говорить о ней и как всегда, когда что-нибудь его особенно сильно занимало, “собирал” мнения других, “проверяя” себя в данном вопросе. До конца жизни Блок полагал, что на эту звезду, воссиявшую на черном небе Востока над ночной Россией (“Кометы грозной и хвостатой ужасный призрак в вышине”) и возвестившую мiру о рождении России новой стекутся “волхвы” со всего света.
Один из немногих Блок видел свет этой звезды,
Той звезды, которой близость
Познав, – сторицей отплачу
За все величие и низость,
Которых тяжкий груз влачу –
“Тяжелый груз воспоминаний” – проклятье рода, “ревность по дому” последняя связь с прошлым. […]
В …полной свободе, раскрепощении от всех “земных пут” – любви к миру, безстрастности труда, Блок видел главное и основное завоевание революции, не только русской, но через русскую – мiровой, приближение рассвета (“в час рассвета холодно и страстно”).
Сам поэт глубоко верил в этот новый лик России, не “онемелое татарское лицо”, не “старческий лик и не постный”, прозревая теперь его в едва видимых, но вполне определенных для себя очертаньях. “Если снова вернусь к литературе, – говорил мне Ал. Ал. (в 1917 г. в период перерыва, когда он почти ничего не писал), – продолжу начатое в III-ем томе, главное тему ‘Новой Америки’. …мысли идут, нить не прерывается… вот тоже поэма на очереди (поэт говори о так и не оконченном ‘Возмездии’)… Я знаю, эстетически мы долго будем еще бедны, время еще не настало, но нельзя предупреждать событий, как нельзя, в свою очередь, ничего и выкидывать из прошлого. Вы вот (обращаясь ко мне, Ал. Ал. в данном случае имел в виду целое поколение) выкидываете полностью 60-е годы и в этом ваша коренная ошибка: без этих годов не может быть нашего будущего, немыслима и Россия – Новая Америка” […]
Идеей России, как великой демократии, Блок подводит прочную и незыблемую основу под свои взгляды на будущее» (М. Бабенчиков «Ал. Блок и Россия». С. 55, 82, 83, 85-87).
«Интересно сопоставить, – пишет в примечании к этому тексту его автор, писатель и коллега поэта по ЧСК М.В. Бабенчиков, – взгляд Блока на Россию – “Новую Америку” со сказанным в [18]70-х гг. [перешедшим в католицизм] г. В. Печериным [автором известных стихов: “Как сладостно отчизну ненавидеть, / И жадно ждать ее уничтоженья, / И в разрушении отчизны видеть / Всемiрного денницу возрожденья”]: “Россия вместе с Соединенными Штатами начинает новый цикл в истории” (Письмо В. Печерина к Ф. Чижову 1871 г.)».
Окончание следует.