ОПАЛЕННЫЙ АДОМ (18)
А. Блок. 1917 г.
Отчет (начало)
Главным итогом деятельности ЧСК должно было, как известно, стать обвинительное заключение.
«Наконец, – вспоминала Л.Я. Гуревич, – наступил момент, когда Комиссия должна была озаботиться подведением итогов своей работы для ожидаемого Учредительного собрания. Организована была небольшая подкомиссия по разработке основных принципов готовящегося доклада. Потом состоялись несколько заседаний многочисленного Пленума Комиссии. Мы знали характер такого рода наших заседаний, где бойкие, шустрые, одержимые мелким самолюбием люди самоуверенно излагают свои мысли и проекты, не свободные иногда от каких-либо затаенных личных расчетов, а другие, заторопленные, перегруженные разнородной работой, не успевающие заранее ничего обдумать, говорят длинные смутные речи, чтобы в конце концов поддержать мнение шустрых и напористых. Блок страдал при виде всего этого» (Л. Гуревич «Из воспоминания о Блоке». С. 846).
И далее, срываясь уже в патетику, которой при всем желании уже трудно поверить (о Блоке): «Он был весь слух и внимание во время общих заседаний, и он думал, днями и ночами думал о предстоящем Комиссии докладе, который уже заранее приобретал несколько тенденциозную окраску и должен был явным образом стушевать многие черты действительности, [человечно смиряющие тяжкие, страшные грехи преступников старого режима]» (Там же. С. 847).
(25.5.1917): «Утром в Зимнем дворце обсуждали мы составление отчета о деятельности комиссии (предварительное совещание)» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 346).
(26.5.1917): «Я приму участие в составлении отчета, т.е. мне будет поручено написать какую-нибудь часть. Муравьев предлагает характеристики всех» А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 495).
(26.5.1917): «В Зимнем дворце, куда я пришел раньше всех, не состоялось ничего, так что я был прав, не составив вчера плана. Одобрен комиссией в общем проект Тагера, было скромное и простое замечание Родичева» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 346).
(28.5.1917): «Разные соображения об издании стенографических отчетов» (Там же. С. 350).
(1.6.1917): «Днем я писал Муравьеву записку – соображения об издании стенографических отчетов» (А. Блок «Дневник». С. 211).
Это первая докладная записка («Соображения об издании стенографических отчетов»), написанная Блоком через три недели после поступления на службу в ЧСК. Она ярко демонстрирует то направление, которое поэт, адресуя документ председателю ЧСК Н.К. Муравьеву, предлагает придать «необычным формам допроса членов бывшего русского правительства», порожденным «чрезвычайными обстоятельствами»: сделать упор не на фактический материал, полученный во время допросов (в связи с его юридической ничтожностью), а на художественно-эмоциональное шельмование (или, если угодно, демонизацию) свергнутой власти. Иными словами, воздействовать на публику, депутатов будущего Учредительного собрания да и на революционных судейских (если понадобится) силой слова. «Несмотря на то, что Комиссия, – пишет он, – стоит на правовой почве, постоянно подчеркивая свою строго юридическую точку зрения, как бы отстраняя подробности, могущие понизить уровень допроса, – матерьял, добываемый путем допросов, оказывается неожиданно ярким с точки зрения бытовой, психологической, литературной, даже – с точки зрения языка. Можно сказать даже, что в иных допросах целиком, в других – частями этот матерьял явно преобладает над юридическим…» (А. Блок «Собр. соч. в 6 томах». Т. 5. С. 361).
При характеристике носителей прежней русской власти именно «стенографическая запись», по мнению Блока, «может оказаться доступнее и, значит, убедительнее, чем многие страницы Толстого и Достоевского» (Там же. С. 362).
И далее: «…Комиссия могла бы, кроме полного издания своих трудов, предпринять издание стенографических отчетов, предназначаемое для широкой публики. […] …Для этого требуются […] некоторые уступки профессиональной тонкости, юридической отчетливости. Такое издание […] разрушило бы многие сложившиеся вокруг нее (старой власти. – С.Ф.) легенды, установило бы более простое к ней отношение […]; оно могло бы, может быть, иметь значение для суда присяжных или для оценки этого суда в будущем. […]
…Иными словами, внимание рядового читателя следовало бы остановить на том матерьяле, где юридический интерес не представляется преобладающим. Я разумею […] некоторые подробности дел провокаторских […]; дело Бейлиса. […]
Все сокращения, какими бы причинами они ни вызывались, должны быть тщательно взвешены, ибо книга […] должна стоять на уровне, проверенном и санкционированном Комиссией. […]
Необходимо вообще дать характеристику власти: […] в ее целом, включая и безответственную власть со всеми влиявшими на нее силами…» (Там же. С. 362, 363). В последних словах речь, понятно, идет о Распутине.
А.А. Блок в период его службы в ЧСК. Лето 1917 г.
Наконец, следует обратить внимание и на одно частное предложение А.А. Блока, за которым, однако, просматривается нечто гораздо большее, чем конкретный случай. Он предлагал «сократить» «в смысле “цензурном”» в стенограмме «очень опасное» место, касающееся М.В. Родзянко (А. Блок «Собр. соч. в 6 томах». Т. 5. С. 362). Это вполне укладывалось в высказанную ранее Блоком мысль о том, что содержание будущей книги деяний ЧСК должно быть «тщательно взвешено» и вообще «проверенным и санкционированном Комиссией» (Там же).
О том, какой препарированный, насквозь идеологизированный отчет получили бы мы, будь воля поэта А.А. Блока, можно судить вот по этой записи, сделанной им в Зимнем дворце 20 июня в своей записной книжке: «Комиссия в самом определении своем носит понятие чрезвычайности. Поэтому и отчет ее должен быть чрезвычайным. Он должен соединить в себе деловую точку зрения с революционным призывом. Отчет, пользующийся тщательно проверенным матерьялом, добытым в течение работы комиссии, должен быть проникнут весь с начала до конца русским революционным пафосом, который отражал бы в себе всю тревогу, все надежды и весь величавый романтизм наших дней. Простым “деловым” отчетом комиссия не отчитается перед народом…» (Там же. С. 219).
Такова была программа фальсификации, предложенная Блоком.
Была ли, однако, она принята к делу?...
(18.6.1917): «В отчете Комиссии следует обойтись без анекдотов; но использовать тот богатый литературный матерьял, который дают, именно, стенограммы и письменные показания, – можно. Такова моя мысль.
Думая, что, если Комиссия с точки зрения профессиональной, припахивающей бюрократизмом, [не будет походить], то она “окупится”, т. е выйдя умело на широкий литературный путь, заплатит государству с избытком ту огромную сумму, которую государство на нее тратит (200 000 в месяц?).
Кроме обоих редакторов (кроме меня) необходимо пригласить в состав нашей комиссии (на днях имеющей собраться) литератора-практика, который сумел бы поставить дело выгодно для государства» (А. Блок «Дневник». С. 218-219).
(20.6.1917): «Все эти дни я думал о заседании по поводу отчета, сегодня плохо спал ночью, утром пришел во дворец, когда, конечно, никого не было. Пришел С.В. Иванов, потом – г. Тагер; Щеголев так и не пришел – его не добудились. Проболтавшись долго, С.В. Иванов, я и Тагер сели в конюшне, называемой покоем Зимнего дворца. Г-н Тагер пространно излагал дело, в курс которого он несколько вошел. Я осторожно успел сказать только, что отчет должен быть проникнут революцией (С.В. Иванов согласился быстро), успел предложить редакторов (литераторов) и намекнул, что бумажка г. Тагера не план, а конспект (г. Тагер тоже сдался). […]
В отчете мне, по-видимому предстоит дать характеристику министров. Комиссия будет редакционная, под председательством С.В. Иванова. Секретарем будет, к счастью, г. Лесневский (он аккуратен, по крайней мере). С Щеголевым (“Былое”) как-нибудь поделятся. Мы будем заниматься и отчетом и выработкой плана издания» (Там же. С. 219, 220).
(20.6.1917): «Зимний дворец. […] Для того, чтобы выработать план работы в свете такого революционного пафоса, следует призвать писателей, ближайшим образом – редакторов Чрезвычайной следственной комиссии» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 365).
(21.6.1917): «Мы так молоды, что в несколько месяцев можем совершенно поправиться от 300-летней болезни. Наша Демократия в эту минуту действительно “опоясана бурей” [Выражение английского историка Т. Карлейля. – С.Ф.] и обладает непреклонной волей, что можно видеть и в крупном и в мелком каждый день. Я был на съезде Советов Солдатских и Рабочих Депутатов и вообще вижу много будущего, хотя и погружен в работу над прошлым – безследно прошедшим» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 504).
(22.6.1917): «Редакционная комиссия в составе шести человек. Президиум. Секретарь Лесневский. 1905-1909 – ? (А. Тагер). Представить необходимо какой-нибудь отчет к Учредительному собранию (С.В. Иванов). Лесневский говорит о польском вопросе, которого не хватает в конспекте. Щеголев все время ограничивает – очень реально. Надо переходить к самоограничению. Предпослать каждому обвинительному акту общий очерк (была мысль Родичева), А. Тагер предлагает написать вместо отчета обвинительный акт против Николая II.
Доклад комиссии Учредительному собранию. Постановления о привлечении, с документами. Немедленно приступить к печатанию их. Издание выпусками. Нет, одним томом: “Матерьялы Чрезвычайной следственной комиссии” (доклад Учредительному собранию)» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 370).
(22.6.1917): «Безтолковое совещание с утра в Зимнем дворце. Завтра – опять. По-моему, ничего не выйдет. Тысяча комбинаций мешает мне найти свое отношение к отчету, который поворачивается, по-видимому, совершенно не так, как мне брезжит. Участвуют два еврея, которые все покрывают своей болтовней. Один из них – умен довольно, но склад его ума – совершенно не творческий, а, как у всякого умного еврея, аналитический, спецьяльный. Другой – глуп, нагл, сметлив, быстро схватывает верхи. Участие поляка, который сразу, ни к селу, ни к городу, завел польский вопрос. Сенатор Иванов добродушен и мил, и только. Редакторы еще не выразились. Щеголев один стоит на реальной почве, но он думает только о себе» (А. Блок «Дневник». С. 220-221).
(23.6.1917): «На заседание я решил не идти. В нашей редакционной комиссии революционный дух не присутствовал. Революция там не ночевала» (Там же. С. 221).
Продолжение следует.