ОПАЛЕННЫЙ АДОМ (17)
А. Блок. 1917 г.
Стенограммы
Для того, чтобы верно оценить ценность содержащегося в стенограммах материала, следует, прежде всего, учесть, что большинство свидетелей (даже когда они требовали к себе в камеру перо и бумагу) давали показания в обстановке неволи, опасаясь (и небезосновательно) за свою собственную участь. Следует прибавить к этому нечеловеческие условия режима (голод, издевательства, постоянная пытка угрозой расправы). При этом нужно внимательно относиться также к особенностям личности каждого дававшего показания и обстановки самого допроса (давление и подсказки допрашивавших). Следует также учесть качество стенограммы, степень их литературной правки и, наконец, редактирования при публикации известного семитомника «Падение Царского режима». Только после соблюдения этих самых общих предосторожностей использование этого сложного источника может принести реальную пользу.
Между тем, есть существенные сомнения в доброкачественности, как ведения самих стенограмм, так литературной их правки, а также редактирования печатного издания.
Такие сомнения были высказаны еще товарищем председателя ЧСК С.В. Завадским: «У Муравьева должна сохраниться стенограмма наших заседаний в крепости. Стенографистки у нас были из Государственного Совета (из них я знаю двух княжен Тархановых); думается, что записи достаточно точны, если потом по ним не прошелся редакционный карандаш. Во всяком случае, ни одной стенограммы я так и не видел до конца своей работы в комиссии» (С.В. Завадский «На великом изломе» // «Архив русской революции». Т. XI. Берлин. 1923. С. 62-63). Видимо, для сокрытия стенограмм от человека, хоть и занимавшего в ЧСК столь высокое положение, но при этом, напомним, заявившего себя не склонным к фальсификациям и отступлениям от законности, имелись веские основания.
«Будущий исследователь, – предупреждал в свое время член ЧСК, профессиональный и опытный юрист А.Ф. Романов, – должен… отнестись к этим стенограммам с особенной осторожностью. Они никем не подписывались, никому из допрошенных предъявляемы не были и редактировались четырьмя литераторами, в числе коих был и Блок, впоследствии певец большевизма, написавший гнусную поэму “Двенадцать”» (А.Ф. Романов «Император Николай II и Его правительство. (По данным Чрезвычайной следственной комиссии)» // «Русская летопись». Кн. 2. Париж. 1922. С. 37).
Советские историки весьма неуклюже пытались отвести это обвинение юриста, называя его даже «наветом»: «Член президиума ЧСК А.Ф. Романов, находясь позднее в эмиграции, пытался опорочить стенограммы допросов ЧСК и бросить тень на их редактирование. […] Подпись допрашиваемого удостоверяет идентичность записанного действительно сказанному на допросе. […] Но и неподписанная стенограмма не утрачивает своего информационного значения для историка…» (Б.Ф. Ливчак «Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства глазами А.А. Блока» // «Вопросы истории». 1977. № 2. С. С. 112). Действительно, наличие таких неподписанных стенограмм вкупе с имевшей место их редактурой является для нас ценнейшим источником методов работы ЧСК.
Страницы протоколов допросов. Автографы А.А. Блока.
«Работа наша, – писала Л. Я. Гуревич, – состоявшая в том, чтобы проверить всеми возможными способами встречающиеся в протоколах неясности, выбрасывать лишние слова, осторожно выправлять стиль, происходила, собственно, на дому» (Л. Гуревич «Из воспоминания о Блоке». С. 846).
По словам самого А.А. Блока, он установил для себя дневную норму: 20 машинописных листов он редактировал в течение 7 часов. После этого нас пытаются уверить: «Работа над текстом не шла далее устранения описок, орфографических ошибок и членения предложений по смыслу» (Б.Ф. Ливчак «Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства глазами А.А. Блока». С. 113). Или: «Во всех случаях редактирование было чрезвычайно квалифицированным и осторожным» (А.Л. Сидоров «Материалы о свержении царизма в фонде Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства» // «Исследования по отечественному источниковедению». М.-Л. 1964. С. 143).
К середине июня объем черновиков стенографических отчетов превысил 2000 страниц. А.А. Блоку было поручено «заведование всеми стенограммами с литературной стороны»; он получил право привлекать других редакторов по своему усмотрению (Б.Ф. Ливчак Б «Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства глазами А.А. Блока». С. 112; А. Боханов «Когда перегорит жизнь» // «Родина». 1996. № 9).
(12.8.1917): «Работы так много, что я потерял почву и работаю не особенно прилежно. Однако приготовлюсь к отчету, а в стенограммах мне помогает Люба и нанимаемые мной лица…» (М.А. Бекетова «Воспоминания об Александре Блоке». С. 171).
Среди них, кроме супруги, была мать Блока и его друзья: Е.П. Иванов, В.Н. Княжнин, М. В. Бабенчиков и другие – люди в этом важном деле в общем-то случайные. О том, какие это подчас были работники, можно судить опять же по сохранившимся записям Блока:
(22.6.1917): «Проверка Воейкова и бешенство на переписчицу, которую мало выпороть» (А. Блок «Дневник». С. 221).
Евгений Павлович Иванов (1879–1942) – литератор, ближайший друг Блока. После окончания юридического факультета Петербургского университета (1905) работал конторщиком-счетоводом в Правлении КВЖД (1907-1918). Член Петроградского религиозно-философского общества и Вольфилы. В советское время подвергался. В 1929 г. арестован по обвинению в участии «в к/р церковно-монархической организации» и приговорен к ссылке в Северный край на три года. В 1932 г. вернулся в Ленинград, где и умер в блокаду от голода.
.
(21.8.1917): «Женю Иванова я готов иногда поколотить. Можно ли быть таким робким и распущенным! Мне придется работать над его “редакцией” больше, чем сам бы работал. Какие вообще люди безсознательные и недобросовестные – одни – от лени, злобности, каверзности и “наплевать”, другие – от слюнявости, робости, вялости» (Там же. С. 249).
Однако тут речь – подчеркнем – идет о ремесле, а не идеологии.
И в связи с этим последним обстоятельством есть более существенные сомнения в доброкачественности стенограмм. Имеем в виду попытки определить общую их направленность в соответствии «с политическим моментом». Следы частых обсуждений подобных вопросов содержатся опять-таки в повременных записях А.А. Блока:
(30.6.1917): «Утреннее заседание о стенограммах. Ольденбург, Иванов, Гуревич, я, Лесневский, Щеголев (П. Тагер, А. Тагер)» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 374).
Член ЧСК, председатель Особой комиссии для обследования деятельности Департамента полиции П.Е. Щеголев (1877–1931).
(3.7.1917): «Длинное заседание о стенограммах (Ольденбург, Л.Я. Гуревич, Миклашевский, я – много говорю, Лесневский, заходили Иванов С.В. и Муравьев). […] Вечером я сижу и работаю усталый (надоевшая таблица стенограмм)» (А. Блок «Дневник». С. 223). (Блок составил огромную таблицу, наглядно показывающую ход подготовки стенограмм 88 допросов, произведенных ЧСК с 18 марта по 11 октября 1917 г.)
(21.7.1917): «С утра во дворце – заседание стенографической подкомиссии. Интересный вопрос по поводу бумаг Крыжановского. А.С. Тагер умно и жестоко говорит, что в политических целях (не только юридических) совершенно возможно печатать даже автобиографию, даже письма из перлюстрации (если это представляет политический интерес).
Мы этого не сделаем; мой вывод, что мы поступим мягко и тактично, соответственно с политическим моментом, требующим, чтобы не возникали все новые обвинения против нового режима» (Там же. С. 234-235).
Известно, что Блок лично редактировал стенограммы допросов следующих лиц: А. А. Вырубовой, Н.А. Маклакова, С.П. Белецкого, Н.А. Хвостова, И.Л. Горемыкина, вице-директора Департамента полиции С.Е. Виссарионова, государственного секретаря С.Е. Крыжановского, председателя II Государственной думы Ф.А. Головина (А.Н. Боханов «Когда перегорит жизнь». С. 58. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 102. Л. 4-44).
Такое доверие было не случайным, а проистекало из лояльности А.А. Блока к Временному правительству, доходившей до того, что, когда того, по его представлениям, требовал престиж временщиков, ЧСК следовало прибегать к самоцензуре. В августе А.А. Блок выполнял редакционную работу непосредственно для А.Ф. Керенского (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 511». Кстати, в личной библиотеке поэта имелось несколько книг последнего: «Речи накануне революции в заседаниях Гос. Думы». Пг. 1917; «А.Ф. Керенский по материалам Департамента полиции». Пг. Изд. ЦК трудовой группы. 1917 («Библиотека Блока. Описание». Сост. О.В. Миллер, Н.А. Колобова, С.Я. Вовина. Вып. 3. Л. 1986. С. 229. №№ 1954-1955).
Было и еще нечто, что делало доверие еще более прочным. Кое о чем мы уже писали, теперь продолжим.
Прежде всего, речь пойдет о взаимоотношениях Блока с правдой.
Легенда о безупречности Блока как редактора ЧСК и знатока вопроса имеет уже долгую историю. Еще работавшая вместе с Блоком в ЧСК Л.Я. Гуревич писала: «Политическая тенденциозность была противна ему. Он протестовал против малейшего проявления ее. […] Он был добросовестен и аккуратен в своей работе, как никто, и исправленные им протоколы представляли собою образец точной, чрезвычайно осторожной в историческом и юридическом отношении работы, свободной от всяких случайных элементов, ясной и художественно выпуклой» (Л. Гуревич «Из воспоминания о Блоке». С. 846).
Но вот что, например, писал Блок о «причинах» расстрела Московского Кремля большевиками в своей статье «Интеллигенция и революция» (9 января 1918 г.):
«Почему дырявят древний собор? – Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой. […] Не бойтесь разрушения кремлей, дворцов, картин, книг. Беречь их для народа надо; но, потеряв их, народ не все потеряет. Дворец разрушаемый – не дворец. Кремль, стираемый с лица земли – не кремль».
Но где же, спросим, видел Блок торговлю водкой в соборе? Еще в 1909 г., прочтя подобные слова Блока («До нас были попы, говорившие о смирении с эскортом жандармов с саблями наголо…»), таким же вопросом задавался В.В. Розанов: «Какое мрачное зрелище, но где видал его Блок?» (В.В. Розанов «О писательстве и писателях». С. 331). Как видим, такие взаимоотношения поэта с правдой существовали на протяжении довольно длительного отрезка времени.
Но можно ли после этого вообще верить Блоку? – Пусть на этот вопрос каждый ответит сам, а мы, тем временем, зададимся еще одним вопросом: какую правду можно было услышать от Блока по поводу Г.Е. Распутина?
«Тревожную поэзию его, – писал о творчестве А. Блока А. Белый, – что-то сближает с русским сектантством. Сам себя он сближает с “невоскресшим Христом”, а его “Прекрасная дама” в сущности – хлыстовская богородица. Символист А. Блок в себе самом создал странный причудливый мiр; но этот мiр оказался до крайности напоминающий мiр хлыстовский» (А. Белый «Настоящее и будущее русской литературы» // «Весы». 1909. № 3. С. 79-80). Познакомившись с этой характеристикой духовного мiра А. Блока и зная, каким из-под его пера выходил Г.Е. Распутин, можно по одному этому всерьез усомниться в и без того мнимом хлыстовстве Григория Ефимовича. Так кто же был в действительности хлыстом: русский мужик Распутин или утонченно-развратный барин Блок?
Известный современный историк культуры А. Эткинд, специально занимавшийся сектантскими увлечениями культурной элиты России начала ХХ века, пишет, имея в виду Блока:
«Его участие в работе Чрезвычайной комиссии Временного правительства, занимавшейся преступлениями царского режима и особенно интересовавшейся Распутиным, приводит к таким формулам:
Желто-бурые клубы, за которыми – тление и горение […] стелются в миллионах душ – пламя вражды, дикости, татарщины, злобы, унижения, забитости, недоверия, мести – то там, то здесь вспыхивает; русский большевизм гуляет, а дождя нет, и Бог не посылает Его!
Это рассуждение, в котором “русский большевизм” производится из самых неприятных качество русской истории, кончается молитвой все тому же архаичному Богу огня. “Грозный Лик твой, такой, как на древней иконе, теперь неумолим перед нами”. Огонь большевизма – новое огненное крещение. На следующий день, “проснувшись”, поэт продолжает запись; в утреннем свете ее акцент становится конструктивным:
И вот задача русской культуры – направить этот огонь на то, что нужно сжечь; буйство Стеньки и Емельки превратить в волевую музыкальную волну; […] ленивое тление […] направить в распутинские углы души и там раздуть его в костер до неба, чтобы сгорела хитрая, ленивая, рабская похоть.
Запись на секретном деле Тобольской духовной консистории о Г.Е. Распутине, затребованном Чрезвычайной следственной комиссией.
Итак, задача культуры – жечь огонь, в котором сгорает похоть. В душе есть такие углы, тление в которых надо раздуть до неба; и углы эти – распутинские. Рассуждения Блока мотивированы народной верой в огненного Бога-судию; многолетним интересом поэта к расколу и, в частности, к самосожжениям; идеей о внутреннем родстве между Разиным, Пугачевым и Распутиным; и отношением к сексуальности как материалу, требующему преображения» (А. Эткинд «Хлыст. Секты, литература и революция». М. 1998. С. 370).
И снова вопрос: можно ли верить человеку, явно обуреваемому бесом извращенной блудной похоти, неизменно со страшной силой восстающего на того, кто, волей Божией, имел над ним власть?
Продолжение следует.