ОПАЛЕННЫЙ АДОМ (12)
А. Блок. 1916 г.
Легальное дезертирство
Вопреки тому, что писал сам Блок, даже и сегодня нас пытаются убедить, что работа его в ЧСК была чуть ли не «гражданским подвигом» поэта, а не способом избежать возвращения к месту службы. Намекают на то, что не сам он хотел поступить туда, а Комиссия желала заполучить к себе его: «Начались хлопоты об оставлении Блока в Петрограде…» (Б.Д. Гальперина «Работа А. А. Блока “Последние дни Императорской власти”». С. 355, 357).
Правда, однако, заключается в том, что почти сразу же по приезде в отпуск Блок стал задумываться, как бы остаться в Петрограде «на законном основании». «Отпуск, – писал он 23 марта матери, – у меня до субботы Фоминой [т.е. до 15 апреля 1917 г. – С.Ф.] […], но я бы охотно не возвращался в дружину, если бы нашел здесь подходящее дело. Со вчерашнего дня мои поросшие мохом мозги зашевелились, но придумать я еще ничего не могу, только чувствую, что все можно» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 480-481).
В том же письме Блок сообщал: «Сейчас мне позвонил Идельсон. Оказывается, он через день после меня совсем уехал из дружины, получив вызов от Муравьева, и назначен секретарем Верховной следственной комиссии. Будут заседать в Зимнем дворце. Приглашает меня, не хочу ли я быть одним из редакторов (это значит, сидеть в Зимнем дворце и быть в курсе всех дел). Подумаю» (Там же. С. 481).
За этим «подумаю» был расчет Блока, через получившего высокое назначение М.И. Терещенко, устроиться получше, чем в Комиссии, или даже вовсе получить освобождение от службы. Ведь теперь революция – и «все можно».
Эта возня по легальному оформлению дезертирства нашла отражение во многих дневниковых записях и письмах.
Сначала, как мы уже говорили, А.А. Блок пытался обхаживать старого своего знакомого М.И. Терещенко.
Первая встреча их произошла в Москве, куда А.А. Блок приезжал в Московский художественный театр на репетиции «Розы и Креста».
(14.4.1917): «14 марта меня вызывает М.И. Терещенко» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 316).
«Вчера (14-го) утром меня вызывал Терещенко. Мы завтракали с ним в “Праге”. Он такой же милый, как был, без голоса, говорит, что все время читает только мои стихи. Просит позвонить к нему в Петербурге (Любино письмо он читал, но о делах мы почти не говорили). […] Мое намерение – скоро уехать в Петербург, где я увижусь с Терещенко. Может быть, из этого что-нибудь выйдет в смысле “устройства”» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 483, 484).
А. Блок во фронтовой полосе.
Но сроки уже поджимали. 15 апреля у Блока кончался официальный отпуск.
Побывав у матери в санатории, он получил от доктора Каннабиха свидетельство для продления отпуска в связи с найденной «нейрастенией».
Об этом Блок и писал своему сослуживцу Л.И. Катонину (19.4.1917): «…Вот почему я обманул Вас и не приехал в субботу на Фоминой. Признаюсь Вам, что моя малая полезность дружине часто тяготит меня, но я попал в какой-то нравственный тупик, откуда трудно найти выход» (Там же. С. 485).
(27.4.1917): «Телеграммы из дружины в дружину» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 319).
«27 апреля, – писала тетка поэта, – Блок получил от помощника начальника дружины телеграмму: “Срочно телеграфируйте время приезда в дружину или желание быть откомандированным”. Он сейчас же ответил: “Срок пятнадцатое мая, прошу откомандировать, если поздно”. Таким образом, он решил не возвращаться в дружину» (М.А. Бекетова «Воспоминания об Александре Блоке». С. 158).
(28.4.1917): «В 1 час ночи к М.И. Терещенке. Не застал. Окна Государственного Совета освещены – белая ночь» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 319).
Но ему было не до красот.
(30.4.1917): «Я написал и отнес письмо Терещенке» (Там же. С. 320).
Черновик этого письма сохранился в записных книжках:
«Михаил Иванович.
Моя служба в 13-й инженерно-строительной дружине противна мне своей неопределенностью и безполезностью. Срок отпуска истек, меня вызывают и грозят откомандированием. Быть рядовым я не сумею, идти в военное училище, кажется, поздно, да вряд ли из меня выйдет полезный офицер. [Помогите мне найти выход из этого положения. Если я вообще нужен, то, вероятно, можно найти какое-нибудь применение и моим силам сейчас, пока не кончена война: силам не моим, собственным, а силам ратника II разряда 1902 года Блока.]
Выполнять свое назначение в таком положении я не могу, так как я военнообязанный и не хочу укрываться. Если найдете возможным, прошу вас помочь мне делом или советом найти выход из моего положения» (Там же. С. 319-320).
(2.5.1917): «Третьего дня я написал ему краткое письмо с просьбой помочь выйти из положения, но кризис длится, я думаю, что у него нет свободной минуты. Подожду еще» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 486).
(3.5.1917): «…Ответа не получаю и мало надеюсь на него, потому что как раз эти дни длится кризис, ему не до того, да и хочет ли он, сомневаюсь. Это немного слишком высокая инстанция для таких просьб, но я обратился к нему, потому что очень люблю и ценю его, он меня любит тоже (в Москве мы виделись)» (Там же. С. 488).
(4.5.1917): «Михаил Иванович [Терещенко] – министр иностранных дел» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 320).
(5.5.1917): «Терещенко не отвечает, тут есть и то, что он не хочет. Я обратился к нему не потому, что он высокая инстанция, а потому, что я его люблю и он по отношению ко мне был всегда жестоко-честен. Но если он не хочет, я не отступлюсь от своего “дезертирства”: я семь месяцев валял дурака» (Там же. С. 321).
Таким образом, поступить на службу в Комиссию Блок решился лишь после того, как понял, что ответа от Терещенко ему не дождаться.
Однако официально утвердиться там оказалось делом нелегким. История эта длилась еще полтора месяца, даже после того, как Блок уже был принят на работу в ЧСК.
(8.5.1917): «Муравьев [председатель ЧСК] пошлет телеграмму Ладыженскому (т.е. главному моему начальству в Минске), а так как он на правах товарища министра юстиции, то я надеюсь, что меня откомандируют. Не знаю, надолго ли, попробую» (М.А. Бекетова «Воспоминания об Александре Блоке». С. 159).
(13.5.1917): «Опять треплют: Ладыженский, в ответ на телеграмму Муравьева, нашел, что удаление “ценных сотрудников” вредит делу дружины, вследствие чего просил отменить просьбу обо мне. Муравьев говорит, что хочет отстоять меня» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 326).
(14.5.1917): «Я надеюсь пока удержаться здесь, хотя меня опять треплют (скучно описывать возникшую обо мне переписку)» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 491).
(18.5.1917): «Меня опять треплют: в ответ на телеграмму Муравьева Ладыженский (начальник дружины) ответил, что Идельсон уже взят, а выемка из дружин “ценных сотрудников” (это про меня!) вредит их деятельности, поэтому он просил бы отменить просьбу об откомандировании меня. Муравьев ответил письмом (сочиненным Идельсоном), что мне поручена очень ответственная работа, которая займет непродолжительное время, поэтому он настаивал бы на моем откомандировании. Не знаю, что выйдет из этого, меня это уже не волнует, говорят, можно потом продлить еще» (Там же. С. 494).
(24.5.1917): «В Зимнем дворце я узнал о приказе Керенского [В мае 1917 г. министр юстиции Керенский назначен был военным и морским министром. – С.Ф.] о служащих в общественных организациях (в войске). Приказа еще нет в газетах. Муравьев сказал: “Надо вас отвоевать”» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 343).
«Муравьев, – занес Блок 26 мая 1917 г. в записную книжку, – сказал мне, что комиссия внесет ходатайство министру юстиции о том, чтобы он вошел с ходатайством во Временное правительство или к военному министру о предоставлении отсрочки мне и еще нескольким евреям» (С.А. Небольсин «Искаженный и запрещенный Александр Блок». С. 181).
«На основании последнего приказа Керенского, – писал Блок матери 26 мая, – я должен идти в войска. Министр юстиции возбудил перед военным министром Временного правительства ходатайство об отсрочке для меня (и для нескольких евреев). По-видимому, до 1 сентября, если такую отсрочку дадут» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 495).
(1.6.1917): «Муравьев приехал от Керенского, который сказал, что военнообязанных из комиссии не возьмет, и сказал это совсем не морщась, как я боялся, а с полной готовностью» (А. Блок «Дневник». С. 211).
(10.6.1917): «Ладыженский ответил длинным письмом Муравьеву обо мне, что рабочих уже 2000, что заведыванье партией недостаточно обслужено, что, однако, идя навстречу, он предлагает обратиться к начальнику дружины и в дружинный совет телеграфно» (Там же. С. 215).
(11.6.1917): «Ладыженский опять пространно пишет обо мне, опять будут отписываться» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 501).
(15.6.1917): «“Исполнительная комиссия” дружины наконец откомандировала меня, прислав мне выписку из протокола заседания, где сказано, что они “выражают глубокое сожаление по поводу утраты редкого по своим качествам товарища” и считают, что “если состав Верховной Следственной Комиссии будет пополняться такими людьми, то Революционная Демократия должна быть спокойна и уверена в том, что изменники и деспоты отечества не избегнут справедливого приговора народного Правосудия” (!!! Вот что наделала переписка с Ладыженским!!!)» (Там же. С. 503. Текст записки см. в кн.: А. Блок «Дневник». М. 1989. С. 403-404).
Выписка из протокола об откомандировании А.А. Блока из дружины для работы в ЧСК.
Как мы уже писали, Блоку неожиданно помог сослуживец по 13-й инженерно-строительной дружине Н.И. Идельсон. Через день после отъезда Блока он также оставил дружину по вызову председателя ЧСК Н.К. Муравьева и был назначен последним секретарем Комиссии. (Не являлась ли родственницей Наума Ильича известный специалист в советское время по партии эсеров и царской тюрьме в Петропавловской крепости Маргарита Владимiровна Идельсон (1915–1988)?)
От первого предложения, надеясь на протекцию Терещенко, Блок отказался. Днем 6 мая Идельсон еще раз позвонил Блоку. «Вторично предлагает быть редактором матерьялов Чрезвычайной следственной комиссии. Завтра, проводив тетю, я приду к нему», – занес поэт в записную книжку (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 321).
На этот раз Блок сразу же согласился. «Я пойду к Идельсону, – пишет Блок в тот же день матери, – который сегодня звонил мне и вторично предлагал занять место редактора сырого (стенографического) матерьяла Чрезвычайной Следственной Комиссии, т.е. обрабатывать в литературной форме показания подсудимых. Так как за это платят большие деньги, работать можно, кажется, и дома (хотя работы много), я, может быть, и пойду на этот компромисс, хотя времени (и главное должного состояния) для моего дела у меня очевидно не будет» (М.А. Бекетова «Воспоминания об Александре Блоке». С. 158-159).
Ей же на следующий день: «…Сидел у Идельсона, который осветил мне деятельность комиссии, о которой я тебе писал, после чего мы с ним поехали в Зимний дворец, где я познакомился с председателем (Муравьевым). Кроме первого редактора (Неведомского), будут еще два: Л.Я. Гуревич и я. Завтра же я получу работу, которую возьму на дом, и должен исполнять ее в строгой тайне, пока результаты ее не станут известны Временному правительству. “Легализован” я буду, по всей вероятности, как Идельсон, т.е. меня “временно откомандирует” непосредственно “Земгорфронт”.
Так как я буду иметь возможность присутствовать и на допросах (о чем уже говорил с Муравьевым), дело представляется мне пока интересным.
Мы бегло обошли Зимний дворец […] В праздник я пойду посмотреть комнаты Николая Романова, сегодня было слишком поздно. […]
Между прочим, Адам Феликсович, которого я опять видел (на вокзале), высказал (как он часто это делает) весьма интересную точку зрения на комиссию. Он очень точно (юридически) умеет формулировать свои мысли, так что мне не раз уже удавалось “наматывать на ус” его соображения. И на этот раз тоже» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 489, 490).
Речь идет вот о чем. Еще 1 мая на Невском А.А. Блок встретился с родственником А.Ф. Кублицким-Пиоттух [1]. По пути на вокзал они разговорились о формальной законности деятельности ЧСК, куда приглашали служить А.А. Блока. И, выходило, если даже дать полную веру всем газетным выдумкам (а ведь и их следовало бы проверить), дело пахло самым обыкновенным произволом. В день, когда Александр Александрович пошел в ЧСК, он вспомнил об этом разговоре и занес его в записную книжку: «Очень интересно мнение сенатора А.Ф. Кублицкого-Пиоттух (на вокзале) о Чрезвычайной следственной комиссии как скандальном учреждении: “повесят”, – потом выражение смягчено – людей юридически невинных. Предъявить обвинения можно к Протопопову, Сухомлинову, пожалуй, Щегловитову, но чем виноват, например, Стишинский [2]? Просто крайне правый, хотя и неприятный. Вырубова, конечно, “мерзавка”, но кому какое дело, что она жила с Распутиным?» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 321).
[1.] Адам Феликсович Кублицкий–Пиоттух (1852-1932), директор Горного департамента, был братом отчима поэта, мужем его тетки С.А. Бекетовой.
[2.] Александр Семенович Стишинский (1851–1920) – товарищ министра внутренних дел (1900-1904); председатель Комитета по борьбе с немецким засильем в России (1916). После переворота арестован. – С.Ф.
Уже через месяц Блок выработал «противоядие», хотя к тому времени (28.5.1917) сам себе прекрасно отдавал отчет в том, что на новой службе «нужно держаться определенной умственной позиции» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 496).
30 мая он писал матери, имея в виду ее сестру (мать встреченного на Невском сенатора): «Если тебе случится разговаривать с тетей Софой, она, вероятно, будет держаться отрицательного взгляда на верховную следственную комиссию (как ее муж и сын). Этому тоже не удивляйся, такое мнение (мной глубоко не разделяемое) существует даже в среде самой комиссии. Его держатся профессионалы-юристы, для которых юридические нормы представляют священное и никому не доступное место: место, недосягаемое даже для “чрезвычайных обстоятельств”. Разумеется, тут есть не всегда уловимая тяга к контрреволюции» (Там же. С. 497).
Да, коготок увяз – птичке пропасть… Сколько не оправдывайся…
Выбора, по мнению Блока, теперь, после молчания Терещенко, у него не было: или комиссия или дружина. В дружину не хотелось все же больше, чем заниматься грязным делом. Как-нибудь переживем, как-нибудь отмоемся…
«Таким образом, я вижу уже, что Чрезвычайная следственная комиссия стоит между наковальней закона и молотом истории. Положение весьма революционное. Несомненно, существуют мнения еще более крайние. Явствует из этого, что комиссия, обработав весь матерьял, какой она получит, должна представить его на разрешение представителей народа.
Оказалось, по словам Идельсона, что таково мнение Гольдштейна [Речь идет об адвокате М.Л. Гольдштейне. – С.Ф.], но все восстают против него. По инструкции, комиссия представляет результаты своих трудов Временному правительству. Идельсон осветил мне положение комиссии, после чего мы поехали в Зимний дворец, где я познакомился с Муравьевым (Николаем Константиновичем). Потом мы обошли много зал. Большая часть – под лазаретом. Самое сильное впечатление производит Тронный зал, хотя вся материя со ступеней содрана, а самый трон убран, потому что солдаты хотели его сломать. […] Завтра я должен получить первую работу» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 321-322).
Александр Блок. Силуэт работы Е.С. Кругликовой. 1917 г.
Политические настроения Блока в дни перед поступлением на службу в ЧСК видны из его писем:
(19.4.1917): «Жизнь кругом совершенно необычайная, трудная, грозная и блистательная. […] Невский запружен людьми, лошадей и повозок нет, точно Венеция. При всем том тишина и порядок, благодаря отсутствию полиции. “Буржуа” только и делают, что боятся: то хулиганов, то немцев, то Ленина, то анархии. […] …Может произойти (и произойдет) еще многое, но все не страшно…» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 485, 486).
(2.5.1917. Матери): «Жалеть-то не о чем, изолгавшийся мiр вступил, во всяком случае, в ЛУЧШУЮ эпоху» (Там же. С. 487).
(3.5.1917. Жене): «Из того, что ты пишешь о “старозаветных” барышнях, и из того, что письмо нагло вскрыто, я вижу, что в Пскове пахнет войной, т.е. гнилью и разложением, боюсь, что пахнет даже всеми теми пошляками, которые арестованы. Как ты пишешь странно, ты не проснулась еще» (Там же. С. 488).
Так писал перед самым вступлением на чекистский путь сын профессора государственного права, сам три года (1898-1901) учившийся на юридическом факультете Петербургского университета, «великий русский поэт».
Размышляя о революции в мае 1917 г., Блок приводит и ряд верных наблюдений, свидетельствующих о неукорененности и, в известной мере, случайности революции (нужно бы писать – переворота) с точки зрения русского народа:
«…Порядок требовал людей верующих (вера в помазание), мужественных (нераздвоенных) и честных (аксиомы нравственности). […] Русская власть находила опору в исконных чертах народа. […] …Для того, чтобы вывести из равновесия положение, надо было ждать толчка. Толчок этот, по громадности России, должен был быть очень силен. Таковым оказалась война 1914-1917 года. Надо помнить, однако, что старая русская власть опиралась на очень глубокие свойства русской души, на свойства, которые заложены в гораздо большем количестве русских людей, в кругах гораздо более широких (и полностью, или частями), чем принято думать; чем полагается думать “по-революционному”. “Революционный народ” – понятие не вполне реальное. Не мог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в большинстве, крушение власти оказалось неожиданностью и “чудом”; скорее просто неожиданностью, как крушение поезда ночью, как обвал моста под ногами, как падение дома. Революция предполагает волю; было ли действие воли? Было со стороны небольшой кучки лиц. Не знаю, была ли революция?» (А. Блок «Дневник». С. 210).
Ну, а возвращаться к прошлому не хочется. И не то что не хочется: страшно!
«Неужели? Опять – в ночь, в ужас, в отчаяние? Неужели революция погубила себя?» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 7. С. 268).
Продолжение следует.