ОПАЛЕННЫЙ АДОМ (10)
А. Блок. Фотография с паспорта. 1910-е годы.
Миазмы Петербурга
В 1907 г. Блоком были написаны вот эти знаменитые строчки:
А на улице – ветер,
проститутки мерзнут,
люди голодают,
их вешают:
а в стране – «реакция»;
а в России жить трудно,
холодно, мерзко.
«…Здесь у Блока почти “Двенадцать”», – пишет, имея в виду приведенные нами строки, современный исследователь (С.М. Половинкин «На изломе веков. О религиозно-философских собраниях 1901-1903 гг.» // «Записки Петербургских религиозно-философских собраний 1901-1903». М. 2005. С. 493).
(«Которую же из замерзающих на улицах проституток, – писал в свое время В. В. Розанов, – согрел Александр Блок, или хоть позвал к вечернему чаю, где он кушает печенье со своей супругой, одетой, как это видели все в собраниях, отнюдь не в рубище? Что же он сделал?» (В.В. Розанов «О писательстве и писателях». С. 265). Но напрасно при этом В. В. Розанов уповал: «Мне кажется, что, прочитав все это, Блок должен покраснеть» (Там же. С. 267).
Современные православные публицисты считают: «Жизненная и духовная драма Блока – это драма русской революции, и, наоборот, русская революция нашла для себя совершенное выражение (зеркало) в поэзии Блока» (А.Л. Казин «Последнее Царство. (Русская православная цивилизация)». СПб. Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. 1998. С. 96).
«…Как осужу я террор, – писал он еще в феврале 1909 г. В.В. Розанову о преступлениях революционных боевиков, – когда я вижу ясно, как при свете огромного тропического солнца, что […] революционеры, о которых стоит говорить (а таких – десятки), убивают как истинные герои, с сиянием мученической правды на лице (прочтите, например, […] о Каляеве), без малейшей корысти, без малейшей надежды на спасение от пыток, каторги и казни […] Революция русская в ее лучших представителях – юность с нимбом вокруг лица» (А. Блок «Собр. соч. в 6 томах». Т. 6. С. 160).
Он и сам ходил среди них. В одной из первых демонстраций рабочих в Петербурге в 1905 г., рассказывала Л.Д. Блок поэту С.М. Городецкому, «Саша нес красное знамя» (О. Немеровская, Ц. Вольпе «Судьба Блока. Воспоминания. Письма. Дневники». С. 92). В.Я. Брюсов в письме другу в феврале 1906 г. подтверждал: «Блок в октябре ходил по Невскому с красным флагом» (Там же. С. 91).
Потом наступила «эпоха реакции», для упорствующей в своих заблуждениях интеллигенции время духовно еще более тяжкое.
«Непередаваем этот воздух 1910 года, – вспоминала близкая Блоку поэтесса Е.Ю. Кузьмина-Караваева. – Думаю, не ошибусь, если скажу, что культурная, литературная, мыслящая Россия была совершенно готова к войне и революции. В этот период смешалось все. Апатия, уныние, упадничество – и чаяние новых катастроф. Мы жили среди огромной страны, словно на необитаемом острове. Россия не знала грамоту, – в нашей среде сосредоточилась вся мiровая культура – цитировали наизусть греков, увлекались французскими символистами, считали скандинавскую литературу своею, знали философию и богословие, поэзию и историю всего мiра, в этом смысле были гражданами вселенной, хранителями великого культурного музея человечества. Это был Рим упадка. Мы не жили, мы созерцали все самое утонченное, что было в жизни, мы не боялись никаких слов, мы были в области духа циничны и нецеломудренны, а в жизни вялы и бездейственны.
В известном смысле мы были, конечно, революция до революции, – так глубоко, безповоротно и гибельно перекапывалась почва старой традиции, такие смелые мосты бросались в будущее. И вместе с тем эта глубина и смелость сочетались с неизбывным тлением, с духом умирания, призрачности, эфемерности. Мы были последним актом трагедии разрыва народа и интеллигенции. За нами простиралась всероссийская снежная, пустынная, скованная страна, не знающая ни наших восторгов, ни наших мук, не заражающая нас своими восторгами и муками… Была только черная петербургская ночь. Удушье. Тоска не в ожидании рассвета, а тоска от убеждения, что никакого рассвета никогда больше не будет» (Л.И. Тимофеев «Творчество Александра Блока». М. 1963. С. 58).
Когда читаешь слова Кузьминой-Караваевой о том, что «в нашей среде сосредоточилась вся мiровая культура», невольно хочется прибавить – и все смертельно опасные мiровые яды.
Рыдай, буревая стихия,
В столбах громового огня!
Россия, Россия, Россия, –
Безумствую, сжигая меня!
(Андрей Белый).
«В предвоенные и предреволюционные годы Блока, – подтверждал писатель Б.К. Зайцев, – властвовали смутные миазмы, духота, танго, тоска, соблазны, раздражительность нервов и “короткое дыханье”. Немезида надвигалась, а слепые ничего не знали твердо, чуяли беду, но руля не было. У нас существовал слой очень утонченный, культура привлекательно-нездоровая, выразителем молодой части ее – поэтов и прозаиков, художников, актеров и актрис, интеллигентных и “нервических” девиц, богемы и полубогемы, всех “Бродячих собак” и театральных студий был Александр Блок. Он находил отклик. К среде отлично шел тонкий тлен его поэзии…» («Александр Блок: pro et contra». С. 528).
Вот всего лишь две картинки с натуры той среды, в которой вращался А.А. Блок.
Первую (известное «радение» на квартире у Н. Минского / Виленкина) даем в изложении современного исследователя, привлекшего разнообразные источники:
«В мае 1905 года к Василию Розанову приехали друзья “предложением всем завтра сойтись на собрание у Минского на квартире, с целью моления и некой жертвы кровавой, то есть кровопускания”. Это предложение исходило от хозяина “собрания” Николая Минского, и еще от Вячеслава Иванова, который был главным вдохновителем произошедшего. У Розанова тогда сидел Евгений Иванов, близкий друг Александра Блока. Он сообщил Блоку о памятном “предложении” и дополнял: “Действительно было то, что у Минского обещано было быть”.
Евгений Иванов к Минскому не поехал. О происходившем мы знаем от падчерицы Розанова, которая рассказывала Иванову, а тот писал Блоку: “Решено произвести собранье, где бы Богу послужили, порадели. Каждый по пониманию своему, но ‘вкупе’; тут надежда получить то религиозное искомое в совокупном собрании, чего не могут получить в одиночном пребывании. Собраться решено в полуночи […] и производить ритмические движения, для […] возбуждения религиозного состояния. Ритмические движения, танцы, кружение, наконец, особого рода мистические символические телорасположения”.
Н.М. Минский. Портрет работы О.Э. Браза. Литография. 1900 г.
Николай Максимович Минский / Виленкин (1855–1937) – окончил юридический факультет Петербургского университета. Присяжный поверенный. В 1882 г. крестился. Один из основателей Религиозно-философского общества (1900) В 1905 г. совместно с Горьким возглавлял большевицкую газету «Новая жизнь». Эмигрировал за границу, став в в Париже одним из лидеров русского декадентства и символизма. В 1913 г., после амнистии, вернулся в Россию, но с началом Великой войны окончательно оставил Россию. В начале 1920-х жил в Берлине, затем переселился в Лондон, где был сотрудником советского полпредства. С 1927 г. жил в Париже, где и скончался.
Присутствовали Вячеслав Иванов, Бердяев, Ремизов, Венгеров, Минский (все – с женами), Розанов с падчерицей, Мария Добролюбова, Сологуб… Главные лица и исполнители художественно-исторического действия, которое вошло в литературу под названием Серебряного века. Гости сидели на полу, погасив огни. “Потом стали кружиться”, – сообщал Е. Иванов, подчеркивая ключевое слово. “Кружились – вышел в общем котильон”. Потом Вячеслав Иванов (“только благодаря ему все могло удержаться”) поставил посреди комнаты “жертву”, добровольно вызвавшегося на эту роль музыканта С. Этот С. был, как подробно и со значением писал Е. Иванов, “блондин-еврей, красивый, некрещеный”. Он был “сораспят”, что заключалось “в символическом пригвождении рук, ног”. После некоей имитации крестных мук “(Вячеслав) Иванов с женой разрезали ему жилу под ладонью у пульса, и кровь в чашу…” (в другом варианте “прирезали руку до крови”). Кровь музыканта смешали с вином и выпили, обнося чашу по кругу; закончили все “братским целованием”. Такие собрания, сообщал Е. Иванов, “будут повторяться”. […]
Как любой переход от слов к делу, радение у Минского произвело взрывной эффект; оно часто и, как правило, с негативным оттенком упоминается в переписке и воспоминаниях современников. […] Евгений Иванов видел здесь “бесовщину и демонически-языческий ритуал”, но писал, что действие это “несколько удалось”, “почувствовалась близость у всех, вышедших на набережную из квартиры Минского в белую ночь”. […]
Само радение у Минского было интерпретацией чужого опыта; его, естественно, продолжали интепретировать дальше. […] …Гиппиус: “в хитонах, водили будто бы, хороводы с песнями, а потом кололи палец невинной еврейке, каплю крови пускали в вино, которое потом распивали”. Интересно, что Гиппиус путала пол жертвы, но верно указывала ее национальность: если одни понимали этот ритуал как подражание хлыстовскому радению, то другие понимали его как подражание еврейскому жертвоприношению» (А. Эткинд «Хлыст». С. 8-10). Или, прибавим мы, как кощунственную профанацию Христианства.
Декаденты превращали свои жизни в «поэмы», в «незабываемые миги», в «трепет без конца». В знаменитом романе В.Я. Брюсова «Огненный Ангел» Рупрехтом был автор, графом Генрихом – Андрей Белый, Ренатой – Н.И. Петровская.
Нина Ивановна Петровская (1879–1928).
«Нина Петровская, – вспоминал писатель-эмигрант Р. Гуль, – в Политехническом музее в упор из браунинга стреляла в Андрея Белого за то, что он “бежал от соблазна” ее “слишком земной” любви. К ее счастью (и к счастью Белого) браунинг дал осечку. А после разрыва с Белым Нина сошлась с самим “магом” декадентов, с занимавшимся “черной магией”, оккультизмом и всякой “дьявольщиной” Валерием Брюсовым (“Берем мы миги, их губя”). Оба пристрастились к морфию (“Где же мы – на страстном ложе / Иль на смертном колесе”).
Помню, как-то Нина Ивановна в неком подпитии рассказала, как они с Брюсовым были где-то за границей (в Париже, по-моему) и как “весь день, не выходя из номера гостиницы, он в одних подштанниках по номеру со шприцем бегал”. Но все имеет свой конец. И “миги” кончились (“Быть может, всё в жизни лишь средство / Для ярко-певучих стихов”). Брюсов довольно грубо бросил Нину, отослав из Москвы за границу. Нина оказалась “на смертном колесе”. Здесь она пыталась покончить самоубийством. Ходасевич говорит – она “выбросилась из окна” в Париже. Но Толстой рассказывал иначе, будто Нина Ивановна бросилась под автомобиль в Мюнхене. Как бы там ни было, но попытка самоубийства сделала Н.И. калекой на всю жизнь: она осталась хромой.
Война застала ее в Риме в ужасающей нищете: просила милостыню, голодала, пила, а порой “доходила до очень глубоких степеней падения” (по Ходасевичу). […] …Она решилась на последнее: ехать в Париж в надежде, что ей поможет там глава Нансеновского комитета Василий Алексеевич Маклаков […] Дело в том, что в дни молодости Нины Ивановны Маклаков (великий женолюб) без памяти был в нее влюблен и, как мне говорили сведущие люди, готов был будто бы даже на ней жениться. Но Нина Ивановна, жившая среди декадентов и создававшая из своей жизни “трепетную поэму” и “творимую легенду”, блестящего Маклакова, тогда уже знаменитого адвоката, – отвергла. Он для нее был слишком “реален”. […] Знаю, что в Париже она сразу же пришла в “офис” Маклакова, но, увы, Василий Алексеевич был только “формален”, что-то посоветовал, куда-то направил и всё. […]
…В Париже, кроме нищеты, несчастную Ренату скоро постигло самое большое горе: умерла ее сестра-уродец Надя. Мне говорили близкие к Н.И. люди, что предела ее отчаянию не было. Когда сестра лежала в гробу, безумная Нина бросалась к ней, покрывая ее лицо и руки поцелуями, крича какие-то сумасшедшие слова: “Надя, ты помнишь минуты нашего наслаждения!.. Надя, не оставляй меня!..” В припадке отчаяния Нина Ивановна ковыряла иглой руку мертвой Нади и потом свою, хотела отравиться “трупным ядом”. Но из этого ничего не вышло. И, похоронив последнюю близкую ей на земле душу, Нина Ивановна покончила с собой, открыв газовые краны в своем убогом жилище» (Р. Гуль «Я унес Россию». Т. I. Нью-Йорк. 1981. С. 204-205, 208-209).
Таково было душеразглагающее ядовитое дыхание тех петербургских предреволюционных миазмов…
Продолжение следует.