ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕССАРАБИЮ (45)

Портрет Сикара кисти неизвестного художника. Фрагмент.



Друг Пушкина и Ришелье (продолжение)


В июле 1824 года Пушкин покинул Одессу и направился в новую ссылку, на этот раз официальную, – в Михайловское.
О дружбе поэта с негоциантом в городе помнили: Итальянскую улицу переименовали в Пушкинскую, а над воротами гостиницы Сикара была «прибита мраморная доска с надписью: “Здесь жил Пушкин. 1823 г.”» (Як. Сиркес «А.С. Пушкин на Юге» // «Литературно-иллюстрированный альбом “Южный край”». Одесса. 1899. С. 58).


Собор и Преображенская площадь в Одессе. 1837 г.

Шли годы… 22 апреля 1828 г. в Одессе произошло событие, в котором К.Я. Сикар не мог не принять участия. В тот день был открыт «памятник Дюку де-Ришелье», его другу и благодетелю: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/462387.html
Торжественное слово по этому случаю произнес настоятель Одесского Спасо-Преображенского собора протоиерей Петр Семенович Куницкий (1774–1837), знакомый А.С. Пушкина по Одессе, а, возможно, и по Кишиневу (см.: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/459627.html и далее), книжка которого о Бессарабии, вышедшая в 1813 г. в Петербурге, служила, скорее всего, для поэта источником информации о крае, в который он не вполне добровольно отбыл в 1820-м: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/458780.html
Вот какие слова отца Петра Куницкого должен был слышать в тот день Карл Яковлевич:
«Коль преславное, коль знаменитое и многочисленное собрание украшает ныне место сие, на берегу Понта Эвксинского, в круге небосклона Одесского! Что виною толико охотного поспешения сюда разных чинов и достоинств, разного пола и возраста лиц? Я вижу: взоры всех обращены на сие покровенное возвышение. Да снимется покров и узрим, что кроется под оным, узрим предмет общего внимания. Так, это он! это незабвенный благодетель Одессы Эммануил Осипович Дюк де-Ришелье! Граждане Одессы! познайте лик благотворителя вашего; укажите его чадам вашим и чадам чад ваших; поведайте им в потомственное предание вся, елика сотвори муж сей для вас, во дни правления своего…
И чего он не сделал во дни своего здесь правления, по мере возможности?
Первые Божественные храмы его содействием воздвигнуты; святилища наук его попечительностью и пожертвованием основаны; пристанище для мореходцев его деятельностью утверждено; сухие окрестности града, быв дотоле лишены всяких древесных насаждений, по его примеру и настоянию обратились в приятные рощи и плодоносные сады; и прочие богоугодные и общеполезные заведения при нем восприяли свое начало. Словом: никакой отец семейства не может иметь лучшего попечения о детях своих, какое имел муж сей о пользах и выгодах граждан Одесских…» («Речь на открытии памятника, воздвигнутого в Одессе герцогу де Ришелье, произнесенная одесским протоиереем Петром Куницким, 1828 года, апреля 22 дня» // «Одесский Вестник». 1828. № 33. 25 апреля).


Приморский бульвар в Одессе с памятником Дюку. Литография Ф.И. Гросса. 1850-е годы.

О дальнейшей судьбе памятника герцогу Ришелье, ставшего с тех пор одним из символов Одессы, читаем в записках А.О. Смирновой-Россет. «…Против замка, – пишет она, – поставлена его статуя. Во время бомбардировки Одессы с “Тигра” [10 апреля 1854 г.] ядро попало в его колено и статуя покосилась. В [18]67 году я шла по бульвару, и несколько крестьян стояло возле статуи. “Знать, эти ‘Тигры’ попали в Дюка”, – говорили они. “Что вы тут делаете”, – спросила я их. – “Пришли посмотреть на Дюка. Деды и отцы нам говорили, что он был благодетель края”. Извините, господа славянофилы, Новороссийский край создан французом» (А.О. Смирнова-Россет «Дневник. Воспоминания». С. 83).
Внешне всё так и было. «На корабле де Рибаса под Измаилом, – писал потомок этого адмирала, – в 1790 году, т.е. за четыре года до основания Одессы, встретились вместе четыре человека, имевшие на судьбу Одессы самое ближайшее влияние: адмирал де Рибас, основатель Одессы на месте завоеванного им Хаджибея, де Волан, его непосредственный помощник по составлению плана города и по постройке порта, герцог де Ришелье, через шесть лет после де Рибаса принявший градоправительство Одессы и создавший ее благосостояние, и граф де Ланжерон, преемник Ришелье, тоже градоначальник Одессы» (А. де Рибас «Старая Одесса. Исторические очерки и воспоминания». С. 21-22).
Итак, испанец, голландец и два француза. Но что же это значит?
«Вопрос о том, надо ли характеризовать Одессу как русский или иностранный город, – рассуждал далее тот же автор, – неоднократно поднимался. Греческие и албанские поселенцы, немцы, швейцарцы-колонисты, французы, итальянцы, евреи, караимы составляли не основное население Одессы, а, так сказать, поверхностное; но по этой-то именно причине иностранцы и были в Одессе больше на виду, нежели русские. Деятельность одесского порта была вся в руках иностранцев. Ни один русский торговец не занимался, например, экспортом хлеба […], а также ни один русский купец не выписывал товаров из-за границы […] Зато – и это надо раз навсегда запомнить – вся внутренняя русская торговля в Одессе была целиком в Русских руках» (Там же. С. 63).
Мемуарист хорошо осознавал, что такое усилия отдельных людей, а что – общие скрепы: «…В Одессе русский язык был таким же общеевропейским, как ныне французский. Чтобы понять друг друга, надо было говорить по-русски. Грек не мог бы понять француза, как итальянец не мог бы понять немца (колониста из Люстодорфа или Либенталя), если бы каждый из них не научился говорить по-русски.
Основою одесского русского языка был язык русских солдат и запорожских казаков и всех русских рабочих по основанию Одессы. По-русски говорили и все начальствуюцие лица города. Сам де Рибас, хотя скверно, но писал свои приказы по-русски, и де Волан как голландец не мог бы быть понятым рабочими, если бы не говорил по-русски. Вся администрация, все чиновники Зубова, не говоря уже о духовенстве, знали только один русский язык.
Герцог Ришелье – аристократ-француз – обращался к населению, к купечеству, к рабочим по-русски. Известна его простая, но глубоко дышавшая патриотизмом, произнесенная им по-русски речь, призывавшая одесситов в 1812 году к жертвам на алтарь общего отечества. Граф Ланжерон также говорил по-русски. Да и неудивительно: он с момента взятия Измаила служил в русских войсках и совершил с ними все походы, – но говорил он скверно.
Со времени же Воронцова русский язык стал в Одессе господствующим, и вся прибывшая с ним чиновная и знатная свита говорила не иначе, как по-русски; французского гримасничанья тогда одесситы еще не знали.
Надо сказать еще, что в самые первые дни театральной жизни Одессы в городском театре вперемежку с итальянскою оперою давались и русские представления.
Мне хотелось бы лишь слегка рассеять существующее предубеждение, будто прежняя, старая Одесса была настолько иностранная по духу и по языку, что русский элемент имел в ней лишь второстепенное значение. Напротив, русский элемент был в Одессе тем основным фоном, на котором жизнь иностранцев разворачивалась, как пестрая декорация.
Но между всеми народностями, населявшими тогда Одессу, царили такая искренняя веротерпимость и такое человеческое понимание друг друга, что все чувствовали себя в новонародившемся городе как у себя на родине.
Без насильственного воздействия со стороны администрации народности сживались на почве общих интересов, обменивались друг с другом и знаниями, и мыслями, и силами. И не было между ними вражды, а если было соперничество, то лишь в области торговли и искусства» (Там же. С. 71-72).


Одесса. Купальный берег. Цветная литография Карло Боссоли. 1842 г.

Между тем, вспыхнула и погасла очередная русско-турецкая война. В 1829 году в Адрианополе был заключен мир. Снова можно было безпрепятственно плавать по Черному морю.
В феврале 1830 года на палубу корабля в Одесском порту взошел уже немолодой человек: через несколько дней ему должно было исполниться 57 лет. Корабль отдал швартовы, оставил рейд и вышел в открытое море, взяв курс на Константинополь.
Вскоре из виду скрылась Одесса, истончала, а потом и вовсе исчезла за горизонтом полоска суши. Парусник, гонимый попутным ветром, плыл навстречу шторму, безвестной гибели в бездонных пучинах Черного моря.
«Сикара теперь нет в Одессе, – сообщал 3 апреля 1830 г. в письме своему другу Н.И. Розанову М.П. Розберг, – а может быть нет и на свете: он о время сильной бури отправился в Константинополь, чтобы оттуда проехать в Марсель и в Париж. Носятся слухи, что корабль, на котором он находился, погиб, и что весь экипаж спасся, кроме Сикара. Он уже в Одессе был болен телесно и душевно, хотел путешествием развлечь себя, оставил все свое семейство и поехал… искать себе могилы в волнах Понта Эвксинского. По мнению иных шкиперов, Сикаров корабль во время бури вошел в какую-то Азийскую гавань. Дай Бог» («Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П.И. Щукина». Т. VII. М. 1900. С. 347).
Но чуда не произошло…
Гибель К.Я. Сикара нашла отражение в известных мемуарах южного пушкинского знакомого И.П. Липранди: «Этот почтенный негоциант погиб безвестно; по заключении Адрианопольского мира он сел на корабль и отправился в Константинополь. Корабль погиб, где и как – не узнано; младший брат его остался в Одессе» («А.С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т. 1. С. 355).
Среди местных жителей она породила немало толков.
По мнению современного одесского генеалога Сергея Геннадьевича Решетова, К.Я. Сикар «погиб при кораблекрушении, обстоятельства которого покрыты мраком. Современники излагали две взаимоисключающие версии этого события.
Одесский краевед В.А. Чарнецкий полагал [В.А. Чарнецкий “Загадка Сикара” // “Вечерняя Одесса”. 1989. 21 окт.], что Сикар имитировал свою гибель, так как скрывался от кредиторов. Судно “Бисон”, по официальным данным, пропало без вести в феврале 1830 года. Свое обстоятельнейшее завещание Сикар написал 4 мая 1829 года, а дополнение к нему 15 февраля 1830 года.
Что же заставило Сикара писать завещание, готовясь именно к этому путешествию (событию вообще заурядному для купца, ведущего торговлю по морским путям), писать дополнение к завещанию перед самым отплытием? В расцвете сил, в возрасте 57 лет он пишет завещание, проникнутое настроением человека, находящегося на смертном одре или, во всяком случае, ожидающего близкой смерти. Рассматривает он и возможность вторичного замужества своей жены, которой в то время было 32 года, и заключает завещание словами: “Такова моя последняя воля”.
Личный врач М.С. Воронцова, губернатора Новороссии, Эраст Степанович Андреевский, так описывал в своих записках [“Записки”. Т. 3. Одесса. 1914. С. 157] исчезновение К.Я. Сикара: “Утверждали тогда, что он пропал без вести не без намерения, так как торговые дела его приняли было для него очень скверный оборот. Неутешная вдова и вся семья консула-купца осталась в Одессе”»: http://genealogia.ru/170/299/frantsuzskij-negotsiant-karl-yakovlevi
Одесский историк А.И. Третьяк почитает подобного рода размышления «немного анекдотичными и весьма далекими от реальной истории измышлениями».
«… Писать завещание, – поясняет Александр Иванович, – богатому купцу пожилого возраста перед плаванием в Константинополь было не просто общеупотребительной практикой того времени, но и долгом порядочного человека. Нелишним также будет напомнить и то, что всего за полтора года до смерти одесского негоцианта едва не погиб Император Николай I при переходе из Варны в Одессу на военном судне, которое доставило Царя и Его свиту, включая М.С. Воронцова, в порт назначения, не имея практически ни одной целой корабельной мачты. Тогда, во время шторма на Черном море, огромный линейный корабль в течение 36 часов носило по водам, как ореховую скорлупу, едва не выбросив на турецкий берег (См.: Н.К. Шильдер «Император Николай Первый. Его жизнь и Царствование». Т. 2. СПб. 1913. С. 174-175, 440).


После избавления от опасности, прямо с одесской пристани Император Николая I отправился в Спасо-Преображенский собор, где «пред местным образом Спасителя с коленопреклонением молился, во время отправления благодарственного Господу Богу молебствия».
Впоследствии на Военном моле установили беломраморную доску с надписью: «1828 г. октября 9 дня Государь Император Николай I, на обратном пути морем из Варны в Одессу, на корабле “Императрица Мария” после продолжительного бурного плавания благополучно вышел на сей берег в 2 ч. пополудни».

Впрочем, есть еще более яркая аналогия на страницах дневника Эдварда Кларка, чудом спасшегося во время многодневной бури при плавании из Одессы в Константинополь (E.D. Clarke “Travels in Various Countries of Europe, Asia and Africa”. 2 ed. Part 2. “Russia, Tahtary (sic!) and Turkey”. Vol. 2. London. 1816. P. 403-409).


И.К. Айвазовский. Корабль «Императрица Мария» во время шторма, 1892 г. Феодосийская картинная галерея имени А.К. Айвазовского.

Кстати, для тех, кто полагает, что некогда навигация по Черному морю была чем-то вроде легкой прогулки, приведем цитату: “Тем не менее даже эти опытные офицеры описывали Черное море как иногда волнуемое бурями более страшными, чем все, с чем они сталкивались в океане” (Ibid. P. 388). Это слова одних из лучших морских офицеров Англии, которые консультировали Кларка, имея опыт плавания и в океанах, и по Черному морю»: https://odessitclub.org/publications/almanac/alm_43/alm_43_6-19.pdf
Cм. «Катастрофы на Черном море»: https://coollib.com/b/295349-evgeniy-fedorovich-shnyukov-katastrofyi-v-chernom-more/read


Продолжение следует.