Вклад Первопрестольной (продолжение) Одним из самых опасных последствий Московского погрома был антидинастический характер некоторых его акций, в которых самым причудливым образом соединились крайние националисты-монархисты с радикальными революционерами. «Шла ожесточенная пропаганда против Дома Романовых», – свидетельствовала одна из московских монахинь («Золотой святыни свет…» Воспоминания матушки Надежды – последней монахини Марфо-Мариинской обители милосердия. Автор-сост. Е.В. Неволина. М. 2009. С. 25). Питательной средой для этой пропаганды служила оголтелая германофобия. Один из крупных правительственных чиновников барон М.А. Таубе оценивал «поощряемую из Ставки» борьбу с немецким засилием не только как «грубую политическую близорукость», но и вообще как самую настоящую «революционную пропаганду». «Во время моего управления Министерством народного просвещения, – описывал он события конца 1914 г., – я получил, именно, любопытное анонимное письмо, целый политический памфлет, против “немецкого засилья” в России, и, прежде всего, против немецкого Императорского Дома quasi [Как бы (лат.) ]-Романовых, который, по мысли автора памфлета, в первую голову подлежал изгнанию из Российской Империи. Это произведение на четырех больших страницах фолио, написанное тщательно выведенными заглавными буквами, начиналось словами: “Ваше Превосходительство, глубокоуважаемый Михаил Александрович”, а кончалось выражением сожаления, что, “несмотря на полное к Вам уважение”, и я должен буду в общем числе “немцев” быть изгнан из России. Было ясно, что эта пропаганда не только велась, но в значительной степени направлялась уже из некоторых кругов служащего Правительству персонала – в данном случае исходя, очевидно, от лично меня знавшего чиновника моего Министерства» (М.А. Таубе «“Зарницы” воспоминания о трагической судьбе предреволюционной России (1900-1917)». М. 2007.С. 199-200). Одна из московских патриотических манифестаций. «Собрание инженеров народных социалистов, – читаем запись в дневнике С.П. Мельгунова от 28 июня. – […] Говорили о том, что надо использовать современную ненависть к немцам. Это должно быть выкинуто на партийном (!?) флаге. Говорили, что большинство сочувствует московским погромам. Нашелся один, который восторгался “Вечерними известими”. Прекрасная газета: травит немцев. […] Гучков А.И. кричит, что немцы дойдут до Москвы; приехавший из Петербурга Тан (Богораз) [Революционер, этнограф и еврейский националист. – С.Ф. ] доводит немцев уже до Омска. Сеятели паники» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». С. 258). По мнению Л.А. Тихомирова (зафиксированного им 24.6.1915 в своем дневнике), «организованной силой были рабочие. А рабочих не может двинуть ни Васька Орлов, ни Восторгов, ни общество “За Россию”, и вообще никто, кроме революционеров. Для последних же погром был, конечно, прекрасным поводом мобилизации рабочих, причем допускалась возможность антидинастической агитации. Вести агитацию на социальной почве – теперь неудобно, попадешь в изменники и немецкие шпионы. А агитировать против Династии за якобы пособничество немцам – очень удобно, с видом патриотизма. Всё это представляет для революционеров очень благородное использование времени, неудобное для другой революционной работы» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.» С. 80-81). На наш взгляд, это существенное, хотя и не исчерпывающее, объяснение антидинастических мотивов в майских событиях в Москве. Дело в том, что эти лозунги соответствовали тогда также и интересам «николаевцев» да и вообще всей формировавшейся в то время Великокняжеской оппозиции Их Величествам. Кому это кажется невероятным, напомним о контактах большевиков после октябрьского переворота 1917 г. с некоторыми представителями Династии (Игумен Серафим (Кузнецов) «Православный Царь-Мученик». С. 498, 623-624; «…И даны будут Жене два крыла». Сб. к 50-летию Сергея Фомина. М. 2002. С. 326; И.П. Якобий «Император Николай II и революция». С.В Фомин. «Боролись за власть генералы… и лишь Император молился». СПб. 2005. С. 812-813). Историки относят начало роста неприязненных настроений по отношению к Государыне в Москве к февралю 1915 г. (О.Р. Айрапетов «Репетиция настоящего взрыва». С. 96). Однако первый подобный опыт (тогда еще применительно к Одной Императрице), имевший место в декабре 1914 г., был уже описан нами в главе «Ласки “Порфироносной вдовы”» этой книги. Одним из главных лиц, стоявших за этой акцией, напомним, была сестра Императрицы. Организаторы очередной вспышки «народного недовольства» в мае 1915 г. умело канализировали вызванную войной естественную напряженность в нужное им русло: против Царя и Царицы. Посетивший Москву английский журналист рассказывал 7 января 1915 г. французскому дипломату: «Во всех московских салонах и кружках очень раздраженно оценивают ход военных событий. […] Однако обвиняют не Великого Князя Николая Николаевича, а Императора и еще более Императрицу. Об Александре Феодоровне распускают самые нелепые рассказы, обвиняют Распутина в том, что он продался Германии, а Царицу называют не иначе, как “немка”» (М. Палеолог «Дневник посла». М. 2003. С. 208). Примерно то же писал и В.Ф. Джунковский: «…Наглое поведение Распутина, имевшее место в Москве еще так недавно, набросило тень на Царскую Семью и стало рассматриваться как открытое, демонстративное выступление немецкой партии, чувствующей за собой властную поддержку. Всё это за последние дни создало весьма сильное негодование против немцев и, к сожалению, весьма антидинастическое настроение» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 563). А вот еще несколько записей на заданную тему французского посла М. Палеолога: «В течение последних нескольких дней Москва волновалась. Слухи об измене ходили в народе; обвиняли громко Императора, Императрицу, Распутина и всех важных придворных». «Московские волнения носили чрезвычайно серьезный характер, недостаточно освещенный отчетами печати. На знаменитой Красной площади, видевшей столько исторических событий, толпа бранила Царских Особ, требуя пострижения Императрицы в монахини, отречения Императора, передачи Престола Великому Князю Николаю Николаевичу, повешения Распутина и проч. […] Эти известия вызвали ужас в Царском Селе. Императрица горячо обвиняет князя Юсупова, Московского генерал-губернатора, который по своей слабости и непредусмотрительности подверг Императорскую Семью подобным оскорблениям» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 308-309). «То тут, то там, – писал генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов, – бросались оскорбительные слова по адресу Царской Фамилии. Различных Членов этой Семьи связывали со слухами об измене. Особенно доставалось Императрице Александре Феодоровне, от Которой требовалось удаление в монастырь по примеру Ее сестры, вдовы Великого Князя Сергея Александровича. С громкой бранью произносилось также имя прогремевшего на всю Россию “старца” Григория Распутина. Его обвиняли в том, что своим влиянием он окончательно околдовал Царскую Чету» (Ю.Н. Данилов «На пути к крушению. Очерки последнего периода Российской Монархии». М. 2000. С. 130). Как видим, все «свидетельства» о требованиях насильственного пострига Царицы в монахини и одновременно клеветнические выкрики толпы в адрес Г.Е. Распутина исходили исключительно от людей одного четко очерченного круга – «николаевцев», членов «ханжеской клики Эллы» и «союзных» дипломатов, являвшихся по совместительству подстрекателями русской смуты. Ясно тут и другое: майский погром в Москве, если и не был полностью устроен высокими противниками Императрицы и Царского Друга, то уж использован ими сполна. Однако, как это сплошь и рядом бывает в разного рода заговорах, что-то неожиданно пошло не так. (Да разве всё предусмотришь?) Не зря говорится: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтоб они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» (Мф. 7, 6) . Зверь был выпущен, и он уже не желал отличать отпустившего от того, на погибель которого был вызван. «В Петербург, – писал А.И. Спиридович, – долетели слухи о том, что при погроме чернь бранила Членов Императорского Дома. Бранили проезжавшую в карете Великую Княгиню Елизавету Феодоровну» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 151). На попытки разогнать погромщиков, по словам историка С.П. Мельгунова, «толпа отвечала камнями. Кричали: “И до вас очередь дойдет”. Вообще можно отметить усиление вражды к правящим. Елизавету Феодоровну называют не иначе как “Лизка” – даже швейцар в доме генерал-губернатора» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». С. 257). «…Против Елизаветы Феодоровны, – подтверждала и графиня Н.С. Брасова (31.5.1915) , – страшное озлобление…» («Дневник и переписка Великого Князя Михаила Александровича 1915-1918». С. 197). Сама Великая Княгиня, как известно, полагала себя вполне русской, православной. «Может статься, я более русская, чем многие из русских…» («Письма преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы Феодоровны». С. 235). В уверенности в этом Елизавету Феодоровну поддерживало всё ее ближайшее окружение, всячески подчеркивая при этом разницу между ней и Императрицей, и, разумеется, не в пользу Последней. Однако всё это «платье короля» хорошо было в мирное время. Война выявила, что недоброжелателей у Великой Княгини в Москве, по словам ее биографов, «оказалось немало». Вскоре у многих на устах по отношению к ней появилось прозвище «гессенская ведьма» (В.В. Вяткин «Христовой Церкви цвет благоуханный. Жизнеописание преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы Феодоровны». М. 2001. С. 174). Вспоминали при этом длительную влюбленность в будущую Великую Княгиню будущего же Германского Императора Вильгельма II. Говорили: «Верно, не всё у них прошло. Тайная их переписка с Вильгельмом велась всегда, а теперь Кайзер хочет отвоевать Елизавету. Правда, она теперь православная, но как переменила веру, так и обратно лютеранство возьмет. Да что о ней говорить, они же в дальнем родстве, одна сатана» (А. Цитриняк, М. Хемлин «Великая Княгиня Елизавета Федоровна». С. 334-335). Великая Княгиня Елизавета Феодоровна на закладке храма Преображения Господня на Братском кладбище в селе Всехсвятском. 6 августа. 1915 г. «Удивительно, – вспоминал духовник Марфо-Мариинской обители, протоиерей Митрофан Сребрянский, – до чего может дойти человек в отчаянии. Распускались неимоверные слухи о Елизавете и Вильгельме. Будто германцы стремятся в Москву только для того, чтобы пленить Елизавету и добиться ее брака с Кайзером. Немолодую женщину превратили в какую-то царицу шемаханскую… И ладно бы люди необразованные, темные говорили такое. Но ведь и среди офицеров мне приходилось слышать подобные благоглупости. А матушка повторяла: “За что, за что?” Плакала даже. Я ей отвечал: “Терпите, Елизавета Феодоровна. Самого Кайзера вам сватают! По рангу вам, стало быть, жених”. Пошутил, конечно, думал, как лучше. А она обняла меня и плачет, плачет» (Там же. С. 335). (Однако даже эта клевета и связанные с ней душевные страдания не заставили ее задуматься, а вдруг и с Григорием Ефимовичем и Царем с Царицей всё такая же мерзкая ложь… Увы...) Задолго до майских событий в Департаменте полиции имелись сведения о распространении среди москвичей «всевозможных слухов, включительно до обвинений Великой Княгини Елизаветы Феодоровны […] в германофильстве» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 558). Еще 30 апреля 1915 г. Великая Княгиня писала Государю по поводу сильно «тревожащего» ее вопроса. «…Все военные госпитали заполняются военнопленными. […] …Всё свалили на меня, будто бы я забочусь только о немцах… незачем и повторять всю эту ложь!! Так вот, когда военные госпитали оказались переполнены пленными, я временно закрыла мой комитет, оставив только те, где были наши отважные герои. […] Нельзя ли больше не отправлять пленных в Москву?» («Письма преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы Феодоровны». С. 235). Среди манифестантов, собравшихся утром 28 мая у стен Марфо-Мариинской обители на Ордынке, раздавались призывы: «Бей немку!». Лишь усилиями полицейских толпа москвичей была разогнана (Н.П. Харламов «Избиение в Первопрестольной». С. 132). «…У всех на устах, – писал протоиерей Иоанн Восторгов, – с самой большой ненавистью упоминалась Ордынка […] Толпа говорит, что если Правительство нашим врагам покровительствует и порядка в жизни не обезпечивает, то мы-де сами с кем нужно расправимся. Поэтому не следует испытывать терпение народа и надо убрать тех, кто его раздражает в его патриотических чувствах» (Ю.И. Кирьянов «“Майские безпорядки” в 1915 г. в Москве». С. 148-149). «Изумительная история произошла (как кажется, несомненно) у Великой Княгини Елизаветы Федоровны, – говорится в одной из записей в дневнике Л.А. Тихомирова. – К ней, недавно столь популярной, явилась на Ордынку толпа женщин с криками и угрозами – крича, что у ней в Общине лечат раненых немцев. Великая Княгиня (уверяют) вышла к толпе, приказала отворить все двери, и сказала: “Идите и смотрите, кого мы лечим!”. Те пошли, и понятно не нашли немцев. Но поразительно само подозрение и такое падение доверия. Какими нетактичностями могла она разрушить свою нравственную связь с русским народом? Ее стали вообще бранить и подозревать» («Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.» С. 68). Москвичи поговаривали о том, что Марфо-Мариинская обитель является центром немецкого шпионажа. По словам С.П. Мельгунова, «в народе распространяются слухи, что у Великой Княгини Елизаветы Феодоровны найден подземный телефон для сношения с немцами» (С.П. Мельгунов «Воспоминания и дневники». С. 256). Многие горожане были уверены, что там прячется брат Великой Княгини – Великий Герцог Гессенский Эрнст-Людвиг, тайно прибывший как посланник Императора Вильгельма II для переговоров о сепаратном мире (E.M. Almedingen «An Unbroken Unity. Memoir of Grand Duchess Serge of Russia 1864-1918». London. 1964). «Кричали, – подтверждал А.И. Спиридович, – что у нее в обители скрывается ее брат Великий Герцог Гессенский. Хотели громить ее обитель» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 151). Закладка в Москве на Якиманке Коншинских учреждений (больницы и дома призрения) для раненых и увечных воинов при участии Митрополита Московского Макария, Великой Княгини Елизаветы Феодоровны и протодиакона Константина Розова. 19 октября 1914 г. «Шумные манифестации, – читаем в дневнике М. Палеолога, – направились также к Марфо-Мариинскому монастырю, где игуменьей состоит Великая Княгиня Елизавета Феодоровна, сестра Императрицы и вдова Великого Князя Сергея Александровича. Эта прекрасная женщина, изнуряющая себя в делах покаяния и молитвах, была осыпана оскорблениями: простой народ в Москве давно убежден, что она немецкая шпионка и даже, что она скрывает у себя в монастыре своего брата, Великого Герцога Гессенского» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 308-309). Некоторые очевидцы связывали с этими подозрениями акты вандализма по отношению к Николаевскому дворцу в Москве. «…Расколотили все окна в Николаевском дворце, – сообщала в письме от 31 мая графиня Н.С. Брасова, – т.к. в пьяную толпу был пущен слух, Елизавета Феодоровна скрывает там своего брата» («Дневник и переписка Великого Князя Михаила Александровича 1915-1918». С. 196). Бывший свидетелем позорных событий в Москве о. Иоанн Восторгов с гневом обличал с амвона поддавшихся на провокацию прихожан: «Ищут виновников... Злословят стоящих у власти... Водятся подозрениями... Обвиняют направо и налево в измене, подкупе, предательстве, в попустительстве... Называют без всякого основания и без всяких доказательств те или другие имена... […] О эти поиски виновных! Как часто они силою неправедной подозрительности вводят в грех целые поколения, родят преступления, дают гибельные народные волнения и только помогают врагам! Как часто только через сотни лет безпристрастная история снимает обвинения с тех или других высших лиц и правителей, обвинения, созданные народной молвою в годину омрачения, под влиянием несчастной государственной жизни, а иногда и сознательно, нарочито пущенные в народ злонамеренными подстрекателями! […] Вспомните, скольких и каких лиц коснулась клевета в минувшую Русско-японскую войну... Вспомним это хотя бы в Кремле у креста, что стоит на месте невинно убиенного и неправедно оклеветанного Великого Князя Сергия Александровича... А теперь разве можем умолчать, что о лице столь же высокого положения распускаются нелепые слухи: он тридцать два года служит России – его обвиняют в пристрастии к немцам; он собирает огромные средства и жертвы на раненых и на войну – о нем говорят, что все это посылается в Германию; он объезжает неутомимо все госпитали и лазареты и ни разу не был у пленных немцев – о нем говорят, что он одаряет раненых русских солдат иконами и крестиками, а немцам дает золотые монеты! Может ли дальше идти несправедливая подозрительность и недостойное желание сорвать на ком-либо зло?! Это ли истинный патриотизм? Это ли достойное поведение народа во дни скорбей и неудач?»: https://azbyka.ru/istinnyj-patriotizm Примечательно, что тот же священномученик протоиерей Иоанн Восторгов, как и святитель Макарий, Митрополит Московский, которых хорошо знала по Москве Великая Княгиня Елизавета Феодоровна, гораздо более духовно опытные, чем она, не раз давали высокие оценки личности Г.Е. Распутина, с которым, в отличие от настоятельницы Марфо-Мариинской обители, общались лично: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/114563.html https://sergey-v-fomin.livejournal.com/114930.html https://sergey-v-fomin.livejournal.com/115115.html «В те дни, – вспоминал о. Митрофан Сребрянский, – Елизавета Феодоровна металась по обители, растерянная, удрученная, подавленная. Спрашивала безпрестанно: “Где же мне быть теперь? Зачем они делают такое?” Даже не могла выговорить – кто делает. Понимаю, ей было тяжело сказать – “русские”. Ведь она считала себя русской. Но она родилась немкой. Потом вдруг успокоилась. Долго молилась у себя в комнате. Вышла, созвала сестер: “Я сейчас же иду в город, я должна успокоить, вразумить людей. Молитесь за меня”. Мы стояли в растерянности, понимая, что останавливать ее безполезно. Я понимал, что ее и убить могут. Под горячую руку. К тому же… Для нас она – матушка, для всех за воротами обители она – Ее Высочество, сестра Императрицы… Ну да Бог спас. Из больницы прибежали, там нескольким раненым стало плохо – сиделка недоглядела, кто-то пронес в палаты водку, учинился скандал с побоищем. Увечные, еле не ногах держатся – а туда же, врукопашную на своего же брата-раненого. Елизавета Феодоровна бросилась разнимать – сразу присмирели» (А. Цитриняк, М. Хемлин «Великая Княгиня Елизавета Федоровна». С. 356-357). (Да, далеко было старшей сестре и монахине до Императрицы Александры Феодоровны! Достаточно вспомнить февраль 1917 г. в Александровском Дворце: Государь в Ставке, Дети больны корью, а Императрица ночью обходит сохранившие верность войска. Апрель 1918 г., Тобольск: Наследник, единственный Сын и надежда России, тяжко болен, Государя увозят. С кем быть Ей – с Супругом или больным Ребенком? И Она решает: пусть и в слезах, но без истерик, твердо и безповоротно.) В 1915 г. опасность, разумеется, тоже была. Когда 28 мая Великая Княгиня собиралась ехать на Тверскую, где планировалось заседание Московской организации Красного Креста, и.о. помощника градоначальника полицмейстер Севенард обратился за помощью к княгине З.Н. Юсуповой: «Ваше Сиятельство, это немыслимо. Великую Княгиню по дороге убьют». «Княгиня Юсупова, – отмечал посланный для расследования погрома правительственный чиновник, – после слов Севенарда настойчиво потребовала, чтобы ее муж немедленно позвонил к Елизавете Феодоровне и умолял ее отменить свою поездку. […] Князь пошел к телефону, и поездка Елизаветы Феодоровны была отменена» (Н.П. Харламов «Избиение в Первопрестольной». С. 131-132). В связи со сказанным обратим внимание, во-первых, на то, что градоначальник генерал А.А. Адрианов, прекрасно информированный об инцидентах, связанных с Великой Княгиней, не видел никакой опасности в ее выездах из обители, а во-вторых, на роль энергичной и властолюбивой княгини З.Н. Юсуповой, управлявшей супругом, а через него и самим городом. Великая Княгиня Елизавета Феодоровна и князь Ф.Ф. Юсупов старший на закладке нового здания Строгановского училища в Москве. 2 февраля 1914 г. Даже с прекращением немецкого погрома опасность для Великой Княгини и ее обители не миновала. 2 июня 1915 г. в Павловске почил Великий Князь Константин Константинович, поэт «К.Р.», воспевший Елизавету Феодоровну в стихах. Великая Княгиня немедленно отправилась в Петроград, где 8 июня принимала участие в погребении своего Августейшего родственника в Великокняжеской усыпальнице Петропавловского Собора. Возвратившись в Москву, она села в поданный ей на Николаевском вокзале автомобиль, чтобы ехать к себе в обитель. Но поджидавшая ее оказывается толпа стала плевать и бросать камни в машину, выкрикивая оскорбления. «Стекло в автомобиле было разбито. Один из камней попал в шофера и сильно ушиб его. […] Она сидела молча, не шевелясь. Только мертвенная бледность покрыла ее лицо» (Л.П. Миллер «Святая мученица Российская Великая Княгиня Елизавета Феодоровна». С. 227-228). «Феликс [Юсупов], – писала Императрица 11 июня Государю, – сказал Ане, что в карету Эллы (тогда) бросались камни и в нее плевали, но она не хотела с Нами говорить об этом; там на днях опять опасаются безпорядков, не знаю почему». Как нам кажется, было две причины такой сдержанности. С одной стороны, Елизавета Феодоровна не хотела уронить себя в глазах своей младшей Сестры, а с другой, Великая Княгиня выгораживала в очередной раз не справившегося со своими обязанностями мужа своей ближайшей подруги – Ф.Ф. Юсупова старшего. Тем не менее, по словам биографов Елизаветы Феодоровны, «полицейское управление по распоряжению [Императрицы] Александры Феодоровны установило за обителью и прилегающим районом надзор для предупреждения возможных неприятностей» (В. Маерова «Великая Княгиня Елизавета Феодоровна». С. 310). Именно эта забота Государыни о Своей сестре, возможно, даже сохранила тогда Великой Княгине жизнь. Согласно жизнеописаниям Великой Княгини, подобные описанному нами ранее эксцессы имели место и впоследствии (В.В. Вяткин «Христовой Церкви цвет благоуханный». С. 175; Л.П. Миллер «Святая мученица Российская Великая Княгиня Елизавета Феодоровна». С. 230, 232-233; Mary Grace Swift «Grand Duchess Elizabeth. No Nobler Woman in Russian History» // «New Oxford Review». Vol. 7. 1987. P. 8). Продолжение следует.