sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Category:

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (31)




Братья-Враги (начало)


Не тратьте слова
на братство славян.

Владимiр МАЯКОВСКИЙ (1927).


Из национальных военных формирований наибольшее влияние на судьбы России оказали чешские части. Состав их в обыденном сознании связывается обычно с военнопленными Австро-Венгерской армии. Это, безусловно, было так на решающем для русских судеб этапе, однако начиналось всё иначе.
Дело в том, что уже к началу войны на территории Российской Империи проживало около 100 тысяч чехов. Подавляющее большинство из них (около 75 тысяч) были колонистами, которые населяли Волынскую, Киевскую и Подольскую губернии (Б. Татаров «“Мы чехи! Убейте нас, если можете”. Чехословакии в Русской армии в годы Первой мiровой» // «Родина». 2008. № 9. С. 67).
Еще в 1870-1880 гг. чехи основали свои колонии на Кавказе и в Крыму (П. Баратов «“Дню вчерашнему забвенье…” Политическая переписка Франтишека Ригера и Ивана Аксакова» // «Родина». 2008. № 9. С. 63). Все они имели российское подданство и практически не интересовались политикой. Остальные двадцать с лишним тысяч человек составляли чехи, подданные Австро-Венгрии, проживавшие и работавшие в крупных городах России (Петербурге, Москве, Киеве и Варшаве). Наиболее политически активную часть представляла из себя маленькая группа чешской интеллигенции (около 8 тысяч человек) (Б. Татаров Б. «Мы чехи! Убейте нас, если можете». С. 67). Именно то, что они не были подданными Российской Империи, и сыграло затем решающую роль в разыгравшихся впоследствии событиях.
Относясь к разряду подданных вражеских государств, эти чехи сразу же вслед за началом военных действий, как и все подданные Германии и Австро-Венгрии «призывных возрастов, были объявлены военнопленными со всеми проистекающими отсюда ограничениями. Остальной массе, в качестве мирных жителей, был предоставлен известный срок для выезда из России (А.Н. Яхонтов «Первый год войны (июль 1914—июль 1915)». С. 272). Но чеху, как известно, всегда легче отказаться от родины, чем от нажитого имущества. Это и было основным двигателем их дальнейших действий. Правда, это стремление следовало облечь в приличные, в соответствии с менталитетом коренного населения страны проживания, формы. И заявить об этом погромче.
Уже через два дня после того, как 19 июля Германия объявила войну России, 21 июля представители чешской колонии в Москве заявили о коллективном переходе ее в русское подданство и образовании воинской части в составе Русской Армии. Заметьте, что Австро-Венгрия еще не объявляла войны России; это произойдет лишь 24 июля, а «бравые швейки» уже подстелили себе соломки.



Манифестация московских чехов в связи с началом войны. Август 1914 г.

Не менее многолюдная манифестация чехов прошла 27 июля в Киеве. Участвовавшие в ней провозглашали, что теперь нет австрийских чехов – теперь все они просто чехи. Опасавшиеся интернирования и высылки из страны требовали начать запись добровольцев. Манифестанты образовали Киевский чешский комитет. Осенью 1914 г. было зафиксировано около 10 тысяч прошений о переходе в русское подданство австро-венгерских граждан. Более того, чехи в массовом порядке стали принимать Православие (О.Р. Айрапетов «Репетиция настоящего взрыва. Немецкий погром в Москве: бои на внешнем и внутреннем фронте» // «Родина». 2010. № 1. С. 87-87).


На паперти Казанского собора в Петрограде после массового (142 человека) присоединения чехов к Православию. В центре священник Философ Орнатский.

23 июля на заседании Совета Министров обсуждался вопрос: «Чешская дружина, с принятием в подданство» («Совет Министров Российской Империи в годы первой мiровой войны. Бумаги А.Н. Яхонтова». С. 21). Вообще принятие российского подданства чехами, хотя и жившими в России, но бывших, тем не менее, гражданами Австро-Венгрии, первоначально было основным условием зачисления их в добровольческие формирования. На заседании Совета Министров 28 июля эта проблема вызвала споры:
«Министерство иностранных дел только уроженцев русских, а волынских страшно – вообще осторожно: ответить не подготовлялись к войне. Принять подданство.
Кривошеин. – Надо оказать внимание.
Сухомлинов. – Вот австрийские чехи – они бунтовали в австрийских войсках.
Маклаков. – Принять в подданство с подчинением Уставу воинской повинности. Граф Бобринский – берите австрийских славян безошибочно.
Добродетельная осторожность (разобраться)» (Там же. С. 22-23).
Однако вскоре восторженные настроения общественности сделали свое дело и в отношении министров. Уже в отрывочных записях о заседаниях Совета под датой 30 июля имеется пометка: «Чешская дружина (письмо – одобрить). Исполнено» (Там же. С. 27).
Успех увенчался Высочайшей аудиенцией, данной 8 августа в Москве Государем Императором чешской делегации: «Утром принял 40 городских голов и депутацию чешской колонии». (Вторично Государь принимал чехов через месяц, 4 сентября в Царском Селе: «Между докладами принял депутацию чехов, живущих в России».)



Делегация чехов, принятая 4 сентября 1914 г. в Царском Селе Императором Николаем II: Я.М. Орзагг, Я. Клецанда, О. Червены и С. Коничек.

В петиции, в которой содержался проект создания в результате войны Чешского Королевства, провозглашалось: «Пусть засияет независимая и свободная корона Святого Вацлава в лучах короны Дома Романовых» (Б. Татаров Б. «Мы чехи! Убейте нас, если можете». С. 68).
Все эти экивоки в сторону Монархии, подобно уже знакомой нам «автономной Польше под скипетром Русского Царя», были не более чем ловкими ходами политиканов. (Уже в ноябре 1914 г. чехов «пугало» их обращение в «Чешскую губернию» («Международные отношения в эпоху империализма» Серия III. 1914-1917 гг. Т. VI. Ч. 2. М.-Л. 1935. С. 137). Подобного рода риторикой авторы этих лукавых формул пытались просто усыпить бдительность тех, в чьих руках тогда были судьбы Польши, Чехии и т.д., в удобное время всегда готовые перенять власть из рук своих простодушных благодетелей.
Что касается Императора Николая II, то, в известной мере, Он оказался заложником идеи. Государь не был в состоянии иначе отреагировать. По слову Григория Богослова: «Кто сам верен, тот всех доверчивее». С другой стороны, нельзя сбрасывать со счетов давление среды (имеем в виду, прежде всего, Ставку и главным образом проводника всех этих новых идей – Великого Князя Николая Николаевича.




Как русские, так и австро-венгерские чехи не ограничивали себя в словесных посулах. Поднаторев у себя на родине в искусстве лицемерия, они ловко строили впечатляющие хрустальные замки – глаз не оторвать! Однако этот чешский хрусталь был столь же фальшив, как в свое время сочиненные Вацлавом Ганкой Краледворская и Зеленогорская рукописи, призванные доказать древность и благородство происхождения чехов (чтобы у этих провинциалов Европы всё было как у людей).
Перед самой войной (в мае 1914 г.) русский консул в Праге доносил в Министерство иностранных дел, что ему буквально «с первых же шагов пришлось весьма осмотрительно отнестись к совершенно безтактным стараниям чехов завлечь меня в оппозиционные отношения к Австрийскому правительству» («Международные отношения в эпоху империализма» Серия III. 1914-1917 гг. Т. II. М.-Л. 1933. С. 382).
И всё же действительные чаяния их иногда приоткрывались (ведь шило, как известно, в мешке невозможно утаить). Беда лишь в том, что наши историки, а тем паче публицисты и общественные деятели (в разное время, исходя из разных, но всегда, в конечном счете, ложно понимаемых наших собственных интересов) выбирали из груды высказываний чехов лишь то, что казалось им выгодным тогда, что чисто внешне зазывно искрилось. Именно эти блестяшки затемняли подлинный сермяжный смысл, который нам бы полагалось понимать хотя бы ради собственных интересов.
Русофильство наиболее влиятельных представителей славянства Австро-Венгрии, как правило, обусловливалось размером денежных выплат из русской казны.
Русские славянолюбы (даже сами по себе очень порядочные), при личном знакомстве с австрийскими славянами столкнувшись с тем, что те даже не скрывали своей поддержки Династии Габсбургов, тем не менее, в своих донесениях старались – для пользы дела – скрыть эти реальные факты, вводя тем самым в заблуждение Правительство Российской Империи. Так, известный отечественный историк М.П. Погодин, судя по его дневнику прекрасно осведомленный об истинном положении дел, ни словом не обмолвился об этом в своей докладной записке об итогах своей поездки 1839 г. Наоборот, он рисовал в ней заманчивую картину: «Славяне хотели бы отделиться от Австрии и образовать славянское федеративное государство во главе с Россией от “Восточного океана до Адриатического моря”, которое бы “повелевало остальным мiром”» (О. Павленко «На поддержку Православия. Славянский фактор в дипломатических отношениях России и Австрии в 1830-1840-е годы» // «Родина». 2014. № 3. С. 37).



Альфонс Муха «Судьба». 1920 г.

Славное, а главное «взаимовыгодное», сотрудничество! Такие мысли, конечно, роились в головах наших братьев, но и цена вопроса, даже если вывести за скобки долженствующую для осуществления этой «великой мечты» пролиться русскую кровь, была весьма значительна: 25 тысяч рублей в год – сумма по тем временам огромная даже для тугого русского кошелька. Однако именно эта цифра красноречиво характеризует важную подоплеку русофильства австрийских славян – корысть в настоящем и будущем.
Слава Богу, тогда на правительственных верхах разобрались в подоплеке виртуозной славянской игры на русских чувствах. В ноябре 1842 г. Император Николай Павлович твердо заявил, что Россия никогда не опустится до того, чтобы поддерживать в соседней Австрийской Империи «революционную агитацию», под которой Он имел в виду «общее возбуждение умов в южнославянских землях» (Там же. С. 39).
Эти же мысли прозвучали в циркуляре Министерства народного просвещения от 30 мая 1847 г.: «Всё, что мы имеем на Руси, принадлежит нам одним, без участия других словенских народов, ныне простирающих к нам руки и молящихся о покровительстве не столько по внушению братской любви, как по расчетам мелкого, не всегда безкорыстного эгоизма…» («Русский Архив». 1892. № 7. С. 336).
Один из первых массированных родственных натисков русская национально мыслящая часть общества (в то время славянофилы) испытала на рубеже 1860-1870-х гг. Что это было за время? Почему именно тогда чехи стали проявлять вдруг особую активность? Причины следует искать, с одной стороны, в их внутреннем положении, а с другой, в изменениях в России в представлении, разумеется, самих пражских деятелей.
Что касается Австрии, то это был провал в 1871 г. соглашения с чехами, на которое последние возлагали большие надежды, особенно после акта 1867 г., когда Империя стала Двуединой, Австро-Венгерской.
Однако дуализм так и не сменился триализмом. 10 октября 1871 г. чешским сеймом были приняты т.н. «Фундаментальные статьи», определявшие статус Чехии в составе Империи. Однако после того, как они встретили жесткое сопротивление в рейхсрате со стороны венгерских и немецких депутатов, Император Франц-Иосиф отказался подписать соглашение. Примечательно также то, как оценивали чехов те, кто жил с ними бок о бок не одну сотню лет. По словам профессора С.-Петербургского университета О.Ю. Пленкова, «немецкие евреи в Богемии приняли сторону немцев. Евреи, так же как и немцы, видели опасность в усилении чешского элемента» (О.Ю. Пленков «Триумф Мифа над разумом». С. 569).
Австрийский историк Оскар Яси так описывал эту ситуацию: «…Требования чехов о создании национальной автономии так и не были удовлетворены, даже самые серьезные клятвы, данные Императором, были нарушены ради сохранения немецко-венгерской гегемонии. […] …Чехи, вполне естественно, стали обращать взгляды в сторону большого русского брата. Однако это чувство солидарности никогда не было настоящей ирредентой, да и не могло ею быть. Союз с Россией был невозможен с позиции географии, этнографии и культуры. […] Кроме того, чешская культура носила совершенно западный характер и была пронизана идеалами гуманизма, реформации и демократии. Таким образом, серьезные предпосылки к союзу с Царской Россией отсутствовали, а романтический панславянский план по объединению малых славянских народов под властью России с будущим центром в Константинополе уже и тогда воспринимался как утопия […] В подобных условиях заигрывания чешской интеллигенции с панславизмом, паломничество ее представителей в Россию, активные культурные связи с российской интеллектуальной жизнью и упор на славянскую солидарность означали не столько реальное или серьезное ирредентистское движение, сколько тактическую позицию…» (О. Яси «Распад Габсбургской Монархии». С. 487).



Знамя 1-го штурмового батальона Чехо-Словацкого добровольческого корпуса.

Что касается русской составляющей вопроса, то важной его частью, безусловно, были реформы, проходившие в России с начала 1860-х гг. Среди пражских деятелей (а они практически все, независимо от того, как именовали сами себя, были либералами), по словам современного чешского историка В. Доубека, «возобладала уверенность», что реформы эти «приблизят Россию к европейским образцам, более соответствующим чешским интересам» (В. Доубек «Между Веной и Москвой. Славянская концепция и образ России в чешском обществе XIX века» // «Родина». 2001. № 1-2. С. 107).
С такой преображающейся на европейский манер Россией чехам дружить было не зазорно. Не стоит, однако, и переоценивать эту самую «дружбу». Одновременно с зондажом взглядов русской общественности и Правительства во время Славянского конгресса в Петербурге и Всероссийской этнографической выставки 1867 г. чехи летом того же года предприняли попытку установить контакты с Францией. Они обратились к Наполеону III, одному из инициаторов недавней Крымской войны с Россией, с меморандумом, в котором особо подчеркнули особое «стратегическое значение чешских земель» для всей Европы, выделяя при этом роль славян как противовеса пангерманизму. У них был «товар», на который они хотели найти подходящего «покупателя», всё равно – на западе или на востоке.
Что до русских людей, то многие из них оценивали эти новины по-другому. Главная героиня романа Н.С. Лескова «На ножах» генеральша Александрина Синтянина говорила о себе, что она «попала под колесо обстоятельств, накативших на ее отечество в начале шестидесятых годов».
К активным действиям подстегнул чехов, прежде всего, Восточный кризис, предшествовавший Русско-турецкой войне 1877-1878 гг., театр которой соседствовал с территорией Австро-Венгерской Империи. Весьма прагматичный, как и большинство чешских политиков, лидер Национальной партии юрист Франтишек Ригер (1818–1903) высказался в связи с этим весьма примечательно: «Австрия, хочет она того или нет, будет унижена Россией… и благодаря этому славянство во всех странах обретет большую силу и вес… Мы подождем…» (В. Доубек В. «Между Веной и Москвой». С. 109).
Однако в Праге было решено подтолкнуть события. 3 мая 1877 г. Ф. Ригель, в соответствии с решением своей партии, направил письмо И.С. Аксакову (1823–1886) – личности в связи с надвигавшейся войной за освобождение единоверцев-славян – популярнейшей не только в самой России. Официальное его название – «Обращение старочехов к славянским комитетам России».
В соответствии с неофициальным персонифицированным названием («Письмо Именитому Пану») послание было цветисто и неестественно: «…Великая эпоха настала для русской нации и всякой славянской нации. Честное первенство в истории переходило через тысячелетия от одной нации к другой между народами арийского племени – творца цивилизации, который вложил в руки Европы скипетр правления всем мiром…» «Да не будет это воспринято за наше, чешское, самохвальство, если мы напомним о своей причастности и культурному прогрессу, который начался в эпоху, когда огненный свет христианской науки, зажженный на нашем Велеграде, осветил весь восток Европы, стал шагом в великую гуситскую эпоху».
При этом сама «чешская нация» под пером пражского политического оракула, «стала мучеником идеи». В заключении он просил адресата «стать заступником наших устремлений и чаяний перед всеми славянскими комитетами, перед всем великим братским русским народом…» (П. Баратов «“Дню вчерашнему забвенье…” Политическая переписка Франтишека Ригера и Ивана Аксакова» // «Родина». 2008. № 9. С. 64).
Современный чешский историк совершенно справедливо так пишет о всех этих хитроумных словесных петлях: «Сторонники всеславянского единства шире открывали объятия в те периоды, когда осознавали свою слабость» (Там же. С. 66).
Ивану Сергеевичу, человеку прямому и откровенному, был, несомненно, чужд весь этот фальшивый лисий язык; он не попался на столь дешевую приманку. Либеральные дрожжи, как, например, в Ф.И. Тютчеве или князе П.А. Вяземском, в нем уже не бродили. И.С. Аксакова уже не могли увлечь ходульные картины, подобные тем, например, которые в 1824 г. рисовал в своем цикле сонетов «Дочь славы» словацкий поэт Ян Коллар: «Если бы разные славянские народы были сотворены из металла […] он бы отлил из них единственную в своем роде статую. Из России вышла бы голова, из Польши – грудь, из Богемии – руки, а из Сербии – ноги. Европа склонилась бы перед таким колоссом» (О. Яси «Распад Габсбургской Монархии». С. 335).
Время было уже не то, а главное, Вера у И.С. Аксакова была настоящая, не для проформы.
Ответ Ивана Сергеевича на пражское письмо, по словам отечественных славяноведов, был до того «резким, гневным, уничтожающе критичным», что текст его в столице Богемии надежно упрятали под спудом. Пафос ответного послания сводился к тому, кто, по мнению И.С. Аксакова, «достоин, а кто нет принимать участие в грядущем славянском торжестве». Он считал, что «попытка возвращения к изначальной славянской Православной вере им не удалась и с этого времени чехи стали ренегатами славянских идеалов». Вот почему, по его глубокому убеждению, чехи «должны были заслужить для себя участие в поддержке славянства, не ожидая за свои симпатии еще и вознаграждения» (П. Баратов «Дню вчерашнему забвенье…». С. 65).



Первые добровольцы из Чешской дружины.

В 1880-е годы чехи еще раз пытались очаровать русских славянолюбов. На сей раз объектом обольщения градчанских сирен был известный русский ученый-славист В.И. Ламанский (1833–1914). А в роли искусителя выступал лидер младочехов журналист Юлиус Грегр (1831–1896), такой же, как и его старший сотоварищ, «старочех» Ф. Ригель, либерал.
Но Владимiр Иванович на обсыпанную сахаром приманку также не попался. В своих лекциях о «западнославянском вопросе» русский ученый подчеркивал, «во-первых, чуждость и вражденость западного (романно-германского) мiра интересам и задачам славянства, во-вторых, непременное лидерство России в деле единения славянских народов и, в-третьих, историческую неправоту славянских народов, остающихся в культурно-конфессиональном поле католицизма» (П. Баратов «…И с Москвой Золотоглавой Вышеград заговорил» // «Родина». 2010. № 1. С. 71).
В то же время с четкой формулировкой по этому вопросу выступил и И.С. Аксаков: «Славяне неправославные могут спасти в себе славянскую народность только под условием возвращения к Православию: то есть восстановления единства и общения церковного со всем Православным Востоком или, собственно говоря, с Россией. Только тогда, а не иначе, могут они надеяться приобщиться и к судьбе России, – а ведь только России, по сознанию самого Запада, принадлежит будущность... В противном случае, упорствуя в сохранении латинства или протестантства, они естественно обрекают себя судьбе Западной Европы, с которою они и без того связаны своею историею и цивилизацией, – судьбе народов католических и протестантских [...] Следовательно, отказываясь от объединения с Россиею в вере, западные славяне сами готовят себе участь, подготовленную Западу принципом римского церковного авторитета и принципом Реформации [...] Одним словом, вопрос для западных славян ставится просто и прямо: или объединение с Россией, или объединение полное и окончательное с Западною Европою, т.е. утрата славянской национальности» (И.С. Аксаков «Биография Федора Ивановича Тютчева». М. 1886. С. 215-216).
Всего этого ни «старочехи», ни «младочехи», ни продолжатели их дела принять никак не могли.



Парад Чешской дружины.

Двойственное положение всех этих «отцов нации» еще в конце XIX в. весьма точно обрисовал русский мыслитель К.Н. Леонтьев: «Что сталось бы со всеми этими учеными и либеральными славянами, со всеми этими ораторами и профессорами, Ригерами, Палацкими, если бы на заднем фоне картины не виднелись бы в загадочной дали великорусские снега, казацкие пики и топор православного мужика бородатого, которым спокойно и неторопливо правит полувизантийский Царь-Государь наш? Хороши бы они были без этой пики и этого топора, либералы эти и мудрецы мещанского прогресса!» (К.Н. Леонтьев «Избранное». М. 1993. С. 73).
С одной стороны, чехи, как всегда, трусили. (Идеал их навеки запечатлен в «бравом солдате Швейке» с его знаменитой «фигой в кармане».) Всю их дилемму, которую они никак не могли для себя решить, выразил в одной из своих книг австрийский историк О. Яси. «Чехи, – писал он, – не были бы всерьез заинтересованы в развитии ирредентистской политики, будь у них возможность развивать собственное национальное государство внутри Монархии. […] Мира и компромисса […] искали не только немногочисленные чешские реалисты под предводительством профессора Масарика, но даже лидер младочехов Карел Крамарж, будучи убежденным русофилом» (О. Яси «Распад Габсбургской Монархии». С. 489). Подобные метания выдают в этих политиках, как бы они себя при этом не называли, обычных тусклых «всечеловеков».



Альфонс Муха «Апофеоз истории Славянства». 1927-1928 г.

Однако главные препятствия в русско-чешском диалоге лежали всё же в области Веры и являвшегося неотъемлемой частью Православия государственного устройства Русского народа – Самодержавной Монархии.
Известный церковный публицист Н.Н. Дурново еще за шесть лет до Великой войны дал свой оказавшийся весьма точным прогноз «славянской взаимности» на ближайшее время. По его мнению, «сближение и единение могло быть исключительно на вере, но не разноверии. Русский народ вел войны или за освобождение своего отечества от нашедших на Россию врагов: татар, поляков, шведов, французов, персов – или за освобождение своих единоверцев. Он шел за них под знаменем Св. Креста, считал это дело святым подвижничеством. Но проливать кровь за чуждых ему по вере поляков, чехов, словаков, хорватов он едва ли может желать! Эти народности, за которыми стоит Рим, под крыло Русского Орла не пойдут, а если вступят в славянскую федерацию, то лишь тогда, когда Малороссия, Белорусия и другие области России получат автономию и русская Монархия обратится в славянские соединенные штаты с президентом, которого навяжут России масоны» (Н.Н. Дурново «Русская панславистская политика на Православном Востоке и в России». С. 117).
Под стать зарубежным глашатаям «славянской взаимности» стали к предвоенному времени и отечественные панслависты. Это были вовсе не те, прежние славянофилы середины XIX столетия, пусть в чем-то и заблуждавшиеся, но заблуждавшиеся искренно, по самой своей сути являвшиеся личностями благородными. «Люди недальновидные или враждебные Монархии, – с сожалением писал тот же Н.Н. Дурново, – могут не видеть, куда ведут Русь наши панслависты или неослависты, за которыми стоит всемiрное франмасонство» (Там же. С. 127).
Как видим, к началу ХХ века по обе стороны границы сформировалось родство душ, основанное на общности политических и идеологических взглядов, интересов и… хозяев.
Восторги первых дней войны прикрыли собой выстраданные в спорах и проверенные на полях прошлых сражений горькие истины, за пренебрежение которыми вскоре пришлось вновь, но гораздо более жестоко, расплачиваться. За некоторое время до до того, как на полях Европы загремели новые битвы, известный русский публицист Н.А. Павлов, в одной из своих статей в «С.-Петербургских ведомостях» (1908. № 144) рассуждая о «славянском единении», писал, что, по долгом размышлении, он отрицает «самый корень и всякую жизнь идеи, – идеи, как русскому человеку глубоко противной, фальшиво сентиментальной, – ни по духу, ни по крови, ни по культуре, ни по племенной структуре, ни по вере, ни по нужде, ни по истории общего с зарубежными славянами ничего не имеющей: еще десятки лет, во имя той же химерической идеи всеславянства, мы будем швырять народные деньги, брызгать народной кровью, зная наверное, что “защищаемые” Россией за нее никогда ни одним словом не обмолвятся» (Там же. С. 116-117).
Недалекое будущее показало, что и более того – они эту братскую кровь вполне безтрепетно будут обильно проливать сами на огромном пространстве от Волги до Владивостока.



Продолжение следует.
Tags: Великая война 1914-1918, Николай I
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments