sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Categories:

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (27)




«Латышские стрелки» и мадьярские головорезы (начало)


Наконец пришел черед недоброй памяти латышских стрелков – сформированных в 1915 г. из жителей Лифляндской, Курляндской и Витебской губерний пехотных частей.
Еще в 1914 г. из латышей была организована добровольная вооруженная дружина Усть-Двинской крепости. Идея создания чисто национальных латышских воинских формирований родилась в апреле 1915 г. в ходе германского наступления. В те дни, когда нависла реальная угроза оккупации края, группа студентов Рижского политехнического института предложила создать из латышей-добровольцев команды разведчиков и связистов. Вскоре немецкое наступление было остановлено, непосредственная опасность миновала, но латышская интеллигенция, у которой на уме была отнюдь не одна лишь идея обороны, не дала похоронить раз выдвинутую идею.
Опираясь на поддержку в Генеральном Штабе и Северо-Западном фронте, главнокомандующим армиями которого с 17 марта 1915 г. был генерал М.В. Алексеев, депутат Думы Я. Гольдман созвал 19 мая в Риге совещание латышских общественных деятелей, на котором был образован организационный комитет будущих добровольческих формирований.
28 мая Гольдман обратился к Николаю Николаевичу с просьбой организовать латышские добровольческие дружины. Такое же прошение было подано и в штаб Северо-Западного фронта, где прикомандированный к штабу полковник Генерального Штаба В.А. Косяков составил для главнокомандующего М.В. Алексеева обоснование.
И дело сдвинулось с мертвой точки. Ссылаясь на новое германское наступление, генерал М.В. Алексеев, в соответствии с указанием Николая Николаевича, подписал 19 июля приказ о формировании двух латышских добровольческих дружин, получивших наименования 1-й Усть-Двинского и 2-й Рижского латышских стрелковых батальонов. Согласно утвержденному тем же М.В. Алексеевым «Временному положению о латышских стрелковых батальонах», они должны были формироваться из латышей-добровольцев и предназначались для совместных операций с частями действующей армии в Прибалтике. В их ряды разрешалось переводить солдат-латышей из других воинских частей.



Запись добровольцев в латышские батальоны. Рига 12 августа 1915 г.

Возглавлявшийся думцем Гольдманом оргкомитет провозгласил: «Собирайтесь под латышские знамёна!» В воззвании, по вполне понятным причинам, намек подавался в слегка завуалированной форме: «Латышские полки будут служить освобождению и защите Латвии, чтобы она и впредь процветала как неотделимая часть могучей России».
Приток добровольцев был весьма значительным и Гольдману удалось, заручившись поддержкой командования, получить разрешение на формирование еще двух батальонов – 3-го Курземского и 4-го Видземского. В ноябре было сформировано еще четыре стрелковых батальона и один запасной. В ноябре 1916 г. все латышские батальоны были преобразованы в полки. В восьми стрелковых полках насчитывалось 38 тысяч солдат при тысяче офицеров. Запасной насчитывал 10-15 тысяч бойцов. Первоначально их свели в две стрелковые бригады, а в декабре 1916 г. была создана Латышская стрелковая дивизия в составе 12-й армии Северного фронта: https://his.1sept.ru/2006/05/22.htm



Латышские стрелки Российской Императорской Армии.

О способах действия депутата Гольдмана некоторое представление дают воспоминания исполнявшего в это время обязанности особоуполномоченного по гражданскому управлению Лифляндской, Курляндской и Эстляндской губерниями генерала П.Г. Курлова.
По его словам, этот думский саврас отнимал у него «массу времени своими постоянными жалобами на курляндского губернатора С.Д. Набокова и невыполнимыми требованиями своих выборщиков. Несмотря на то, что я старался всеми силами идти навстречу каждой законной просьбе, Гольдман не стеснялся даже в присутствии моих ближайших подчиненных угрожать мне сведением счетов при открытии Государственной думы. Гольдман был одним из энергичных сторонников сформирования отдельных латышских полков и вел в этом направлении усиленную агитацию как в Петрограде, так и в Ставке Верховного главнокомандующего. Заявив однажды мне, что он встретил всюду полное сочувствие, он спросил меня, как я отношусь к этому вопросу, и получил в ответ, что сформирование новых воинских частей не входит в круг моих обязанностей и что в случае соответствующего приказания военного начальства я приму все меры его исполнить (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 216-217).



Ян Гольдман/Гольдманис (1875–1955) – в Думу избран 10 нобяря 1912 г. Член Прогрессивного блока (август 1915). После февральского переворота 1917 г. комиссар Временного правительства в Риге. С 3 октября член Временного совета Российской Республики (Предпарламента). Избран депутатом Учредительного собрания от Лифляндской губернии. На одном из заседаний (5.1.1918) изложил позицию Латышского временного национального союза, заявив, что Латвия «является автономной единицей, положение, а также внешнее отношение и внутреннее устройство коей определит ее Учредительное собрание и плебисцит». После разгона Учредительного собрания вернулся в Латвию. Министр Временного правительства Латвии. Министр обороны (1920-1921, 1925-1926). Член 1-го и 2-го Сеймов Латвии (1922-1928). В 1944 г. бежал в Германию, а в 1950 г. эмигрировал в США.

И действительно, через какое-то время, вспоминал П.Г. Курлов, «главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта генерал Алексеев запросил мое мнение, и я ответил, что считаю такое формирование недопустимым и с точки зрения государственной весьма опасным. По окончании войны, каков бы ни был ее исход, существование таких национальных войск в местности, объятой племенной ненавистью между отдельными частями населения, вызовет для государства серьезные осложнения» (Там же. С. 217). Тут самое время вспомнить, как в связи уже с польскими легионами, безуспешно пытался вразумлять того же М.В. Алексеева Варшавский генерал-губернатор князь П.Н. Енгалычев.
Сходного с генералом П.Г. Курловым мнения придерживался и министр юстиции А.А. Хвостов. На заседании Совета Министров 16 июля 1915 г. он возмущался: «…Как отнестись к таким, например, действиям, как разрешение формировать различные польские легионы, латышские батальоны, армянские дружины? Подобные формирования выходят за пределы узко-военных интересов, затрагивая вопросы общегосударственной политики. Ведь этот шаг есть в существе не что иное, как установление принципа образования национальных войск. […] С последствиями по окончанию войны придется считаться не Верховному главнокомандующему, роль которого кончится с заключением мира, а Правительству. Распустить национальные батальоны будет не легко и они тяжелым грузом будут давить на нашу окраинную политику» («Тяжелые дни. Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 года». С. 20).



Эмблема латышского добровольческого батальона.

Подобно министру А.А. Хвостову, генералу П.Г. Курлову и другим, к сожалению, немногим, государственно мыслящим людям того времени, рассуждала и Государыня. Судя по Ее письмам Супругу в Ставку 1915 г., Императрицу очень волновал этот вопрос. (29 августа): «Не забыл ли Ты разослать латышские дружины по полкам?» (4 сентября): «А как обстоит дело с дружиной латышей? Распустил ли Ты ее, распределив ее участников по другим полкам, что Ты намеревался сделать и что во всех отношениях было бы безопаснее и правильнее?»
Что касается немецко-латышско-эстонских отношений, то они издавна были весьма напряженными. Начиная еще с эпохи Императора Александра III, «борьба с германским засилием» выражалась в Прибалтийских губерниях со стороны Имперских властей в заигрывании с местным «коренным» населением, проводившимся здесь недальновидными русофилами. Теперь же от правильно выбранной линии поведения, без преувеличения, зависело будущее этого края.
Командированный в Прибалтийские губернии в сентябре 1914 г. шеф жандармов генерал В.Ф. Джунковский признавал, что резкое обострение отношений между отдельными национальными группами «вызваны были не столько причинами, возникшими после объявления войны, сколько историческими условиями жизни края». Латыши и эстонцы издавна испытывали по отношению к немцам чувства «недовольства, зависти и озлобления». Война предоставила возможность свести давние счеты. В своих действиях они руководствовались «глубоко вкоренившейся в их натурах неприязнью ко всему немецкому и возможностью в настоящем отомстить германцам за пережитые в прежние века притеснения» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 406-407).
Эти чувства активно подогревались и извне. Большой общественный резонанс вызвали опубликованные 29 и 30 октября 1914 г. в газете «Русское Слово» две статьи писателя А.И. Куприна об «исконном безправном 10-миллионном населении Прибалтийского края», попранном «господской пятой» нескольких «десятков баронскоих родов» и почти миллионом немцев горожан. Что за нужда господину беллетристу была в том, что в действительности всё население прибалтийских губерний не достигало и трех миллионов человек, а число проживавших там немцев не превышало 150 тысяч (Г.Л. Соболев «Тайный союзник. Русская революция и Германия. 1914-1918». СПб. 2009. С. 66). Для пользы дела можно было и подпустить…
Таким образом, как пишет в своих мемуарах П.Г. Курлов, «атмосфера взаимной национальной вражды в Прибалтийском крае всё подогревалась, и требовались громадные усилия, чтобы сдерживать это повышенное настроение. […] На повышение такого настроения населения влияли и некоторые члены Государственной думы, в особенности князь Мансырев, прошедший, кстати, в депутаты благодаря немецким голосам, и латыш Гольдман» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 216).



Князь Серафим Петрович Мансырев (1866–1928) – занимался адвокатской практикой в Москве и Риге. Кадет. Депутат Государственной думы IV созыва. Член Прогрессивного блока. Один из создателей мусульманской партии. Скончался в Ревеле.

21 ноября 1914 г. в газете «Вечернее Время» появилось сообщение, что князь С.П. Мансырев с цифрами и фактами в руках дал-де доказательства немецкого засилья в прибалтийских губерниях. Сенсацией были сведения о якобы обнаруженной в имении одного из баронов целой базы для аэропланов. На поверку, однако, оказалось, что единственным «основанием» для разглагольствований князя-кадета была заметка в латышской газете, от начала и до конца выдуманной ее автором (Г.Л. Соболев «Тайный союзник». С. 74).
В один из своих приездов в Ригу генерал П.Г. Курлов «убедился, что настроение в городе крайне тяжелое: старинная вражда между местным немецким населением и латышами разгорелась до значительных размеров. Со стороны латышей сыпалась масса обвинений на своих противников не только за их чрезмерную любовь к германцам, но и за шпионство и даже за государственную измену. Во всем этом была масса преувеличений, которые в последующей моей службе в Риге создавали мне тяжелые недоразумения» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 206).
Будучи опытным полицейским генералом, Павел Григорьевич хорошо понимал, что в этой заряженной атмосфере следовало действовать весьма осторожно, чтобы не взорвать ситуацию и ненароком не подорваться самому. С одной стороны, «некоторая вина падала на немецкое население, которое не учло обстановки момента и допускало ряд безтактных действий, послуживших причиной огульных обвинений. Оно не понимало, что в период войны с Германией необходимо было отказаться от многих проявлений, естественных при общности языка, национальности, религии. Так, например, мне доложили, что при первом прибытии в Ригу военнопленных германцев они были встречены с цветами. Желая предупредить повторение таких случаев, которые, конечно, могли вызвать репрессии со стороны военного начальства, я по телеграфу просил главного начальника округа впредь не направлять в Ригу пленных немцев» (Там же. С. 206-207).
С другой стороны, писал П.Г. Курлов, «хорошо знакомый по моей прежней службе в Министерстве внутренних дел с событиями, имевшими место в Прибалтийских губерниях в 1904 и 1905 годах, я прекрасно понимал, что всякое ограничение с моей стороны немецкого населения принималось эстами, а в особенности латышами, за победу над враждебными им немцами-помещиками…» (Там же. С. 209).



Офицерский и солдатский нагрудные знаки латышских стрелков.

В противоположность П.Г. Курлову, объезжавший балтийские губернии В.Ф. Джунковский придирчиво и, порой, чувствуется, даже предвзято, как это было принято во время войны, относившийся к немцам, скрупулезно фиксирует все факты, которые свидетельствовали не в пользу германского населения края. «Я не мог не заметить […] заметного воздержания немцев от участия в патриотических манифестациях, имевших место после объявления войны. Немецкая пресса помещала статьи патриотического характера с пожеланием победы русскому оружию, но в то же время бросалось в глаза умолчание о зверствах и насилиях германской армии, волновавших всю Россию» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 408).
Джунковский явно предъявлял немцам непомерно завышенные требования (ведь кровь, как известно, в воду не превращается). Но если бы, предположим, немцы выходили на манифестации с требованиями войны до победного конца, трубили в своих газетах, выходивших в Прибалтийских губерниях, о зверствах своих германских соотечественников, тот же генерал, думается, обвинил бы их в лицемерии и маскировке подлинных своих чувств, и был бы, как нам кажется, в этом случае прав. Только этого не было…
По мнению Джунковского, «даже отсутствие измены не освобождает» немцев «от заслуженного упрека в том, что замкнувшись в своей любви к германской культуре, они проявляли при создавшихся тяжелых условиях для России двойственность духа, как бы разделявшую их между долгом в отношении к русскому государству и сердечной приверженностью к германскому народу как носителю культуры, признаваемой ими наивысшей в мiре» (Там же. С. 416).
Немногие, к сожалению, могли видеть очевидное. Побывавший в апреле 1915 г. в Риге барон Н.Н. Врангель, например, писал: «Госпиталя в Риге – выше всяких похвал, с тем изумительным благоустройством и заботливостью, которая может быть только у немцев. Вообще, должен отметить даже слишком подчеркнутое старание местных организаций идти на помощь нашим воинам. Не сомневаюсь, что в душе заядлые немцы-балтийцы – всё же вполне русские, хотя бы потому, что они слишком несмелы и мелочны, чтобы решиться на измену стране, коей они считаются подданными» (Барон Н.Н. Врангель «Дни скорби». С. 119-120).
Была у немцев, кстати говоря, и еще одно причина, заставлявшая их воздерживаться от манифестаций. «Немцы объясняли свое поведение нежеланием выступать совместно с эстонцами, которых они считали революционным элементом» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 412).
Теми же самыми причинами («революционным брожением в латышско-эстонской среде в 1905 г.») было вызвано возникновение в балтийских губерниях «немецких обществ», за которые, воспользовавшись военными обстоятельствами, их стали травить те же, еще недавно революционные, элементы, до тех пор, пока распоряжением министра народного просвещения эти общественные объединения не были закрыты (Там же. С. 409).



Латыши-беженцы в Москве. 1915 г.

Стабилизации и без того неспокойной обстановки не способствовал и Великий Князь Николай Николаевич, чьим клевретом был и помянутый нами генерал В.Ф. Джунковский.
«В прессе, – по словам П.Г. Курлова, – продолжалась прежняя агитация. Ставка Верховного главнокомандующего относилась к газетным статьям с большим вниманием, и я получал постоянные запросы чуть ли не по поводу каждой журнальной заметки. Произведенные по доносам расследования я рассматривал сам и безошибочно скажу, что из ста дел лишь одно давало некоторые основания к подозрению. Со вступлением в управление краем нового лица все поданные раньше доносы в той же самой редакции присылались вторично и произведенные уже дознания нисколько не гарантировали, что с каким-нибудь безусловно опровергнутым доносом не придется иметь дело вновь еще несколько раз. […]
Однажды, во время обычного утреннего приема, явился ко мне в боевой форме старший лейтенант флота и доложил, что он прибыл с отрядом матросов для производства обыска в одном из небольших имений под Ригой, где несомненно существовала башня и сигнализационная станция. Я сообщил явившемуся офицеру, что такое заявление было уже предметом моего рассмотрения и по произведенному расследованию оказалось вздором. Имение принадлежало старику, занимавшемуся астрономией, благодаря чему у него было несколько телескопических инструментов.
По-видимому, это не убедило лейтенанта, и так как он имел категорическое приказание командующего флотом, то и настаивал на исполнении возложенного на него поручения. Тогда я приказал командировать с ним одного из чинов полиции, и он произвел в имении тщательный обыск, после которого явился ко мне вечером и в крайнем смущении доложил, что переданные мной ему данные расследования оказались совершенно верными, а находившиеся у старика астрономические инструменты никакого отношения к сигнализации не имели» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 209-210).
Довольно распространенным обвинением немцев местными крестьянами было уклонение тех от военно-конской повинности. Сокрытие лучших лошадей от поставки в войска приравнивалось кляузниками к государственной измене. Но разве не точно также поступали и в самых что ни на есть русских областях? К тому же, как выяснилось, таких случаев было зарегистрировано всего лишь два, да и то «со стороны усадьбовладельцев-латышей» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 408, 414).
Излюбленным приемом клеветников было, найдя какой-либо единичный факт, сделать подходящее к моменту обобщение. К сожалению, представители власти иногда шли на поводу у подобного рода «писателей». «Факт, сообщенный членом Государственной думы Гольдманом, о нахождении членов знатных немецких фамилий на службе в рядах германской армии, – писал, например, В.Ф. Джунковский, – оказался верным. Из среды курляндского дворянства находились в ее составе: два барона Радена, Ашеберг, барон Засс и барон Фикс» (Там же. С. 408).
Но и только. Ни о каком явлении речь вести было невозможно. Такая интерпретация фактов выдает в Джунковском человека, уверенно шедшего в фарватере умонастроений Ставки и самого Великого Князя, с которым, как мы убедимся далее, генерал состоял в довольно тесных отношениях.
Это, кстати, не отрицал и сам генерал: «Великий Князь всегда сильно волновался, когда кто-нибудь придет к нему или напишет ему о каких-нибудь поблажках немецким подданным […] Он тотчас пересылал их мне, а я, в свою очередь, по расследовании, их ему разъяснял и успокаивал его – большей частью эти все заявления бывали далеки от истины, будучи плодом фантазии и излишнего рвения лиц, любящих докладывать сенсационные дела» (Там же. С. 421).



Организованный Латышским обществом питательный пункт для беженцев в Москве. Выдача обеда.

Немало было и намеренных провокаций со стороны латышских националистов. П.Г. Курлов вспоминал: «В той же Курляндской губернии – как мне было донесено начальником губернского жандармского управления, – старик учитель, по происхождению немец, был задержан на месте преступления при разбрасывании прокламаций германского военного командования. Дело подлежало передаче военно-полевому суду, и виновному грозила смертная казнь. Я доложил главнокомандующему и получил приказание открыть действие полевого суда. Произведенное расследование поступило в мою канцелярию, и исправлявший при мне должность генерала для поручений передал мне о встреченных им в деле сомнениях. Я рассмотрел дело сам, причем обратил внимание на то, что означенные воззвания были разбросаны при случайном проходе учителя по улице малолетним газетчиком – местным латышом, который впоследствии и довел об этом до сведения полиции» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 211). Этот старик был спасен, а другие?..
Подобные случаи зафиксированы и в воспоминаниях В.Ф. Джунковского, правда с существенно иной интерпретацией. Разрешенный губернатором съезд лесоводов в Юрьевском уезде превратился под пером доносчиков в «тайное собрание немцев». «Покрытие лютеранской церкви оцинкованным железом или окраску в белый цвет столбов по дороге рассматривали как желание обозначить путь для полета аэропланов и т.д.» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 415). «Возникали ложные слухи о сигнализации германским аэропланам, за которые принимали, например, дым от ракет, пускаемых Усть-Двинской крепостью» (Там же. С. 40).
В Лифляндской губернии были выдвинуты серьезнейшие обвинения против помещика Липгардта, предпринявшего якобы попытку взорвать вместе с сыном мост через реку Эмбах. Доносили о спуске немецких аэропланов в лесу барона Норинга, о наличии склада бомб и динамита у одного из помещиков-немцев. Но вот оценка всей этой преступной (ведь в случае военно-полевого суда всех обвиняемых ожидала смерть) клеветы со стороны «проверяющего» генерала В.Ф. Джунковского: «…Все эти слухи возникали на почве чрезвычайной нервности и подозрительности к немцам» (Там же. С. 414).
Впору посочувствовать кляузникам да выписать им валериановые капли за государственный счет, разумеется.
«Генерал Курлов, – вспоминал один из ответственных чиновников Департамента полиции, – много раз жаловался мне на проблемы, которые создают ему […] фальшивые донесения о шпионаже и саботаже. Немецкоязычное население региона постоянно обвиняли в сотрудничестве с врагом и снабжении его сведениями о передвижении наших войск. Всё время приходили сообщения, что башня того или другого замка, которым владел какой-нибудь немецко-балтийский барон, используется для подачи сигналов немецкой армии или флоту. Всех подозревали, что у них есть тайные радиостанции. В конце концов, генерал Курлов принял решение, чтобы специальные уполномоченные проверили все поместья в сельской местности с целью установить, не ведется ли там какая-либо незаконная деятельность». В результате ничего, разумеется, обнаружено не было. Вот на какого рода сообщения, по словам того же мемуариста, «приходилось тратить время в те дни» (А.Т. Васильев «Охрана. Русская секретная полиция» // «Охранка». Воспоминания руководителей политического сыска. Т. 2. М. 2004. С. 401).



Продолжение следует.
Tags: Великая война 1914-1918, Николай II
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments