sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Category:

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (24)




«Mikolaj» (окончание)


Не желавший складывать оружие С.Д. Сазонов весной 1916-го приступил к расстановке еще одной сети для Государя. Ситуация к этому времени с волнующим его вопросом стала еще более зыбкой: Русская Польша к тому времени была нами потеряна.
«Обойдя Совет Министров, – вспоминал министр, – после неудачного опыта привлечь его внимание к польскому вопросу, я обратился непосредственно к Государю».
Из Царского дневника (27.5.1916): «Пил чай в 6 час. Принял Шуваева, затем Сазонова».
Министр сделал Императору «подробный доклад по польскому вопросу и получил от Него разрешение представить Ему проект конституционного устройства для Польши. […] Я поручил разработку проекта моему сотруднику по вопросам международного права, барону Нольде» (С.Д. Сазонов «Воспоминания». С. 387).



Портрет Бориса Нольде Константина Сомова. 1932 г.
Барон Борис Эммануилович Нольде (1876–1948) – начальник юридического, экономического и административного отделов и директор II департамента Министерства иностранных дел. В годы Великой войны – советник министра иностранных дел. Член ЦК кадетской партии. Масон. Находился в постоянном общении с князем Г.Н. Трубецким. После февральского переворота 1917 г. составлял текст отречения Великого Князя Михаила Александровича. Товарищ министра иностранных дел Временного правительства (март 1917). Эмигрировал во Францию (1919). Сотрудничал в милюковской газете «Последние Новости».


Неожиданным для продвижения этого проекта перед Государем было привлечение министром иностранных дел начальника штаба Ставки генерала М.В. Алексеева. «…Генерал Алексеев, – писал С.Д. Сазонов, – нашел время изучить проект и вызвался защитить его перед Государем» (Там же. С. 388). Участие М.В. Алексеева свидетельствует, с одной стороны, о неком единомыслии того и другого на почве видения путей будущего России, а с другой, о принадлежности обоих к масонскому сообществу. (Тут кстати вспомнить и участие генерала в формировании польского легиона, о чем мы писали.)
В секретном докладе Государю, датированном 17 апреля 1916 г., С.Д. Сазонов упирал на предполагаемую угрозу международного давления на Россию по польскому вопросу со стороны ее союзников. При этом он, как казалось ему, ловко выводил из-под удара своих французских друзей, которые якобы были вынуждены действовать под давлением общественного мнения, создаваемого представителями некоторых «польских течений». Последние, по его словам, «в настоящее время усиленно работают, чтобы побудить французских и английских политических людей и общественное мнение Франции и Англии занять определенное положение в польском деле». В связи с этим, утверждал министр, «у западных союзников России особенно вкоренилась мысль, что война ведется ради “освобождения народов”, и имя Польши неизменно ставится рядом с именами Бельгии и Сербии. На последней союзнической конференции в Париже Императорскому послу не без труда удалось отклонить внесение входящим в состав кабинета престарелым вождем радикалов Леоном Буржуа резолюции об освободительных задачах войны, в которой прямо о Польше не говорилось, но которая могла послужить поощрением стремлений поставить польский вопрос на международную почву». Далее автор доклада плавно подводил мысль к тому, что «польский вопрос […] ныне по существу своему выходит за пределы частного и чисто внутреннего вопроса о преобразованиях, более или менее широких, в управлении одной из русских окраин». По мнению С.Д. Сазонова, Россия «не должна допустить формально-международной постановки польского вопроса и обязана перед своим прошлым и ради своего будущего сама его разрешить» («Дневники и документы из личного архива Николая II». Минск. 2003. С. 262-264).
«Я с понятным нетерпением, – пишет Сергей Дмитриевич, – ожидал решения Государя. По некотором размышлении Он сказал нам, что одобряет проект и находит его обнародование своевременным. После этих слов я просил Его Величество разрешения сообщить Председателю Совета Министров Его волю и внести проект на рассмотрение Совета на будущей неделе. Это разрешение было мне тотчас же дано» (С.Д. Сазонов «Воспоминания». С. 388).



Вступление германских войск в Варшаву. Немецкая почтовая открытка.

Одновременно Государя продолжали склонять к другим желательным для поляков действиям. Удалось добиться Высочайшей аудиенции для гофмейстера графа Синизмунда Иосифовича Велепольского (1863–1919), главы польского коло в Государственном Совете, в которое он был выбран от местных землевладельцев. «Приехал наш Велепольский, – сообщал Государь Императрице из Ставки 18 июля 1916 г., – и Я долго с ним беседовал. Он очень хотел бы повидать Тебя».
С видом триумфатора вернулся С.Д. Сазонов в Петроград, зашел к Председателю Совета Министров Б.В. Штюрмеру, изложил ему Царскую волю и, решив, что всё дело уже в шляпе, поехал отдохнуть на несколько дней в Финляндию. Этого короткого времени, однако, было достаточно для нанесения контрудара.
Председателю Совета Министров Б.В. Штюрмеру не составляло особого труда разгадать подоплеку совместной акции министра иностранных дел С.Д. Сазонова и русского посла во Франции А.П. Извольского, убеждавших Государя в «необходимости для России теперь же высказаться по польскому вопросу и именно в том смысле, в каком, по-видимому, того хотели […] общественные и политические круги Франции» («Дневники и документы из личного архива Николая II». С. 274).
В написанном 25 мая 1916 г. докладе Государю о проекте С.Д. Сазонова, Борис Владимiрович задавался вопросом: «…Действительно ли удельный вес России как государства, отдавшего все свои силы на борьбу с общим врагом, так уменьшился за последнее время среди союзников ее, что уже настала, или в более или менее близком будущем может настать минута, когда, забыв взаимные права и обязанности, один из союзников возьмет на себя прямое вмешательство в дело, по всему его прошлому и настоящему и по самой сущности его всецело принадлежащее России, и только ей одной. Мне казалось бы, что если еще возможен известный обмен мнениями тогда, когда милостью Господа и доблестью Армии Вашего Величества сотрутся границы, разделяющие одно от другого различные земли бывшего польского государства, то никоим образом не может быть допущена никакая попытка в этом смысле теперь, пока судьба всех этих земель должна еще быть разрешена силой оружия. […] Если России и предстоит сказать свое веское и единственно ей принадлежащее слово по польскому вопросу в его полном объеме, то ни один из доводов, приводимых вышеизложенными документами, не убеждает меня в том, что время это уже настало. Оно не настало уже по одному тому, что еще далека минута, когда можно было бы говорить о польском вопросе в его целом. Я не видел бы также и тех действительных причин, которые побуждали бы непременно что-либо заявлять по польскому вопросу именно теперь и к тому же немедленно, если таковыми причинами не считать, с одной стороны, исторически определившуюся излишнюю нервность поляков, а с другой – готовность общественных и политических деятелей любой страны жертвовать во имя красивого жеста самыми существенными реальными задачами своих друзей и союзников» (Там же. С. 275-276).
Не менее важным документом являлся другой доклад Б.В. Штюрмера, датированный тем же 25 мая в связи с переданной ему Государем запиской князя Станислава Любомирского по вопросу о Польше. Этот документ демонстрирует не только зрелость его автора как политика, но и хорошую его информированность, а заодно и верность Престолу и интересам России. (Ведь не мог тот же С.Д. Сазонов не знать того, о чем сообщал Б.В. Штюрмер в своем докладе!)



Регенты сформированного немецкими оккупационными войсками Королевства Польского с офицерами польской армии. 1916 г.

«…После ряда секретных переговоров, – писал Б.В. Штюрмер, – в январе текущего года с согласия австрийского и германского правительств в Кракове состоялась общая конференция представителей всех трех частей Польши. С русской стороны в конференции приняли участие среди других члены Государственной думы Парчевский и Лемпицкий, адвокат Патек и еврей Кемпнер. На конференции было принято решение объединить Польшу под скипетром Габсбургов, сохранив за Германией Познань, но получив взамен русские области с выходом к морю. […] Немедленно после краковской конференции начались усиленные совещания на закрытых собраниях в “Польском доме” в Москве, куда от имени конференции прибыли представители стокгольмского польского комитета. На собраниях этих австро-германские обещания были признаны вполне приемлемыми, после чего обсуждались способы, какими можно было бы наиболее выгодным для поляков образом превратить эти обещания в действительность. С этого же времени издающаяся в Петрограде польская газета “Дневник Петроградский”, в начале войны заявлявшая о ненависти поляков к германцам и о внутренней их связи с Россией, быстро начала принимать дух австро-германских настроений и в этом отношении дошла до таких пределов, что я увидел себя вынужденным принять меры к прекращению этого издания.
Изложенные данные, в точности которых я не имею оснований сомневаться, тем более что они совпадают с доходящими до меня сведениями из частных источников, побуждают меня считать доказанным, что переживаемая Россией война принимается русскими поляками не как серьезное испытание, постигшее их общую родину, Империю Российскую, а как историческая минута, которую им необходимо использовать с наибольшей выгодой для восстановления особого польского государства. Понимая, что полная независимость будущей Польши едва ли вообще возможна, русские поляки готовы примкнуть к той совокупности условий, которая в последнее мгновение окажется более властной, и при этом совершенно независимо от соображений об интересах Державы Российской. […]
…Именно эта решимость русских поляков ставить Державе Российской определенные условия значительно облегчает практическое разрешение дела. Ставя условия, и к тому же столь ограничительные для русских интересов, поляки тем самым снимают со счетов все те доводы, которые обычно приводились и приводятся в защиту польских прав, а именно – доводы об общем славянском происхождении, о готовности поляков забыть прошлое ради общих интересов, о патриотизме, проявленном поляками в первые периоды войны, о взаимной готовности слиться в одном братском чувстве. Если ныне, в минуты, когда силы верноподданных Вашего Величества призываются к наивысшему напряжению, поляки уже готовы преклонять слух к лживым и коварным обещаниям злейших врагов наших и всего славянства и, таким образом, сами как бы настаивают, чтобы дело их разрешалось исключительно с точки зрения реальной политики и ближайших условий сегодняшнего дня, то едва ли должно сомневаться в том, что именно теперь особливой осторожности требовал бы каждый шаг в пользу польских стремлений. […] …Каждое заявление, которое было бы сделано Вашим Величеством в пользу польских притязаний, было б широко использовано как заявление, связывающее Россию на будущие времена и, само собой разумеется, со всеми последствиями этого. Будучи весьма полезно полякам, оно практически не только ничего не давало бы России, а, наоборот, отнимало бы у нее. […] …Как показывает опыт, никогда Царские милости и доверие Монархов Русских не могли удовлетворить польских политических деятелей. Их искания безграничны, а в своих стремлениях к обособлению от России они неисправимы» (Там же. С. 278-281).
Такие документы, с одной стороны, не могли не вызвать доверия Государя к их автору (свидетельством чего являлось назначение Б.В. Штюрмера 7 июля 1916 г. на пост министра иностранных дел), а с другой, ненависти к Борису Владимiровичу со стороны смещенного с этого поста С.Д. Сазонова и всего либерального лобби в Совете Министров, а также, разумеется, незаинтересованных в таком человеке на столь значимом для них посту «союзников».
«В мое отсутствие, – вспоминал С.Д. Сазонов, ко времени написания мемуаров еще не знавший о существовании приведенных нами документов, – произошли события, не лишенные, не для одного меня, значения. Совет Министров вынес заключение, что обсуждение польского вопроса, при обстоятельствах военного времени, было невозможно и поэтому признал мой проект “несвоевременным”» (С.Д. Сазонов «Воспоминания». С. 389).



Вскоре после февральского и октябрьского переворотов 1917 г. были наконец сняты все покровы с Польского проекта союзников. «Руководители польских армий» Обложка ноябрьского номера парижского «Le Petit Journal».

Как-то, вспоминал князь В.Н. Шаховской, министр народного просвещения граф П.Н. Игнатьев, «возвращаясь из Царского Села со всеподданнейшего доклада, сидел в том же вагоне, где был один из польских тузов, с которым он был лично знаком. Этот вельможа рассказал ему, что Сазонов выработал текст манифеста Польше, который на днях должен быть представлен Государю на подпись. В манифесте этом провозглашается после войны полная автономия Польши под скипетром Дома Романовых. Крайне пораженный тем, что вопрос этот не был предметом обсуждения в Совете Министров, граф Игнатьев не замедлил сообщить это нам. Весь Совет Министров единогласно (за исключением Сазонова) просил Председателя доложить Государю нашу просьбу поручить Совету Министров подвергнуть этот вопрос, и главное текст манифеста, обсуждению в Совете, тем более что вопрос этот касается не только министра иностранных дел, но всех министров и даже на основании статьи 16-й подлежит обсуждению в Совете. Конечно, Государь согласился с нами и дал соответствующие указания Сазонову. Негодование Сазонова было неописуемое. В срочном секретном заседании был рассмотрен этот вопрос. Не возражая по существу, что предоставление автономии Польше желательно, Совет не обсуждал подробно редакцию проектированного манифеста, считая, что в тот момент, когда немецкие войска находились под самой Варшавой и падение ее ожидалось со дня на день, не тактично объявлять такой манифест. Действительно, через несколько дней вся Польша оказалась в руках германских войск» (Князь В.Н. Шаховской. «Sic transit gloria mundi». С. 168-169).
А вот как вспоминал об обсуждении этого вопроса министр юстиции А.А. Хвостов: «…Это был проект готовившегося Высочайшего Манифеста. Если мне память не изменяет, бывший министр иностранных дел Сазонов привез из Ставки нечто в роде проекта Манифеста и по Высочайшему повелению его предположения были переданы для редактирования бывшему государственному секретарю Крыжановскому, который составил проект Манифеста, внесенного на совещание Совета Министров, где по этому поводу были высказаны различные соображения. Мне помнится, что проект этот был до крайности неудачен и невразумителен. Неудачен не только по своей редакции, но я даже затруднялся соглашаться с некоторыми его положениями. […] Возражали против подробностей, против излишних определений или уточнений свобод, которые предполагалось дать в будущем» («Падение Царского режима. Т. V. М.-Л. 1926. С. 464-465).
После того, как «были высказаны различные мнения и, кажется, было поручено, если не ошибаюсь, Трепову и Макарову разработать на тех же основаниях новую редакцию проекта Манифеста. Потом эти две редакции рассматривались и были изменены – часть взята из одной, часть из другой, и уже после этого было представлено на воззрение Государя. […] Я имел случай во время одного из моих докладов у Государя коснуться этого вопроса, и, насколько я понял, Государь отложил опубликование Манифеста до момента вступления русских войск в пределы русских губерний Царства Польского. Действительно, трудно было издать Манифест, гласивший, что наши войска вступили в пределы Польши, когда они еще не вступали» (Там же).



Генерал Юзеф Довбор-Мусницкий и офицеры штаба польского I корпуса, сформированного в 1918 г. в России.

За этим разумным решением, наряду с докладами Б.В. Штюрмера, стояла воля Императрицы, основывавшаяся на благословении Г.Е. Распутина. С полной очевидностью это вытекает из писем Государыни.
(19.7.1916): «Штюрмер говорил со Мной о польских делах; действительно, надо соблюдать величайшую осторожность; как Тебе известно, Замойский [1] нравится Мне, но Я знаю, что он интриган, а потому следует хорошо взвесить этот серьезный вопрос».

[1.] Граф Адам Станиславович Замойский (ум. 1940) – корнет Л.-Гв. Уланского Его Величества полка, флигель-адъютант ЕИВ (с 13.2.1916), церемониймейстер Двора. До последнего дня и возможности находился при Императрице. Позднее видный деятель польской партии «реалистов». Скончался в Варшаве.
(4.9.1916): «Только, Солнышко Мое, пожалуйста, умоляю Тебя, – не торопись с польскими делами – не позволяй наталкивать Тебя на это, пока мы не перейдем границы, – Я всецело верю в мудрость Нашего Друга, ниспосланную Ему Богом, чтобы советовать то, что нужно Тебе и нашей стране – Он провидит далеко вперед и поэтому можно положиться на Его суждение».
(7.9.1916): «Относительно Польши Он просит Тебя подождать, Шт[юрмер] тоже никак не раньше, чем перейдем границу. Слушай Его – Он желает Тебе лишь добра, и Бог дал Ему больше предвиденья, мудрости и проницательности, нежели всем военным вместе. Его любовь к Тебе и к России безпредельна. Бог послал Его к Тебе в помощники и в руководители, и Он так горячо молится за Тебя».
(25.10.1916): «У Тебя, увы, не будет покоя, так много тяжелого труда! И опять эта история с Польшей».
(26.10.1916): «Вчера вечером видела Нашего Друга и 2 его дочерей в маленьком доме [А.А. Вырубовой]. Он великолепно говорил, был очень счастлив, что видел Тебя. Просит Тебя отвечать всем, кто говорит и надоедает Тебе по поводу Польши: “Я для Сына всё делаю, перед Сыном буду чист”, – это сразу заставит их придержать язык. Странно, Я как-то раз сказала то же самое Листопаду [2] – пусть никто не смеет изводить Тебя, заставь их замолчать, – ведь Ты их повелитель».

[2.] Лио (Лео) Густав Генрихович, камердинер Царицы.
Тонкий анализ сопровождавших польский вопрос обстоятельств находим в письме Императрицы Государю (28.10.1916): «Я прочла в немецких газетах статьи о польском вопросе, о том, как там недовольны действиями Вильгельма, предпринятыми без предварительного обсуждения с народом, газеты пишут, что это вечно будет спорным вопросом между нашими 2 народами и т.д.; другие же не придают этому такого серьезного значения и высказываются весьма неопределенно, – Я полагаю, что это большой промах со стороны Вильгельма и что он за это тяжко поплатится. Поляки не преклонят колена перед немецким Принцем и перед железным режимом, подносимым под видом свободы. Как много благоразумных русских людей, – между ними Шаховской [3], – благословляют Тебя за то, что Ты не внял мольбам просивших Тебя дать Польше свободу в момент, когда она уже перестала быть нашей, так как это было бы только смешно! И они совершенно правы».
[3.] Князь Всеволод Николаевич Шаховской (1874–1954) – гофмейстер (1910), дсс (1912), министр торговли и промышленности (1915-1917). Был в хороших отношениях с Г.Е. Распутиным, не раз встречался с ним.
Императрица, пишут современные исследователи, «враждебно отнеслась к возможной автономии Польши. Кабинет Министров отверг проект. Это стало поводом для отставки Сазонова […] Главой МИДа стал Штюрмер» (П.Л. Зубачевский «Политика Российской Империи накануне и в годы мiровой войны на востоке Центральной Европы». С. 440).
Из Царского дневника (18.1.1917): «В 12 час у меня был Сазонов, назначенный послом в Англию».
На допросе в ЧСК в 1917 г. князь М.М. Андроников прямо назвал причину увольнения С.Д. Сазонова с поста министра иностранных дел: «недовольство Сазоновым за его польскую политику» («Падение Царского режима». Т. I. Л. 1924. С. 402).



Военнослужащие 5-й польской стрелковой дивизии в Сибири. Зима 1919-1920 года.

Решительный поворот австро-германской политики в польском вопросе стал намечаться лишь весной 1916 г. Произошло это только после того, как, с одной стороны, надежды на сепаратный мир с Россией были окончательно утрачены, а с другой, когда военный перевес Центральных держав уже не вызывал сомнений. Спусковым крючком для австро-германских инициатив в польском вопросе, безусловно, послужили описанные нами шаги России, инспирированные С.Д. Сазоновым.
Первой ласточкой было выступление в начале апреля 1916 г. в Рейхстаге канцлера Бетмана-Гольвега, заявившего, что польский вопрос «был открыт на полях сражений» и что «история не знает status quo после столь выдающихся событий». Продолжением этой декларации явились австро-германские переговоры в Вене 11-12 августа, в результате которых было решено образование на территории завоеванного Царства Польского «самостоятельного Польского Королевства», в военном, политическом и экономическом отношении полностью зависимых от Берлина и Вены. Окончательно позиции сторон были согласованы на совещании 18 октября. О принятом решении было объявлено 5 ноября в Манифесте, изданном от имени Императоров Вильгельма II и Франца-Иосифа и оглашенном в Колонном зале Королевского замка в Варшаве.
При этом историки отмечают ряд особенностей этого документа. Во-первых, «было решено создать полноценное Польское государство после окончания войны»; во-вторых, «это должно было быть государство с наследственной Монархией и конституционным строем, тесно связанное с Германией и Австро-Венгрией»; в-третьих, в Манифесте не было ни малейшего намека на возможность объединений прусской и австрийской частей Польши с новообразующимся Польским Королевством («Польша в ХХ веке. Очерки политической истории». С. 80-81). Таким образом, январская т.н. «краковская конференция» либо изначально носила характер исключительно идеологического оружия, ничего общего с действительными намерениями Центральных держав не имевшая, либо решения были изменены после отказа России следовать рекомендациям С.Д. Сазонова и Антанты.
«Краткое официальное заявление со стороны Императорского Правительства по поводу польской проблемы, – вспоминал П.Л. Барк, – было сделано лишь 13 декабря 1916 г., когда Трепов заменил Штюрмера на посту Председателя Совета Министров. Существенную часть этого заявления составляло следующее: намерение России – создать объединенную Польшу, которая включила бы в себя все польские территории и которой после войны было бы предоставлено право свободно организовать национальную жизнь на основах автономии и под скипетром Всероссийского Государя, с соблюдением принципа объединенного государства» (П.Л. Барк «Воспоминания» // «Возрождение». № 178. Париж. 1966. С. 103-104).
Заявленная тема прозвучала и в Рождественском приказе Императора по Армии и Флоту от 25 декабря 1916 г. В числе целей войны там провозглашалась аннексия польских земель Австро-Венгрии и Германии с целью объединения их с Царством Польским на правах автономии в составе Российской Империи. Этот документ был воспринят группировавшимися вокруг Р. Дмовского поляками как «подтверждение правильности их проекта движения поляков к независимости. Теперь, в случае победы Антанты, им удалось бы реализовать первую часть своей концепции – объединить все польские земли на началах автономии в пределах одного государства. После этого можно было идти дальше, от автономии – к независимости и суверенитету (следует отметить, что ХХ в. знает не один случай успешной реализации подобных сценариев)» («Польша в ХХ веке. Очерки политической истории». С. 84). Это последнее обстоятельство, в свою очередь, предполагает наличие тех, кто эти сценарии разрабатывает. И, конечно, горе падким на приманки и попадающим в результате в капкан.
Русско-немецкий обмен «любезностями» развязал также языки наших «союзников», вплоть до конца 1916 г. на официальном уровне продолжавших считать дальнейшую судьбу Царства Польского исключительно внутренним делом России. Одно из первых открытых обсуждений будущего статуса Польши имело место в январе-феврале 1916 г. в Лондоне, в ходе переговоров британских политиков с доверенным лицом американского президента полковником Хаузом (Там же. С. 79).
Буквально же накануне февральского переворота 1917 г. в ходе англо-русско-французских переговоров в Петрограде представители Антанты – а по существу дирижеры русской смуты, – усыпляя недоверчивость своего русского союзника, предложили соглашение, по которому в обмен на согласие Франции на переход к России польских земель Австро-Венгрии и Германии, та должна была признать ее право на Эльзас и Лотарингию (Там же. С. 83).



Император Николай II принимает членов миссии союзников в Царском Селе. 31 января 1917 г. На снимке из парижского еженедельника «L’Illustration» , вышедшего 24 марта 1917 г. (т.е. уже после переворота), рядом с Государем запечатлены послы Бьюкенен и Палеолог, лорд Мильнер, Думерг, генерал Кастельно и другие. (Как и другие изображения в наших по́стах эта фотография кликабельна: ее можно рассмотреть подробнее.)

Последний Военный министр Российской Империи генерал М.А. Беляев рассказал об одном из последних обсуждений «государственного устройства Польши» в начале февраля 1917 г. По его словам, на заседании присутствовало несколько министров и председатели Государственного Совета и Думы. «…Первое, с чего начали, что эти совещания должны носить настолько осторожный характер, чтобы отнюдь не вызвать […] каких-нибудь мечтаний несбыточных у поляков, а впоследствии упреков. Даже по предложению председателя Государственной думы было решено, чтобы никаких заметок, ничего по поводу этого совещания не печаталось…» («Падение Царского режима». Т. II. М.-Л. 1925. С. 223).
Что касается С.Д. Сазонова, то в последние годы жизни в эмиграции он имел утешение проживать в своем не конфискованном поляками (в отличие от принадлежавших многим другим) имении под Белостоком (Д.Н. Шилов «Государственные деятели Российской Империи. Главы высших и центральных учреждений. 1802-1917. Биобиблиографический справочник». СПб. 2001. С. 584). Такова оказалась плата за «понесенные труды» русскому министру.



Продолжение следует.
Tags: Великая война 1914-1918, Николай II, Распутин и Царская Семья
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments