sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Categories:

АВГУСТЕЙШАЯ ЖЕРТВА РЕСТАВРАЦИИ (13)


Покушение на Герцога Беррийского. Париж. 13 февраля 1820 г.


РЕГИЦИД


«На другой день ровно в десять часов преступника ввели в Палату. Вошедши, он поклонился судьям своим. Когда провозглашены были имена присутствующих пэров, и генерал-прокурор, по дозволению от президента, изложив существо дела, упомянул, по какому закону и какой именно казни подлежит виновный; тогда господин Бонне, адвокат, защищал своего клиента следующим образом:
“В другое время и при других обстоятельствах мы преисполнились бы чувством признательности, гордились бы дарованным нам правом, гордились бы даже обязанностию своею говорить пред сим величественным собранием первостепенных вельмож государства; мы гордились бы исполнять долг звания своего перед сим высоким судилищем! Но в сию минуту, о Небо! как мало места остается для подобных чувств в сердцах наших, изнуренных плачевными воспоминаниями! Уже четыре месяца Франция носит одежду сетования глубокого.
Со всем тем ваше, милостивые государи, благоразумие произнесет к самим вам священную истину: не нам, не при нынешнем положении нашем должно предаваться сим горестным мыслям, сим справедливым сожалениям об нашей утрате. Доверенность господина канцлера, высокого президента нашего, возложила на нас долг, еще более трудный, нежели почтенный долг взыскать возможные средства в пользу обвиняемого, и мы должны были, мы должны и теперь, в сию самую минуту удержать стремление чувств наших, и единственно заняться спокойным исследованием: нет ли как в форме судопроизводства, так и в существе дела чего-либо такого, что служило бы к облегчению судьбы несчастного, который теперь перед вами. Сие спокойствие, сие хладнокровие, принятые в непременную обязанность двумя адвокатами, истинными французами, при своих изысканиях, и самые сии исследования суть плод таких усилий, которые может быть заслужат ваше внимание”.



Допрос Лувеля в тюрьме.

За сим оратор с не меньшим благородством как и осторожностию рассматривал, принадлежит ли дело об убийстве Принца Беррийского судилищу пэров, приводит законы и старается доказать, что высшей Палате Королевства не следовало производить суд над преступлением Лувеля.
“Поступок Лувеля ужасен, – продолжает оратор, возвысив свой голос, – сам обвиняемый таким его называет; не в сем отношении буду я его оправдывать; но дозвольте мне, милостивые государи, рассмотреть, в каком состоянии находится рассудок сего человека.
Никакого преступления не может быть без произвола, а произволу непременно должна быть причина. Если же обвиняемый при совершении своего поступка находился в таком состоянии, в котором невозможно не видеть сумасшествия или даже самого бешенства, то рассудите, действовал ли он с тою независимостью воли, которая одна признается виновною.
Вам известно, милостивые государи, что врачи, именно же врачи нынешние, в числе разных родов сумасшествия находят один под названием мономании. Человек ею одержимый во всех прочих пунктах бывает рассудителен, кроме только одного, на котором он помешан: такой человек мгновенно впадает в сумасшествие, когда все его мысли сосредоточиваются на одном предмете и им поглощаются.
Есть люди, в которых оказывается безумие, когда заспорите с ними; с одним, например, об его поле, с другим об его звании и так далее. Не говорите с ним о пункте, на котором они помешаны, и они покажутся вам такими же людьми как и другие. Кажется, что Лувель принадлежит к числу их по особливому образу его мыслей в рассуждении Августейшей Фамилии, по гнусному и безумному понятию, которое им овладело. Можно бы сказать, что дух адский, носясь над его головою, покорял его железным своим скипетром (??), и что сей ненавистный призрак безпрестанно представлял его взорам кинжал, которым он должен был поражать Бурбонов.
Происходило ли сие богопротивное мечтание от его характера, печального, мрачного, задумчивого, или же оно было следствием чтения тех ядовитых сочинений, которые необузданное своевольство распространяет ныне весьма удобно; но в том нет сомнения, что рассудок Лувеля помешался на этом пункте, и что этот человек, которого по другим отношениям, может быть, ни в чем обвинять не можно, конечно действовал не в полном присутствии всех душевных способностей.
Рассудите, милостивые государи, в полном ли уме тот, кто мог подвергнуть правилам логики и даже самой морали умствования свои о качестве проклятого умысла? ‘Хорошо ли я сделаю, или дурно? – так он спрашивал сам себя, – прав ли я или виноват, посягая на жизнь такого Принца, на которого не имею ни малейшей причины жаловаться и который не делал никакого зла ни мне, ни моим ближним?’ [Сие показание Лувеля выше было пропущено для краткости. – Прим. “Вестника Европы”.] Так, милостивые государи! Человек, который мог предаваться подобным недоумениям, есть конечно сумасшедший.
Вы взвесите сие замечание, предлагаемое мною не иначе как с достодолжным к вам почтением и с недоверчивостию к собственному моему открытию: вы сами назначите ему цену. Ах! сколь вожделенным утешением было бы для вас, для Франции, для Европы, для человечества, если бы мы возмогли в сем несчастном увидеть не что иное, как непроизвольное орудие грозного удара, которым Небу угодно было посетить нас последним несчастием, повергнув в горесть нашего Короля, наших Принцев и наше отечество (??)…
Статься может уже порицают нас, что мы пропустили самое важнейшее в пользу обвиняемого, или даже что мы не удовольствовались сим одним пунктом для его оправдания. Вы предупреждаете слова мои, милостивые государи, и нам кажется, что в сию минуту слышите последние вопли Принца-Мученика… Это безумец!.. Помилование! помилование человеку! Монарх, по сердцу Родитель несчастной Жертвы, Отец всех Своих подданных, долго не является, а Принц единственно думает о спасении жизни своему убийце. Исполненный нетерпеливости христианина, среди мучительнейших страданий, он почти исключительно занимается жребием самого виновника сих страданий.



Изображение Лувеля.

Здесь, вовсе не имея намерения обременять судьбу обвиняемого, но даже ему в пользу, именно желая покрыть его эгидою защиты, мы должны изъявить все удивление наше к несчастной Жертве. Болезненно утешенный слезами своей мужественной супруги, умеющей владеть собственным отчаянием, утешенный присутствием юной и невинной своей дщери, великодушный Принц некоторым образом делит заботы свои между высокими предметами своей нежности и несчастным безумцем, поднявшим на него убийственную руку.
Неслыханный союз мыслей, столь несовместных! Противуположность, для одной только великой души невозможная! Из последних минут, которые сей любезный Принц мог бы посвятить нежнейшим чувствам сердца, он уделяет несколько на ходатайство за своего убийцу! Помилование человеку! Какая разборчивость при употреблении слова, впрочем весьма обыкновенного! Помилование человеку!
Милостивые государи! человек сей перед вами. Последние слова Жертвы его неужели останутся геройством, для нее безполезным? Ежели сей вопль о помиловании, вопль, изшедший из уст умирающего Принца, не силен подействовать над судиями, то прибавьте к нему еще приговор… самою Жертвою произнесенный: это безумец. Пуская оба сии слова, которые сильнее тщетных умствований и доказательств наших, пускай они совокупно подействуют над вами в пользу судимого вами человека. И для чего быть нам более строгими, нежели сам Тот, Кого мы оплакиваем?
Пускай сии слова послужат ему единственной обороной, единственным убежищем. Так, он безумец! безумец тот, кто принял и в течение шести лет мог питать в себе адское намерение истребить знаменитейший, милосерднейший, чадолюбивейший Род Государей, достойнейший управлять народом усердным, свободным и великодушным”.
Когда адвокат окончил речь свою с сильным движением, в котором и вся публика брала приметное участие, президент объявил Лувелю, что ему дозволяется к словам защитника своего прибавить и от себя, если находит в том нужду. Лувель, ничего не отвечая, встает, вынимает из кармана два листочка бумаги, исписанные своей рукою, и голосом нечувствительности самой холодной читает. Ужас и негодование (сказано во французском журнале) запрещают нам повторить слова его.
По назначению президента, генерал-прокурор должен был опровергать оправдание. После короткого вступления, где упомянул о возможности с одной стороны снисхождения к обвиняемому, над которым не произнесено еще приговора, а с другой о всех предосторожностях, требуемых порядком общественным, оратор прибавил: “Какой прекрасный видели мы пример в обороне тяжкого преступника двумя защитниками, и как приятно мне объявить, что вы. исполняя трудную свою должность, не удалились от обязанностей доброго гражданина! Приятно мне также иметь ныне противниками своими особ, во всякое другое время соперников моих по искусству – людей, которых дружба драгоценна мне даже и тогда, как я обязан говорит противное их доводам. Отдавая справедливость дарованиям и благоразумной умеренности защитников, я однако ж обязан опровергнуть их возражения”.
Здесь генерал-прокурор по прядку доказывает недействительность защитительных пунктов: во-первых, за силою Хартии посягнувший на жизнь Короля и Принцев Его Фамилии точно подлежит суду Палаты пэров; во-вторых, Лувель конечно безумец, но безумец как и все злодеи, которые умышленно нарушают общественное спокойствие; в-третьих, Принц Беррийский, умирая как христианин, прощал врага своего, но законы остаются непреклонными. “Виновный может взывать к Одному только Богу, – сим господин Беллар заключил речь свою, – от вас же, милостивые государи, требуется правосудия неумолимого, и вы предохраните себя от преступной жалости к такому человеку, который дерзнул поднять убийственную руку свою на Принца, надежду Престола и отечества”.
Господин Бонне еще раз старался подкрепить свои возражения; но это ни к чему не служило, и канцлер объявил производство суда оконченным. Ровно в двенадцать часов публика вышла из залы; остались одни только пэры. В два с половиною часа двери отворились, публика входит в залу, и канцлер произносит сочиненный и уже подписанный приговор, по которому Лувель осужден к смертной казни» («Суд над Лувелем в Палате Перов Франции» // «Вестник Европы». 1820. № 12. Июль С. 302-311).
Преступника гильотинировали на следующий день после приговора – 7 июня 1820 года. Очевидцем казни цареубийцы был юный Виктор Гюго (в то время ревностный приверженец Монархии), поместивший до этого в журнале «Литературный консерватор» обзор откликов печати на злодейское убийство, а затем написавший оду «На смерть Герцога Беррийского». В ней поэт приравнивал Лувеля к уголовнику – убийце Ласенеру.
Опубликованная в февральском номере того же парижского журнала, а затем и отдельной брошюрой, она снискала благоволение Двора и похвальный отзыв Шатобриана. Наряду с другими, это произведение вошло в вышедшую в июне 1822 г. книгу «Оды и различные стихотворения», принесшую автору Королевскую пенсию. Позднее Гюго, как известно, изменил своим убеждениям, став масоном и приверженцем революции. Считается, что сюжет наделавшей в свое время много шума повести «Последний день приговоренного к смерти» (1829) восходит к впечатлениям, полученным ее автором именно от этой казни.



Лувеля везут на место казни.

Об оценке Королем Людовиком XVIII убийства Наследника Престола, свидетельствует Его повеление до основания разрушить само здание Оперы.
На его месте была возведена Часовня Искупления, снесенная во время революционных событий 1830 года.



Огюст-Себастьен Бенар. Часовня Искупления Герцога Беррийского, возведенная на театральной площади.

Ныне на этом месте находится фонтан, созданный архитектором Висконти. Фигуры фонтана символизируют четыре французских реки: Сену, Луару, Сону и Гарону.
Интересно, что в последовавшие затем 60 лет три наиболее громких политических убийства (не считая неудавшихся попыток) были совершены именно в здании парижской Оперы…




Сразу же после убийства Герцога Беррийского, оставившего только дочь Луизу (1819–1864), вышедшую затем замуж за герцога Карла III Пармского, старшая линия Династии Бурбонов казалась обречённой на вымирание. По-видимому, на это и рассчитывал Лувель и те, кто стоял за ним. (В энциклопедиях пишут, что этот «фанатичный противник Бурбонов стремился истребить весь Их Род», но при этом якобы «не имел сообщников». Первому верим охотно, а вот последнее весьма сомнительно.)
Но вот – в посрамление злоумышлявших против Помазанников Божиих и во укрепление маловеров – 29 сентября 1820 г., через 7 месяцев после покушения, появился на свет сын Убитого – «Дитя Чуда» – Генрих Карл Фердинанд Мария Дьёдоннэ д`Артуа, Герцог Бордоский (1820–1883) – известный впоследствии как Граф де Шамбор (в день Его крещения легитимистская партия подарила Ему во владение замок с таким названием) и претендовавший на французский Престол в 1830 и 1873 годах.



Король Людовик XVIII у ложа Августейшей роженицы – Герцогини Беррийской. 29 сентября 1820 г.

«Рождение Герцога Бордоского, – говорится в биографической статье, – было окружено исключительными обстоятельствами. Он появился на свет почти через восемь месяцев после убийства Своего Отца Герцога Шарля Беррийского, племянника Людовика XVIII, рабочим Лувелем. Бездетный Людовик XVIII и его младший Брат, будущий Карл X, были пожилыми вдовцами, старший сын последнего, Герцог Ангулемский, не имел детей от брака с Марией Терезой, “узницей Тампля”, Дочерью Людовика XVI и Марии-Антуанетты.
Гибель последнего представителя старших Бурбонов, который мог принести мужское потомство, означала бы, что эта линия пресекалась и по салическому закону Престол неизбежно переходил бы к дальнему родственнику – потомку Людовика XIII Луи-Филиппу, Герцогу Орлеанскому.
Луи-Филипп был на плохом счету у старших Бурбонов, слыл либералом; роль, которую он сыграл в революцию вместе со своим отцом, “гражданином Эгалите”, была у всех в памяти. Поэтому известие о беременности Герцогини (урождённой Марии-Каролины Неаполитанской) стало сенсацией. Луи-Филипп, раздосадованный перспективой лишиться шансов на Престол, добивался права (по старинной Королевской традиции) присутствовать при родах Наследника (если бы родилась девочка, это бы оставило порядок наследования неизменным), но не получил его.
[В связи с этим среди интересующихся подоплекой убийства Герцога Беррийского существует версия о причастности к нему Герцога Орлеанского, будущего “Короля-гражданина” и “Короля-буржуа” Луи-Филиппа, сына небезызвестного “гражданина Эгалите”. Действительно, брак Герцога Ангулемского был бездетен, а у Герцога Беррийского родилась дочь (до этого у него были еще две внебрачные дочери) – значит, Он мог иметь и других детей, в том числе и сыновей, которые стали бы Наследниками его Дяди, Отца, Брата и Его самого. Таким образом рождение “Дитяти Чуда” спутало все планы Герцога Орлеанского, снижая его шансы получить Престол после бездетных Короля Карла Х и Его сына. – С.Ф.]
Новорождённый Принц получил при крещении имена Генрих (в честь основателя французских Бурбонов Генриха IV) и Дьёдонне (фр. Dieudonné – Богоданный). Он был прозван “Дитя Чуда”. В его честь написали оды Ламартин и молодой Виктор Гюго».

https://ru.wikipedia.org/wiki/Генрих_де_Шамбор


Французская медаль на рождение Герцога Бордосского с профилем на лицевой стороне Его Отца – Герцога Беррийского.

Свидетелем этого необыкновенного события был юный граф Владимiр Александрович Соллогуб, впоследствии близкий знакомый А.С. Пушкина: «С впечатлением о смерти Герцога Беррийского слилось в моей памяти впечатление совершенно другого рода. Мы бегали и играли по обычаю в Тюильрийском саду. У среднего балкона Дворца, ныне разрушенного, толпилась масса народа, чего-то ожидавшая. Вдруг дверь на балкон широко распахнулась, и выступил перед народом, переваливаясь, человек слонообразный, о котором один только Лаблаш [оперный бас, известный непомерной своей толщиной. – С.Ф.] мог впоследствии дать понятие.
Белые, как кажется – напудренные, его волосы были зачесаны к затылку. Лицо его было широкое, с большим римским носом и бритым подбородком. Кругом его толпились царедворцы в мундирах. Сам он был в светло-синем расстегнутом мундире с отвислыми по плечам эполетами. Камзол и исподнее платье были белые. При его появлении народ разразился громким криком: “Vive le Roi!” – То был Людовик XVIII. Король поклонился и стал шевелить губами. Только недавно узнал я, что он объявлял своим подданным о рождении Наследника Престола, Герцога Бордоского, ныне графа Шамбора, или Генриха V. Крик поднялся оглушающий, и я, увлеченный общим энтузиазмом, стал кричать: “Vive le Roi!”» («Воспоминания графа Владимiра Александровича Соллогуба». СПб. 1887. С. 16).



Герцогиня Беррийская и ее малолетний Сын Герцог Бордосский в окружении Французской Королевской Семьи. 1823 г.

68-летний Король Людовик XVIII скончался 16 сентября 1824 г.. В последние годы Он страдал тяжелой подагрой и скончался от гангрены обеих ног, став последним Французским Королем, погребенным в базилике Сен-Дени.


Место последнего упокоения Короля Людовика XVIII.

Людовик XVIII был последним реально царствовавшим Королем Франции с таким именем, вступив на Престол в 1814 году – ровно тысячу лет спустя после восхождения в 814 г. на Престол Короля Франков и Императора Запада Людовика I Благочестивого, с которого вели нумерацию его французские Августейшие тезки.


Окончание следует.
Tags: Регицид
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments