sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Category:

БОТКИНЫ: СВЕТ И ТЕНИ (8)


Лейб-медик Е.С. Боткин со своими детьми: Татьяной и Глебом. 1918 г.


Схватка на краю Земли Русской


Отправившийся в обход Сибирских фронтов гражданской войны, через Дальний Восток, на юг России штабс-ротмистр Н.Я. Седов не порывал связи с К.С. Мельником и Боткиными. Некоторое время находясь на службе в Омске, Николай Яковлевич добрался в конце концов до Владивостока, откуда отправил письмо Глебу Боткину, в котором он извещал о своем знакомстве с полковником Виктором Сергеевичем Боткиным (1871–после 1920), братом Лейб-медика, служившим секретарем Британского консульства во Владивостоке («Российский архив». Т. VIII. С. 168, 171).
Тот не только состоял в свойстве с А.И. Гучковым, но, будучи единомышленником, тесно с ним сотрудничал. «Он забулдыга, – характеризовал его в своих мемуарах сам Александр Иванович, – офицер драгунского полка, неплохой человек, но пьяница, душа нараспашку, несуразный человек, неудачник. Сухомлинов (Военный министр. – С.Ф.), желая иметь около Царя человека, расположенного к нему, взял его к себе для поручений. Очевидно, для того, чтобы через [его брата] Евгения действовать» («Александр Иванович Гучков рассказывает… Воспоминания председателя Государственной думы и военного министра Временного правительства». М. 1993. С. 94). Известно, что В.С. Боткин содействовал ликвидации политического сыска в армии, участвовал в интриге против жандармского полковника С.Н. Мясоедова, безвинно осужденного на смерть стараниями своего московского родственника А.И. Гучкова.
После революции, для торжества которой он приложил свои скромные усилия, дядюшка неожиданно оказался на Дальнем Востоке. «Ваш дядя имеет большие связи, – писал Н.Я. Седов, – и он может вам помочь» («Царский Лейб-медик». С. 414-415). К нему-то и написали Глеб и Татьяна.
Сам Н.Я. Седов выехал в это время на Юг России. Его отъезд был обставлен некоторой тайной. В показаниях одного офицера контрразведки, данных в октябре 1919 г., о нем говорится: «Ротмистр Крымского конного полка Седов, дававший показания генералу Дитерихсу, – находится в секретной от Ставки командировке» («Российский архив». Т. VIII. С. 171). В письме Ю.А. Ден от 2 марта 1918 г. из Тобольска Государыня, ссылаясь на информацию, полученную Ею от М.С. Хитрово, сообщает: «Рита пишет, что Николай Яковлевич [Седов] находится вместе со своим другом, братом маленького М[аркова], в Симферополе» (Ю. Ден «Подлинная Царица». С. 204-205).



Ю.А. Ден. Фотография с дарственной надписью С.В. Маркову. Келломяки (ныне Комарово под Петербургом). 1917 г. Из книги«Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928).

Что касается В.С. Боткина, то на обращение к нему племянника и племянницы он не ответил, но в марте 1919 г. командующий Тобольским гарнизоном получил телеграмму: «Приказываю поручика Мельника, его жену и Глеба Боткина послать ко мне во Владивосток незамедлительно». Далее следовала подпись: «Генерал-лейтенант Иванов-Ринов, Главнокомандующий Приморской областью» (G. Botkin «The real Romanovs». P. 237). В действительности Павел Павлович Иванов-Ринов (1869–после 1925) был генерал-майором (звание генерал-лейтенанта он получил лишь 10 августа 1919). С 23 декабря 1918 г. до 11 мая 1919 г. он был Командующим войсками Приамурского военного округа.
Что касается К.С. и Т.Е. Мельников и Г.Е. Боткина, то они проделали примерно тот же путь, что и их знакомый. «Более чем двести миль до Тюмени мы проделали на крестьянских санях, путешествуя без дорог через леса и поля. [Проезжали, стало быть, и через распутинское Покровское. – С.Ф.] От Тюмени до Омска мы отправились в весьма ужасном вагоне четвертого класса, до отказа забитом крестьянами, спекулянтами и беженцами» (Ibid. P. 238).



Титульный лист вышедших в Лондоне и Нью-Йорке мемуаров Глеба Боткина «Настоящие Романовы» (1937).

В Омске подпоручик К.С. Мельник был назначен председателем военного суда, служил в разведывательном штабе. В официальных документах он именуется «начальником Военной контрразведки» (Гибель Царской Семьи. С. 122).
Обустройству во Владивостоке немало способствовал «дядя Викар» (В.С. Боткин). Татьяна Евгеньевна сначала учила русскому языку японских офицеров, затем стала секретарем Британской миссии. К.С. Мельник заведовал русской офицерской тюрьмой, в августе 1919 г он значился как «комендантский адъютант Владивостока» («Царский Лейб-медик». С. 422; «Российский архив». Т. VIII. С. 168).
Глеб, начав службу в должности цензора Межсоюзнической военной цензуры на Центральном почтамте Владивостока, вскоре возглавил отдел, а затем получил назначение секретарем к епископу в Дружину Святого Креста и 9-й казачьей армии (G. Botkin «The real Romanovs». P. 239-240). Дружина эта, в составе которой служило до 6 тысяч человек, исповедовавших монархические взгляды, была создана по мысли профессора Д.В. Болдырева (1885–1920). В 1920 г. его дело было продолжено в Японии епископом Нестором Камчатским (С.В. Фомин «Апостол Камчатки. Митрополит Нестор (Анисимов)». М. 2004; Архим. Константин (Зайцев) «Чудо Русской Истории». Сост. С.В. Фомин. Изд. 2-е. М. 2007. С. 65-66. С. 677-696).



Рецепт мази на имя «Мельник», выписанный 9 июня 1920 г. во Владивостоке. Фото из архива О.Т. Ковалевской.

Приблизительно в то же время во Владивостоке появился Б.Н. Соловьев. Генерал М.К. Дитерихс датирует это февралем 1919 г. «Проживал он, – отмечал Михаил Константинович, – в гостинице, сохраняя большое инкогнито…» (М.К. Дитерихс «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале». Ч. I. С. 73). Такую же отстраненную позицию он занимал перед этим, заметим, и в колчаковской столице. Свое поведение Борис Николаевич впоследствии вполне внятно объяснил следователю Н.А. Соколову тем, что «служить в Омске ему не позволили его “монархические” убеждения» («Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н.А. Соколова». Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. 1998. С. 130).
Начиная с осени 1919 г., среди документов дела по цареубийству стали мелькать имена подпоручика К.С. Мельника и его супруги. В своих показаниях они, как могли, старались скрыть, что именно семья Боткиных была источником информации, порочащей зятя Г.Е. Распутина, которой, как мы помним, в свое время поверил Н.Я. Седов (благо последний в это время был недосягаем для следствия, находясь на Юге России).
Уже со времени написания 7 октября 1919 г. во Владивостоке официального рапорта К.С. Мельник становится очередным надежным ретранслятором версии, родившейся в боткинском семействе: «…Жизнь моя в Тобольске и возможность видеться с людьми, бывшими ранее в заключении с Их Величествами, дали мне возможность убедиться в нечестности и предательстве Васильева и Соловьева. […] Очень много слышал я о Соловьеве от моего друга – шт.-ротмистра Крымского конного Ея Императорского Величества полка Николая Яковлевича Седова, хорошо знавшего [sic!] его по организациям. […] …От многих лиц приходилось слышать, что священник Васильев, поссорившись с Соловьевым, грозил запрятать его в тюрьму как германского шпиона» («Российский архив». Т. VIII. С. 174-175).
По всей вероятности, супруги Мельники щедро делились этими своими «знаниями» с окружавшими их людьми. В показаниях, данных 24 октября 1919 г. в контрразведовательном отделении штаба Приамурского военного округа, поручик Е.К. Логинов, в свое время устроивший Б.Н. Соловьева на службу в Отряд особого назначения (в котором сам служил), показал, что именно подпоручик К.С. Мельник и его супруга «имеют ряд ценных указаний и подробности деятельности Соловьева и священника Васильева в Тюмени и Тобольске» (Там же. С. 171). В сложившихся обстоятельствах Е.К. Логинов, и.д. офицера для поручений при Управлении Приморской области, предпочел представить дело так, что, помогая Б.Н. Соловьеву, в действительности он вел наблюдение за ним («Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н.А. Соколова». С. 115).
2 ноября 1919 г. подпоручику К.С. Мельнику пришлось давать показания. При этом, заметим, мотив получения им информации от людей, близких находившимся в заключении Их Величествам (т.е. собственно от семьи Боткиных), в них, в отличие от прошлых его признаний, уже отсутствует и не появляется уже более никогда.
«Подпоручика Соловьева, – начинает свои показания К.С. Мельник, – я видел один раз в Тобольске на улице в сентябре месяце 1918 года, но о деятельности Соловьева я слышал от штаб-ротмистра Крымского конного полка Николая Яковлевича Седова […] …В Тюмени [он] принужден был прожить более четырех месяцев, где в это же время находился и Соловьев. [Этой фразой К.С. Мельник наводит следствие на мысль о длительном знакомстве Н.Я. Седова с Б.Н. Соловьевым. В действительности знакомство это, как мы помним, состоялось в последних числах марта и оборвалось в середине апреля, с отъездом Николая Яковлевича в Петроград. – С.Ф.] Только один раз Соловьев разрешил, перед самым увозом большевиками Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург, Седову поездку в Тобольск, но на одни сутки. На мой вопрос, почему Седов так слушался Соловьева, Седов мне сказал, что Соловьев рассказал ему о том, как он выдал двоих офицеров тюменскому “совдепу” за то, что эти офицеры без разрешения Соловьева ездили в Тобольск» («Гибель Царской Семьи». С. 491).
Допрошенная в тот же день Т.Е. Мельник благоразумно промолчали, ограничившись заявлением, что, «кроме изложенного в показаниях ее мужа, добавить ничего не имеет» («Российский архив». Т. VIII. С. 173).



Борис Николаевич Соловьев, зять Г.Е. Распутина. Фото передано в московский музей «Наша эпоха» правнучкой Григория Ефимовича Лоранс Ио-Соловьевой.

К этому «семейному делу» супруги Мельники сумели подключить и полковника В.С. Боткина, который, как утверждали свидетели, допрошенные по делу о цареубийстве, «прекрасно знает из нескольких источников о деятельности Соловьева» (Там же. С. 171). Такими «источниками», без всякого сомнения, служили полковнику рассказы племянника, племянницы и супруга последней. Брат Лейб-медика во время допроса его военным контролем 2 ноября 1919 г. подтвердил свое знакомство с Н.Я. Седовым, повторив все его байки о недопущении якобы Б.Н. Соловьевым офицеров в Тобольск и выдаче ослушавшихся офицеров большевикам («Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н.А. Соколова». С. 126).
Историк С.П. Мельгунов относил все эти «откровения» «дяди Викара» к числу «безпочвенных свидетельских показаний», на подобных которым, к сожалению, как на дрожжах возрастала «следовательская фантазия» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 338).
Что касается подпоручика К.С. Мельника, то его участие в этом деле не ограничивалось одной лишь дачей показаний. Обнаружив Соловьева во Владивостоке, он заявил жене о своем решении арестовать его: «Я уверен, что это он тогда провалил побег Царской Семьи; когда он женился на дочери Распутина и встал во главе большого монархического заговора, он притянул к себе всех верных Государю людей, как мотыльков на свет, для того, чтобы потом их нейтрализовать. Я должен доказать [sic!], что он агент ЧеКа…» («Царский Лейб-медик». С. 423). Как видим, методы этого контрразведчика по сути мало чем отличались от чекистских.
Участие подпоручика К.С. Мельника, наряду с поручиком Е.К. Логиновым, в аресте Б.Н. Соловьева во Владивостоке подтверждает в своей книге капитан П.П. Булыгин (П.П. Булыгин «Убийство Романовых». С. 70).
«…Мельник, – вспоминала его супруга, – произвел обыск у зятя Распутина. Была найдена масса компрометирующих документов, и его посадили в тюрьму» («Царский Лейб-медик». С. 423). Насчет «документов» – прямая ложь. Имейся они, Н.А. Соколов не преминул бы использовать это обстоятельство или хотя бы отразить это в материалах следствия и, уж во всяком случае, в своей книге.
Сам К.С. Мельник в этом деле был, к счастью, пятым колесом в телеге. Иначе, несомненно, дочери и зятю Царского Друга не поздоровилось бы. «В профиль, своим немного горбатым носом и зорким взглядом, он напоминал мне хищную птицу», – так писала о своем супруге Т.Е. Мельник (Там же. С. 271). Была она и свидетельницей его методов: «Его ледяного взгляда было достаточно, чтобы обвиняемые поняли серьезность допроса» (Там же. С. 412). «Мне была известна эта маска безразличия, с которой он допрашивал красногвардейцев во время гражданской войны. Она производила на них жуткое впечатление»:

https://www.proza.ru/2010/06/07/1272
Не эти ли методы побудили занявших 31 января 1920 г. Владивосток красных упорно разыскивать совершенно эфемерного (с точки зрения чина и занимаемой должности) подпоручика, добиваясь его ареста («Царский Лейб-медик». С. 424-427).


Подпоручик К.С. Мельник (слева) - контрразведчик колчаковской армии. Фото из коллекции К.К. Мельника.

Однако в чем же состояла тайна, по выражению С.П. Мельгунова, «владивостокской фантасмагории» («Судьба Императора Николая II после отречения». С. 232), в которую сам историк по каким-то причинам не пожелал «проникать»? – Отчасти мы уже ответили на этот вопрос в предыдущих наших по́стах. Ничего не скажешь, свои интересы эти люди ловко приписывали другим. Так, друг супругов Мельник, помощник следователя Н.А. Соколова, капитан П.П. Булыгин совершенно бездоказательно утверждал, что один из приездов Б.Н. Соловьева в Тобольск (после увоза оттуда Царских Детей) «был связан с некими драгоценностями, спрятанными или доверенными кому-то на хранение Царской Семьей» (П.П. Булыгин «Убийство Романовых». С. 69).
Б.Н. Соловьев был задержан во Владивостоке и допрошен военным контролем 9 декабря 1919 г. («Гибель Царской Семьи». С. 571). Согласно М.К. Дитерихсу, «Соловьев был арестован и доставлен в Читинскую тюрьму (это было уже в феврале 1920 года)» (М.К. Дитерихс «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале». Ч. I. С. 74). «Соловьев, его жена и все документы, находившиеся при них, – уточнял П.П. Булыгин, – были отправлены под конвоем из Владивостока обратно в Читу в штаб казачьего атамана, где находился следователь Соколов» (П.П. Булыгин «Убийство Романовых». С. 70).
М.Г. Соловьеву (Распутину) задержали 25 декабря в Чите, допрашивал ее лично Н.А. Соколов («Российский архив». Т. VIII. С. 178-179). Преследование четы Соловьевых не остановило даже то обстоятельство, отмеченное еще 28 августа 1919 г. в специальном «Докладе об адъютанте Приморского отряда особого назначения подпоручике Соловьеве», что Царская Семья, будучи в заключении, находилась в переписке «с дочерьми Гр. Распутина, к которым отношение Государыни и Детей не изменилось, несмотря на все тяжкие испытания прошлого. Их отношение к Распутиным не менялось, и Государыня продолжала называть их Своими детьми, а они сохранили обращение не “Ваше Величество”, а “Мама”» (Там же. С. 167). Да ведь и то сказать: служили они уже не Царю, а Отечеству с обрубленными корнями и совершенно неопределенным будущим…



Матрена Григорьевна Соловьева, урожденная Распутина.

Н.А. Соколов следующим образом изображает начало следственных действий по отношению зятя Г.Е. Распутина: «В декабре месяце 1919 года в г. Владивостоке был арестован военной властью некто Борис Николаевич Соловьев. Он возбудил подозрение своим поведением и близостью к социалистическим элементам, готовившим свержение власти адмирала Колчака. Соловьев подлежал суду как большевицкий агент. Но при расследовании выяснилась его подозрительная роль в отношении Царской Семьи, когда она была в Тобольске. Он был отправлен поэтому ко мне» («Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н.А. Соколова». С. 114).
Некоторые особенности биографии Бориса Николаевича (прежде всего, породнение его с Г.Е. Распутиным), отсутствие влиятельных знакомых, оторванность от Петербурга и Москвы, где жили те, кто его знал и мог свидетельствовать о нем – позволяли делать с ним и его беременной женой практически всё, что заблагорассудится. На него и вешали всех собак. «Соловьев, – писал помогавший следствию П.П. Булыгин, – работал по точным инструкциям, возможно на несколько разных хозяев одновременно и, вдобавок присваивал некоторые доверенные ему суммы, получал постоянное жалование и комиссионные» (П.П. Булыгин «Убийство Романовых». С. 70).
Приписывая Б.Н. Соловьеву небывалые гипнотические способности, П.П. Булыгин на этом не останавливается, повествуя о не менее фантастическом его положении среди большевиков. Вот в каких выражениях пишет он о положении арестованного зятя Царского Друга: «Поручик Соловьев для соблюдения приличия [sic!] еще несколько дней провел [sic!] в тюрьме, затем вышел [sic!] на свободу и вернулся домой…» (Там же. С. 68). Вот как всё просто, но с известным, как говорится, душком.
Подобные приемы, присущие этому помощнику следователя, С.П. Мельгунов, воспитанный в российском духе законности и живший в таковом же в Европе, называл «совершенно удивительными» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 332-333). Для пользы дела П.П. Булыгин использовал даже ничтожную книжонку Арона Симановича (Там же. С. 325), не называя при этом источника своих знаний, что, по нашему мнению, свидетельствует о том, что ему хорошо был известен лживый ее характер. «Откуда Булыгин заимствовал весь этот действительный вздор? – задавался вопросом по поводу очередной инвективы Павла Петровича в адрес Б.Н. Соловьева историк и приходил к выводу: – Здесь сказалась только разыгравшаяся фантазия мемуариста-следователя…» (Там же. С. 334).
К сожалению, оказался отравлен не один этот источник (писания П.П. Булыгина). В связи с этим С.П. Мельгунов ставил принципиально важные вопросы и, по мере возможностей, старался честно отвечать на них: «Кому мы должны верить – воспоминаниям корнета Маркова или следовательским изысканиям кап. Булыгина? Соколов не знал воспоминаний Маркова и судил о нем по характеристике допрошенных свидетелей – для него почти всегда “лжет” Марков. Слова Маркова вызывают у меня несравненно больше доверия…» (Там же. С. 333).



У дома Принца Генриха Прусского в его поместье Хеммельмарк в Шлезвиг-Гольштейне. Слева направо: супруга Принца Вальдемара – Каликста Агнесса (1895–1982), баронесса М.К. Буксгевден, Принц Генрих Прусский (1862–1929); его супруга Принцесса Ирена Прусская (1866–1953), сестра Императрицы Александры Феодоровны; их сын, Принц Вальдемар Прусский (1889–1945), погибший в последние дни второй мiровой войны (2 мая) из-за того, что американцы, занявшие город, где он лежал в больнице, лишили находившихся там средств переливания крови; и С.В. Марков. 10 марта 1922 г.

Не выдерживают никакой критики также и обвинения Бориса Николаевича в связях с чекистами: «…Соловьевские связи с местной ЧК и пр. могли установиться только в марте [1918 г.]. Ограничение весьма существенное – вся предшествовавшая провокационная деятельность немецко-большевицкого агента Соловьева в Тобольске и Тюмени протекала, таким образом, при наличности сохранившихся административных органов старого правительства, демократических местных самоуправлений революционного времени и эсеро-меньшевицких в своем большинстве советов. (В Тобольске до появления уральских подпольщиков, как они сами признают, не было вообще коммунистической ячейки.) Никаких ЧК не существовало – следовательно, не могло быть и речи о расстрелах» мифических офицеров (Там же. С. 311-312).
К сожалению, следствие, по верному замечанию С.П. Мельгунова, ни в то время, ни позднее «не сумело увязать противоречия, которые выпирают в изложении участников следствия» (Там же. С. 326). Нам остается заметить, что к этим выводам историк пришел на основе изучения только опубликованного самими непосредственными участниками этого действа. Что бы он сказал теперь, когда напечатаны некоторые из подлинных документов? Что скажут наши потомки, которым окажется доступным дело в полном его объеме, остается только гадать?
В описываемое нами время в тесном дружеском кругу союзников по Антанте гораздо более злободневной была немецкая карта. Ее, собственно, и пытались разыгрывать. «Ход следствия, – утверждал П.П. Булыгин, – не оставлял никакого сомнения в том, что Соловьев – немецкий агент, что он только выполнял задания немецкого Генерального штаба как на Белой территории, так и в Тюмени, занятой большевиками. Работал он по четкому плану, исходящему из того же источника» (П.П. Булыгин «Убийство Романовых». С. 72).
«Офицер, женатый на дочери исторической личности современности, – телеграфировал генералу М.К. Дитерихсу следователь Н.А. Соколов, – арестован во Владивостоке и доставлен ко мне сюда. При нем были обнаружены документы, полностью подтверждающие наши подозрения о его связях с противником. Он содержится здесь в тюрьме, своей властью я заключил в тюрьму и его жену. Пожалуйста, предпримите необходимые меры для сопровождения в Верхне-Удинск меня с заключенными, обезпечьте вооруженной защитой или приезжайте сюда сами» (Там же. С. 111).
Генерал М.К. Дитерихс в своей известной книге более объективен. Правда, сначала он идет по накатанной дорожке: «Отобранные при аресте у Соловьева бумаги остались при следствии. Из них выяснялись его связи с Петроградским [монархическим] центром и… с немцами». Но затем, всё же, вынужден был признать: «В чем именно выливались связи, мог выяснить только допрос, но Соловьев, освобожденный из тюрьмы, поспешил скрыться […] Вот почему окончательных выводов о роли и деятельности этой Петроградско-Берлинской организации сделать нельзя» (М.К. Дитерихс «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале». Ч. I. С. 74). Однако завершается всё снова пресловутой германофобией: «Германия, Германия – вот клич, который проходит красной нитью по деятельности тайной монархической Петроградской организации» (Там же. С. 73).
Что касается призыва о помощи, содержавшегося в приведенной нами телеграмме генералу следователя Соколова, то он был вовсе не случаен. У четы Соловьевых неожиданно нашлись защитники: атаман Г.М. Семенов и его сожительница Мария Михайловна (1897–1974).
Генерал М.К. Дитерихс называет последнюю «роковой» женщиной, утверждая даже, что «по-настоящему» фамилия ее была «Розенцвейг» (Там же). Н.А. Соколов, называя ее «содержанкой атамана Семенова», полагает, что та заступилась за супругов Соловьевых, лишь польстившись на предложенные ей драгоценности («Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н.А. Соколова». С. 129 Проведенное нами специальное исследование дальнейшей судьбы этой незаурядной благородной женщины, благодаря безкорыстной жертве которой были спасены от поругания мощи Алапаевских мучеников, показало полную несостоятельность всех этих лживых наветов (С.В. Фомин «На Царской страже». М. 2006. С. 503-504; «Дорогой наш Отец». С. 476).
По категорическому требованию атамана Г.М. Семенова, М.Г. Соловьева была освобождена из-под стражи 28 декабря 1919 г., а ее супруг – 3 января 1920 г. («Российский архив». Т. VIII. С. 190, 201-202). «Агенту ЧеКа, провалившему все попытки освободить Государя, – комментировала это освобождение, а по существу спасение от верной гибели, дочь Лейб-медика, – всё же удалось спасти свою жизнь…» («Царский Лейб-медик». С. 423).
При этом у атамана Г.М. Семенова, также принимавшего деятельное участие в спасении мощей Алапаевских мучеников, а впоследствии, уже после окончания гражданской войны, ведшего розыски причастных к цареубийству лиц, нашлись претензии и к самому следователю Н.А. Соколову (С.В. Фомин «На Царской страже». С. 500, 502, 504, 507-508; «…И даны будут Жене два крыла». С. 351).
Некоторые подробности об этом см. в наших публикациях:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/292569.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/292852.html



Обнаруженная на Ганиной яме вставная челюсть Е.С. Боткина с надписанным следователем Н.А. Соколовым конвертом, в котором она находится. Собрание Свято-Троицкой Духовной семинарии в Джорданвилле.

От ареста атаманом Г.М. Семеновым, по словам П.П. Булыгина, следователя спас британский офицер для связи капитан Х.С. Уокер (H.S. Walker), который вывез Н.А. Соколова из Читы в Верхне-Удинск в своем личном вагоне (П.П. Булыгин «Убийство Романовых». С. 111). Этому англичанину, как называл его Булыгин, «нашему большому другу», он посвятил впоследствии два своих стихотворения, опубликованные в 1928 и 1936 гг. (П.П. Булыгин «Пыль чужих дорог». С. 117, 254). Позднее именно англичане содействовали перевозке материалов следствия. Лишь в самый последний момент инициативу перехватили французы в лице командующего всеми союзными войсками в Сибири генерала Жанена (П.П. Булыгин «Убийство Романовых». С. 114).
В Европе разыгрывать германскую карту было уже не принято. И тут как нельзя кстати пришелся большевицкий пазл придуманной следствием еще в России игры. В 1927 г. в одной из своих статей, опубликованных в рижской газете «Сегодня», П.П. Булыгин рассказывал об «офицерах, близких к придворным кругам», которые будто бы пытались спасти Царскую Семью.
«Многочисленные офицеры, прибывавшие из центра с поручением от “русских людей”, занятых спасением Царской Семьи, – пришел к выводу на основании тщательно изученных источников С.П. Мельгунов, – попросту миф…» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 313). Реанимируя этот самый миф, П.П. Булыгин повторял старую, развалившуюся еще во время следствия версию: «Некоторым из них [офицеров] удавалось проникнуть в этот отдаленный город [Тобольск], другие же задерживались в Тюмени состоящим на службе у большевиков зятем Распутина, прапорщиком Смирновым, работавшим как провокатор чрезвычайки» (П.П. Булыгин «Пыль чужих дорог». С. 351). Эта замена фамилии Соловьев на «Смирнов» весьма характерна: в то время автору подобной статьи вполне мог быть вчинен судебный исков за клевету. Правда, Борис Николаевич Соловьев еще в июле 1926 г. скончался, однако его вдова, Матрена Григорьевна не только здравствовала, но и проявляла в то время по отношению к клеветникам активность: в 1928 г. она предъявила судебный иск Великому Князю Дмитрию Павловичу и князю Ф.Ф. Юсупову.
Известной популярностью среди русских эмигрантов пользовались мемуары Т.Е. Мельник, опубликованные в 1921 г. в Белграде. Написаны они были не только исходя из личных впечатлений; в них весьма ощутимо знакомство с материалами следствия Н.А. Соколова.



Издательская обложка и титульный лист книги Татьяны Мельник «Воспоминаний о Царской Семье и Ее жизни до и после революции», напечатанной в 1921 г. «Всеславянским книжным магазином М.И. Стефановича» в Белграде:
https://archive.org/details/vospominaniiaots00botk

Впоследствии Татьяна Евгеньевна сама раскрыла источник своей информированности: «После взятия Екатеринбурга Белой армией, спустя неделю после расстрела, адмирал Колчак приказал провести расследование по факту обстоятельств смерти Царской Семьи. Судебный следователь Соколов, ответственный за это расследование, опубликовал свой отчёт в издательстве Payot, отредактировав его по данному случаю. […] Я была ознакомлена с этим отчётом осенью 1919 года, благодаря посредничеству его главного помощника капитана Павла Булыгина»:
https://www.proza.ru/2010/05/31/1100
И это не было дело простого случая. Павел Петрович, по словам Татьяны Евгеньевны, был другом их семьи («Царский Лейб-медик». С. 427).
30 сентября 1920 г. в Париже тот же капитан П.П. Булыгин передал Н.А. Соколову показания, представленные Т.Е. Мельник следствию («Российский архив». Т. VIII. С. 320). Он получил их от автора во Владивостоке 12/25 июня 1920 г.
«Эти показания, – говорится в протоколе осмотра от 15 января 1922 г., – по своему внешнему виду представляют собой брошюру, написанную на пишущей машинке. В самом конце ее имеется сделанная зелеными чернилами собственноручная надпись Татьяны Евгеньевны Боткиной, по мужу Мельник, следующего содержания: “Эти ‘Воспоминания’ даны мною капитану Павлу Петровичу Булыгину для передачи следователю по особо важным делам Н.А. Соколову, ведущему расследование об убийстве Царской Семьи”. Воспоминания в самом конце их имеют подпись, сделанную такими же чернилами, Боткиной: “Татьяна Евгеньевна Мельник (рожденная Боткина), Владивосток 12/25 июня 1920 года”. […] Показания озаглавлены Боткиной: “Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции”. Они пронумерованы по листам и имеют всего девяносто пять (95) страниц» (Там же. С. 320-321).
За исключением проставленной даты и места написания этих показаний-мемуаров, судя по приведенным в протоколе обширным отрывкам из машинописи, они полностью совпадают с выпущенной под таким же названием в 1921 г. в Белграде в издательстве «Всеславянского книжного магазина М.И. Стефановича и Ко» книгой. В день получения рукописи Н.А. Соколов «ПОСТАНОВИЛ: записку Мельник признать вещественным по делу доказательством» (Там же. С. 331).
Возможно, белградское издание 1921 г. было далеко не первым изданием этих мемуаров. Так, председатель Екатеринбургского совета П.М. Быков в своей книге 1926 г. ссылался на «Воспоминания» Т.Е. Мельник-Боткиной, вышедшие в Харбине в 1920 г., однако поиски этого издания пока что не дали результатов:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/238621.html


Надпись Н.А. Соколова на конверте со вложенными в него «письменными показаниями Татьяны Евгеньевны Мельник» (ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 2. Л. 1-48):
http://statearchive.ru/assets/images/docs/264/

Далеко не все, однако, подобно следователю Н.А. Соколову, были столь высокого мнения об этих мемуарах. Так, об отображении в них февральских событий 1917 г. в Царском Селе С.П. Мельгунов отзывался как о «по существу и хронологически очень неточных» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 207).
Гораздо резче об этом высказались казаки и офицеры Собственного ЕИВ Конвоя: «Когда автором подобных произведений является лицо, принимавшее активное участие в “великой безкровной” – это понятно! – Что можно ожидать от последователей тех, кто в течении столетия расшатывал исторические устои Российской Империи и добился своей цели, пользуясь клеветою, как главным средством к подготовке государственного переворота? – Удивляться тому, что писали продолжают писать эти лица не приходится. Удивляет другое – мемуарные воспоминания лиц из “другого лагеря”! […] Имена этих авторов […] являются достаточным авторитетом, чтобы на основании их “свидетельств”, повторять созданную ими фантазию» («Собственный Его Императорского Величества Конвой». Сан-Франциско. 1961. С. 358). По оценке конвойцев, дочь Лейб-медика создала «фальшивую версию» событий (Там же. С. 359).
В связи со сказанным вполне органичным выглядит широкое использование свидетельств Т.Е. Мельник в книге-самооправдании А.Ф. Керенского «Трагедия Династии Романовых». Гораздо сложнее понять доверие к ним следователя Н.А. Соколова.



Дом инженера Н.Н. Ипатьева в Екатеринбурге, в котором была заключена Императорская Семья. Рисунок из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928).

Как отмечал один из первых исследователей Царского дела, известный русский историк-эмигрант С.П. Мельгунов: «Т. Боткина-Мельник, в ближайшем окружении которой создались многие легенды, и в частности о роли Соловьева в попытках освобождения Царя, заявляет в своих воспоминаниях: “Конечно, никто из нас не верил слуху (об убийствах в Екатеринбурге) до тех пор, пока по приезде во Владивосток я не увидела людей, лично читавших все дело, веденное ген. Дитерихсом!”» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 497).
Не менее удивительно, что тот же генерал М.К. Дитерихс, в чьих монархических убеждениях сомневаться не приходится, вполне доверял показаниям Татьяны Евгеньевны (М.К. Дитерихс «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале». Ч. I. С. 65, 68 и др.). Этому, по нашему мнению, способствовала германофобия Михаила Константиновича (вполне объяснимая в условиях войны), не позволившая ему, как и другим участникам следствия, разобраться в некоторых весьма важных нюансах того, что привело к свержению Монархии в России и, наконец, к цареубийству.



Продолжение следует.
Tags: Атаман Г.М. Семенов, Баронесса С.К. Буксгевден, Боткины, М.К. Дитерихс, Н.А. Соколов, П.П. Булыгин, Распутин на родине, Распутин: родственники, Царственные Мученики
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments