sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Categories:

БОТКИНЫ: СВЕТ И ТЕНИ (7)


Лейб-медик Е.С. Боткин со своими детьми: Татьяной и Глебом. 1918 г.


Охотники за Царскими ценностями (окончание)


А теперь поговорим о праве контроля за деятельностью самочинно приезжающих помогать Царской Семье лиц. Оно – не забудем этого важного обстоятельства – было делегировано Б.Н. Соловьеву Самими Царственными Мучениками, что мы неоднократно отмечали в наших исследованиях (С.В. Фомин «Наказание Правдой». М. 2007. С. 326-331; его же. «Ложь велика, но правда больше…» М. 2010. С. 605-636; «Дорогой наш отец. Г.Е. Распутин-Новый глазами его дочери и духовных чад». Автор-составитель С.В. Фомин. М. 2012).
По желанию Императрицы Александры Феодоровны, организация Б.Н. Соловьева–о. Алексия Васильева, основанная в Тобольске в августе 1917 г., получила название Братства Святого Иоанна Тобольского. В него входило 120 человек. Отличительным знаком этого Братства, данным ему Царицей-Мученицей, был гамматический крест («Скорбный Ангел». С. 726-729).
Впоследствии в своей книге помощник следователя капитан П.П. Булыгин пытался посеять сомнения как в самом созданном по благословлению Государыни Братстве, так и в людях, его составлявших. Не жалел он темных красок даже для очернения комнатной девушки А.П. Романовой, игравшей отнюдь не первостепенную роль. По его словам, она «не только избежала ужасной участи остальных Царских слуг, но немного позже вышла замуж за одного из раненых большевицких комиссаров» (П.П. Булыгин «Убийство Романовых». М. 2000. С. 69).
При этом из книги П.П. Булыгина хорошо видно, откуда дул ветер. «“Братство”, – утверждает он, – общалось с Узниками кружным путем, через сомнительной честности горничную, но, вместе с тем, старательно избегало доктора Боткина, чья преданность Императорской Фамилии не вызывает сомнений. Кроме этого доктор обладает свободой передвижения, безпрепятственным доступом в дом заключения и разрешением иметь частную практику в городе» (Там же. С. 59).
За всеми этими рассуждениями человека-ретранслятора так и слышится до боли знакомое: почему она/они, а не мы? При этом как-то забывается, Чей это был выбор. Эта «мелочь» оказалась неважной в контексте битвы за приоритеты после гибели Тех, Которые только одни и могли сообщить всему этому некоторый смысл.



Лицевая и оборотная стороны шейного двустороннего образка с изображением Тобольской (Черниговско-Ильинской) иконы Божией Матери и святителя Иоанна Тобольского, скончавшегося перед этим чудотворным образом. Фото из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928). Такие медальоны в 1917-1918 гг. вручались Их Величествами сохранившим Им верность людям. Кроме корнета С.В. Маркова, его получили А.А. Вырубова, полковник А.В. Сыробоярский, З.С. Толстая (сестра поэта Сергея Бехтеева), генерал В.А. Сухомлинов и другие.

По мнению исследователей, именно эта версия о подозрительном альянсе Б.Н. Соловьева со священником Алексием Васильевым, «опирающаяся на некоторые вышедшие из окружения г-жи Мельник [sic!] свидетельские показания, целиком была усвоена следователем Соколовым и без критики повторена Керенским» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 310).
«Осведомившись о том, – продолжал свои ноябрьские 1918 г. показания в Екатеринбурге Н.Я. Седов, – что я намерен отправиться в Тобольск [Как видим, ни о каком разрешении ехать туда, либо ограничении срока, на один только день, как впоследствии утверждали К.С. Мельник и его жена, и речи не идет. – С.Ф.], Соловьев объяснил мне, что в Тобольске принимает деятельное участие в заботах о Царской Семье местный священник о. Алексей Васильев […]
В апреле сего [1918] года на шестой неделе Великого Поста, я отправился в Тобольск. […] По прибытии в Тобольск я пошел к о. Алексею Васильеву […] На следующий день я уехал в Тюмень […] Второй раз я прибыл в Тобольск в конце сентября и остановился на квартире у детей профессора Боткина. В этот период я прожил в Тобольске около одного месяца и из достоверных источников [т.е. опять-таки от тех же Боткиных. – С.Ф.] получил сведения о том, что о. Алексей Васильев в обществе своих знакомых хвастался, что у него имеются на хранении письма и документы, относящиеся к Государю и имеющие важное значение. […]
Документы, по имеющимся у меня сведениям, хранятся частью в стене его дома (в переборках, разделяющих внутренние помещения), частью – где-либо на чердаке дома и в одном из церковных алтарей. […] По словам о. Алексея, часть вещей хранится у бывшего Царского служителя Кирпичникова…» («Гибель Царской Семьи». С. 118).
Настоятеля (с 1906 г.) Благовещенской церкви в Тобольске о. Алексия Павловича Васильева (1865–1930) епископ Гермоген назначил духовником Царской Семьи. Он не раз приходил в губернаторский дом для совершения там богослужений. Царская Семья ему доверяла, осуществляя главным образом через него связь с внешним мiром. «Нам всем очень нравится священник, кот[орый] служит у Нас», – писал Государь. «Священник очень хороший, преданный», – высказывалась о нем Императрица.



Настоятель Благовещенского храма протоиерей Алексий Васильев на коленях перед алтарем домовой церкви в большом зале губернаторского дома. Тобольск Декабрь 1917 г. Фото Ч.С. Гиббса.

Во время Рождественской Литургии 25 декабря 1917 г. в Благовещенском храме в присутствии привезенной из Абалакского монастыря чудотворной иконы Божией Матери и Царской Семьи, по благословению настоятеля храма о. Алексия Васильева, диакон Александр (Георгиевич) Евдокимов провозгласил многолетие Царю и Его Семье. Власти заключили священника под домашний арест (1–12.1.1918). Чтобы спасти его Владыка Гермоген отправил его в Абалакский монастырь. Солдатский комитет запретил ему служить даже в церкви.
«Священник этот, – пишет Царица-Мученица, – энергичный, преданный, борется за правду, очень милое лицо, хорошая улыбка, худой с серой бородой и умными глазами. Исповедались у него в октябре, но говорили больше об общем положении. Он известен среди хороших людей, потому его от Нас убрали, но может быть и лучше, так как он мо-жет больше делать теперь».
«Обязательно познакомьтесь с о. Васильевым, – рекомендовала Государыня в записке Б.Н. Соловьеву (24.1.1918), – это глубоко преданный Нам человек».
Это событие вызвало у Боткиных очередной приступ алармистских настроений. «Для охраны, – вспоминала Т.Е. Боткина, – отец Алексей стал сразу подозрителен, а в глазах Их Величеств он приобрел славу человека, за Них пострадавшего, и тем Их очень к себе расположил. Часть Свиты тоже восхищалась им, за исключением моего отца [т.е. фактически его одного! – С.Ф.], совершенно справедливо находившего, что это была просто неуместная выходка, от которой отец Алексей нисколько не пострадал, т.е. из-под ареста его скоро выпустили, Их же Величествам много повредившая. Действительно, после этого случая Их стали пускать в церковь всё реже и реже и, наконец, совсем лишили этого…» (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 44). Далее и вовсе совсем безапелляционно: о. Алексий, по мнению Т.Е. Боткиной, был вообще «одним из виновников Их гибели» (Там же).



Последние два письма Татьяне Боткиной от Великой Княжны Ольги Николаевны, написанные в Тобольске 23 и 29 апреля 1918 г., в то время, когда Родители с Сестрой Марией Николаевной находились уже в Екатеринбурге. В первом из них упоминается будущий муж адресата – офицер К.С. Мельник.


По словам Т.Е. Боткиной, ее отец «подозревал, что священник это спровоцировал специально [sic!], чтобы ухудшить положение заключенных, и боялся, что Царь посчитает священника верным другом» («Царский Лейб-медик». С. 360). Как видим, опять всё тот же мотив… Не стало Г.Е. Распутина, появился священник – и всё вернулось на круги своя…
Но о какой специальной провокации могла идти речь, если даже швейцарец П. Жильяр писал, что «после этого трагического случая солдаты его чуть не прикончили. Так что епископ Гермоген Тобольский должен был его спрятать в монастыре» (Там же. С. 363)?
Но и этого, оказывается, мало. По словам Татьяны Евгеньевны выходило, что «все» приезжавшие в Тобольск и Тюмень монархисты «попадались в одну и ту же ловушку –организацию отца Алексея и его главного руководителя, поручика Соловьева, вкравшегося в доверие недальновидных монархистов, благодаря женитьбе на дочери одного лица, пользовавшегося уважением Их Величеств. […] Соловьев […] действовал определенно с целью погубить Их Величества и для этого занял очень важный пункт Тюмень, фильтруя всех приезжавших и давая директивы в Петроград и Москву. […] В случае же неповиновения ему, он выдавал офицеров совдепам, с которыми был в хороших отношениях» (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 44-45).



Губернаторский дом в Тобольске, в котором жили Их Величества. Рисунок из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928).

Приведенный текст, обнародованный в 1921 г. в среде русских эмигрантов, нуждается в некоторых пояснениях. Прежде всего, Татьяна Евгеньевна, на всякий случай, не спешит ставить все точки над i, никак не упоминая имени «одного лица, пользовавшегося уважением Их Величеств» (Г.Е. Распутина). Далее, чтобы не быть обвиненной в клевете, она подчеркивает: «Всё это мы узнали от одного офицера, в течение 4-х месяцев жившего в Тюмени в качестве чернорабочего и имевшего возможность часто видеться с Соловьевым, но не знавшего также положения в Тобольске и также слепо ему доверявшего» (Там же. С. 45).
Частые встречи Седова с Соловьевым – также противоречащая фактам выдумка. Кроме того, сегодня, благодаря свидетельствам той же Т.Е. Боткиной, мы знаем, кто вдувал в уши психически неуравновешенного Н.Я. Седова все эти якобы «его собственные» свидетельства.
По наводке Н.Я. Седова (см. цитировавшийся нами его допрос от 9 ноября) был совершен тщательный обыск у священника Алексия Васильева.
«Вчера, 24 декабря [1918 г.], – доносил прокурору Омской судебной палаты прокурор Тобольского окружного суда, – был допрошен священник о. Алексей Васильев, заявивший, что никогда никаких денег, оружия или документов б. Царской Семьи у него не было и нет, что с Седовым он виделся, но об этом ему ничего не говорил и никогда никакого палаша не показывал. После этого весь день судебным следователем, в моем и товарища прокурора Волотовского присутствии, производился самый тщательный обыск в квартире священника о. Алексея Васильева, в подполье, на чердаке, за зеркалами и картинами, в мягкой мебели, в перегородках комнат […], за обоями, в печах и на печах, в сундуках и во всех решительно открытых и скрытых помещениях, но обыск не дал никаких результатов.
После этого, в присутствии о. Алексея Васильева и командированного епархиальным епископом депутата от духовенства, был произведен тщательный обыск и в Благовещенской церкви и ее алтарях, где настоятелем состоит о. Васильев, причем им самим и депутатом духовенства протоиереем Ременниковым были приподняты и открыты все шкафы и комоды, киоты икон, предъявлены жертвенники и приподняты облачения на престолах. Нигде в церкви никаких посторонних вещей или документов обнаружено не было. […]
…В то же время был произведен обыск у живущего близ Ивановского монастыря, в 8 верстах от города Тобольска, бывшего Царского служителя Кирпичникова, точно так же не давший никаких результатов» («Гибель Царской Семьи». С. 122-123).
Такой на деле была ценность сведений, сообщенных Н.Я. Седовым, слепо доверившегося своим информаторам, которые ловко использовали его в своих интересах. Сами суфлеры при этом оставались в тени. Священник же, которому абсолютно доверяла Царская Семья, оказался в результате просто-напросто оклеветанным. Единственным добрым последствием этого гнусного дела было скорое восстановление истины.
Столь же лживыми были «сведения» и о писце Государыни Александре Петровиче Кирпичникове (1879–1934). «В дневнике 19 марта [1918 г. Император] Николай II называет Кирпичникова “Нашим всегдашним осведомителем”. [Т.Е.] Боткина изображает этого Кирпичникова в самом неприглядном виде, а Дитерихс добавляет, что Кирпичников впоследствии стал большевиком» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения». С. 329).



Император Николай II пилит дрова с А.П. Кирпичниковым. Тобольск. Зима 1917-1918 гг.

Вся эта клевета и наводки имели, к сожалению, трагические последствия. Аукнулись они в 1933-1934 гг., когда чекисты получили установку на поиск и изъятие различного рода ценностей для нужд грядущей индустриализации. Тогда-то и пригодилась информация об этих обысках конца 1918 г. у о. Алексия Васильева и А.П. Кирпичникова.
Еще 20 ноября 1933 г. органам удалось найти ценности, переданные Царской Семьей (через посредство камердинера Государя Т.И. Чемодурова) на хранение настоятельнице Иоанно-Введенского Междугорного женского монастыря под Тобольском игумении Марии (Дружининой), скончавшейся при аресте ее чекистами, искавшими драгоценности, весной 1923 года.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/108521.html
Матушка Мария, в свою очередь, передала Царское имущество благочинной Рахили (Марфе Андреевне Ужинцевой), через которую эти ценности когда-то и попали в обитель (через посредство Государева камердинера Т.И. Чемодурова). Эта же монахиня носила в губернаторский дом молоко, яйца и другие продукты. У нее-то имущество и было, в конце концов, изъято благодаря психологическому давлению и применению к подозреваемым специальных методов, а также, по словам чекистов, «с помощью монашек, среди которых был антагонизм» (В.В. Алексеев «Гибель Царской Семьи: мифы и реальность. (Новые документы о трагедии на Урале)». Екатеринбург. 1993. С. 152). Впоследствии матушка Рахиль вместе с ее братом были расстреляны в Омске (7/20.11.1937) решением тройки УНКВД.
Исследователь, издавший документы о поисках «Царских сокровищ» (по трехтомному делу Уральского ОГПУ-НКВД 1922-1941 гг. проходил 21 человек [Там же. С. 152-203]), как это видно из предисловия, продолжает питать какие-то прямо-таки фантастические надежды: «По протоколам допросов и очных ставок он [читатель] соприкоснется с трагической судьбой тех людей, которые укрывали эти сокровища. У него есть возможность лицезреть детективные пути движения ценностей, сопереживать радость их обнаружения и горечь невозвратимых потерь» (Там же. С. 46).
У современного автора, как и у чекистов 1930-х гг., к сожалению, даже и не возникло чувства, что, как тогда, так и теперь, они «тянут пустышку». Единственные ценности, которые к 1933 г. продолжали оставаться втуне, были закопаны в монастыре. Их и нашли. Все другие ниточки вели в никуда. Те, которых мучили в чекистских застенках, не только никогда не прятали, но даже и не видели этих ценностей. Только нелепые сплетни, злая человеческая молва и патологическая подозрительность были единственным основанием для их мучений.
Те, кто вел эти дела, не имел, конечно, ни малейшего представления о жизни Императорской Семьи. Чего стоит, например, такой вот вопрос: «Скажите, были ли в шкатулке корона и диадемы б. Царя Николая и б. Царицы Александры Федоровны и сколько таковых там было» (Там же. С. 200). Стоит ли говорить, что Царская Корона – не шпилька, не ожерелье, не перстень, которых могло быть сколько угодно.
Однако те же Боткины, заметим, были немногим грамотнее тех чекистов. Впоследствии, уже будучи в эмиграции, они намекали на какую-то особую близость к Высочайшим Особам, некие знания, которыми они-де обладали. Но объем их информации был не более обширен, чем у тех, кто имел возможность наблюдать за Царской жизнью через замочную скважину: кое-что увидеть, конечно, можно, но вот верно оценить едва ли. Более того, неизбежное в таких случаях домысливание того, что оставалось за кадром, могло лишь исказить действительность.
Единственным действительным последствием тех подсказанных разыгравшейся неуемной фантазией подозрений – были муки заподозренных. Они-то были вполне конкретны, реальны и ощутимы.
Одной из первых добрались до К.М. Кобылинской, урожденной Битнер, вдовы расстрелянного еще в 1927 г. полковника Е.С. Кобылинского. Через нее вышли на прежнего тобольского пароходовладельца и рыбопромышленника К.И. Печекоса, которому супруг ее, полковник якобы передал на хранение Царские ценности. После соответствующей обработки Константин Иванович указал на дом его брата в Омске, в котором были будто бы спрятаны сокровища. Пока в поисках тайника чекисты разбирали стены, арестованный «прыгнул из слухового чердачного окна с 6-го этажа». Исходя из этого сыскники сделали выводы, вполне соответствующие их классовому чутью и умственному уровню:
«1) Печекос К.И. показал фиктивное место. 2) Убедившись, что дело попусту не кончится и что ценности с него, безусловно, потребуют, он решил покончить самоубийством, похоронить этим самым истинные нахождения ценностей, кроме всего, это наводит на подозрение, что выдача ценностей Печекосом могла бы раскрыть целиком истину о Романовских ценностях, чего он хотел избежать, т.к. дал клятву. 3) Наша задача состоит в том, чтобы по выздоровлении Печекоса вместе с его женой снова допрашивать до тех пор, пока не укажут точного места, где спрятаны ценности» (Там же. С. 192-193).
Заявленный метод в отношении жены К.И. Печекоса – Анели Викентьевны, вначале отрицавшей факт получения от Е.С. Кобылинского ценностей, а затем – после серии допросов – признавшей это, но при этом, однако, так и не смогшей указать места их сокрытия, привел к трагедии: арестованной «28-го мая [1934 г.] в камере была изломана на несколько частей алюминиевая ложка и проглочена, причем часть ее застряла в гортани. […] 17-го июня с.г. Печекос А.В. от гнойного плеврита, образовавшегося вследствие повреждения пищевода проглоченными инородными телами, умерла» (Там же. С. 198). Допросы мужа продолжались.
Обвиненный по ст. 59, п. 12 УК К.И. Печекос был, скорее всего, расстрелян. К.М. Кобылинская упокоилась в 1937 г. на Бутовском полигоне под Москвой.



Клавдия Михайловна Битнер-Кобылинская. Фото из расстрельного дела.

Не оставили без внимания и семью священника Алексия Васильева. Сам батюшка успел к тому времени умереть. В 1929 г., выехав со своей матушкой из Тобольска в Омск, он скончался на станции Тара. Потому допросить смогли лишь его матушку Лидию Алексеевну, сыновей Александра, Симеона и Георгия, а также дочь Елизавету.
Сохранившиеся протоколы этих допросов раскрывают сущность методов карательных органов того времени.
Сын Александр показал (7.7.1934): «Из Романовских вещей я имею один поясной ремень, две пепельницы с Царским гербом, одну столовую тарелку, одну чайную чашку с блюдцем, других вещей не имею и не имел» (Там же. С. 169).
Через месяц он говорил уже по-другому (8 августа): «…По тем фактам, которые мне известны, сугубо убежден в том, что Романовские ценности моим отцом действительно были получены. Это доказывает его отношение к Семье Романовых и его авторитет у Них. Поскольку это так, т.е. ценности эти получены, я считаю, что они хранятся кого-то из членов нашей семьи, а главное, я глубоко убежден в том, что их хранит моя мать – Лидия Ивановна. Благодаря фанатизму, она это, как я чувствую, скажет под нажимом на нее со стороны своих детей. Факты говорят за то, что мать, живя вместе со мной, очень многое от меня скрывает. Я беру на себя инициативу Романовские ценности эти разыскать и сдать их пролетарскому государству» (Там же. С. 170).
Допрошенная 28 августа матушка Лидия Ивановна Васильева заявила: «Я не отрицаю того, что ценности действительно Царской Семьей переданы моему мужу Алексею, который хранил их от меня скрыто и перед смертью их мне не передал, поэтому не знаю, где они теперь скрыты» (Там же. С. 172).
Именно это незнание места сокрытия ценностей было общим местом практически всех допросов. Знай все эти люди, где спрятаны драгоценности, они, разумеется, указали бы место. Но как это сделать, если самих этих ценностей никто из них и в глаза не видывал? – Изворачиваться? Играть в молчанку? – Вряд ли получится. – Выбрасываться с 6-го этажа? – Глотать алюминиевую ложку? – Не будем слишком строго их судить: далеко не каждому дано вытерпеть…



Тобольск. Благовещенская церковь, в которой во время Рождественской Литургии 25 декабря 1917 г. в присутствии Царской Семьи было возглашено многолетие по допереворотному чину, с полным титулованием Их Величеств. Фото из книги С.В. Маркова «Покинутая Царская Семья» (Вена. 1928).

Вслед за семьей священника Васильева, как и в 1918 г., был проявлен интерес к писцу А.П. Кирпичникову и его домочадцам.
«…Меня тоже колчаковская полиция спрашивала про Царские ценности, – заявил он на допросе 9 ноября 1933 г., – и не оставил ли Николай II бумаг каких-либо. Но я им ответил, что ничего не знаю и не мог Он мне поручать, так как я был только писарь. Я ничего не знаю и не могу больше добавить» (Там же. С. 173).
Не более разговорчивым был Александр Петрович и во время следующего допроса: «…Когда я был в Екатеринбурге с Царской Семьей до расстрела, я себе присвоил штук 15 мельхиоровых ложек, часть посуды с гербами и салфеток. Больше у меня ничего нет» (Там же. С. 174).
На упорствующего писца попытались оказать давление через жену и сына. «Агентурные сведения устанавливают сильную боязнь Кирпичниковой Наталии Ивановны за сына Василия Александровича, который может при аресте разболтать все секреты. Данные следствия определенно устанавливают злостное укрывательство Кирпичниковым ценностей Царской Семьи […] …Со всей очевидностью видна цель Кирпичникова не сдавать Царских ценностей большевикам, как ненавистной власти» (Там же. С. 178-179).



Александр Петрович Кирпичников. Фотография с удостоверения начала 1930-х годов.

27 мая 1934 г. писца Императрицы Александра Петровича Кирпичникова расстреляли. Вряд ли иначе сложилась судьба его супруги Наталии Ивановны и их сына Василия.
Мучения родных и близких священника Алексия Васильева и писца А.П. Кирпичникова лежат, пусть хотя бы и отчасти, в том числе и на совести безответственных наводчиков: Т.Е. и Г.Е. Боткиных, К.С. Мельника и Н.Я. Седова.



Продолжение следует.
Tags: Боткины, Н.А. Соколов, П.П. Булыгин, Распутин: родственники, Царственные Мученики, Ч.С. Гиббс
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments