sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Category:

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ СТОЛЫПИНСКОЙ РЕФОРМЫ (3, окончание)


Дети. Белозерск. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1909 г.


Еще раз обратимся к статье князя Е.Н. Трубецкого: «Повсеместное воспитание самодеятельности и сознательности народных масс связано с ростом политической свободы. Ускоряя и усиливая рост крестьянской демократии, правительство, несомненно, пилит тот сук, на котором оно сидит. Кооперативное движение может сплотить крестьянство с интеллигенцией, но отнюдь не с приказными людьми» (Князь Е.Н. Трубецкой «Новая земская Россия (Из наблюдений земского деятеля)». С. 9).
Какую же организацию и знание внесла интеллигенция в новую крестьянскую общественность?
«Какие теперь мужики, – бароны, а не мужики, и прилежания к церкви никакого», – говорил князю Е.Н. Трубецкому один старый крестьянин. «“Прилежание к Церкви”, – признается Евгений Николаевич, – действительно как будто не возвышается, а падает; растет индифферентизм, который местами переходит в явный атеизм. Не рискуем ли мы с ростом материальной культуры утратить ту величайшую духовную ценность, в сравнении с которой – ничто все материальные блага?» (Там же. С. 11).



Престольный праздник в одном из северных сел.

«“Краем долготерпения”, – завершает свои размышления о будущем русского крестьянина князь Е.Н. Трубецкой, – наша деревня, быть может, вскоре уже не будет. Преодолеет ли Россия соблазны материальной культуры? Сохранит ли она в благосостоянии благословения Царя Небесного? Вот наиболее жгучие мучительные вопросы нашей современности.
Спасение России, разумеется, не в росте материального благосостояния. Между тем, тех нравственных устоев, на которых могла бы утвердиться новая великая Россия, в нашей жизни пока еще не видно. […] Растет какой-то могучий организм, но вырастет ли из этого со временем человеческое величие, или же могущество большого, но не интересного животного, об этом мы до поры до времени можем только гадать, основываясь преимущественно на том, какие черты проявлялись в детстве нашего народа. Если у нас есть основание верить в будущее духовного величия России, то основание это – скорее в прошлом, чем в настоящем» (Там же. С. 11-12).



Хоровод в селе Вешки Московской губернии.

В 1917-м сбылись, как мы знаем, самые худшие опасения.
«…Не зинула бы пропастью страна, – писал А.И. Солженицын, – сохранись крестьянство ее прежним патриархальным и богобоязненным. Однако за последние десятилетия обидной послекрепостной неустроенности, экономических метаний через дебри несправедливостей – одна часть крестьянства спивалась, другая разжигалась неправедной жаждой к дележу чужого имущества – уже во взростьи были среди крестьян те убийцы и поджигатели, которые скоро кинутся на помещичьи имения, те грабители, которые скоро будут на части делить ковры, разбирать сервизы по чашкам, стены по кирпичикам, бельё и кресла – по избам. Долгая пропаганда образованных тоже воспитывала этих делёжников. Это уже не была Святая Русь. Делёж чужого готов был взреветь в крестьянстве без памяти о прежних устоях, без опоминанья, что всё худое выпрет боком и вскоре так же точно могут ограбить и делить их самих. (И разделят…)
Падение крестьянства было прямым следствием падения священства. Среди крестьян множились отступники от веры, одни пока еще молчаливые, другие – уже разверзающие глотку: именно в начале ХХ века в деревенской России заслышалась небывалая хула в Бога и в Матерь Божью. По селам разыгрывалось злобное безцельное озорство молодежи, небывалое прежде. (Тем более оно прорывалось в городах, где безверие воспитывалось еще с гимназической реформы 60-х годов. Знаю по южным. Например, в Таганроге еще в 1910 году в Чистый Четверг после 12 Евангелий хулиганы нападали на богомольцев с палками, выбивали фонарики из рук.)
Я еще сам хорошо помню, как в 20-е годы многие старые деревенские люди уверенно объясняли:
– Смута послана нам за то, что народ Бога забыл» (А.И. Солженицын «Размышления над Февральской революцией» // «Российская Газета». 2007. 27 февраля).
Но было уже слишком поздно…



Поездка Императора Николая II на Запад Российской Империи. Жмеринка. 1904 г.

В некий символ, в связи со сказанным ранее, превращается вот эта леденящая кровь история…
В конце еще XIX века бешеные волки искусали шестерых русских крестьян. Русский Царь, узнав об этом, немедленно приказал послать их за Его личный счет в Париж, в Институт Пастера, в то время стоявший на пороге открытия надежного средства защиты от этой одной из самых ужасных болезней человечества.
«Лица и руки мужиков, – писал очевидец, – были искусаны страшным образом, и надежды на их спасение почти не было. Уже тогда было известно, что бешенство у волков было гораздо опаснее, чем у собак, и что укушенные в лицо всегда умирали. Пастер знал это лучше кого-либо другого, и не будь он тем, кем был, он наверняка отказался бы их принять. Мужиков положили в отдельную палату в больнице Отель Дье под надзор профессора Тилло – самого выдающегося и человечного хирурга Парижа тех лет и одного из самых безстрашных помощников и лучших друзей Пастера. Каждое утро Пастер приходил вместе с Тилло, они делали прививки и с волнением наблюдали за больными день за днем.
Однажды во второй половине девятого дня я пытался влить каплю молока в горло одного из мужиков, великана с почти полностью разорванным лицом, когда вдруг какой-то дикий огонь загорелся в его глазах. Его челюсти судорожно разжимались и сжимались со щелкающим звуком, из изрыгающего пену рта раздался страшнейший крик, какого я никогда не слышал ни от человека, ни от зверя. Он предпринял дикое усилие вскочить с постели и почти опрокинул меня, когда я пытался его удержать. Его руки, сильные, как у медведя, зажали меня в тиски. Я чувствовал его тошнотворное дыхание у моего рта, ядовитая слюна текла мне на лицо. Я схватил его за горло, повязка, закрывающая его ужасную рану, съехала, и когда я отдернул руки – они были красные от крови. Его тело затряслось в судороге, хватка ослабела. Я дотащился до двери, чтобы раздобыть самое сильное средство дезинфекции, которое мог найти. […]



Пастеровский институт в Париже.

Вечером того дня привязанного к железной кровати мужика перенесли в отдельный павильон и изолировали от других. Я зашел к нему на следующее утро вместе с сестрой Мартой. В комнате царил полумрак. Повязка закрывала все лицо, были видны только глаза. Я никогда не смогу забыть его взгляд, он преследовал меня много лет. Его дыхание было прерывистым и нерегулярным, с длительными перерывами, как дыхание “чейн-стока” – известное предвещение смерти. Он быстро-быстро что-то бормотал, иногда издавая дикий вой, от которого я весь содрогался. Никто не понимал ни слова больных. Я стал прислушиваться к потоку непонятных слов, тонувших в слюне, и постепенно стал различать одно и то же повторяемое в отчаянии слово:
– Креститься! Креститься! Креститься!
Я всматривался в его добрые, кроткие, молящие глаза.
– Он в сознании, – прошептал я сестре Марте. – Он чего-то хочет. Если бы я только мог его понять. Послушайте!
– Креститься! Креститься! Креститься! – кричал он, не переставая.
– Бегите за распятием! – сказал я монашенке.
Мы положили распятие на кровать. Поток слов немедленно прекратился. Мужик лежал совершенно тихо, глаза были прикованы к распятию. Его дыхание становилось все слабее. Неожиданно мускулы огромного тела застыли в последней судороге и сердце остановилось.
На следующий день появился безошибочный признак боязни воды еще у одного мужика, а через три дня бешенство охватило их всех. Их вой был слышен по всей больнице Отель Дье, говорили даже, что было слышно на площади Нотр-Дам. Вся больница была вверх дном. Никто не хотел близко подходить к палате, даже отважные сестры в ужасе сбежали.
Я как сейчас вижу белое лицо Пастера, когда он переходил от постели к постели и смотрел на приговоренных к смерти взглядом безконечного сострадания. Он опустился на стул и закрыл лицо руками. Несмотря на то, что я привык видеть его каждый день, я только тогда заметил, каким он выглядел больным и усталым, и по еле уловимому колебанию в его голосе и легкому дрожанию руки догадался, что он уже получил первое предупреждение о том, что его скоро постигнет.
Тилло, за которым послали во время операции, вбежал в палату в окровавленном переднике. Он подошел к Пастеру и положил ему руку на плечо. Они безмолвно посмотрели друг на друга. Добрые синие глаза великого хирурга, привыкшие видеть так много несчастья, оглядели палату. Его лицо стало бледным, как полотно.
– Я этого не вынесу, – прокричал он надорванным голосом и выбежал вон.
В тот же вечер оба врача держали совет. Не многие знают, к какому решению они пришли, но это решение было единственно правильным и делает честь им обоим. На следующее утро в больнице царила тишина. В течение ночи обреченным мужикам была дана возможность умереть без мук» (А. Мунте «Легенда о Сан-Микеле. Записки врача и мистика». М. 2003. С. 60-62).



Царевны-Мученицы с крестьянскими детьми в Могилеве.






Святые Царственные Мученики, молите Бога о нас, грешных!
Tags: Александр Солженицын, Николай II, П.А. Столыпин, Царственные Мученики
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments