sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Category:

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (8)




В поисках себя (окончание)


«Где свой, где чужой?»
Марина ЦВЕТАЕВА.


В июле 1916-го в Петрограде случился скандал, ныне почти что забытый, подобно протуберанцу выбросивший на всеобщее обозрение то, что бушевало внутри.
Это была статья известного правого общественного деятеля Павла Федоровича Булацеля в выпускавшемся им с конца 1915 г. в Петрограде журнале «Российский Гражданин». И название, и форма подачи (дневник редактора) – всё напоминало о князе Владимiре Петровиче Мещерском (1839–1914), скончавшемся в самом разгаре предвоенного кризиса, издателе знаменитого «Гражданина», к мнению которого прислушивались Императоры Александр III и Николай II.



Павел Федорович Булацель (1867–1919).

Публикация была реакцией на растиражированное в русской печати заявление британского премьер-министра Герберта Асквита о возможности привлечения к международному суду Германского и Австро-Венгерского Императоров.
В «Дневнике издателя», помеченном «г. Торжок. Пятница, 22 июля 1916 г.», П.Ф. Булацель писал: «Глава английских масонов сэр Асквит на днях сделал заявление, которое привело в дикий восторг всех “международных республиканцев”.
Глава парламентского правительства г. Асквит заявил о своем твердом решении привлечь к ответственности за совершенные Германиею преступления всех виновников, кто бы они ни были и какое бы высокое положение ни занимали… “Новое Время” с удовольствием подчеркивает, что последние слова относятся к Императору Вильгельму.
Итак, Асквит обещает осуществить мечту масонов о международном трибунале из парламентских дельцов и адвокатов, которому будет отдан на суд Сам Венценосный глава Германской Империи. […]
Сомневаться в том, что Асквит и Ко вынесут смертный приговор Императору Вильгельму II, едва ли станет кто-либо, кто хоть сколько-нибудь знаком с мстительностью “просвещенных мореплавателей”, но тем не менее на пути осуществления твердой решимости Асквита англичане встретили маленькое затруднение, а именно: добровольно Император на суд г. Асквита не явится, и, следовательно, надо будет принять меры “принудительного привода подсудимого на суд в Лондон”… […] …Роль судебного пристава, который потащит в Лондон коронованных Германских Принцев для утехи лондонской черни, будет возложена на Россию… […]
Невольно напрашивается вопрос: где те законы государства и международного права, которые давали бы право соседям вмешиваться в дела внутреннего устройства и управления самостоятельных народов… […]
Верховная власть в независимом государстве не может допустить над собою никакого суда, ибо с того мгновения, когда над верховною властью устанавливается какой бы то ни было суд, она уже перестает быть верховною.
Государство же, утратившее свою верховную самостоятельную власть, перестает быть независимым. […]
…Все газетные рассуждения “о будущем суде над Императором Вильгельмом II” вызываются, очевидно, не столько верою в осуществимость такого суда, сколько желанием через голову “кайзера” приучать в России народные толпы к мысли о возможности вообще какого-то “верховного суда” над верховной властью
Мысль эта даже не столько преступна, сколько безрассудна, – но разве ненавистники Царского Самодержавия останавливаются перед безумными поступками? Цель у них оправдывает все средства, и в борьбе за власть они давно побили все рекорды безчестности и лукавства» («Российский Гражданин». Пг. 1916. 31 июля).



Выходивший в 1915-1916 гг. в Петрограде политический и литературный еженедельный журнал «Российский Гражданин», издававшийся П.Ф. Булацелем.

Как к этой инициативе относился Король Георг V нам неизвестно. В данном случае к нему вполне применима мысль, высказанная в той же статье П.Ф. Булацеля (между прочим, высококвалифицированного юриста) в связи с привлечением к суду Германского Монарха: «…Очень глупо обвинять Императора Вильгельма за те поступки и деяния, которые совершают различные правительственные места и должностные лица Германии! Император Вильгельм является лишь представителем и исполнителем желаний и чаяний германского народа, одержимого маниею величия» («Российский Гражданин». Пг. 1916. 31 июля).
Позднее, уже после окончания войны, преемник Асквита – Ллойд Джордж пытался добиться от Голландии выдачи Германского Императора, но натолкнулся на решительный отказ.
Но вот, оказывается, где следует искать истоки идеи Троцкого судить Императора Николая II и состоявшегося тридцать лет спустя Нюрнбергского трибунала.




Нужно ли говорить, что публикация эта вызвала острое неприятие у англичан. Посол Бьюкенен добился официальных извинений от автора, который вынужден был прийти в посольство и принести извинения, а его журнал подпал с тех пор под тщательный контроль предварительной военной цензуры.
Сам П.Ф. Булацель свою позицию не изменил, что прекрасно видно из дальнейших его публикаций и вот этой очередной дневниковой записи («Петроград. Среда, 10 августа 1916 г.»), опубликованной в «Российском Гражданине»:
«Сегодня имел продолжительное объяснение с английским послом г. Бьюканеном [sic!]. Выслушав длинную речь его, прочитанную по-французски, я, прежде всего, счел нужным заявить тоже по-французски, что умею в совершенстве говорить только на моем родном русском языке, на котором, к сожалению, меня не поймет посол, а, в свою очередь, я совсем не говорю по-английски и могу лишь объясняться по-французски, но не настолько свободно, чтобы подписать текст заготовленного уже заранее в посольстве моего извинения. […]
“Будет ли Англия по окончании войны помогать экономическому и государственному росту России?” – вот вопрос, который задают себе многие русские, и если на этот вопрос последуют определенные ясные заверения, рассеивающие все сомнения, я первый сознаю мой ошибку. […]
Объяснения мои с послом продолжались полтора часа и закончились словами г. Бьюканена, которые, несмотря на мое предубеждение, произвели на меня очень сильное впечатление: “Я буду счастлив, – сказал посол, – если доживу до того дня, когда буду в состоянии доказать, как искренно расположен я к России и как желаю ее процветания”.
Прощаясь, я высказал, в свою очередь, что буду счастлив, если я ошибался в моих опасениях, но эти опасения извинительны, ибо Россия так долго была под немецкой опекой, что теперь нас пугает мысль о возможности какой-либо другой иностранной опеки…
“Могу Вас уверить, г. Посол, – сказал я в заключение, – что, несмотря на статьи “Нового Времени”, очень многие в России сочувствуют тем взглядам, которые я высказал Вам в сегодняшней беседе”.
Посол крепко пожал мне руку.
Той холодной враждебности, которая светилась в начале беседы в его серых глазах, уже не было, он говорил о своей любви к России так тепло, что я понял, почему этот человек, не умеющий даже говорить по-русски, мог приобрести такое большое влияние в России. Дай Бог, чтобы и наши русские дипломаты проявляли такую же настойчивость и энергию, какие составляют отличительную черту английских государственных деятелей» («Российский Гражданин». Пг. 1916. 14 августа).



Сэр Джордж Бьюкенен.

В обеих своих статьях П.Ф. Булацель апеллирует к борьбе России с Наполеоном.
Решающая роль русских в уничтожении Великой армии во время войны Двенадцатого года и Заграничных походов 1813-1814 гг. совершенно безспорна, равно как и то, что наиболее упорным и последовательным врагом сначала французской революции, а потом и ее детища – Наполеона была именно Англия.
Начиная с 1793 г., она была душой и организатором всех антифранцузских коалиций, причем, в отличие от своих позднейших союзниц (Австрии, России и Пруссии), она никогда не вступала с революционерами и узурпатором ни в какие договорные отношения, часто единолично противостоя всей захваченной мятежниками Европе, находясь, как это было в 1803 г., под угрозой прямого вторжения (броска французского десанта через Ла-Манш) и, одновременно, под сильнейшим внутренним давлением революционных идей, получивших широкое распространение в английском обществе.
И в этом смысле знаменательным было, что конец всей этой борьбы был ознаменован битвой при Ватерлоо в 1815 г. и водворением Наполеона на остров Святой Елены под надзор английского губернатора, завершившийся смертью пленника шесть лет спустя.
Но было и еще нечто поверх всего этого всего.
Об этом граф Л.Н. Толстой, сам, как известно, офицер, написал в своем знаменитом романе, рассказывая об обстоятельствах в связи с потерпевшим поражение и капитулировавшим перед Наполеоном в 1805 г. главнокомандующим Австрийской армией генералом Маком: «Князь Андрей был один из тех редких офицеров в штабе, который полагал свой главный интерес в общем ходе военного дела. Увидав Мака и услыхав подробности его погибели, он понял, что половина кампании проиграна, понял всю трудность положения русских войск и живо вообразил себе то, что ожидает армию».
Князь Болконский решительно пресек шутки по этому поводу русских штабных офицеров, недолюбливавших австрийских союзников: «Да ты пойми, что мы – или офицеры, которые служим своему Царю и отечеству и радуемся общему успеху и печалимся об общей неудаче, или мы лакеи, которым дела нет до господского дела. […] Мальчишкам только можно так забавляться».
Не должен ли был (учитывая хорошо известную позицию Императора) принимать это в расчет и П.Ф. Булацель, полагавший, что он – верноподданный монархист?..



Медаль «1914 год». с профилями Короля Георга V, президента Раймонда Пуанкарэ и Императора Николая II. Великобритания 1914 г. Museum Victoria, 1914.
https://trove.nla.gov.au/version/247944694

Тем временем продолжалась и история, связанная с П.Н. Милюковым.
В августе-сентябре 1916 г. состоялась вторая в том году заграничная поездка П.Н. Милюкова. По приглашению Кембриджского университета он читал лекции по Балканскому вопросу и о Государственной думе. С аналогичными целями (чтение лекций) посетил он в то время и Христианию (нынешний Копенгаген), где в то время как раз находился бежавший в 1914 г. из России после покушения на Царского Друга расстрига Илиодор, обладавший, как он утверждал, компроматом на Царскую Семью.
Давая показания в августе 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, П.Н. Милюков вполне определенно заявил: «Материалы для этой речи я собрал во время второй моей поездки…» («Падение Царского режима». Т. VI. М.-Л. 1926. С. 343).
Имелось в виду знаменитое его клеветническое выступление 1 ноября 1916 г. на первом заседании 5-й сессии Думы IV созыва.
В стенографических отчетах эта речь, получившая в истории название «Штурмовой сигнал Милюкова», была напечатана с купюрами, однако, будучи размноженной на машинках Министерств и армейских штабов, разошлась по всей стране.
По горячим следам П.Ф. Булацель писал: «Если правительство не примет немедленно решительных мер, то Павел Николаевич Милюков сыграет в истории России такую же роль, какую сыграл г. Барнав, лидер “друзей конституции” в истории Французской революции...» По словам автора, тот тоже распространял «злобную клевету про правительство Франции, обвиняя его в том, что оно будто бы сносится с иноземными врагами Франции и продает родину».
Дальнейший сценарий, исходя из истории, по словам Булацеля, также был вполне предсказуем: открывшие революции дорогу французские либералы «не останавливались ни перед какими инсинуациями, но они не рассчитали, что поощряемые ими руководители клубов “якобинцев” и “кордильеров” привлекут на свою сторону весь простой народ и, покончив с правительством Короля, не задумаются казнить всех французских “кадэтов” и “земских октябристов”, то есть “друзей конституции” и друзей умеренной политической свободы...» («Российский Гражданин». Пг. 1916. № 39).



Обложка первого издания речи П.Н. Милюкова 1 ноября 1916 г.

«Его Величеству, – вспоминала баронесса С.К. Буксгевден, – доносили, что сэр Джордж постоянно общается с Милюковым, Гучковым и подобными им либеральными деятелями – личными врагами Императора, к которым сэр Джордж, судя по его воспоминаниям, относился просто как к представителям оппозиции (с точки зрения британского парламентаризма). […] По этой причине Император и Императрица перестали верить в независимость суждений сэра Бьюкенена, и то дружелюбие, с которым Они всегда относились к британскому послу, постепенно сменилось более официальными чувствами. […] Из достоверных источников мне также стало известно, что лишь военная обстановка и связанные с нею трудности в смене дипломатических представителей союзников помешали Императору лично написать Его Величеству Королю Георгу с просьбой отозвать сэра Бьюкенена назад в Англию». (Особую вескость приведенному свидетельству придает факт публикации воспоминаний Софии Карловны в 1928 г. в Лондоне.)
Но вот что странно: во время пребывания в Лондоне П.Н. Милюкова его, словно мёдом намазанного, всячески обхаживал глава русской дипломатической миссии в Англии граф Александр Константинович Бенкендорф (как и британский посол Бьюкенен – в Петрограде), ведя с думцем продолжительные беседы весьма доверительного свойства, будучи при этом хорошо осведомленным об оппозиционной деятельности своего визави (и всё это еще при том, что брат его, граф Павел Константинович Бенкендорф принадлежал к ближайшему окружению Государя.)
Обо всем этом П.Н. Милюков подробно рассказывал в своих упомянутых показаниях Чрезвычайной Следственной Комиссии в 1917 году.



П.Н. Милюков выступает с трибуны Государственной думы.

Распространение слухов о сепаратном мире встревожило Императора Николая II. Вот что вспоминал об этом русский разведчик полковник граф Павел Алексеевич Игнатьев, находившийся в ту пору во Франции:
«В октябре 1916 года меня внезапно вызвали в Россию. Я абсолютно не знал причин поездки, навязанной в разгар работы, которая приостанавливала начатые операции. Долг офицера – повиноваться. Поэтому я выехал из Парижа солнечным осенним днем. […]
На финской границе мне вручили телеграмму: “Полковнику Игнатьеву предлагается немедленно явиться в Ставку в Могилев”. […]
Вот, наконец, и Петроград, который я оставил год назад. Как же изменилась наша столица! […]
…Повсюду вполголоса произносили слово “перемены”, не желая говорить “революция”, которая пугала и которая еще больше омрачила бы и без того тяжелую, грозную и опасную атмосферу.
Это напоминало мне французскую историю, самые последние дни Людовика XVI. Как бы и у нас не наступил столь трагический конец!
Ходили слухи, что Царь собирается отречься от Престола, что Он не чувствует в Себе ни мужества, ни энергии, чтобы преодолеть имеющиеся серьезные трудности и проявить несгибаемую волю. Говорили, что Наследником Престола будет Его Брат, Великий Князь Михаил, или, что Он, по крайней мере, станет регентом до достижения Цесаревичем совершеннолетия.
То, что меня особенно возмущало, так это гнусная клевета, которую повсюду распространяли об Императрице. Эта благородная женщина, прекрасная супруга и мать, являлась объектом неслыханного очернения. Ее упрекали в разрушительном влиянии на Государя, которое, как говорили, увеличивается с каждым днем. Ее обвиняли в том, что Она присутствует на всех заседаниях Совета министров, приписывали желание стать второй Екатериной Второй.
Ссылаясь на Ее германское происхождение, Императрицу обвиняли в слишком снисходительном отношении к раненым немцам, находящимся на излечении в госпитале Царского Села, и в том, что Она не проявляла такого же внимания русским раненым. Наконец, Ей приписывали намерение подписать сепаратный мир […]
Спустя три дня я был в Могилеве и представился генерал-квартирмейстеру Пустовойтенко в его скромном кабинете. […]
…У себя я нашел записку начальника личной охраны Государя, генерала Воейкова, в которой говорилось, что Государь удостоил меня чести быть приглашенным на следующий день к обеду. […]
На следующий день в небольшом скромном зале, похожем на провинциальный, собрались главы иностранных военных миссий, несколько генералов и высших офицеров, прибывших с фронта. Все были в полевой форме без наград. Государь, о прибытии Которого не объявлялось, появился также в военном мундире. Очень простой, сердечный, со слегка наклоненной головой, словно ее тяготили многочисленные заботы, Он пожал руку каждому приглашенному, сказав ему несколько любезных слов, и сел за стол. Обед проходил без всякой торжественности, без многочисленных смен блюд; он закончился очень быстро и походил на солдатский завтрак. […]
После обеда, в ходе которого велась весьма непринужденная беседа на разнообразные темы, Император отвел меня в сторону и доверительно, тихо сказал:
– Полковник, генерал Алексеев сообщил мне о вашем назначении. Вы незамедлительно получите приказ посетить штабы всех фронтов, чтобы договориться с ними. После этого Я хочу вновь с вами встретиться. Сразу же известите генерала Воейкова о вашем возвращении.
Я вернулся из поездки в армию в конце октября. В ожидании обещанных инструкций я неоднократно приглашался за стол Его Величества […]
Каждый раз, когда Государь видел меня, Он спрашивал, готов ли я выехать, и не забывал мне напомнить, что хочет переговорить со мной до отъезда. Однажды вечером, в конце октября 1916 года, после ужина, простившись с приглашенными, Он сказал мне:
– Не хотите ли проводить Меня в Мои апартаменты?
Я последовал за Государем в небольшой рабочий салон-кабинет, дверь которого он тщательно закрыл. Затем пригласил меня сесть, уселся Сам в кресло за письменным столом и начал разговор.
– Полковник, считайте, что имеете дело с одним из ваших генералов, с которым поддерживаете постоянные и дружеские отношения. Разговаривайте со Мной, как вы разговаривали бы с ними. Это облегчит дело, поскольку мы о многом должны переговорить и сделать обзор положения. Важность этого вы вскоре поймете. […] Скажите мне, полковник, как вы организовали вашу разведслужбу во время пребывания во Франции?
Я назвал имена моих агентов-групповодов и перечислил их подвиги.
– Молодцы, – сделал вывод Император, – с ними вы делали и будете делать хорошую работу. Этот путь усеян многочисленными шипами, но Я знаю, что вы не отступите ни перед какими препятствиями. […] Поговорим теперь на другую тему, которая сильно ранит Мое сердце. Что вы думаете о слухах, циркулирующих в Париже, Лондоне, а также в иностранной печати, согласно которым Я и Императрица якобы хотим заключить сепаратный мир?
– Действительно, Ваше Величество, я слыхал об этом, не придавая большого значения слухам: мало ли какая ложь в ходу!
– Императрица очень задета подобными инсинуациями. Это гнусная клевета. Я позволяю повторить Мои слова всем, кто будет заговаривать с вами на эту тему.
Очень возбужденный, охваченный сильным и глубоким гневом, Император расхаживал по кабинету, чтобы успокоиться. Я также встал вместе с Ним, поскольку никто не имеет права сидеть, когда стоит Император.
– Садитесь, полковник, – милостиво разрешил Его Величество, – а Мне надо немного подвигаться.
Император долго ходил большими шагами по кабинету, куря папиросу за папиросой. Наконец, немного успокоившись, Он возобновил беседу:
– Прошу вас, полковник, по возвращении во Францию провести глубокое расследование, чтобы узнать источник этих слухов. Используйте все ваши связи и не останавливайтесь перед расходами, чтобы добиться результата.
Император добавил несколько указаний политического и военного характера и отпустил меня, пожелав доброго пути.



Граф П.А. Игнатьев: студент С.-Петербургского университета и корнет Л.-Гв Гусарского полка в наряде копейщика XVII в. на костюмированном балу в Зимнем Дворце в 1903 г.
Граф Павел Алексеевич Игнатьев (1878–1930) – сын генерал-адъютанта генерала от кавалерии графа А.П. Игнатьева, убитого эсером-террористом в 1906 г., и графини С.С. Игнатьевой, урожденной княгини Мещерской. Окончил юридический факультет С.-Петербургского университета и Николаевскую академию Генерального штаба. Ротмистр Л.-Гв. Гусарского полка. В начале войны командовал эскадроном этого полка. Будучи раненым, выбыл из строя и был направлен в контрразведку при штабе Юго-Западного фронта. В конце 1915 г. отправлен в Париж для создания службы русской контрразведки. Начальник Русской миссии в Межсоюзническом бюро при Военном министерстве Франции. Полковник Генерального штаба. В эмиграции во Франции. Член Комитета по постановке памятника русским воинам, павшим на французском фронте. Скончался в Париже. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.


Направляясь в ноябре в Париж [в др. месте сам граф П.А. Игнатьев пишет, что выехал из Петрограда за границу 1 декабря 1916 г. – С.Ф.], я сделал остановку в Лондоне, где в то время находился один из моих лучших агентов, человек очень способный и редкого ума. Я приказал ему провести тщательное расследование истоков клеветы, которая возмущала Государя. Одновременно я поручил подобное задание агенту из высших лондонских кругов, который имел серьезные связи в политическом мiре.
В Париже я рассказал об этом бывшему начальнику 2-го бюро полковнику Губэ. Он возвратился и обещал похлопотать перед цензурой, чтобы была запрещена перепечатка статей из иностранных газет на эту тему.
Вместе с моими подчиненными я приступил к расследованию во всех политических и финансовых кругах. Нигде я не смог получить точных данных. Повсюду отвечали: “Кое-кто говорит”, а этот неуловимый “кое-кто” в сто раз хуже, чем прямая клевета.
Однако сведения, почерпнутые из французской печати, позволили мне обрести уверенность, что тенденциозные слухи исходят из Голландии и особенно из Швейцарии. В последней стране действовало двадцать моих агентов. Полученная информация выводила нас на два мощных германо-швейцарских печатных органа, однако предстояло установить, кто их инспирировал? Вопрос был естественным, поскольку столь серьезные газеты не могли бы придумать подобную гнусность. Разыскиваемый нами “инспиратор” должен был подкреплять достоверность факта.
Двум моим лучшим сотрудникам было поручено посетить лиц, связанных с этими газетами. После многочисленных попыток одному из них удалось подружиться с редактором одной из них, который позволил ему скрытно присутствовать при разговоре с неким германским дипломатическим представителем. Господин редактор очень ловко перевел разговор на интересующую нас тему и, чтобы вызвать немца на откровенность, сказал, что, вероятно, было бы тенденциозным и необоснованным говорить о достоверности слухов о сепаратном мире.
Дипломат, возбужденный столь коварным вопросом, высказал многочисленные доводы, подтверждающие эту сплетню, и попытался доказать необходимость убедить через прессу иностранное общественное мнение в достоверности слухов, дав понять, что их разглашение происходит из официального источника. Ясней и не скажешь, что этим официальным источником была Германия. Более того, редактор, который в целом не вникал в редактирование газеты, мог убедиться из беседы, что газета поддерживала тесные отношения с германским посольством.
С другой стороны, мои люди сообщили мне такие детали, что я пришел к единственному логическому заключению: все слухи о сепаратном мире, которые в октябре столь сильно возмутили Государя и которые пятнали честь России в глазах союзников и безчестили Россию и Императорскую Семью, исходили от Германского генштаба или Министерства иностранных дел. Поэтому я закончил свой доклад Государю высказыванием германского дипломата, которое слышал мой сотрудник:
“Нам не интересно знать, что Русский Император не хочет заключать сепаратный мир. Нам важно, чтобы верили этим слухам, которые ослабляют положение России и одновременно ее союзников. Вот то единственное, что нам нужно и чего мы ожидаем от вас”» (Граф П.А. Игнатьев «Моя миссия в Париже». М. 1999. С. 95-96, 98-100, 102, 104-112).
В дневнике Государя за описываемый период есть два упоминания о встрече с «гр. Игнатьевым», причем без всяких дополнительных уточнений, каким именно.
(21.10.1916. Царское Село): «В 4 ч. принял гр. Игнатьева».
(19.11.1916. Могилев. Ставка): «В 6 ч. принял гр. Игнатьева».
К описанной в мемуарах аудиенции графа П.А. Игнатьева с полной уверенностью можно отнести лишь вторую запись.



Продолжение следует.
Tags: Баронесса С.К. Буксгевден, Николай II, Р. Вильтон
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments