sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

Categories:

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (5)




Аудиенция в Букингемском Дворце


«Что ж вы, братцы, приуныли?
Эй ты, Филька, черт, пляши!
Грянем песню удалую
На помин её души!..»

Русская песня.


«Завтра, – сообщал Чуковский своей жене, – будем представляться Королю».
В.Д. Набоков описал аудиенцию в статье, отправленной сначала в газету «Речь», а затем помещенной в книге его «путевых очерков»:



«Вчера, – говорилось в публикации газеты “The Times” от 25 февраля (н.ст.), – русским писателям и журналистам была дана аудиенция в Букингемском дворце. Король обменялся рукопожатием с каждым членом делегации и гостеприимно приветствовал их в немногих сердечных словах. Граф Бенкендорф обратил внимание Короля на книгу, недавно опубликованную в России г-ном Чуковским, о которой английская публика впервые узнала из статьи в “Русском приложении к Таймсу”. Король обратился к г-ну Чуковскому со словами высокой оценки его заслуг перед Англией как переводчика английских солдатских писем» (Перевод Е.Д. Толстой).
«Во время аудиенции у Георга Пятого, – читаем во фрагменте воспоминаний “Другие берега” писателя В.В. Набокова, навеянных рассказами своего отца, – Чуковский, как многие русские преувеличивающий литературное значение автора “Дориана Грея”, внезапно, на невероятном своем английском языке, стал добиваться у короля, нравятся ли ему произведения – “дзи воркс” – Оскара Уайльда. […] …Король, который Уайльда не читал, да и не понимал, какие слова Чуковский так старательно и мучительно выговаривает, вежливо выслушал его и спросил на французском языке, ненамного лучше английского языка собеседника, как ему нравится лондонский туман-“бруар”Чуковский только понял, что король меняет разговор, и впоследствии с большим торжеством приводил это как пример английского ханжества, – замалчивания гения писателя из-за безнравственности его личной жизни. Об этом и о других забавных недоразумениях отец замечательно рассказывал за обеденным столом…»



Король Георг V (в центре) с представителями командования Британской армии в Букингэмском Дворце.

Эти мемуары, как мы уже писали, подбешивали Чуковского.
«Со слов своего отца Влад. Дмитриевича Набокова, – записывал 15 января 1961 г. Чуковский в своем дневнике, – романист рассказывает в своих мемуарах, будто в то время, когда я предстал в Букингемском дворце перед очами Георга V, я будто бы обратился к нему с вопросом об Оскаре Уайльде. Вздор! Король прочитал нам по бумажке свой текст и Вл.Д. Набоков – свой. Разговаривать с королем не полагалось. Все это анекдот. Он клевещет на отца...»
Такой категоричности, однако, не подтверждают ни приведенный нами фрагмент из книжки Набокова-отца, ни статья в «Таймсе», ни позднейший, пусть и сам по себе ёрнический, очерк А.П. Толстого, до которого мы еще доберемся…



Король Георг V.

Судя по тому, что мы читаем в «Других берегах» далее, Набоков-старший (а именно с его слов, сказанных в кругу семьи, писал автор) также «не держал удара». Чего стоят его слова «застенчивый и туповатый король».
То же можно сказать и о товарище В.Д. Набокова по кадетской партии П.Н. Милюкове (защищая которого он впоследствии принял смерть). Ездивший в составе делегации членов Государственного Совета и Думы в апреле того же 1916 г. в Лондон Павел Николаевич тоже был удостоен Королевской аудиенции.
«Нам, – вспоминал он, – был изложен краткий курс придворного этикета, и мне пришлось, в первый раз в жизни, купить цилиндр, который я потом оставил на память у Шкловских, основательно полагая, что он мне никогда больше не понадобится. Специальные экипажи отвезли нас во Дворец; нас расставили в приемной полукругом, против входной двери, с нашими “лордами” впереди, и рекомендовали по списку. Король Георг V с Королевой вышли из этой двери, и я был поражен: передо мной стоял Николай II. Король был поразительно похож на своего кузена, только несколько прихрамывал после недавнего падения с лошади, и движения были более расхлябанны. Король, заранее подготовленный, старался каждому сказать несколько любезных слов, смотря по квалификации каждого».



Король Георг V и Королева Мария.

Эти мемуары Павел Николаевич начал писать во время второй мiровой войны, предполагая их обнародовать. А вот что он писал в дневнике, для себя, и почувствуйте, как говорится, разницу.
(26 апреля/9 мая): «В три часа прием у Короля в Buckingham Palace. Нас расставили полукругом: Короля – Государственный Совет, впереди Розен и Олсуфьев. Двери распахнулись. Король вышел с Королевой и остановился посреди нашего полукруга: прочел по бумажке речь. Первое впечатление: сходство с Николаем II. Потом – больше свободы, но и расхлябанность в движениях. Большие длинные шаги, странно неуклюжие. В разговоре, когда вдруг оживится, ржёт [sic!]. Говорил с каждым» («Красный Архив». Т. 54-55. М.-Л. 1932. С. 35).
Это патологическое неприятие Монархии и Монархов, причем всё равно каких: Самодержавных или ограниченных, – со стороны видных представителей кадетской верхушки, примеривавшихся к роли «русских тори», весьма характерно, как и совсем не случайное обстоятельство полного их политического провала, после того, как в феврале 1917 г. власть неожиданно попала в их руки.
На деле Павел Николаевич оказался вовсе не «Русским Питтом», как, чтобы потрафить, называли его некоторые встречавшиеся с ним в 1916 г. в Лондоне англичане.
«Милюков, – вспоминала близко знавшая его А.В. Тыркова, входившая в ЦК партии, – десять лет считался лидером кадетской партии. Теперь он стал министром в правительстве, где большинство состояло из кадет. […] Он, конечно, считал себя государственным деятелем, но не мог им стать потому, что был лишен того органического ощущения государства, как живого существа, как любимого существа, которое есть в каждом английском политике, даже среднего калибра. Оттого с таким самонадеянным легкомыслием занёс он молот над головой исторической власти, когда с трибуны Государственной думы он бросил своё – глупость или измена» (А.В. Тыркова-Вильямс «Из воспоминаний о 1917 годе» // «Грани». № 130. Франкфурт-на-Майне. 1983. С. 126).
Как еще в 1865 г. писал Ф.И. Тютчев:

Себя, друзья, морочите вы грубо –
Велик с Россией ваш разлад.
Куда вам в члены английских палат:
Вы просто члены Английского клуба…



В.Д. Набоков, А.Н. Толстой и В.И. Немирович-Данченко в Лондоне. Февраль 1916 г. Фото Р. Вильтона.

Все эти мелкие гадости политиков и журналистов бледнеют, однако, на фоне того, что вышло из-под пера будущего «советского классика» – «красного шута Алёшки».
Нет, в описываемое время в «Русских Ведомостях», которые он представлял, А.Н. Толстой публиковал вполне благонамеренные статьи. Всё его недовольство во время поездки в Лондон сводилось разве к тому, что он страдал от разлуки со своей сожительницей – поэтессой Натальей Крандиевской-Волькенштейн, позднее ставшей его третьей (но не последней) женой…
Даже английский консул Роберт Брюс Локхарт, будучи профессиональным разведчиком, верил ему.
«Я сильно ошибся, – писал он в книге “My Europe” (перевод Е.Д. Толстой). – Алексей Толстой вернулся из Англии в приподнятом настроении. Ему все понравилось, и, преисполненный энтузиазмом, он на одном дыхании написал серию статей в восхвалении Великобритании. Москвичи зачитывались его очерками. С этого времени Алексея Толстого стали считать самым крупным русским англофилом, появившемся в Обществе по Установлению Дружеских отношений с Англией…» (Это, кстати говоря, один из многочисленных примеров того, что в русском восприятии характеристики британских разведчиков часто чрезмерно завышены, представляясь чем-то совершенным как по степени разработки ими операций, так и по их исполнению).
Однако после переезда А.Н. Толстого из эмиграции в СССР, когда платили за совершенно иное, он развернулся во всю ширь.



На Западном фронте. Слева направо: маршал Жоффр, президент Анри Пуанкарэ, Король Георг V, генерал Фош и фельдмаршал Хейг.

«Король, – читаем в его очерке, опубликованном в 1927 г., – пожелал видеть подданных своего кузена, представителей русского народа (шестерых журналистов), и передать им свои симпатии и выражение надежд на будущую вечную дружбу между двумя великими народами. Предстоял момент исторической важности.
Рубахи-парни засуетились. “Хотя, – говорили они, – наш король как личность не является какой-нибудь особенно замечательной личностью, например, он приехал на фронт и во время парада упал с лошади, что некоторые мало воспитанные джентельмены приписали действию спиртных напитков, или он не блещет остроумием, как его покойный отец Эдуард, и не стоит во главе мужских мод законодателем... (Вы, например, помните, как Эдуард подвернул брюки во время дождя, и после того весь мир стал шить себе брюки с подвернутыми концами... А галстуки короля Эдуарда! А знаменитая расстегнутая пуговица внизу жилета!)... Словом, наш король тихий человек, но король – это герб Англии, это символ и честь Англии, идея незыблемости общественного порядка”.
“Поэтому вам (шестерым журналистам) нужно приобрести атласные цилиндры и представляться в визитках, при черных галстуках и в перчатках, которые должны отнюдь не быть надетыми на руки, но лежать в левом кармане брюк (в полоску, при башмаках - верх желтой кожи, головка лакированная)”.
В одиннадцать часов утра журналисты появились в вестибюле Букингемского дворца. Ливрейный лакей саженного роста отобрал у них новые цилиндры и перчатки, положил их на стол, а снятые пальто бросил на цилиндры, считая (с цинизмом), что цилиндры уже сыграли свою роль.
В огромном холодноватом зале, где ноги утопали в малиновом ковре и где за большими окнами, опускающимися до самого пола, расстилалась снежная поляна с зеленеющей кое-где травой и проступали в глубине сквозь туман унылые очертания деревьев, – в этой пустынной приемной представителей загадочного народа встретил министр двора.
Это был человек с седыми усами, грустный на вид, в черном сюртуке. Он говорил вполголоса, так как была война и веселиться и прыгать было просто неприлично. Он бегло осмотрел, все ли в порядке у гостей, и направился к высоким дверям, с боков которых стояли два таких же высоких лакея в зеленых ливреях. Двери раскрылись, и журналисты гуськом вошли в королевский кабинет. Министр двора очень ловко, не толкаясь и даже не указывая, но так, как будто это само собой вышло, выстроил представителей наискосок по кабинету, в линеечку. Затем став на левом фланге, слегка покрутил монокль на шнурке. На стенах висели портреты русских царей и цариц, английских королей и королев, австрийских императоров и императриц, а также картины, изображавшие сражения. Электричества, несмотря на туман за окном, не зажигали, видимо, все оттого же, что по случаю войны нечего распрыгиваться с электричеством.
Незаметно вошел маленький человек, причесанный на прямой пробор. Его выпуклые, немигающие серые глаза с кровяными жилками, как стеклянные, глядели на правофлангового. Поглядели и перекатились к следующему, и так до конца, где министр двора изящно склонился. Маленький человек неожиданно вдруг густо кашлянул. Это был король. Та же бородка, те же усы серпом, что у Николая, но лицо другое – меньше, маленькое, покрытое сеточкой кровяных жилок. Лицо человека, который, видно, хлебнул беспокойства, но держится, разве что в сумерки уйдет к себе, один, – сидит, покашливает в пустом кабинете. Герб, символ, – не легко.
Король был одет в черный поношенный сюртук, в теплые брюки, под которыми как-то не чувствовалось ног, в поношенные штиблеты (верх желтый, головка лакированная).
Кашлянув, он снова принялся глядеть на правофлангового и заговорил глуховатым голосом:
– Я рад приветствовать вас, мистер такой-то, и вас, мистер какой-то... (Всех помянул...) Надеюсь, что гостеприимство, которое вы встретили, соответствует нашим чувствам. Теперь война, но Бог хранит наше оружие. С помощью Бога общими усилиями мы победим. Право, справедливость и нравственность восторжествуют. Передайте вашим соотечественникам, что Англия никогда не забудет тех жертв, которые Россия принесла в эту войну.
Затем король быстро подал руку с правого фланга каждому, министр опять склонился, и король бодро вышел. Историческое мгновение было окончено и запечатлено в душах. Каждый твердо верил в королевское слово о том, что Англия не забудет о принесенных ей в жертву семи с половиной миллионах русских мужиков».



Издательская обложка книжки А.Н. Толстого «Англичане, когда они любезны». Л. «Красная Газета». 1927. Библиотека журнала «Бегемот». № 81. Первая публикация: журнал «Огонек». 1927. № 16. 17 апреля.

Все эти разговоры достойные лакейской.
В этом контексте вполне органичным выглядит участие А.Н. Толстого в создании фальшивого дневника А.А. Вырубовой – проекта, осуществлявшегося под ближайшим присмотром ОГПУ.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/209769.html
Удивительно, но вот что пишет уже в наши дни писатель и литературовед, профессор МГУ А.Н. Варламов в изданной в ЖЗЛ биографии А.Н. Толстого, процитировавший при этом, кстати, и небольшой отрывок из приведенного нами фрагмента о Королевской аудиенции (а стало быть, читавший очерк целиком): «Толстой в Англии занимался тем, что представлял свою страну, и это существенно, потому что опять-таки его советское амплуа – вояжи за рубеж, пышные приемы, участие во всевозможных конгрессах и обедах, встречи с государственными деятелями и важными персонами, речи, которыми прославится он в советское время, – всё это началось еще до революции. Писатель, державник, патриот, посланец великой страны – у него был богатый опыт по этой части».
У нас же после знакомства с этими и другими подобными «откровениями», принадлежавшими далеко не последним нашим соотечественникам, возникает вопрос: можно ли было иметь с такими людьми хоть какое-то дело?
И еще: извлечены ли из всего этого необходимые уроки? – Кажется, что нет, потому что «ошибкой» или «неприличным» это даже, кажется, и не считают, прячась, как представляется иным, за несокрушимой броней тотального отрицания, уйдя в модную ныне «глухую несознанку».
И, однако, даже и их (от нынешних едва ли дождемся) иногда пробивало.
Тот же Толстой сознавал, особенно перед старыми знакомыми, свою подлость. Некоторые из них это замечали и, бывало, заносили на бумагу, как это сделала, например, Зинаида Гиппиус.
«Тогда, в 20-21 году, – писала она в очерке “Дмитрий Мережковский”, – мы, естественно, всех эмигрантов считали честными. Если это была наивность – как от нее без опыта избавиться?»
Рассказывая об одном из обедов, проходивших тогда в Париже в т.н. «Интернациональном клубе», на котором присутствовали французские писатели и журналисты, а с русской стороны – И.А. Бунин, Д.С. Мережковский и другие, Зинаида Николаевна вспоминала: «Потом всё кончилось. Когда мы вышли, мне запомнилось почему-то, что Толстой, прощаясь со мною, вдруг сказал: “Простите меня...”
– Да что же вам простить? – удивилась я.
– Простите... что я существую.
Сказал неожиданно, экспромтом, забавно... Но после нередко мы этот экспромт вспоминали и повторяли».



А.Н. Толстой в 1916 г.

Общие задачи, стоявшие перед выехавшей в феврале 1916 г. Лондон делегацией русских писателей и журналистов, не исключали, разумеется, частных интересов каждого из ее участников. Были они и у Чуковского.
Важной их частью стала встреча со своими старыми друзьями.
Один из них – Исаак Владимiрович (Вульфович) Шкловский (1864–1935), старый народоволец, в 1886-1896 гг. находившийся в якутской ссылке, а потом бежавший в Лондон, где он занялся журналистикой (более известный в связи с этим под псевдонимом Дионео). Он приходился дядей советскому литературоведу и писателю Виктору Борисовичу Шкловскому (1893–1984).
Жена Исаака Шкловского, Зинаида Давыдовна (ум. 1945), редактор и журналист, была большой поклонницей творчества писателя В.В. Набокова-Сирина и дружила с его дядей, братом члена делегации писателей и журналистов Владимiра Дмитриевича – Константином Дмитриевичем Набоковым (1874–1927), советником русского посольства в Лондоне, личности весьма интересной:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/31044.html
Примечательно, что во время состоявшегося в апреле-мае 1916 г. визита думской делегации в Англии один из ее участников, П.Н. Милюков, также частенько захаживал к Шкловским.
Гораздо более продуктивными по своим результатам были встречи Корнея Чуковского с другим журналистом – Владимiром Евгеньевичем (Вольфом Евновичем) Жаботинским (1880–1940) – одним из известнейших сионистов.

См. об их общении в Лондоне в одной из глав книги Е.В. Ивановой «Чуковский и Жаботинский» (М.-Иерусалим. 2005):
http://www.chukfamily.ru/kornei/bibliografiya/knigidokumenty/strongevgeniya-ivanovastrong-chukovskij-i-zhabotinskij/glava-4-snova-london


Е. Киселева. Акварельный портрет К. Чуковского 1915 г. На обороте надпись рукой писателя: «Немного Иисус, немного каторжник». Собрание К.И. Лозовской.

Жаботинский был другом детства Чуковского. Они учились в Одессе в одной гимназии, были одновременно исключены оттуда за участие в крамольном рукописном журнале. Именно он привлек товарища к сотрудничеству в «Одесских Ведомостях». («Он ввёл меня в литературу», – писал впоследствии Чуковский.) А еще в мае 1903 г. выступил на свадьбе поручителем со стороны жениха.
Время это было для Жаботинского горячее: как раз в том году накануне Пасхи он организовал в Одессе первый отряд т.н. «еврейской самообороны». Но произошел погром в Бессарабской губернии – в Кишиневе. В Одессе же такое в последний раз случалось аж в 1871-м! И вот вопрос: чего на самом деле добивались своей демонстрацией одесские «самооборонцы»?..
Как бы то ни было, а именно с этого времени Жаботинский стал признанным лидером сионистов в России. С началом Великой войны, став корреспондентом газеты «Русские Ведомости», он выехал в Европу, специализируясь на публикациях о боевых действиях англичан на Ближнем Востоке.
Вступление в войну Турции позволило ему выступить с идеей создания еврейской армии, которая при содействии сил Антанты должна была «освободить» Палестину, а потом стать костяком для формирования там Еврейского государства. Об этих своих идеях он в августе 1915 г. посчитал необходимым информировать известного своим филосемитизмом писателя Горького.



Вербовочный плакат Еврейского легиона в Англии: «Ты нужен своей Старой Новой Земле! Вступай в еврейский полк!»

«Жаботинский, – говорилось в секретном донесении сотрудника заграничной агентуры Департамента полиции от 7 декабря 1916 г. , – основал в Лондоне ежедневную газету “Унзере трибуна” на еврейском языке, с целью агитации среди еврейских масс Англии для поступления в армию. Агитация поставлена на основах сионизма, как бы сплетенного с лозунгами союзных держав…»
Не исключено, что во время описанной нами поездки в Англию встречался с Жаботинским и В.Д. Набоков. Во всяком случае в письме Чуковскому от 4 марта 1916, подписанном «Ваш В. Жаботинский, эсквайр», читаем: «И еще просьба – если В.Д. Набоков здесь, напомните ему о моей просьбе». (Вряд ли эта «просьба» касалась чего-либо иного, кроме idée fixe Жаботинского того времени: «Еврейского легиона»).
Что касается Чуковского, то он первым в России написал об этой еврейской акции, преследовавшей далеко идущие цели: 26 июня 1916 г. «Речь» опубликовала его статью «Под знаменем Сиона», полностью вошедшую затем в его книгу «Англия накануне победы» под измененным названием «Англичане и Сионская дружина».


А вскоре при самом деятельном участии Чуковского и с его предисловием был издан перевод книги Патерсона «С еврейским отрядом в Галлиполи».
Автор Джон Генри Патерсон (1867–1947) – британский полковник, один из первых христиан-сионистов, командовал Еврейским легионом.
В русское издание, вышедшее в 1917 г. в Москве, вошли только те главы книги, которые касались еврейского отряда.
Современные исследователи пишут, что на русский язык книгу перевела жена Вл. Жаботинского – Иоанна (Анна) Марковна, урожденная Гальперина (1884–1949), находившаяся в то время в России. В выходных данных, однако, в качестве переводчицы значится М.П. Благовещенская, весьма хорошо известная в издательском мiре.



Титульный лист книги Дж. Г. Паттерсона «С еврейским отрядом в Галлиполи». Пер. М.П. Благовещенской; под ред. и с предисл. К.И. Чуковского; с прилож. статей В.Е. Жаботинского и капитана И. Трумпельдора. Издание Русского общества для изучения еврейской жизни. М. 1917.

«…Палестина для этих людей, – писал Чуковский в предисловии, – центр всего мiроздания; они, как лунатики, заворожены Палестиной, и стоило бы кликнуть клич, стоило бы, вместо Галлиполи, повести их в Сионскую землю, и со всего мiра стеклись бы бойцы: из Америки, Италии, Швейцарии, из России, из Скандинавских стран, отовсюду. Об этом свидетельствует множество писем. Вот, например, какое письмо получил я в июне 1915 г. от группы могилевского еврейства, после того, как в газете “Речь” была напечатана моя статья о Сионцах.
“От всего сердца просим вас написать полковнику Паттерсону, чтобы приехал к нам. Вся молодежь наша охотно поступит в его армию”.
Это писано из Могилева, из Ставки! Даже там, в самом сердце российского воинства, в сгущенной русской боевой атмосфере, сидят мечтательные иностранцы и опьяняются грезами о какой-то несказанно прекрасной войне за какую-то неизреченно прекрасную землю. Они охотно умрут за Россию, но умереть за прародину – для них удесятеренное счастье.
Сидя в Могилеве, они чувствуют себя гражданами Яффы, Гаазы, Сиона!»
Вполне понимая, какую реакцию могут вызвать подобного рода идеи в русском обществе, Чуковский пытался, на всякий случай, подстелить соломки: «Издавая книжку о сионском отряде, мы отнюдь не намерены проповедовать и прославлять сионизм. Прежде чем судить о сионизме, нам, неосведомленным русским читателям, нужно познакомиться с ним».
Опасения, однако, оказались напрасными: выход этой книжки совпал с переворотом и читателям в России стало уже не до Палестины…



Продолжение следует.
Tags: Р. Вильтон
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments