sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

СЛУЧАЙНЫЕ ЗАМЕТКИ (14)


Владимiр Карпец и Александр Дугин. «Имперский Марш». Москва. 8 апреля 2007 г.


«Долгое прощание» (продолжение)


Кто же ты,
Откуда родом?
Чья во лбу твоем звезда?

Владимiр КАРПЕЦ.


Книга 2006 г. «Русь Меровингов и корень Рюрика» была для В.И. Карпеца во многом рубежной. В ней он переосмысливает своё ближайшее прошлое, исправляет задним числом собственную биографию и даже написанные и давно уже опубликованные тексты, совершая таким образом акт тотальной фальсификации, закрывающий путь другим к пониманию того, что на самом деле происходило.
В предисловии к сборнику он о себе пишет: «…В семье был своего рода культ государства, культ служения – а отец был даже убежденным (искренне) коммунистом, – и, например, еще в школе мне довелось быть одним из немногих, кто во время “чехословацких событий” 1968 года сочувствовал “нашим”, а не “чехам”».
В одной из включенных в книгу статей («“Иван Денисович” против “Красного колеса”») он делает еще одно важное дополнение, связанное – далеко, конечно, не случайно (и даже символично!) – с именем на тот момент еще здравствовавшего А.И. Солженицына:
«Жизненный – и, возможно, литературный – путь Александра Исаевича Солженицына еще не завершен и, скорее всего, окончательное суждение о нем будет произнесено не сразу. Лично мне тем более трудно это делать. С одной стороны, вспышка человеческой ссоры заставила писателя произнести в “Архипелаге ГУЛАГ” несправедливые и оскорбительные слова о моем отце. С другой, в пору учебы в МГИМО произведения Солженицына сыграли в моей жизни – вместе с моим другом Петром Паламарчуком, с которым мы вскоре вместе вступили на литературную стезю, – определенную роль в “открытии зрения” и отказе вступить в тогдашнюю КПСС – быть может, напрасно, ибо там-то и надо было быть, чтобы она стала иной, но только не бежать оттуда потом…»
«…Когда началась “перестройка”, – это уже снова предисловие к сборнику, – мне довелось воспринимать ее как пролог к мирному и естественному – как тогда казалось – переходу к монархии – без разрушения страны, без ломки государства и государственных учреждений».
Эту «преемственность» в сохранении «исторической государственности» в России, которую, по мнению Карпеца, когда-то обезпечивала КПСС, впоследствии осуществляли, как он считал, «спецслужбы». Именно они стали тем стальным шампуром, который держит всё.
Выходило совсем как в «Народной песне» Евгения Головина:
Входит в дом синеглазый чекист
С крыльями за спиной.

«После охлократического распада 1991 года и последующего за ним либерально-олигархического правления, – рисует Карпец картину, – была предпринята – в 2000 году – попытка захвата власти российскими спецслужбами с попыткой восстановления исторической государственности, основанной на централизации властной вертикали, каковой была прежде монархия, а затем – власть особой структуры, именовавшей себя “КПСС” […] Поэтому мы, в отличие от многих патриотов, не считаем нынешнее правление в России “оккупационным” и видим, что если “режим спецслужб” падет, то вот тогда наступит действительно оккупация».
На основании этой вполне шулерской подмены (кощунственно уравняв компартию и ее близнеца-дзержинца с Монархией), Владимiр Игоревич далее призывает всех с ним не согласных «не впадать в интеллигентскую “антиспецслужбистскую истерику”», «превозмогая предвзятость, предрассудки и обиды» (карпецовский эвфемизм многомиллионных жертв), пугая «последствиями»: «В свое время мы не сумели сделать этого с “поздней КПСС”, и, возможно, теперь нам все-таки дан последний мирный шанс».
Однако, точки зрения реальной биографии и умонастроений В. Карпеца начала 1990-х, все эти позднейшие объяснения – не более чем домыслы, натяжки, а то и прямая ложь.
Вот для сравнения фрагмент первого его публицистического выступления в газете «Московский Литератор» от 14 октября 1988 г.:






Когда же он говорил правду о самом себе: в 2006-м или все-таки в 1988-м?
Разглагольствуя о семейных традициях, он «забывает» сказать весьма важное для понимания – с отцом, «убежденным коммунистом», он тогда как раз находился в разрыве (и именно из-за политических несогласий!): потому-то и ушел в дворники, подрабатывая продажей грибов у метро.
Однако к концу 1990-х состоялось «возвращение блудного сына» (пусть и условное, п.ч. Игорь Иванович в 1993 г. скончался). По-житейски всё понятно, но зачем переписывать свою жизнь, не проще ли было просто промолчать? Но, видимо, по существовавшим в той среде правилам игры, новым задачам должна была соответствовать безукоризненная анкета.
Лишь однажды, в предисловии к сборнику, он, похоже, скажет правду: «За многие годы мне таки и не было дано до конца политически определиться».
Каждый раз он писал о том, каким бы он хотел быть, причем как об уже якобы состоявшемся, стремясь в этом убедить и других.
Что касается помянутого им писателя Петра Паламарчука, то его имя появляется у Карпеца вовсе не случайно.
В определенном смысле жизнь этого близкого, еще с институтских времен друга и единомышленника, была – после «перемены фронта» Карпецом – своего рода укором. А еще теперь они, оказывается, совершенно по-разному смотрели на А.И. Солженицына…



Обложка книги П.Г. Паламарчука «Александр Солженицын: путеводитель». М. «Столица». 1991.

Многое можно понять, не спеша перечитав очерк Владимiра Игоревича, посвященный памяти Паламарчука, символически озаглавленный автором «Между законом и художеством»:
«Петр Паламарчук еще от ранней юности расстался с комсомольскими да и с либеральными иллюзиями и стал православным христианином. Более того, он всегда был монархистом и неисповедимыми путями Промысла, а может быть, благодаря своей “хохлацкой” хитринке, умудряясь как-то сохраняться в одном из так называемых политических вузов Москвы, писал диплом (без ссылок на “единственное учение”!) о международно-правовом режиме русской Арктики, основываясь на идеях адмирала Колчака и предваряя довольно занудную правовую материю словами о необходимости арктических исследований для будущего государства.
Пойди он этим путем дальше, может быть, не было бы сейчас цены ему в Аналитическом управлении Генштаба, тем более, что и дед маршал, и отец Герой Советского Союза… [Когда-то оба они хотели поступить послушниками в Псково-Печерский монастырь, а теперь, в 1998 г. одного из них мысли вон куда уж занесли! Самому же Петру, которого я неплохо знал в последние годы, и в голову, конечно, не могло придти податься в “солберецкие”. – С.Ф.] […]
Вообще Петр делал сознательно и искренне всё и всегда. В конце 70-х и начале 80-х уже совершенно впадавший в маразм позднекоммунистический режим пытался истерично сорвать злобу не на будущих его же предателях из собственных рядов, давнехонько присматривавшихся к “чикагским мальчикам”, а на верующих, художниках и писателях, особенно на верующих.
И именно тогда Петр Паламарчук на свой страх и риск подпольно стал фотографировать разрушенные и оскверненные храмы (из коих многие были по-идиотски засекречены), рискуя, по крайней мере, “волей”. Все это вошло в отпечатанные сначала “за бугром”, а ныне и здесь знаменитые “Сорок сороков”. […] Были у Петра, между прочим, и вызовы в “контору” (искали “Сорок сороков”, да и не только)…»



Петр Паламарчук (1955–1998).

«Петра Паламарчука, – считает Карпец, – разорвало. […] Судьба действительно шла за ним, “как сумасшедший, с бритвою в руке”. И вот тогда “спасительнее” всего оказалось “примкнуть”. Ибо сверху донизу система уже разделилась внутри себя: стало ясно, что марксизм более не способен ее держать, хотя монолит еще казался нерушим, слуги ее, и в администрации, и в культуре, и даже в Церкви, разделились на “демократов” и “наших”. Стать одним из двух означало попросту выжить. Каждый из нас так или иначе стал. Это не спасло государство, и нам “третьего пути” не открыло.
Может быть, говорить об этом неуместно, но я почему-то чувствую, что имею право говорить об этом, ибо сам прошел почти такой же путь. Налицо очевидно: по мере того как Петр Паламарчук все более смыкался – не с Православием, с которым “смыкаться” не надо, надо просто быть православным – а с “православной идеологией”, он все хуже и хуже писал. Самоцензура делала свое – крепкое словцо не спасало сути, – исчезали глубины, возможно, впрочем, кто-то скажет, что “глубины сатанины”, и будет прав. Но или ты художник – и идешь сквозь огонь, жертвуя обществом, семьей, даже, возможно, спасением, или ты христианин-инок-аскет, или мiрянин-труженик. Не мудрствующий лукаво Петр хотел быть и христианином, и художником, писать, как он сам говорил, “на темы Солженицына языком Набокова”. Но этого не дано.
Так же на самом деле не совместимо художество и правоведение, шире – художество и закон. В том числе закон религиозный. В одинаковой степени говорю здесь и о себе самом. (Из этого пассажа становится, между прочим, совершенно очевидным, что благословение старца Николая Псковоезерского, ответившего на его вопрос, что “заниматься творчеством не грешно”, Карпец несколько лет спустя ставил уже ни во что. Впоследствии ВИК – в т.ч, видимо, во оправдание своих занятий – пришел к убеждению, что его личный опыт, как поэта, вступает в непримиримое противоречие с этим благословением старца. По его определению, «настоящий монотеист не может быть поэтом, также как настоящий поэт – монотеистом»: http://paideuma.tv/video/seminar-tradiciya-ii-evgeniy-golovin-poeziya-alhimiya-mifomaniyaС.Ф.)
Как говорил наш общий с Петром знакомый, в те времена сотрудник издательства, “или мухи, или пиво”. И топтание на месте приводило к саморазрушению. […] Петр был “взят извне” Он оставался внутри “старого правого”, “белого”… […]
Ходили слухи, что врачи подменили ему диагноз. Не знаю, не следователь, но может быть все что угодно. Действительно, причина смерти так и осталась неизвестной. Приятели из бывших диссидентов вовсю намекали на “КГБ” (в смысле ФСБ). Не только не думаю, но уверен: кому-кому, а “конторе” смерть эта не нужна была совсем. Просто не нужна, да и не выгодна».

http://svpressa.ru/blogs/article/142340/
Дружеский этот некролог, право слово, оставляет по себе странное впечатление. Как будто, не сомневаясь в верности избранного им самим пути, Владимiр Карпец знает, как покойному было бы «правильно» жить.


Заключительные строки путеводителя по Солженицыну Петра Паламарчука.

Ну, а теперь вновь обратимся к очерку «“Иван Денисович” против “Красного колеса”», который, по сути, есть ни что иное, как запоздалое сведение личных счетов с «обидчиком» отца
Используя как дымовую завесу признание некоторых художественных достоинств произведений А.И. Солженицына, на протяжении всего своего текста В. Карпец пытается морально уничтожить писателя, оправдав, одновременно, большевицкое уничтожение Исторической России, как якобы исключительно народную стихию, более того, как вообще «безсознательное» (никто, мол, за буран ответственности не несет), не имеющее никакого отношения к настоящему коммунизму, являющемуся на деле и вообще «русским “советизмом”».
«...Сам Александр Исаевич, – утверждает Карпец, – принадлежит к тому же особому типу морального учителя, к какому принадлежал и Владимiр Ульянов, и граф Толстой, и многие русские сектанты – молокане, баптисты, духоборы… (Идея была взята Карпецом напрокат у диссидентов: “большевиком наизнанку” называл Солженицына Андрей Синявский, “двойником Ленина” – Лев Копелев. – С.Ф.)
Написав “Ленин в Цюрихе”, Солженицын как бы “убил дракона”. А убивший дракона пьет его кровь, причащается этой крови. […]
…В самом В.И. Ленине соединились обе стихии – стихия русского моралистического сектантства и стихия “народного ордынского безсознательного”... […]
…Это народное ордынское безсознательное и не принял в Ленине – и Советском Союзе – Александр Солженицын, ошибочно называя это “коммунизмом”, поскольку сам по себе коммунизм, действительно, явление чисто западное – о чем, кстати, писал и Маркс – и последний российский коммунист был убит в 1940 году ледорубом. Убит уже по приказу Сталина – и голосу “народного безсознательного”.
Именно это “народное безсознательное” и создало Империю, подчинившую себе пол-Европы и пол-Азии, создавшую “русский космос” и ненавистную Александру Солженицыну “нашу атомную бомбу”. (На самом деле, эти слова, с легкой руки андроповской Лубянки приписывавшиеся Солженицыну, принадлежали отчаявшемуся зэку на куйбышевской пересылке из “Архипелага”. – С.Ф.) […]
В “Красном колесе” и отчасти в “Архипелаге ГУЛАГ” писателю удалось прикоснуться к стихии. Но, оплакивая жертв этой стихии, он, в отличие от Пушкина в “Медном Всаднике” или Шолохова в “Тихом Доне”, не взошел на уровень признания двух правд – правды стихии и правды жертвы. И выбрал третье – заокеанскую “христианскую империю” без Императора и Церкви. Империю, единственным упреком которой в 1970-е годы была с его стороны тогдашняя (при Ричарде Никсоне особенно) “мягкость”– еще не созрели условия, не все было готово для “гуманитарных” бомбардировок – к его собственной Родине...»
В последней совершенно вопиющей лжи (о мнимой любви Солженицына к Америке, от самого предлагаемого почетного гражданства которой тот, как известно, категорически отказался) запечатлелся акт личной мести за то, что в своем «Архипелаге» Александр Исаевич на веки вечные – неизгладимо теперь! – запечатлел отца автора очерка-памфлета.
Но вот и сам этот текст из последней седьмой части знаменитой книги, называющейся «Сталина нет», которой предпослан эпиграф из Апокалипсиса: «И не раскаялись они в убийствах своих…»:
«Энкаведешники – сила. И они никогда не уступят добром. Уж если в 1956 устояли, – постоят ещё, постоят.
Это не только исправтруд-органы. И не только министерство Охраны. Мы уже видели, как охотно поддерживают их и газеты, и депутаты.
Потому что они – костяк. Костяк многого.
Но не только сила у них – у них и аргументы есть. С ними не так легко спорить.
Я – пробовал.
То есть, я – никогда не собирался. Но погнали меня вот эти письма – совсем не ожидавшиеся мною письма от современных туземцев. Просили туземцы с надеждой: сказать! защитить! очеловечить!
И – кому ж я скажу? – не считая, что и слушать меня не станут… Была бы свободная печать, опубликовал бы это всё – вот и высказано, вот и давайте обсуждать.
А теперь (январь 1964) тайным и робким просителем я бреду по учрежденческим коридорам, склоняюсь перед окошечками бюро пропусков, ощущаю на себе неодобрительный и подозревающий взгляд дежурных военных. Как чести и снисхождения должен добиваться писатель-публицист, чтобы занятые правительственные люди освободили для него своё ухо на полчаса! […]
Институт изучения причин преступности. Это была интересная беседа с двумя интеллигентными замдирами и несколькими научными работниками. Живые люди, у каждого свои мнения, спорят и друг с другом. Потом один из замдиров, В.Н. Кудрявцев, провожая меня по коридору, упрекнул: “Нет, вы всё-таки не учитываете всех точек зрения. Вот Толстой бы учёл…” И вдруг обманом завернул меня: “Зайдёмте познакомимся с нашим директором. Игорь Иванович Карпец”.



А.И. Солженицын и генерал И.И. Карпец.

Это посещение не планировалось. Мы уже всё обговорили, зачем? Ладно, я пошёл поздороваться. Как бы не так! – ещё с тобой ли тут поздороваются! Не поверить, что эти замдиры и завсекторами работают у этого начальника, что это он возглавляет тут всю научную работу. (А главного я и не узнаю: Карпец – вице-президент международной ассоциации юристов-демократов!)
Встал навстречу мне враждебно-презрительно (кажется, весь пятиминутный разговор так и прошёл на ногах), – будто я к нему просился-просился, еле добился, ладно. На лице его: сытое благополучие; твёрдость; и брезгливость (это – ко мне). На груди, не жалея хорошего костюма, привинчен большой значок, как орден: меч вертикальный и там, внизу, что-то пронзает, и надпись: МВД. (Это – какой-то очень важный значок. Он показывает, что носитель его имеет особенно давно “чистые руки, горячее сердце, холодную голову”.)
– Так о чём там, о чём?… – морщится он.
Мне совсем он не нужен, но теперь из вежливости я немного повторяю.
– А-а, – как бы дослышивает юрист-демократ, – либерализация? Сюсюкать с зэ-ка?!
И тут я неожиданно и сразу получаю полные ответы, за которыми безплодно ходил по мрамору и меж зеркальных стёкол.
Поднять уровень жизни заключённых? Нельзя! Потому что вольные вокруг лагерей тогда будут жить хуже зэ-ка, это недопустимо.
Принимать посылки часто и много? Нельзя! Потому что это будет иметь вредное действие на надзирателей, которые не имеют столичных продуктов.
Упрекать, воспитывать надзорсостав? Нельзя! Мы – держимся за них. Никто не хочет на эту работу идти, а много мы платить не можем, сняли льготы.
Мы лишаем заключённых социалистического принципа заработка? Они сами вычеркнули себя из социалистического общества!
– Но мы же хотим их вернуть к жизни!?…
– Вернуть???… – удивлён меченосец. – Лагерь не для этого. Лагерь есть кара!
Кара! – наполняет всю комнату. – Ка-ра!!
Карррра!!!
Стоит вертикальный меч – разящий, протыкающий, не вышатнуть!
КА-РА!!
Архипелаг был, Архипелаг остаётся, Архипелаг – будет!
А иначе на ком же выместить просчёты Передового Учения? – что не такими люди растут, как задуманы».
Не было таким образом никакой «вспышки человеческой ссоры», о которой пишет Владимiр Карпец, а тем более «несправедливых и оскорбительных слов». Была просто очередная встреча бывшего зэка, писателя и человека с персонифицированной бездушной советской государственной системой, которую сын «меченосца» навеличивает «русским советизмом». (Вот тебе, как говорится, бабушка и Юрьев день!)



Карпецы: отец и сын.

Как показало время, машину эту можно сколько угодно реформировать (от «военного коммунизма» до развитого социализма», от «семибанкирщины» и до «вертикали власти»), но никак нельзя очеловечить. Просто потому, что задумывалась и создавалась система определенными людьми, закладывавшими в нее, в соответствии со своим пониманием, вполне определенные задачи и смыслы.
И вообще разве не издревле известно, что «никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвет мехи, и само вытечет, и мехи пропадут; но молодое вино должно вливать в мехи новые; тогда сбережется и то и другое» (Лк. 5, 37-39)?
Потому и невозможно было заставить КПСС действовать в интересах народа, несмотря на её пусть даже и стопроцентный русский состав (чего, впрочем, никогда и не было).
Перейти от КПСС (равно как и через спецслужбы) к Монархии – всё это были завиральные идеи Владимiра Игоревича, которыми он сначала сломал себе голову сам, а затем пытался морочить голову и другим, читавшим и верившим ему.
Помимо социального положения семьи, большую роль играл еще и замес. Сам он хорошо понимал эту проблему: она его безпокоила и, скорее всего, в глубине даже мучила.
Однако, к сожалению, Карпец так и не смог преодолеть родовой гравитации, хотя, видимо, и пытался подобно герою последней его повести «Гиммлер», дерзнувшему выйти за пределы притяжения крови, но так и не сумевшего – в том числе по слабости и неуверенности – этого сделать.
Моя рецензия на «Гиммлера», как и комменты к ней, вызвали сильный гнев Владимiпа Игоревича и положили конец нашим отношениям.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/87582.html
Справедливости ради, следует сказать: замечал это не я один (и не только в связи с этой конкретной повестью). Писали об этом многие, причем, не только в своих ЖЖ, а и на страничке самого В.И. Карпеца.
(ivanchorny): «…Дело в том, что свои особые отношения с язычеством [он] хочет сделать проблемой Церкви, навязать это Ей, и склонен даже преувеличивать неязыческий – иудейский элемент. То есть, происходит ожидовление и Русской истории, и Церкви, причём в гипертрофии как национального, так и Еврейского. И на уровне личного самочувствия, поскольку В.И. полагает достаточным обнаружение у себя хоть капли Еврейской крови, чтобы сделать обрезание и уехать в Израиль. То есть утверждает невероятное могущество этой крови, и не исключает мысль о своей принадлежности к этой расе. Симпатия Карпца к Еврейству очевидна и огромна, хотя не столько к ветхозаветному, сколько каббалистическому. Всё это ещё и любимейшая тема, “асемитизм” тут не может поделать ничего, и скорее доказывает это. Видимо, зависть к язычеству обусловливает любовь-ненависть к Еврейству. Так обкладывает себя Еврейством, запирается в нём, и погружается в него».

https://karpets.livejournal.com/1728685.html
Карпец ответил по стандартному принципу «сам дурак»: «…Ты провоцируешь меня использовать известное слово, за которое дают 282. Сам используешь, видимо, получаешь стандартные для таких работников 9 т./мес. Не осуждаю. Все семьи кормят. Кто как. […] Обрезание я не делаю и в Израиль не еду. Следовательно, никаких “капель” нет. Впрочем, унижаться перед всяким... и что-то доказывать не собираюсь».
(ivanchorny): «Продолжать брезгую, в склоках не участвую, поэтому давай, разбирайся сам со своими маршрутами. Раз не мог обойтись без ругани, показываешь, что тебя задело. А если тебе в таком тоне вольно объясняться со своими друзьями, немного стыдно за такую “публицистику”. Мой итог, если в одном комментарии пишешь про половые фантазии и отцов и старцев, этот стиль может и адекватен этой политике, но мне жаль, что сейчас практически нет Русских политиков. Может, в чём-то ошибаюсь, но твои записи, хотя выражают собой состояние общества, меня убеждают в неверии в него».



Продолжение следует.
Tags: Александр Солженицын, Владимiр Карпец, Мемуар, Мысли на обдумывание
Subscribe
  • Comments for this post were locked by the author
  • Comments for this post were locked by the author