sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

СЛУЧАЙНЫЕ ЗАМЕТКИ (3)


Мемориальная доска на доме в Хабаровске (ул. Калинина, 76), в котором в 1957-1971 гг. жил В.Н. Иванов.


Превращения Всеволода Никаноровича (окончание)


Где свой, где чужой?
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
– Кто ты? – белый? – не пойму! – привстань!
Аль у красных пропадал? – Ря–азань.

Марина ЦВЕТАЕВА.


В феврале 1945 г., за три месяца до падения Берлина и за полгода до начала войны с Японией, Всеволода Никаноровича Иванова вывезли из Харбина в СССР. В отличие от большинства русских эмигрантов-харбинцев, завлеченных посулами или насильно вывезенных на родину, писателя не только не тронули, но предоставили квартиру в Хабаровске. Он даже сотрудничал с ТАСС, много ездил по стране.
Простодушным собеседникам, вроде хабаровского журналиста и писателя А.С. Ткаченко (1926–2009), он объяснял, что «мол, заработал прощение, лояльно относился к СССР, поняв, что большевики пришли надолго, а он, как истинно русский, не мог прижиться на чужбине».
Позднее, уже во времена хрущевской оттепели и в начале брежневского правления В.Н. Иванов, подправляя свой имидж, пытался даже фрондировать, но, разумеется, в меру.
Пришедший к нему за отзывом на повесть «Секретарь райкома» литератор из местных партработников Ю.И. Квятковский (1925–2013) был допущен в кабинет.
«Всеволод Никанорович, – вспоминал он, – сидел за большим столом, работал над своими воспоминаниями. Я окинул взглядом комнату. В глаза бросилось – вместо ковра над кроватью большое развернутое белогвардейское знамя, под которым он служил в царской армии у Калмыкова. В углу – большой кованный железом сундук. Вот и вся мебель кабинета. И я тогда подумал: “В этом сундуке все его богатство, которое он нажил в эмиграции”…»



В.Н. Иванов в кабинете своей хабаровской квартиры. 1968 г.

В разговоре хозяин кабинета позволил себе некоторые вольности, попавшие затем в написанные уже после начала перестройки мемуары: «В чем беда наших правителей? Они маленькие люди. Да, маленькие по уму, способностям править такой огромной страной. Недоразвитые. Прибитые идеологией. И от того слышать от людей ничего не хотят. Они уверовали в себя, что только они умные, а народ – это чернь. И от того слышать ничего разумного не хотят. Это их оскорбляет…»
Слухами, однако, как говорится, земля полнится. Между собой люди говорили о нем разное. Удивлялись: «Ну, барин! Живой дворянин! А думали, всех истребили!»
Видевший его еще в детстве хабаровский историк и публицист В.В. Иванов-Ардашев в написанных в мае 2002 г. воспоминаниях сообщает:
«Первым, кто, на мой взгляд, намекнул на эту, до сих пор неизвестную страницу в биографии Иванова, был автор статьи “Белый флаг на нисане”, опубликованной в газете “Тихоокеанская звезда”... четверть века назад.
Я специально не называю фамилию этого человека, хотя пожилые хабаровские писатели и краеведы “со стажем” ее моментально “вычислили”. Так вот автор статьи, в прошлом армейский разведчик, в августе сорок пятого, при освобождении Маньчжурии советскими войсками, весьма активно сотрудничал с тамошними русскими эмигрантами, в том числе и Всеволодом Никаноровичем Ивановым, о котором отозвался с уважением. […] Не будем ломать голову, когда именно Всеволод Никанорович стал консультировать или, скажем так, беседовать с людьми “из Центра”, ясно одно – такие контакты были».

http://debri-dv.com/article/10930/pervym_shtirlicem_byl_vsevolod_ivanov


Владимiр Васильевич Иванов-Ардашев.

Для нас же вопрос о том, когда начались эти контакты, искал ли он их сам или на него вышли – вопросы далеко не праздные, позволяющие оценить то, что он писал на интересующую нас тему.
На некоторые размышления наводит нас общение В.Н. Иванова с молодым тогда еще писателем Юлианом Семеновым.
Датировать это знакомство можно 1963 годом. Автор только что написанного романа «Петровка, 38» приступает в то время к освоению смежной отрасли.
Литераторов, старого и молодого, объединяло многое: и причастность к спецслужбам, и увлечение Востоком (Семенов окончил Московский институт востоковедения, Иванов – с 1930-х годов серьезно занимался китаеведением, был первым редактором специализированного журнала «Вестник Китая».)



Юлиан Семенов в Монголии. 1966 г.

На основе информации, полученной Юлианом Семеновым от В.Н. Иванова, был создан образ Максима Исаева в написанной в 1964 году пьесе «Совершенно секретно, или Шифровка для Блюхера».
Примечательно, что впервые пьеса была поставлена в 1966 г. в Хабаровском краевом театре драмы (городе, где в то время жил В.Н. Иванов).



Издательская обложка первого издания пьесы Юлиана Семенова «Шифровка для Блюхера» (М. Отдел распространения драматических произведений ВУОАП. 1966. Тираж 100 экз.

Впоследствии пьеса превратилась в роман «Пароль не нужен», в 1965 г. печатавшийся в журнале «Молодая Гвардия». Образ же главного героя Максима Исаева со временем трансформировался в Штирлица.
Свидетельством общения писателей является телеграмма 1963 г., находящаяся ныне в фондах Хабаровского краеведческого музея: «Дорогой Всеволод Никанорович! От всего сердца поздравляю вас с 75-летием! Желаю вам счастья и творчества. Всего самого хорошего. Искренне вас почитающий и любящий Юлиан Семенов».

https://ru.wikipedia.org/wiki/Иванов,_Всеволод_Никанорович


Фрагмент афиши кинофильма «Пароль не нужен». Художник М. Лукьянов. 1967 г.

Однако всё это пока не более чем предположения, пусть даже и имеющие под собой некоторые основания. А потому попытаемся ступить на твердую почву фактов.
Ценная информация на этот счет содержится в вышедшем в 2015 г. в Петербурге сборнике произведений В.Н. Иванова «Красный лик», составленном востоковедом, доктором исторических наук В.А. Росовым, изложившим в предисловии основные биографические вехи автора.
«…В 1931 году, – сообщает Владимiр Андреевич, – Иванов официально поступил работать в советскую газету “Шанхай Геральд” (выходила на русском и английском языках) и получил советский паспорт. Он также выполнял поручения для посольства СССР, составлял обзоры литературы по Китаю. После получения паспорта его статьи через ТАСС стали попадать в центральные московские газеты “Известия” и “Правда”.
С началом Великой отечественной войны, в 1941-м Иванова пригласили на радиостанцию “Голос Родины” в Шанхае, в качестве политического обозревателя, где он выходил в эфир трижды в неделю».



Всеволод Иванов «Красный лик. Мемуары и публицистика». Составление, вступительная статья доктора исторических наук В.А. Росова. СПб. АНО «Женский проект». Алетейя 2015.
https://royallib.com/book/ivanov_vsevolod/krasniy_lik.html

Однако сотрудничество началось, скорее всего, еще до обозначенных В.А. Росовым дат. Основание для этого нам дают помещенные в «Красном лике» статьи В.Н. Иванова, опубликованные в харбинской прессе.
В известной уже нам газете «Гун-Бао» 11 апреля 1928 г. он опубликовал свои весьма злободневные размышления «Когда и как эмиграция вернётся домой».
В них, опираясь на исторические параллели, он не только пытается ответить на основной вопрос любой эмиграции: «Когда же домой?», – но еще склоняет и агитирует в совершенно определенном направлении.
«Чему же учит история эмиграции французской революции?» – задается он вопросом и тут же отвечает, приводя соответствующую цитату из мемуаров роялистов: лет через двадцать, присовокупляя: «К этому и надлежит готовиться». (Срок, между прочим, сбылся.)
На протяжении статьи он продолжает ставить вопросы, давая тут же, опираясь на французский опыт, ответы:
«Стоило ли убегать из России?» – «Из Франции удирать было решительно необходимо; правда, встречались голоса, доказывавшие, что уезжать не нужно».
«Нужно ли поспешно возвращаться при разных революционных новых законах?» – «Возвращаться раньше времени не следует».
Но «при Наполеоне», за которым у Иванова без труда читается «Сталин», – дело другое, тут законы, как он считает, уже не «революционные».
«Сильная фигура генерала, консула и императора Наполеона, его охранительная политика, его расправа с революцией привела к тому, что эмиграция потянулась домой; но всё же он был революционной фигурой, и этого нельзя было забывать. Надо было примирение.
Вот стиль письма о разрешении вернуться домой, которое в то время пишет бывший член Учредительного Собрания Фосиньи одному своему могущественному другу:
– Вы победитель, я побеждённый, и, кроме того, я покорён… Я теперь старше на 12 лет… Мне предстоит увидеть свою жену, познакомиться с моими тремя взрослыми детьми… Вот вся моя политика. Сделайте, чтобы меня приняли в Кале, чтобы я там нашёл распоряжение, которое даст мне возможность проехать в Бургундию… Там у меня будет моя жена, мои дети, крыша над головой, небольшой клочок земли, и клянусь, вы ничего больше не услышите обо мне… Вы говорите на языке мудрости, примирения, человеколюбия, благородства. Примените же их ко мне, а то у меня эмиграция вот уже где сидит!..
Гордые монархисты постепенно сдаются перед этой республиканской возможностью вернуться домой…
– О, я приноровлюсь ко всем республикам мiра при единственном условии – закончить свои дни на родине… – пишет один из них.
И, как известно, Наполеон широко принимал этих эмигрантов, которые тут же начинали бранить его порядки; но возвращающиеся получали массу упрёков от более стойких, ещё остающихся за границей… Но при Наполеоне ехать, безусловно, будет можно… […]
Настал, наконец, 1814 год, когда все поголовно вернулись назад, и это – факт, конечно, самый главный:
– История французской революции учит, таким образом, что вернуться домой эмигрантам рано или поздно придётся… При Наполеоне ли, при Людовике ли, потому что революция уже на ущербе и потому что революционный пафос теперь остался, главным образом, у хорошо оплачиваемых революционных газетных писателей, а не у народа, что, конечно, вполне понятно. А у народа он выдыхается, и выдыхаться России более свойственно, нежели Франции. Ежели великая российская армия выдохнулась в 1917 году в одночасье, то такой же конфуз может вот случиться и с пафосом революции…»



Русский Харбин.

Статьи и поведение самого В.Н. Иванова привели к обвинениям его в симпатиях к Советскому Союзу и желанию уехать туда, получив советское гражданство, что, как известно, и случилось, но тогда, боясь осуждения своих соотечественников, он вынужден был даже публично отрицать это на страницах харбинской газеты «Заря» (14.7.1935).
Еще одним характерным маркёром было состоявшееся в июне 1934 г. в Харбине знакомство писателя с приехавшим туда Н.К. Рерихом и последующие тесные контакты с ним и его семьей, продолжавшиеся и после переезда В.Н. Иванова в СССР.
Именно это обстоятельство привлекло внимание к В.Н. Иванову заведующего отделом наследия Рерихов московского Музея Востока историка В.А. Росова, составившего мемуарно-публицистический сборник писателя «Красный лик» (СПб. 2015).
«Сближение, – подчеркивает Владимiр Андреевич, – произошло на почве известной Рериху и уже прочитанной им к тому моменту книги Иванова “Мы”. Именно общая евразийская платформа и сходное восхищённое отношение к Азии, с её древнейшей культурой, положившей начало мiровой цивилизации, вызвало обоюдную симпатию. […]
“Мы” – достаточно известное в мiре зарубежной литературы, оно имеет развёрнутый подзаголовок “Культурно-исторические основы русской государственности”. Это – историко-философская публицистика, которая поднимает вопрос вековых взаимоотношений Востока и Запада. В эмигрантской среде книга имела большой успех, а её автор получил признание как евразиец. Основная идея произведения состоит в том, что российская и восточная государственность и великодержавность неразрывно связаны. Эта идея проиллюстрирована на примере взаимопроникновения монгольской империи Чингисхана и Московской Руси, когда создавались потоки экспансии на Запад и обратно на Восток».



Издательская обложка первого издания книги В.Н. Иванова «Мы. Культурно-исторические основы русской государственности». Харбин. «Бамбуковая Роща». 1926.

Как видим, своего рода паролем для опознания «своего» послужило тесно связанное с советскими спецслужбами «евразийство».
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/250484.html
Кстати, с теми же структурами был тесно связан и Николай Константинович Рерих (1874–1947):
http://www.rv.ru/content.php3?id=2201
http://www.rv.ru/content.php3?id=2202

Большое влияние на В.Н. Иванова оказывал, по-видимому, его знакомый (начиная еще с Перми) – правовед и философ Николай Васильевич Устрялов.
В 1926-1935 гг. он работал советником на КВЖД, преподавал международное право на Юридическом факультете в Харбине. Жил богато, ни в чем не нуждался. Широко печатался в эмигрантской прессе, издавал книги.
С начала 1920-х годов Устрялов выдвигал лозунги сначала «бонапартизма», а потом «цезаризма», отголоски которых слышны в уже приводившейся нами статье Иванова 1928 г. «Когда и как эмиграция вернётся домой».
По словам Николая Васильевича, большевики были единственной силой, способной восстановить могущество России
Исследователь национал-большевизма М. Агурский указывал, что именно Устрялов, которого он весьма опрометчиво именовал «харбинским одиночкой», «оказывал на советскую идеологию наибольшее влияние». Германский историк Артур Розенберг еще в 1930-х годах называл его рупором идей самого Сталина.
«Сменовеховство», «евразийство», как явления «национал-большевизма» (термин, который предпочитал сам Устрялов), призывали, с одной стороны, укреплять советскую власть, а с другой, уповали на ее перерождение. Явление, требовавшее сплава «соблазнителей» и «необходимых идиотов» – цельного иногда до неделимости конгломерата.
Второе дыхание это явление получило уже в наши дни, выступая, правда, под другими именами. Под какими – пусть читатель судит сам.
Вот как мыслил, например Н.В. Устрялов в религиозном вопросе: «Антихристианство Советской России диалектически истинно религиозно, а христианство Западной Европы диалектически же – антихристианство и антирелигиозность» (М. Агурский «Идеология национал-большевизма». Париж. 1980. С. 94).
А вот и его политическая программа: «…Постепенная ликвидация коммунизма, его изживание, сильная власть с опорой на армию, абсолютное отрицание монархизма [sic!], активная внешняя политика с целью установления экономических связей и привлечения иностранных капиталов» (Там же. С. 96).
Всё это до сих пор вдохновляет многих. Разве что пока что – для пользы дела – скрывают «абсолютное отрицание монархизма». Но и оно потом непременно всплывет! Да вообще-то совершенно явно уже и сейчас, если вспомнить сокрушительные словесные (пока что) бомбежки некоторых Королевских Домов Европы, тем яростнее, чем те ближе по кровному родству с Домом Романовых. (Об этом, Бог даст, мы еще поговорим позднее.)



Николай Васильевич Устрялов в Харбине.

Понятно, что Н.В. Устрялова не могли не приметить (после ли публикаций или еще до них?). В 1925 г. его имя с трибуны XIV съезда ВКП(б) произнес сам Сталин. В том же году Устрялов ездил по СССР, побывал в Калуге и в Москве. Вернулся в Харбин, где продолжал работать на КВЖД вплоть до продажи ее Маньчжоу-го в 1935 г., когда он и выехал в СССР.
Здесь Николай Васильевич преподавал экономическую географию в Московском институте инженеров транспорта и в Московском университете. В 1937 г. его арестовали и, обвинив в «шпионаже, контрреволюционной деятельности и антисоветской агитации», расстреляли.
В том же году, когда в Москве убили Н.В. Устрялова, у В.Н. Иванова вышла книга о Н.К. Рерихе, свидетельствовавшая о том, что мимолетное харбинское знакомство переросло в нечто большее.



Титульный лист книги В.Н. Иванова «Рерих. Художник-мыслитель». Uguns. Riga. 1937.

«В 1930-е годы, – пишет историк В.А. Росов, – с Гималаями, где живёт и творит художник, выковывается крепкая связь. Она настолько крепкая, что спустя десятилетия, в средине 1960-х, Иванов шлёт в Индию сыну художника, Святославу Рериху, привет и книжные дары».
Здесь мы позволим себе небольшое замечание. Знакомясь с текстами газетных статей В.Н. Иванова, опубликованными в харбинской прессе, невольно приходишь к мысли о том, что писатель был «рерихианцем» задолго до знакомства с самим художником. Идеи, высказываемые Всеволодом Никаноровичем, настолько причудливы, что о них никак не скажешь, например, что они «носились в воздухе».
Весной 1929 г. в газете «Гун-Бао» вышло пять очерков Иванова под общим названием «К Новой России», содержание которых В.А. Росов совершенно безосновательно сближает с «формулами философа Ильина о России». Иван Александрович тут, конечно, совершенно ни при чем.
В этих «витиеватых» (по верному замечанию В.А. Росова) статьях В.Н. Иванова гнездятся совершенно иные смыслы.



Всеволод Никанорович Иванов. Харбин. 1930-е годы.

В одной из статей цикла «Диалог о старом и новом» («Гун-Бао». Харбин. 19.3.1929) автор ведет диалог с воображаемым собеседником:
«Революционные шаманы потонут в своих камланиях, замолкнут обломавшие свои языки российские интеллигенты, и пожалуйте трудиться, трудиться и трудиться… И знаете, что во всей этой истории самое приятное?
– Да?
– Что новая-то Россия как-то примыкает к старой… Консерватизм, в настоящем живом своём духе, сливается с новыми идеями… Оправдывается этим революция, поскольку с неё снимается обвинение, что она опровергает старое, а с оправданием революции – идёт великое национальное примирение…
– Между шаманами?..
– Нет, между шаманами примирения быть не может… Но кончается наше средневековье и идёт великолепная русская просвещённость…
Новая Россия встаёт, как феникс из пепла, очищенная, осознанная и примирённая…
– Примирённая? Опять то же? Помните, вы уж писали как-то, что видели сон о том, как Ленин, гуляя, беседует с Сергием Радонежским? Не это ли?..
– Не знаю, не знаю, право… Уж вы очень остро ставите вопросы… Скажу только, как некий новый Панглосс, что, устремляя свой взор не на будущее, ещё неизвестное, но в отложенное в памяти прошлое, не могу не установить, что всё к лучшему в этом лучшем из мiров… Знание, знание, знание – и остальное приложится…
– А шаманы?
– А шаманы – мы будем держать их в музеях искусства и в своих кабинетах, куда надо уйти время от времени, чтобы освежиться и набраться полёта дум для новой мелкой работы…»
После прочтения такого невольно напрашивается вывод о том, что писатель и художник, будучи еще незнакомы друг с другом, поджигали одну свечку с двух сторон.
Это, в свою очередь, дает простор для размышлений: уж не одна ли рука направляла этих людей, настолько, с одной стороны, искусственными и противоестественными были их мысли (Ленин и Преподобный Сергий), а с другой, тут ведь совершенно явен устряловский голос за сценой…



Впоследствии текст рижской брошюры 1937 г. В.С. Иванова стал центральным произведением наиболее крупной книги о Н.К. Рерихе, напечатанной в той же Риге в 1939 году.

В 1945-м, десять спустя после Н.В. Устрялова, в СССР отправился и В.Н. Иванов. Перед коммунистической властью за ним числились совершенно иные, нежели у его старшего товарища, заслуги. Да и времена были другие.
В воспоминаниях об этом «загадочном человеке», которые оставил уже упоминавшийся нами хабаровский историк В.В. Иванов-Ардашев, приведено одно любопытное свидетельство – отрывок из письма к автору писателя и востоковеда Георгия Георгиевича Пермякова (1917–2005).
Человек он был примечательный. Родился в Никольске-Уссурийском в семье фабриканта и столбовой дворянки. После гражданской войны семья выехала в Харбин, а уже в 1933 г. 16-летний Георгий Пермяков получил советскую «краснокожую паспортину». Окончил частную школу, учился в Восточном институте Святого Владимiра. Еще будучи школьником, поступил на службу в советское консульство в Харбине, став в марте 1942-го штатным переводчиком. В 1945 г. Г.Г. Пермяков был заместителем начальника штаба обороны Харбина, способствуя занятию его Красной армией.
В декабре он выехал в Хабаровск, где был назначен личным переводчиком к находившемуся в советском плену последнему Императору Цинской (1908-1912) и Маньчжурской (1934-1945) Империй Пу И (1906–1967). Записанная переводчиком, а фактически, конечно, соглядатаем, биография Императора в 1945 г. была доставлена лично Сталину. В архиве Пермякова сохранились написанные Пу И очерки о Китае с иллюстрациями автора.



Георгий Георгиевич Пермяков в Харбине и в Хабаровске.

Будучи, по его словам, «сотрудником органов», Пермяков участвовал в московском атамана Г.М. Семенова (1946 г.), Токийском (1946-1948 гг.) и Хабаровском бактериологическом (1949 г.) процессах.
После того, как в 1950 г. Император Пу И, вопреки его просьбе, был этапирован в Китай, где до 1959 г. находился в заключении, Г.Г. Пермяков преподавал в Хабаровске восточные языки, подготовив около тысячи китаистов и японистов.
Именно этот человек написал В.В. Иванову-Ардашеву письмо, в котором рассказал, по просьбе последнего, что он знает о неафишируемой части биографии «загадочного человека»:
«Всеволод Никанорович Иванов был советский разведчик в Китае, по военной линии и по линии демиургов антисоветской пропаганды. Тяньцзин, Харбин, Шанхай, Пекин, Нанкин. Его личное дело... лежит в КГБ СССР, обратитесь туда, и у вас будет прекрасная тема для написания о нем повести. Он мой крёстный; мы дружили, он учился у меня китайскому, 1952-54 годы. Я знаком с ним с 1925, когда уже соображал, что к чему».

http://debri-dv.com/article/10930/pervym_shtirlicem_byl_vsevolod_ivanov
https://ru.wikipedia.org/wiki/Иванов,_Всеволод_Никанорович



Всеволод Никанорович Иванов. 1960-е годы.

Скончался Всеволод Никанорович 9 декабря 1971 г. в Хабаровске и был похоронен на аллее писателей Центрального кладбища.
В 2018 году президиум Хабаровского краевого отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры выступил с заявлением, в котором говорилось, что могила Вс.Н. Иванова подверглась акту вандализма: был сбит барельеф писателя – металлический профиль, выброшена за ограду скамейка, нарушены и разобраны элементы архитектуры исторического некрополя захоронения, на части некрополя произвели два захоронения с его частичным демонтажем…



Продолжение следует.
Tags: Н.К. Рерих, Цареубийство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments