sergey_v_fomin (sergey_v_fomin) wrote,
sergey_v_fomin
sergey_v_fomin

ХОЖЕНИЕ К АГАФЬЕ ЛЫКОВОЙ (7)




ХОЖЕНИЕ
старообрядца Александра Лебедева
на Каа-Хем-реку и в горы Саянские
в лето от Сотворения мiра 7497-е,
от Рождества же Христова 1989-е
(продолжение)


Приехал за нами лесник Николай Артемонович Мурачев. Накануне, воспользовавшись попутной лодкой, Лев Степанович послал записку ему в Ужеп, чтобы он нам помог выбраться из Чёдуралыга. В тайге, кроме рек, дорог нет. Ждать же десять дней вертолета мы, конечно, не можем.
… Перед нами река. Садимся в узкую лодку, длиной метров девять с высокими, почти что вертикальными бортами.




Плыть нам по Каа-Хему вниз километров семнадцать. Кругом покрытые лесом высокие горы, иногда отвесные скалы.
Прекрасная погода, голубое небо, легкий ветерок – красота удивительная.




Приплыли в Усть-Ужеп, где живет наш лодочник. Нужно заправиться бензином.
Еще в Москве Лев Степанович Рассказывал мне о местном наставнике Макарии Ермогеновиче Рукавишникове. К нему я и отправился, не теряя времени.
Войдя через калитку во двор, я увидел женщину. Поздоровавшись и отрекомендовавшись, спросил Макария Ермогеновича, которого, увы, не оказалось дома. Он был в тайге. Хозяйка меня приняла осторожно. В дом не пригласила. На вопрос – где бы побеседовать, открыла амбар. «Давайте здесь, здесь поговорим». Вскоре к нам пришла и ее соседка – мать нашего лодочника. Разговаривали мы часа полтора. Хозяйка всё сокрушалась, что мужа дома нет: «Вот уж он бы с вами поговорил».
Расставалась она со мной совсем по-другому. Предложила взять орехов, но сумки у нее не было. Хозяйка засуетилась, нашла сумку, и со словами: «Простите уж, орехи-то прошлогодние», – собрала мне гостинец из стоящего рядом мешка.
– Спаси Христос – мне не до роскоши.
– Приезжайте. Будете у нас – заходите.
– С большим удовольствием, коль Бог приведет.
Прощаемся, я спешу к берегу.
Кормчий везет нас только до порога. Это километров пять. Дальше лодка пройти не может.
– Николай Артемонович, а были ли смельчаки, которые на лодках проходили порог?
– Не знаю таких. Там не проплывешь. Дальше пойдете берегом, дорогой.




Здесь у излучины стоит охотничья избушка. В ней нары, покрытые сеном.. железная печка. Воткнутый в чурбан топор, рядом охапка дров, спички на полочке. На подоконнике небольшая парафиновая свеча.
Расположившись, варим кашу. Пьем чай и идем смотреть порог, шум которого отчетливо слышен, хотя до него больше километра. Это первый и самый большой порог на Каа-Хеме – Байбальский. От него вниз по реке на протяжении почти что тридцати километров идут пороги меньшей величины. С приближением к порогу шум нарастает.
Я никогда не видел порога и представить его себе заранее не мог. Но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания!




Стоял жуткий грохот. Разговаривать было невозможно. Глазам предстала страшная картина рассвирепевшего Енисея, покрытого белой пеной, из которой вздымались валуны величиной с дом. Всё вокруг крутилось и стремительно куда-то неслось в вихре. Какая-то лесина, прыгая в волнах, вставала порой вертикально и снова падала, крутясь в водоворотах.



И только острые скальные пики, торчащие из воды, словно зубы в пасти диковинного зверя, стояли насмерть посреди этой бешеной стихии. Поскользнись на мокром камне – погибнешь у всех на глазах. Никто тебе не поможет. В лучшем случае мелькнет голова в пенном хаосе – и всё. Спотыкаясь, вздыбливаясь!
Еще в Чёдуралыге мне рассказывали про это страшное место. Много здесь погибло старообрядцев. Их здесь казнили во время гонений, а уж в тридцатые годы...




Возвращаясь к избушке, набрали грибов. В основном попадались солонухи, но встречались и правские грузди – бело-желтые, лохматые снизу. Вот бы насолить их с кадочку. Но, как известно, «за морем телушка – полушка да рубль перевоз». Нам же нужны грибы на суп, а вот их здесь как раз и нет. Нашли всего несколько подберезовиков, моховичков и мокрух.
Приятно сидеть у костра. Пить чай, разговаривать. Кругом густая тьма. Завтра утром – в поход. Спим в избушке. Шумит ветер. Что там тебя ждет…



У охотничьей избушки на пороге. Рисунок Эльвиры Мотаковой.

6 августа. Проснулся раньше всех. Сегодня воскресенье. Обедню служат в церкви. Кладу поклоны. Но вот и все встают. Начинается обычная суета. Решили пересмотреть и уровнять рюкзаки.
Ну, Господи, благослови! В путь. Покидаем многострадальный Байбалык. Помяни, Господи, погибших здесь православных христиан!
Дорога идет вдоль Каа-Хема. Кругом густая тайга. Иногда взлетают рябчики и садятся на ветки. Я иду в кедах, в которых был вполне уверен. Странная это обувь. Оказывается, она годится только для ходьбы по городскому асфальту, а вот в поход лучше не брать. При первой же серьезной нагрузке (мой рюкзак весит около тридцати килограммов) кеды вышли из строя – протерлась стелька. Вынужден был идти босиком и только на привале сделал стельку из бересты и тогда обулся.




Прошли мы километров двадцать, когда нас догнал мотоцикл, который вела молодая женщина. Впереди нее на бензобаке примостился мальчик лет пяти. Сзади сидел муж и держал ребенка, завернутого в одеяло. Он носил бороду, а, стало быть, из старообрядцев. Звали его, как выяснилось, Алексеем, а супругу Полиной. Поравнявшись с нами, предложили кому-нибудь из нас сесть в коляску, но мы порешили положить туда рюкзаки. Сами-то и так дойдем.
Много мне приходилось в европейской России «голосовать» на дорогах. Чаще приходится слышать шелест покрышек проносящихся мимо тебя машин, нежели скрип тормозов. Другое дело такие вот христиане. И садиться-то толком некуда и дорога далеко не асфальт, а все же предлагают. И совершают это доброе дело безкорыстно.
Сложив все пять рюкзаков на коляску, сказал супругам: «Я вас, пожалуй, награжу». На что Алексей ответил настороженно и категорично: «Нам ничего не надо».
– Ну что же вы говорите – не надо, когда не знаете, что я вам хочу дать.
Достав из кармана небольшой сверточек, разворачиваю и даю им по нательному кресту. Алексею мужской, Полине – женский. Они, конечно, удивлены такому обороту дела на таежной дороге. Дивятся чуду.
Рассматривают и выбирают себе два мужских креста. Надо сказать, что и на Чёдуралыге брали тоже кресты только мужские. Разница между мужским и женским крестами лишь в том, что последний более округлый.
Без рюкзаков, конечно, идти стало вольготней. До Сизима, куда мы держим путь, осталось не так уж далеко: каких-нибудь девять километров.
Вскоре возвращается и Алексей, сажает наших женщин и увозит.
Самые тяжелый последние километры. Но тут снова появляется Алексей и забирает нас всех. Так кончается наш сегодняшний пеший поход. Едем с ветерком.
В Сизиме, прощаясь с Алексеем, я попросил его собрать вечером старообрядцев у него дома, если, конечно, это можно. Побеседуем, у меня есть, что им показать и рассказать. Условились на девять вечера.
Поселок Сизим, куда нас вывела таежная дорога, стоит на притоке Каа-Хема, речке кристальной чистоты. В нем несколько улиц. Дома деревянные. На улице встречаются мужики с окладистыми бородами. Но многие при этом ходят с папиросой в зубах, что вызывает неприятное чувство. Как их называть, не знаю. Есть в Сизиме и аэропорт, из которого мы завтра должны лететь в Сарак-Сеп.



Село Сизим, входящее в состав Каа-Хемского района Тувы.

До завтрашнего утра для отдыха нам посоветовали пойти в лесничество. Большой пятистенный дом, несколько вытянутый и вследствие этого похожий на барак. Забор из красных досок лиственницы, загорелых на солнце.
Дверь в лесничество не заперта. Две комнаты, заставленные письменными столами, да куча бумаг на них. Рядом, за стенкой, занимая четверть этого большого дома, жилая комната. Здесь, как мы потом узнали, обитал лесничий. Двери тоже не заперты. В коридоре и двух комнатах хаос. Чувствуется лесничий мужик холостой. Живет свободно. Прибирать у него в доме некому, а ему самому, видно, некогда заниматься такими пустяками.
Что нам делать и где располагаться? Этот вопрос мы обсуждали во дворе, где еще лежали наши тяжелые рюкзаки, поднимать которые почему-то не хотелось. И тут я увидел женщину, появившуюся из-за дома. Она стояла и внимательно рассматривала пришельцев, потом не спеша подошла к нам. Поздоровались и познакомились. И Лев Степанович попросил Устинию (так звали новую нашу знакомую) взять над нами шефство.
Мне кажется, такое поручение ее устраивало, и она сейчас же велела располагаться нам в конторе, ужин готовить на газовой плите.
Сама Устиния, жена лесника Николая, жила во второй половине дома. Женщина она молодая, энергичная, лет тридцати пяти, словоохотливая. Очень ей подходила ее фамилия – Борзенко.
Расположившись в конторе, рядом с письменными столами, и расстелив на полу какой-то брезент, мы повалились на пол. Но отдыхать нам долго не пришлось. Устиния пришла раз, проверила, как мы себя чувствуем здесь, в новых условиях, пришла другой, сказала, что затопить нам собирается баню. Одним словом, с женщинами не отдохнешь. Вечно давай это, давай то. Никакого покоя. Да и пообщаться интересно.
Устиния – старообрядка, не приемлющая священство. Безпоповка.
Затопив баню, снова прибежала к нам в контору. И пошел у нас интересный разговор о церковной жизни. Сначала она слушала, вставляя иногда свои замечания или реплики, а вот когда я стал ей показывать фотохронику жизни нашей Старообрядческой Церкви, Устиния вдруг решительно и твердо сказала:
– Всё это вранье.
– Как вранье?
– А вот так! Всё это! И бороды здесь все приклеены!
– А у меня борода тоже приклеена?!
– У тебя – нет, а вот у них, – показывает пальцем на наших иерархов в церковном календаре, – приклеена»,.
– Устиния, откуда у тебя такое представление?
– Я как-то в никонианской церкви была и видела, как священник, такой красивый, видный мужчина, отслужил обедню, положил бороду в карман, сел в лимузин и уехал. Понял?! И всё, что ты мне тут показываешь, – неправда.
Попробуй ее теперь убеди, что не все священники такие, как тот поп, что нет у нас священников с приклеенной бородой. Она и слушать ничего не хотела. Как «аспид глухой, затыкающий уши свои да не слышит гласа обавающего», так и она: «Вранье! Вранье! Вранье!»
Услыхав такое, я убрал календарь. Еще этого не хватало, чтобы поносили наших иерархов все, кому не лень. Это уж слишком. Не стал я больше убеждать Устинию, давно наслышавшись, что безпоповцы крайне упрямый народ и слушать истину не хотят.
Да и с какой стати я буду перед ней рассыпаться? Не веришь – и не верь.
Устиния ушла смотреть баню. Лев Степанович, воспользовавшись ее отсутствием, заметил, что я очень невыдержанный, нет у меня терпения вести спор.
– Согласен, Лев Степанович, что и невыдержанный, и практики нет, и многого другого, но Устиния наших иерархов поносит. Не хочу я с ней и разговаривать!
– Ах, Александр Семенович, вы должны иметь безконечное терпение к таким людям, как Устиния, и всегда искать к ним особый подход.
– Но, Лев Степанович, объяснять ей, что воду в ступе толочь. Слушать она всё равно не будет. Для нее бело – черно и черно – бело.
Устиния приходит вскоре. Разговор начинает Лев Степанович, подключаюсь и я. Но опять нет и нет! Тут я ее спрашиваю: «Устиния, а ты веришь, что на Луну летали?» – «Нет! Всё это вранье! Ты мне еще скажешь, что Земля вертится? Да?» Такого мы с Черепановым совсем уж не ожидали...
Нужно сказать, что Устиния женщина вовсе не темная. Она окончила сельскохозяйственный техникум, работает ветеринаром. По натуре человек добрый, приветливый. А вот спор она вела страстно, горячо, решительно и вдохновенно. Когда меня не было, она сказала обо мне Льву Степановичу: «Правильно написано в Священном Писании: настанет день, когда придут в благообразном образе и будут звать в церковь. Вот он и наступил».



Сизим зимой.

Устиния зовет всех в баню. Проводив Черепанова с Пролецким, сам я в баню не пошел, ведь было воскресенье. Решил посмотреть поселок. Выйдя из дома, увидел наших женщин, стирающих рубашки. Здесь же стояла и Устиния с мужем. Он был слегка под хмельком.
– А почему же вы в баню не идете вместе с Черепановым? – спросила Устинья.
– Я по воскресеньям в баню не хожу. Ты же вот не моешься сегодня в бане?
Устинья смотрит на меня внимательно:
– Мне еще бабушка говорила, что человек, моющийся в воскресенье в бане, всё равно что в собственной крови моется.
– Ну, вот видишь, всё-то ты знаешь, а спрашиваешь. Надо, Устиния, закон соблюдать и не топить бань по воскресным дням, дабы не быть причастным к беззаконию. Понятно?
Услышав это, муж Устиньи, Николай спросил меня: «А ты соблюдаешь закон?» – «Да, вот, видишь, не стираю рубах в воскресенье».
Когда я вернулся, Лев Степанович с Николаем Петровичем уже пришли из бани и молча сидели на стульях. Они мне живо напомнили мое детство. В суббту в деревне бабушка топила баню. Первыми ходили мыться всегда мужики. После бани садились по лавкам все мои дядья с дедом и я.
Как сейчас вижу… В избе полумрак. Полная тишина, и только сверчок тихонько стрекочет под печкой. Горит перед Образом лампада, бросая тени по стенам. Полнейший покой. Никто – ни слова. И видно, как струйки пара поднимаются от распаренных мужиков. Даже шевелиться не хочется. Все в каком-то оцепенении. И так до самого прихода женщин. Тут уже кончался всякий покой.
Вот и наши размякшие, распаренные, красные мужики, отдыхая после сегодняшнего похода, сидели так же.
– Ах, Семеныч! Какая баня! Ты просто полжизни потерял!
– С легким паром, ребята!
В девять вечера, видя, что Алексей не идет, я иду к нему сам.
Хозяин поосторожничал и никого, конечно, не позвал. Семья у Полины большая. Детей шесть человек, две бабушки да сами. Всего десять. Настоящая семья старообрядца. Встретили меня приветливо. В доме чисто и опрятно. Разговаривали часа полтора. Проговорили бы и еще, да уже было поздно.
На улице – полная темнота. Дорогу можно было нащупать только ногами. Вскоре догнала меня машина, на которой ехал наш лесник с Черепановым. Они ездили к Филарету, который выдал отца Палладия властям в 1930-е годы.
– Ну как, Лев Степанович, видались с Филаретом?
– Да, поговорили. Ему уже под семьдесят.
– Какие же впечатления?
– А какие могут быть впечатления. Предательство оно и есть предательство. Старик оправдывался, конечно, но нет ему оправдания.
– Как же он его выдал?
– Приехал к Палладию будто бы на исповедь, а сам скрутил его и на лошади отвез властям. Вот и всё…




По приезду домой мы были приглашены нашей хозяйкой к ужину. Устинья нажарила хариусов. Вот тут-то я его и попробовал. Рыба прекрасная! Хозяйка как-то пообмякла, разговаривала теперь спокойней и терпимей. Смеялась. Я спросил Николая, как у них здесь с медведями? Тут Устинья поведала, что прошлой осенью медведь пришел к ней прямо во двор.
– Я уже спать легла. Николай-то в тайге был. Знает медведь, когда приходить. Слышу, во дворе залаяла собака. Лает и лает. Я в одной сорочке вышла: «Замолчи ты! Что привязалась?!» А тут вдруг корова заорала дурным голосом. Я в хлев. А медведь сидит уже верхом на корове. Вот и запустила я в него камнем. Медведь с коровы слез, корова бежать. Я тоже. Повисла на заборе в одной сорочке. Медведь за коровой, а я за ружьем. Выбежала и давай палить! Отбила-таки корову, а она, бедная, вся в крови! Что тут было! Давай ее перевязывать. Выхаживали мы ее два месяца. Но потом так и пришлось ее сдать.
– А как же медведь?
– А медведь на следующий день задрал корову в другом дворе. Его, наверное, от ягод уже тошнило – мяса захотел. Встретила меня на улице соседка Татьяна и говорит, что вчера у Ксении корова телилась, да так тяжело теленочка рожала, больно ревела. А я ей: «Тань, а не медведь помогал?» – «Да ну что ты, – говорит, – какой медведь». А у Ксении медведь корову-то и задрал. Мужики вечером решили подкараулить его на этой корове. Вот здесь у нас собирались, еще светло было, а медведь-то уж ее опять пришел жрать. Тут они его и застрелили.
Наслушавшись этих страшных рассказов, пошли мы спать. Был уже совершенный мрак. В такую темень что медведю и не прийти.



В Сизиме до сей поры живут старообрядцы, сохранив уклад древнерусской жизни. Мужчины здесь с бородами. Замужние женщины носят темные платки, повязанные на традиционные головные уборы шамшуры.

7 августа. Утром Николай отвез нас в аэропорт к самолету. Около порта, заметив новых людей, подошел к нам председатель Сизимского райисполкома. И началось: «Кто такие? Как попали в погранзону? Есть ли у вас на это положенные документы?» Документов у нас, конечно, нет, да и залетели мы сюда нелегально на пожарном вертолете. Всё это нам грозило длительным разбирательством. Спасло нас от неприятностей имя Агафьи. Узнав, что мы прилетели сюда по Агафьиному делу, мэр Сизима сменил гнев на милость. Слава Богу – отстал!
Итак, прощай, Тува! Как интересно было побывать здесь. Посмотреть тихую женскую обитель, необычное одеяние монахинь. А знакомство с местным пением?
Отрадно видеть, что оно всё то же, сохранено в дораскольной чистоте. Сохранены и обычаи. Здесь старообрядцы живут натуральным хозяйством, даже паспортов не имеют и денег не приемлют. Пенсий не получают. Это ли не интересно в наш век, когда кругом только и видишь одну погоню за наживой! И ничего больше.
По словам Максимилы: «У нас здесь только один Абрам (Авраам) пенсию получает, так мы с ним не молимся». А Николай, что руку себе отхватил топором? Вот характеры! Попробуй такие найди в Европе!
А трагедия с Байбалыком в 30-е годы? Каа-Хем с его порогами, горами, тайгой? Все это еще предстоит продумать и понять.
Но вот и Абакан. Здесь нам необходимо найти следы Агафьи. С этой целью нужно отыскать туристов, с которыми она сплавлялась на плотах.



Продолжение следует.
Tags: Бумаги из старого сундука
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments