July 2nd, 2020

РОССIЙСКАЯ ИМПЕРIЯ и||und DEUTCHES REICH (4)




«Лукавый» (окончание)


И тут самое время разобраться в том, кем на самом деле был Великий Князь Николай Николаевич, в чьих интересах он действовал и т.д. Интересоваться этим начали еще его современники, те, которые его знали лично и даже служили под его началом.
Даже не принимая в расчет его врагов, большинство современников единодушны в отрицательных оценках Николая Николаевича. Более того, с целым рядом нелецеприятных оценок должны были согласиться и сотрудники Великого Князя. Непоколебимой осталась, похоже, лишь одна его характеристика: «Самый высокий мужчина в Зимнем Дворце» (Великий Князь Александр Михайлович. «Воспоминания». С. 45). Да и как тут было спорить:198 сантиметров говорили сами за себя.
«Удивительно он резок, упрям и бездарен», – характеризовал Николая Николаевича П.А. Столыпин (М.П. Бок «П.А. Столыпин. Воспоминания о моем отце». М. 1992. С. 230).
«Он натворил и, вероятно, еще натворит много бед России…», – предупреждал в июне 1907 г. граф С.Ю. Витте. И его предсказание сбылось («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания. Т. 2. СПб. 2003. С. 16).
«Лукавый» – такое прозвище, по свидетельству русского военного агента во Франции графа А.А. Игнатьева, получил Великий Князь в Русской армии (Граф Алексей Игнатьев «50 лет в строю Воспоминания». М. 2002. С. 301-302).
Давно и близко знавший его директор Пажеского корпуса генерал от инфантерии Н.А. Епанчин называл его и вовсе «ничтожным» (Н.А. Епанчин «На службе трех Императоров». С. 400).




«О Великом Князе, – писали в эмиграции, – шла молва, как о чрезвычайно строгом, вспыльчивом, а подчас и резком начальнике» (А.А. Левицкий «Ординарческая служба при Великом Князе Николае Николаевиче. (Личные воспоминания)» // «Военная Быль». Париж. № 26. С. 13).
«К Великому Князю Николаю Николаевичу, – вспоминал участник Великой и гражданской войн офицер Э.Н. Гиацинтов, – я всегда чувствовал большую антипатию. Очень высокого роста, носящий всегда форму Лейб-Гвардии Гусарского Его Величества полка с большим плюмажем на меховой шапке, он был необыкновенно груб, резок и очень строг» (Э.Н. Гиацинтов «Записки белого офицера». СПб. 1992. С. 51-52).
Генерал В.А. Сухомлинов подчеркивал «ограниченные духовные качества» этого «далеко не храброго человека», его «злой и высокомерный характер» (В.А. Сухомлинов «Воспоминания». Минск. 2005. С. 315).



Великий Князь Николай Николаевич старший с Супругой, Великой Княгиней Александрой Петровной и их детьми Николаем и Петром. 1891 г.

Б.А. Энгельгардт, в годы Великой войны занимавший различные должности в штабе Гвардейского корпуса, в до сих пор неопубликованных своих воспоминаниях пишет, что, хорошо зная Великого Князя Николая Николаевича, «большой симпатии» к нему не питал, вследствие его недопустимо грубых манер. «Кричать, швырять на землю стек на смотрах» было для него обычным делом. «…Помню, – пишет мемуарист, – как во время смотра Сводной дивизии в Варшаве он настолько резко обругал полковых командиров, что трое из них сочли себя вынужденными подать в отставку». Для того, чтобы как-то замять это из ряда вон выходящее дело, Великому Князю пришлось через командующего Варшавским военным округом «передать полковым командирам свое сожаление о вырвавшихся у него резкостях» (А.Б. Николаев «Воспоминания Б.А. Энгельгардта о Великих Князьях» // «Императорская Фамилия в истории России». СПб. 1999. С. 47).
Еще большие подробности можно почерпнуть из мемуаров другого современника: «Когда Николай Николаевич был генерал-инспектором кавалерии, то он часто производил инспекторские смотры кавалерийским полкам. Особенно педантично, с секундомером в руке проверял он скорость движения каждого всадника на измеренном расстоянии определенным аллюром. Если всадник не проходил это расстояние в определенное время, то Великий Князь выходил из себя. Если же этот недочет повторялся несколькими кавалеристами одного эскадрона, особенно офицерами, то он очень часто в припадке раздражения разражался площадной руганью, обращаясь иногда непосредственно к офицерам. Бывали случаи, что более или менее обезпеченные офицеры, получившие подобное, немедленно уходили с военной службы» (Е.А. Никольский «Записки о прошлом». М. 2007. С. 130).
Не отрицал этого и один из ближайших сотрудников Николая Николаевича – протопресвитер Г. Шавельский: «Рассказы близких к Великому Князю лиц, его бывших сослуживцев и подчиненных, согласно свидетельствуют, что в годы молодости и до женитьбы Великий Князь Николай Николаевич отличался большой невыдержанностью, безудержностью, по временам – грубостью и даже жестокостью. По этому поводу в армии и особенно в Гвардии, с которой была связана вся его служба, ходило множество рассказов, наводивших страх на не знавших близко Великого Князя» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 129).



Великий Князь Николай Николаевич младший. 1871 г.

Многие сторонники Николая Николаевича, не в силах, конечно, отрицать очевидное, утверждали, подобно процитированному выше о. Георгию, будто бы с назначением в 1914 г. на высокий пост поведение его коренным образом изменилось. Но вот свидетельство служившего в Ставке офицера, сделавшего в дневнике в октябре 1915 г. следующую запись: «Все слышали в свое время о горячем, порывистом и несдержанном характере Николая Николаевича. Теперь ему придали благородные черты реформатора армии, ярого сторонника правды, решительного искоренителя лжи, удовлетворяя этим свой запрос на подобные положительные качества, – отсюда легенды не о том, что было и есть, а о том, чего так хотелось бы. До войны отношение к Николаю Николаевичу было двойственное. Армия относилась к нему довольно сдержанно, особенно те части, в которые он в свое время приезжал не в духе, прогонял их с матерною бранью с места смотра и т.п. […], порицая […] распущенную крикливость, несдержанность и неумение выслушать объяснение признанного виновным в нарушении порядка службы» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1914-1915». Минск. 2003. С. 104).
«Нелюбимый сын Великого Князя Николая Николаевича-Старшего, – характеризовал его известный военный историк эмиграции А.А. Керсновский, – он держался особняком в Императорской Фамилии, где пользовался общей неприязнью. Великий Князь не привлек к себе сердец своих подчиненных. Человек необыкновенно грубый и чуждый благородства, он совершенно не считался с воинской этикой и позволял себе самые дикие выходки в отношении подчиненных ему офицеров» (А.А. Керсновский «История Русской Армии». Т. 3. М. 1994. С. 43).



Великий Князь Николай Николаевич в молодости.

В многочисленных воспоминаниях и исторических трудах Великого Князя характеризуют обычно как человека сведущего в военном деле. Однако довольно неплохо знавший Николая Николаевича генерал-адъютант А.Н. Куропаткин, Военный министр в 1898-1904 гг., не раз высказывал свои «самые отрицательные отзывы относительно проектов Николая Николаевича и вообще относительно его различных способностей как военного».
Приводя это мнение министра, граф С.Ю. Витте прибавлял: «Что касается оценки Великого Князя Николая Николаевича как человека, очень мягко выражаясь, самоуверенного и неуравновешенного, с весьма малым запасом логики, я был в этом отношении совершенно согласен с Куропаткиным» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 1. Кн. 2. СПб. 2003. С. 636).
Уже первые месяцы руководства Великим Князем Русской армией в 1914 г. вполне подтвердили предвоенный еще прогноз другого Военного министра, генерала А.Ф. Редигера: «…Полководцев у нас не вижу и не жду многого от искусства в вождении армии» (А.Ф. Редигер «История моей жизни. Воспоминания Военного министра». Т. 1. М. 1999. С. 372).
«…Я лично не ожидал ничего хорошего от назначения Его Высочества Верховным Главнокомандующим», – писал генерал А.А. Мосолов (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Императора». СПб. 1992. С. 88).
«…Великий Князь, будучи неуравновешенным, – описывал стиль его руководства Армией генерал В.Н. Воейков, – поддавался впечатлениям минуты; никогда не имея определенного плана действий, он, под влиянием многочисленных советчиков, нередко отдавал, как говорят французы, “ordre” (приказ), “contre ordre” (отмена) и тем создавал “desordre” (путаница)» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». Гельсингфорс. 1936. С. 133).
«Великий Князь был знатоком конницы, дилетантом в стратегии, совершенным профаном в политике» (А.А. Керсновский «История Русской Армии».Т. 3. С. 131). Однако даже эта характеристика, принадлежавшая А.А. Керсновскому, нуждается, на наш взгляд, в некоторых уточнениях.
Офицер синих кирасир характеризовал Великого Князя, как «кавалериста старой школы и большого приверженца конницы вообще, да к тому же и человека самого по себе очень темпераментного, и, что называется, “лихого”, а потому и требовавшего от нас лихости во что бы то ни стало!» (В.С. Трубецкой «Записки кирасира» // «Наше Наследие». М. 1991. № III. С. 140). Правда, все это во время Великой войны не очень-то пригодилось, но это уже особая тема. И еще одна важная деталь. По словам Князя Гавриила Константиновича, «Николай Николаевич был красив и эффектен верхом. Лихо ездил, хотя лошадей и не любил» (Князь Гавриил Константинович. «В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи». СПб. 1993. С. 129).



Группа командиров Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка (сидят слева направо): барон Ф.Е. Мейендорф, граф И.И. Воронцов-Дашков, Великий Князь Николай Николаевич, князь С.И. Васильчиков; стоят: слева генерал В.Н. Воейков, в центре – князь П.Н. Енгалычев. 1912 г.

Что же касается политики, о которой писал А.А. Керсновский, то она заслуживает особого разговора. Разумеется, если стать на ту точку зрения, что Великий Князь действовал, строго сообразуясь с интересами Самодержавия и России, то вмешательства его в политику выглядят дилетантскими. Правда, последствия не перестают от этого быть крайне вредными, разрушительными.
К 1905 г. относилось два опыта теснейшего взаимодействия Великого Князя с С.Ю. Витте, являвшиеся по сути грубым насилием над Царской волей. Именно две эти фигуры содействовали разрушению заключенного в июле 1905 г. между Российским и Германским Императорами т.н. Биоркского соглашения, что способствовало развязыванию Первой мiровой войны («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 2. СПб. 2003. С. 16, 192, 415-416).
Известный юрист-международник и дипломат профессор барон М.А. Таубе свидетельствовал: «…Против “Бьёрке” и Императорской подписи образовалась коалиция во главе с двоюродным дядей Государя, портсмутским миротворцем и самим министром иностранных дел, которые за неимением лучшего аргумента пустили в ход слух, будто июльское соглашение двух Монархов составлено против Франции и противоречит русским договорным с нею отношениям. Это было явной ложью, ибо декларация упоминала, наоборот, о желательности привлечения Франции к этому русско-германскому пакту» (М.А. Таубе « “Зарницы” воспоминания о трагической судьбе предреволюционной России (1900-1917)». С. 86). Разрыв этого соглашения, по мнению этого дипломата, «сыграл фатальную роль в истории постепенного нарастания европейского конфликта» (Там же. С. 181).
Примечательно, что среди ближайшего своего окружения Николай Николаевич не скрывал этой своей «заслуги». Супруга многолетнего его адъютанта вспоминала: «Великий Князь с подозрением относившийся к немцам, опасался знаков внимания со стороны Кайзера по отношению к нашему Правителю и нашей стране. […] Всё свое влияние он употребил на то, чтобы аннулировать договор» (Ю. Кантакузина «Революционные дни». Гл. 10).
Другое совместное дело Николая Николаевича и С.Ю. Витте – Манифест 17 октября 1905 г., знаменовавший начало конца Российского Самодержавного строя. «Люди, близко знакомые с деятельностью Великого Князя Николая Николаевича еще с 1905 года, – отмечал генерал В.Н. Воейков, – знали, что он использовал свои хорошие отношения с Государем для поддержания предложенного графом Витте дарования Манифеста 17 октября. С тех пор он не прекращал сношений с теми, кто определенно работал против Императора Николая II» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 283).
«Манифест этот, ограничивающий права Самодержавия и создавший Государственную думу, – пишет в своих воспоминаниях А.А. Вырубова, – был дан Государем […] потому, что на этом настаивали Великий Князь Николай Николаевич и граф Витте. […] Государь не сразу согласился на этот шаг […] …Он сомневался, что полная перемена в государственном управлении может принести пользу стране. В конце концов Его склонили подписать манифест» («Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна Танеева (Вырубова) – монахиня Мария». Автор-составитель Юрий Рассулин. СПб. 2005. С. 32).
Последний министр внутренних дел Империи А.Д. Протопопов на допросе в ЧСК 21 июня 1917 г. совершенно определенно заявил: «…Царь говорил, что под сильнейшим давлением Николая Николаевича дано 17-е октября» (А.А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». М. 1965. С. 368). То же самое утверждал и С.Ю. Витте («Красный Архив». Т. 4. Пг. 1924. С. 411-417; Т. 11-12. М.-Л. 1926. С. 44).
Большое впечатление, говорят, произвела на Николая Николаевича встреча с рабочим М.А. Ушаковым, организатором Независимой социальной рабочей партии, состоявшаяся 16 октября, накануне дарования Манифеста. Этот рабочий в присутствии Августейшего дядюшки посмел заявить, что́ произойдет, если Царь не дарует конституцию: «Николая мы не тронем. Он нам не опасен, но мы зарежем Его щенка», т.е. двух-с-половиной-месячного Наследника Алексия (Н.А. Епанчин «На службе трех Императоров». С. 326).
Начальник Дворцовой канцелярии А.А. Мосолов приводит в своих мемуарах рассказ Министра Императорского Двора В.Б. Фредерикса о дальнейших действиях Великого Князя после разговора с этим рабочим. «…Великий Князь, будучи в каком-то неестественном возбуждении, выхватил револьвер и закричал: “Если Государь не примет программы Витте и захочет назначить меня диктатором, я застрелюсь у Него на глазах из этого самого револьвера. [То же самое писала А.А. Вырубова, близкий человек в семье Министра Двора (Верная Богу, Царю и Отечеству. С. 32). – С.Ф.] Надо ехать к Государю. Я заехал к тебе, чтобы сказать то, что только что сказал. Поддержи во что бы то ни стало Витте. Это необходимо для блага нас и России”. И затем вы видели, как он убежал, как сумасшедший. […] Прирожденная ольденбургская истерия» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Император». С. 214-215). Однако дело было, как нам кажется, не в одной лишь истерии…
Возвращаясь после вырванного Манифеста в Петербург, Великий Князь, не без дешевой патетики, говорил С.Ю. Витте: «Сегодня 17 октября и 17-я годовщина того дня, когда в Борках была спасена Династия. Думается мне, что и теперь Династия спасается от не меньшей опасности сегодня происшедшим историческим актом» («Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания». Т. 2. СПб. 2003. С. 229).
По мнению генерала А.А. Мосолова, даже в годы Великой войны «оппозиционные элементы, памятуя ту роль, которую Великий Князь сыграл перед 17 октября, поддерживая Витте, старались использовать его имя для своих целей» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Император». С. 33).



Великие Князья Николай Николаевич и Георгий Михайлович.

Что касается самого Николая Николаевича, то он, сдается нам, не учел всё же одного непреложного факта. Того, что инициатива обычно бывает наказуема. После известного скандала в Думе, возникшей в результате дерзко вырванного им у Царя Манифеста, Великий Князь в 1908 г. вынужден был подать в отставку, уехав в любимую им Францию.
В памфлете французского писателя Луи-Фердинанда Селина «Безделицы для погрома» (1937) имеется один занимательный эпизод, рассказывающий о посещении в 1910 г. Николаем Николаевичем в Ницце известного ювелира Бена Корема, обслуживавшего только элиту и высший свет:
«Среди наших покупателей была одна очень высокопоставленная персона, […] он был […] родным дядей Царя, это был Великий Князь Николай Николаевич. Внешность у него была запоминающаяся... по меньшей мере, два метра росту. Именно этот великан и проиграл окончательно войну, погубив Русскую армию. Ах! Я бы мог им сказать еще в 1910, что он всё потеряет... Он ведь никогда не знал, чего хочет...
Однажды, просто так, от нечего делать, он зашел в нашу лавку... он куда-то спешил, а чтобы войти в дверь, ему нужно было нагнуться... Он здорово стукнулся... Он был явно недоволен... Уселся и начал щупать свою голову...
– Послушайте, Бен Корем, я хотел бы приобрести у вас подарок для одной дамы... Мне нужен браслет...
Ему тут же выносят товар... целые подносы... это было целое состояние... У Корема было на что посмотреть... Он всё осмотрел... порылся... Но ничего не выбрал... Потом поднялся во весь свой огромный рост... И направился к выходу...
– До свиданья!
Бом!.. Он снова трахается о косяк... Потом отскакивает от двери... Оглядывается по сторонам... Снова щупает свой череп. Морщится от боли...
– Ах! Послушайте, дайте мне всё это, Корем!..
Он сгребает все браслеты со стола... наполняет ими все карманы своего пальто...
– Так!.. – говорит он... – Теперь покажите мне еще портсигары!
Ему выносят всё, что есть...
Он какое-то мгновение стоит ошарашенный... золотые коробочки... “оправы” из бриллиантов... потом он начинает их все открывать... и резко закрывать... забавляясь тем, как они щелкают... Плок!.. Плак!.. Плок!.. Плак!.. Плок!.. Потом это ему надоедает... Он забирает весь ассортимент... две… или три дюжины... Все это он тоже запихивает в свои карманы, забитые браслетами...
Он встает... Направляется к двери...
– Сир! Сир! Осторожно, голова!.. – Бен Корем даже подпрыгивает...
Великий Князь наклоняется... с улыбкой проходит... Но там, на пороге, он снова оборачивается... взмахивает рукой... Явно намереваясь вернуться в лавку... Бомм! Снова удар по башке! Он хватается за голову двумя руками... отступает...
– Корем! Корем!.. Пошлите ваш счет в Санкт-Петербург! Моему Племяннику... Он разберется... Сам!.. там!.. Так будет лучше!.. Так будет лучше всего!..
Вот это прихоть!.. […] Бедный Николай Николаевич, он был так своенравен и капризен...
По какой-то иронии судьбы его большой дворец на Неве в 18-м году превратили в “Институт Мозга”, где теперь занимаются изучением психических явлений.
Это нелепая случайность, но весьма характерная.
– Видишь, как странно устроена жизнь... какую злую шутку сыграла она даже с Великим Князем Николаем Николаевичем, у которого, вообще-то, головы не было вовсе...» (Л.-Ф. Селин «Безделицы для погрома» // «Невский архив. Историко-краеведческий сборник». № 2. М.-СПб. 1995. С. 120).
И еще: платить за разбитые горшки, в том числе и Великим Князем, и тогда, в 1910-м и впоследствии, во время войны, пришлось …Государю.
Продолжая эту великосветскую линию, напомним, что в обществе Николая Николаевича называли «первым русским охотником», «великий гурмэ» и т.п. О другом его увлечении припоминал протопресвитер Шавельский: «Из всех отраслей народной жизни наибольшей любовью Великого Князя пользовалась сельскохозяйственная. В этой области он обладал большими и разносторонними познаниями. […] В его пригородном имении была, думаю, лучшая в России, – не по размерам, а по постановке в ней дела, – молочная ферма […] Ферма устраивалась и велась под личным и постоянным руководством Великого Князя, изучившего в совершенстве молочное дело». Правда, при таком внимании к животным, замечает тот же мемуарист, у него было «теплохладное отношение к требовавшему самых серьезных попечений и коренных реформ положению низших классов и простого народа» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 135, 137).
Как это часто случается, некоторые недостатки бывают продолжением, пусть и не всегда безусловных, достоинств. «Некоторая злобность в нем, – замечает генерал А.А. Мосолов, – мне показалась, на первый взгляд, знаком сильной воли. Очень подкупала в его пользу наружность и некоторая резкость манер, дававшая впечатление решительности» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Императора». С. 87).
«Как все военные, привыкшие иметь дело со строго определенными заданиями, – писал Великий Князь Александр Михайлович, – Николай Николаевич терялся во всех сложных политических положениях, где его манера повышать голос и угрожать наказанием не производила желаемого эффекта» (Великий Князь Александр Михайлович «Воспоминания». С. 139).
Эту характеристику подтверждал и другой его родственник – Князь Гавриил Коyстантинович. По его мнению, Николай Николаевич «совсем не был сильным, волевым человеком, только внешне казался таковым» (Князь Гавриил Константинович «В Мраморном дворце». С. 129).
«Порывистый и чрезвычайно резкий, Великий Князь производил впечатление человека волевого, – отмечал в своей “Истории Русской Армии” А.А. Керсновский. – Но впечатление это было чисто внешнее: ему как раз недоставало именно силы воли, и он всецело находился во все времена во власти своего окружения…» (А.А. Керсновский «История Русской Армии». Т. 3. С. 131).




Более глубокую и, если вдуматься, уничижительную характеристику Николаю Николаевичу дал человек, которому он, несомненно, доверял. Протопресвитер Шавельский утверждал, что Главнокомандующий не был способен «к черновой, усидчивой, продолжительной работе». «Великого Князя Николая Николаевича все считали решительным», однако «его решительность пропадала там, где ему начинала угрожать серьезная опасность». Он «до крайности оберегал свой покой и здоровье», «ни разу не выехал на фронт дальше Ставок Главнокомандующих, боясь шальной пули». «…При больших несчастьях он впадал в панику и бросался плыть по течению, как это не раз случалось во время войны и в начале революции. У Великого Князя было много патриотического восторга, но ему недоставало патриотической жертвенности» (Протопресв. Георгий Шавельский «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 136-138).
«Хваленая решимость Вел. Кн. Николая Николаевича, безудержно сменяющего людей – писал в ноябре 1914 г. наблюдавший за его деятельностью на высоком посту барон Н.Н. Врангель, – в сущности, совсем не полезна для развития всякой деятельности. Бороться надо с фактами, а не с людьми, и смещение кого бы то ни было – хотя бы и виновного – не есть выход из положения. Нужны основные решения, основной план, а потом уже надо выбрать людей для его выполнения» (Барон Н.Н. Врангель «Дни скорби. Дневник 1914-1915 гг.» СПб. 2001. С. 91).
Его нерешительность, помноженная на неверность присяге, в полной мере проявилась в роковом 1917 году.
В августе 1973 г. В.В. Шульгин вспоминал свою беседу за границей, в изгнании, с генералом П.Н. Врангелем, прибавляя, что тот «говорил об этом только очень близким лицам»:
«– Думают, что Великий Князь Николай Николаевич был человеком сильной воли… Но это не так. […] Он, Великий Князь, Николай Николаевич, мог быть резок и даже груб. Он мог ударить хлыстом трубача, подавшего неправильный сигнал… Мог оборвать того или иного офицера… Но в решительную минуту он проявил слабость. С Кавказского фронта, которым он командовал во время февральской революции, он уехал, чтобы принять главное командование над всем фронтом – пост, который он уже занимал раньше, до того как Государь занял его лично. На дороге его, Великого Князя Николая Николаевича, перехватили двое министров Временного правительства (не помню, кто именно – В.Ш.). Они убеждали его, что лицо, принадлежащее Династии Романовых, в настоящее время не может быть Главнокомандующим армией. И убедили…
Я спросил:
– А как надо было поступить?
– Надо было послать к ч…. этих двух министров, приехать в Ставку, стать во главе кавалерии, которая сохранилась… не была разложена… и навести порядок.
Это то, что я слышал от Врангеля. Кажется, он был прав. Позже, когда Великий Князь жил в Крыму, Деникин просил его возглавить Добрармию. Письмо дошло… Его отвезла “Принцесса”, очень пригодная для такой миссии молодая дама, принадлежавшая к “Азбуке” [ Тайная организация белых, возглавлявшаяся В.В. Шульгиным. – С.Ф.], но… Великий Князь прочел… И отказался возглавить Добрармию… Не помню, сделал ли он это в письменной форме, но несомненно сделал.
Послал к ч…. Принцессу и остался в Крыму со своими черногорками» (В.В. Шульгин «Последний очевидец. Мемуары. Очерки. Сны». М. 2002. C. 499-500).



Великий Князь Николай Николаевич с Великой Княгиней Анастасией Николаевной в день их свадьбы. 1907 г.

Имея в виду первые дни после февральского переворота 1917 г., генерал П.Н. Врангель писал: «…Великий Князь решил, избегая лишних осложнений, […] подчиниться. Я считал это решение Великого Князя роковым. Великий Князь был чрезвычайно популярен в армии как среди офицеров, так и среди солдат. С его авторитетом не могли не считаться и все старшие начальники: главнокомандующие фронтов и командующие армиями. Он один еще мог оградить армию от грозившей ей гибели, на открытую с ним борьбу Временное правительство не решилось бы» («Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля». Ч. 1. М. 1992. С. 31).
Увы, ничего подобного не последовало. Было только новое предательство. «Установлена власть в лице нового правительства, – вещал Николай Николаевич в первом своем революционном приказе войскам. – Для пользы нашей родины я, Верховный главнокомандующий, признал ее, показав тем пример нашего воинского долга. Повелеваю всем чинам славной нашей армии и флота неуклонно повиноваться установленному правительству через своих прямых начальников. Только тогда Бог нам даст победу» (А.И. Деникин «Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917 г.» М. 1991. С. 62). Но Бог, как известно, ничего такого им не дал…
Служивший трем Императорам генерал Н.А. Епанчин так комментировал подобного рода документы, нередко выходившие в те клятвопреступные дни из-под пера подобного рода лжеверноподданных: «Поразительно, предав Государя, нарушив присягу, все эти высшие начальники вообразили, что всё это произошло по “Божией воле”; они настойчиво указывали войскам, что “святой долг их оставаться в повиновении законным начальникам”, что “все мы должны свято исполнить свой долг защиты Родины и строго соблюдать дисциплину”, и все в этом роде, и все это, когда эти начальники дали своим подчиненным преступный пример измены и предательства. Они забыли, что пример старших обязателен для младших, а об этом им следовало накрепко подумать до того, как они решились изменить законному Государю, Помазаннику Божию. Забыли они – какой грех “всуе поминать Имя Божие”. Забыли, а вероятно и не знали, слова Спасителя: “Приближаются ко мне люди сии и говорят, Господи, Господи, но сердце их далеко от Меня”. Да, их сердца были далеки от Бога, от Царя, от России» (Н.А. Епанчин «На службе трех Императоров». С. 463).
Николай Николаевич не только отказался воспринять в 1917 г. власть, но и не принял, уже будучи в эмиграции, привезенные следователем Н.А. Соколовым во Францию обнаруженные им под Екатеринбургом фрагменты мощей Царственных Мучеников (Кн. А. Щербатов, Л. Криворучкина-Щербатова «Право на прошлое». М. 2005. С. 453).



Великий Князь Николай Николаевич с супругой Великой Княгиней Анастасией Николаевной в Антибе (Франция). 1920-е годы.

Очевидец, имевший редкую возможность посетить в 1927 г. Николая Николаевича в Антибе, вспоминал: «Супруги старались казаться довольными жизнью, но из разговоров всё яснее становилось, насколько сильно Великий Князь переживал потерю России. Я не удержался и спросил:
– Почему вы не взяли правительство в свои руки в 17-м году?
Он в несвойственной для него грубой манере, глухо ответил:
– Это никого не касается.
И между нами повисла пустота. Я вдруг увидел, что так же пусто в их большом доме. […] От встречи остался горький привкус. Через два года Николай Николаевич умер, на похороны ездил только отец. Вернулся грустным […] Лишь бросил фразу: “Печально и грустно”» (Там же. С. 58).



Продолжение следует.