May 26th, 2020

ВЕРХОВНЫЙ ПРАВИТЕЛЬ И ЦАРСТВЕННЫЕ МУЧЕНИКИ (23)




К СТОЛЕТИЮ УБИЙСТВА АДМИРАЛА А.В.КОЛЧАКА


В намерения наши, как мы уже писали ранее, не входит реконструкция самого убийства Верховного Правителя. Делать это на основании официально дозволенных воспоминаний самих преступников, писавших, как, наверное, уже убедились читатели, вещи часто совершенно противоположные, – значит усугублять обман, сужая возможность, а то и вообще закрывая путь к свободному обсуждению, осмыслению и пониманию в действительности имевших место действий и событий.
Оставаясь в целом в плену прежних подходов, некоторым исследователям удалось всё же заметить и обратить внимание на необъяснимые (если оставаться в рамках закрепленной в массовом сознании концепции обычного «расстрела») странности, которые даже сами по себе помогают нам расстаться с рукотворной иллюзией, приближая нас к разрешению загадки, что же на самом деле произошло в ту ночь с 6 на 7 февраля 1920 г. в Иркутске.
Начнем с места события. Аксиомой считается, что убили за пределами тюрьмы. По одним данным прямо у проруби, по другим – на некотором расстоянии; тела же к ней подвезли потом, пустив их под лед.
В вышедшей в 2004 г. «Иркутской летописи» историк Ю.П. Колмаков приводит (С. 721) воспоминания Екатерины Сергеевны Петелиной, вдовы коменданта города М.Х. Петелина: «6 февраля 1920 г. с тыльной стороны тюрьмы на небольшом возвышении была приготовлена расстрельная площадка, а напротив Знаменского монастыря во льду Ангары сделана прорубь. Ранним утром 7 февраля А.В. Колчак и В.Н. Пепеляев были выведены через задние ворота тюрьмы и приведены на расстрельную площадку, где приговор привели в исполнение. После констатации смерти оба тела погрузили на сани отвезли на берег Ангары в сопровождении конвойной команды, а затем опустили в прорубь».
Подтверждение этому встречаем мы и в рассказе 1960-х гг. одного из руководителей акции, начальника Иркутского гарнизона И.Н. Бурсака. «Бурсак, – сообщал иркутский историк Г.А. Вендрих, – провел меня позади тюрьмы, остановился напротив Знаменского монастыря, указал земляной бугор, послуживший “стенкой”, и сказал слова, которые я меньше всего ожидал от него услышать: “Здесь окончил свой скорбный путь адмирал”».
Тот же Бурсак упоминает еще об одной детали, не встречающейся у других его подельников: «…Кладем трупы на сани розвальни, подвозим к реке и спускаем в прорубь». Видимо, это не случайно: именно приглашенный Бурсаком Еремей Ербанов (выправивший ему перед этим документы, по которым он жил всю оставшуюся жизнь) привел двух соплеменников-бурят с лошадьми, запряженными в сани.



Знаменский женский монастырь считается одним из старейших в Сибири. Основан он был в 1689 г. на правом берегу Ангары при впадении ее в Ушаковку. Первые постройки были деревянными; каменный Знаменский храм был возведен в 1762 г. В подсоветское время это была единственная действующая церковь в епархии, однако в 1934 г. и ее закрыли, возвратив Церкви в 1945 г. Монашеская жизнь в обители была восстановлена в годы перестройки. В 1990 г. сюда перенесли обнаруженные в Ярославле мощи Святителя Иннокентия Иркутского – первого Архиерея Восточной Сибири.

А теперь поговорим о проруби.
По словам одних, она была приготовлена загодя самими убийцами; по уверению других – воспользовались уже готовой, вырубленной насельницами обители. «Напротив Знаменского монастыря, – рассказывал И.Н. Бурсак, – была большая прорубь. Там монашки брали воду. Вот в эту прорубь и протолкнули вначале Пепеляева, а затем Колчака вперёд головой».
«По Бурсаку, – справедливо сомневается писатель В.И. Привалихин, – выходит, что, готовя расстрел, не позаботились даже о том, чтобы загодя выдолбить во льду свою прорубь. Для того, чтобы “концы в воду”. Воспользовались для своих дел прорубью инокинь Знаменского монастыря. Да уж нет. Уж, наверно, если готовились к ликвидации, а потом к “концам в воду”, то подсуетились для такого дела основательно. Свою прорубь приготовили.
И не совсем рядом с прорубью монахинь должна была быть эта своя спецпрорубь. Скажем так, чрезвычайная прорубь. Ведь приди утром монахини по воду к привычной проруби, какую бы картину они узрели на месте расстрела? Снег утоптан, взрыт, кровь, гильзы.
И только ли это? Какие-то, неведомо откуда привезённые сани-розвальни (кто в них впрягался, – кони, люди? – куда они потом исчезли?!), на которых подвозили к проруби расстрелянных. Правда, а куда подевались сани, на которых подвозили трупы к ангарской проруби? Молчание об этом»:

https://litrossia.ru/item/475-oldarchive/
Прорубь же, между тем, особенно учитывая время года и место, – вещь весьма важная. Согласно данным синоптических наблюдений, температура в Иркутске 6 февраля в 1920 г. в 22 часа была – 33,4° С, а 7 февраля в 8 утра – 37,3° С при северо-восточном ветре скоростью в 1 метр в секунду:
https://cyberleninka.ru/article/n/raspyatyy-istoriey-o-zhizni-i-smerti-a-v-kolchaka
В таких условиях прорубь мало вырубить, за ней еще и постоянно следить необходимо: чуть что – затянет льдом и тогда – начинай всё заново.
Не забудем, однако, что как раз в это время (в январе 1920 г.) «Знаменский девий монастырь [был] занят советскими войсками, в числе которых есть монголы, китайцы. Монашек переместили в какое-то одно из помещений, беженцев перевели в другое место. Ограда монастыря – военный лагерь с пушками, пулеметами, аэропланами. Тихое течение монастырской жизни нарушено» (Н.С. Романов «Летопись города Иркутска за 1902-1924 гг.». Иркутск 1994. С. 392). Так что никакой «тихой обители» в то время уже не существовало, а потому скрываться-маскироваться не было необходимости.



Знаменский монастырь. Современный снимок с установленным на месте предполагаемого расстрела адмирала А.В. Колчака крестом.

И вот тут исследователь Иркутской драмы писатель и журналист В.И. Привалихин обращает внимание еще на два любопытных факта.
Первый: тройной винтовочный залп с близкого расстояния. «После первого залпа, – утверждает И.Н. Бурсак, – сделали ещё два по лежачим – для верности». (Казалось бы, что за «верность», если всё равно предстоит спускать под лёд?)
Второй: «приглашение на казнь» врача Федора Васильевича Гусарова, того самого, о котором мы обещали рассказать поподробнее. Теперь вот пришло время.
Родился он в Петербурге 15 апреля 1875 г.; в 1893 г. окончил гимназию, а в 1899 г. – Военно-медицинскую академию. К революционной деятельности приобщился еще будучи гимназистом. В конце концов, он стал членом Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».
С Лениным сошелся в дни зарождения газеты «Искра», обезпечивая в составе транспортного бюро доставку ее из Пруссии в Россию. Пользуясь защитой военного мундира, служа в Вильне, часто ездил с партийными поручениями в Ригу, Петербург и Варшаву.
После II съезда РСДРП Ф.В. Гусаров – член ЦК, в котором он руководил военным отделом. Ленин высоко ценил эту его деятельность. Летом 1906 г., с началом военного восстания в Кронштадте, его направляют туда для руководства взбунтовавшимися солдатами и матросами. После подавления выступления Гусаров был предан суду, приговорив в сентябре 1907 г. в восьми годам каторжных работ, замененных ссылкой в Енисейскую губернию.
В 1913 г. из сельской местности Гусарову удалось перебраться в Красноярск, устроившись здесь сначала врачом, а затем даже заведующим одной из больниц. После февральского переворота 1917 г. он становится активным участником революционных событий, ведет агитационную работу, избирается членом Центросибири, назначается главой Енисейского губернского врачебно-санитарного комиссариата.
При чехо-словаках и Колчаке Гусаров уходит в подполье, оказавшись в конце концов в Иркутске, где поступает на службу в военный госпиталь в Знаменском предместье – там где в феврале 1920 г. и развернутся описываемые нами трагические события.
После прихода к власти большевиков Гусарова назначают главным врачом Знаменского госпиталя, включают в созданный Иркутским ревкомом военно-гражданский комиссариат здравоохранения, поставив 18 февраля во главе губздравотдела, всячески подчеркивая при этом, что Федор Васильевич является «соратником Ленина по партии»
В апреле 1920 г. ЦК РКП(б) срочно вызывает Ф.В. Гусарова в Москву. На пути следования, однако, он получает новое предписание: оказать омским большевикам помощь в борьбе с эпидемией. Здесь на посту заведующего Сибздравотдела 27 августа 1920 г. он и скончался от туберкулеза.
Похоронили его в центре города на площади Красных Героев рядом с братской могилой «жертв колчаковского террора», решением от 5 ноября 1920 г. увековечив его имя в названии одной из омских улиц.



Федор Васильевич Гусаров (1875–1920).

«Роль его, – пишет В.И. Привалихин, – состояла в том, чтобы засвидетельствовать смерть Колчака и Пепеляева после винтовочного залпа. 45-летний врач-большевик, выпускник Петербургской военно-медицинской академии, соратник Ленина, в начале 1920 года работал врачом в военном Знаменском госпитале. […]
… О том, что при расстреле на Ушаковке присутствовал врач Фёдор Гусаров, в других воспоминаниях ни слова. Об этом журналисту-иркутянину Г.Т. Килессо рассказал в 1954 году бывший председатель Иркутского военно-революционного комитета А.А. Ширямов. […]
Кажется, ну что ж особенного, что присутствовал врач? С другой стороны вопрос: а зачем присутствовал врач, так ли был необходим он там, на Ушаковке, февральской ночью 1920-го? Притом ещё, что на весь стотысячный город в нём было всего 47 врачей, свирепствовал тиф и другие инфекционные смертельно опасные болезни, была масса обмороженных, раненых. Что отнимать от дел занятого по горло человека?
Правда, что за нужда и благой порыв соблюдать какие-то формальности? Когда достаточно подойти к упавшим после залпа и, говоря современным языком, сделать контрольный выстрел. И – вся тут тебе фиксация смерти […]
Нужно ли было в чём-то сомневаться, что-то удостоверять (живы-мертвы ли?) после такой обильной пальбы по врагам революции врачу Фёдору Гусарову? Тем более, что трупы расстрелянных Колчака и Пепеляева протолкнули в большую прорубь»:

https://litrossia.ru/item/475-oldarchive/
Еще больше вопросов возникает, если вспомнить, что среди участников ликвидации был и еще одни врач – член Иркутского ВРК Михаил Абрамович Левенсон. Он, как мы уже отмечали, не только обладал дипломом Сорбонны; в городе у него была практика.
Так зачем же всё-таки понадобился еще один медик? Вполне вероятно, что Ф.В. Гусаров обладал какими-то особенными навыками (и не только как выпускник Военно-медицинской академии), такими, скажем, как некий таинственный доктор, присутствовавший летом 1918-го под Екатеринбургом на Ганиной Яме на «полянке врачей», получившей свое название по обнаруженному там следствием листку из медицинского справочника:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/269407.html
Или все-таки дело было в близости Гусарова к Ленину – бенефициару этой акции? Но почему в таком случае затребованный в Москву врач до Кремля так и не добрался?
Вопросы, пока что остающиеся без ответа. Но уже то хорошо, что удалось выделить те факты, благодаря которым оказалось возможным их поставить.



Знаменский монастырь.

«…Сразу после расстрельного залпа, – замечает в своей статье “Как был расстрелян адмирал Колчак” В.И. Привалихин, – кажется, и могло, и должно было настать и наступило время действий врача-большевика Фёдора Гусарова […]
“Архинадёжно” убить Колчака и Пепеляева поручено было сибирякам. Они прекрасно знали местные условия, знали, что просто спустить в воду трупы расстрелянных – это ещё не значит упрятать концы в воду. Где-то да всплывут тела. Температура воды в ледяной Ангаре такая, что лица, одежды будут в полной сохранности при весеннем вскрытии реки. По лицам и одеждам определят, кого вынесла, прибила к берегу Ангара. Предадут тела земле, к могилам потянутся люди.
А перед расстрелом иркутские чекисты и ревкомовцы, надо полагать, крепко подумали, чтобы не осталось абсолютно никаких следов. Что для этого нужно сделать? А нужно сделать так, чтобы ни по лицам, ни по одежде, всплыви где-то трупы, никто в них не смог ни в коем разе опознать Верховного Правителя и предсовмина Виктора Пепеляева. Как это сделать? Просто. Обезобразить до неузнаваемости лица, тела, одежду!
Вот для чего, скорее, – а не для засвидетельствования смерти Колчака потребовалось присутствие врача с большим дореволюционным стажем партийной работы Фёдора Гусарова.
Как врач он, конечно, хорошо знал, какие яды-кислоты для этого нужны, какие всего действеннее; как практикующий в госпитале врач, имел к ним неограниченный доступ. Клятва Гиппократа – одно, революционная целесообразность и железная партдисциплина – другое…
Верится и в то, что залпов было несколько. Только… Только никак не для верности, что не остались в живых жертвы, если ещё и теплятся в жертвах какие-то признаки жизни, в воде подо льдом захлебнутся, – а для того, чтобы выстрелами строго в лица, винтовочными, а, может, вдобавок и револьверными, в упор, пулями измолотить, обезобразить до неузнаваемости лица расстрелянных, потом ещё для верности обработать кислотами-ядами.
А после ещё, чтобы не узнали по одежде, по телам, облить горючей смесью и поджечь. В санях-розвальнях. А уж тогда, когда ни лиц, ни одежд, ни тел невозможно будет узнать, – тогда “Плыви, Адмирал, в последнее своё плаванье!” [Слова И.Н. Бурсака-Блатлиндера].
Отнюдь не ново. Екатеринбургские наработки полуторагодовой давности с Царской Семьей после расстрела в Ипатьевском доме были. Только тогда по глупости чуть не в открытую собирали по всем аптекам Екатеринбурга бутыли с кислотами. В Иркутске действовали умнее, наученные опытом. Или, может, приказом из Центра: “И чтоб никаких следов! Никогда и нигде!”. Вот почему, думаю, студёная Ангара потом не выдала никогда ни адмирала Колчака, ни его сподвижника Пепеляева…
Вот почему свежеприготовленная прорубь на морозе затянулась толстой ледяной плёнкой и так надолго, почти до рассвета, почти до 5 утра, затянулся ночной расстрел на Ушаковке… Или каннибальский шабаш, не знаю, как уж и назвать».
«…Может, потому, – пишет в той же статье автор, – что на берегу Ушаковки при впадении её в Ангару дальше, после залпа, разыгралось такое, о чём председателю Иркутского ВРК [А.А. Ширямову] потом только одного и хотелось всю оставшуюся жизнь: забыть, не помнить об этом? Уж не говоря о том, что это было государственной тайной…»
Валерий Иванович имел в виду манипуляции с телами уже убитых адмирала А.В. Колчака и В.Н. Пепеляева. Но нет, конечно, никакой уверенности в том, что ликвидаторы эти проявили хоть какое-то уважение к живым, пусть и приговоренным к уничтожению, своим жертвам.
Увы, наши знания других подобных случаев (вспомните хотя бы воспоминания князя Н.Д. Жевахова) не дают возможности дать на это однозначный уверенный положительный ответ. Более того, весь этот деланный пиетет перед Адмиралом в убогих их, написанных под присмотром, мемуарах как раз и свидетельствует, на наш взгляд, о нечистой совести…



Продолжение следует.