February 23rd, 2020

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (25)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1958-1961 ГОДЫ


«В конце декабря меня вызвали в ОВИР и сообщили, что мне отказано в разрешении ехать за границу. Четыре месяца думали. Почему, за что? Им здесь неизвестно. Решает Москва.
Меня словно в прорубь сбросили и воды надо мной сомкнулись. Солнце померкло, свет погас.
Долго я не могла прийти в себя. Пошла советоваться с Никитой Толстым. У него был товарищ, у которого знакомая хлопотала о поездке. Ей дважды отказывали, и все-таки она добилась своего.
Пошла в ОВИР посоветоваться, куда обращаться? – Или к министру внутренних дел, или иностранных дел, или к Председателю Президиума Верховного Совета!
Это чтобы съездить месяца на два, на три в Швейцарию, обращаться чуть ли не к президенту республики! Вот что значит железный занавес, страшно выпустить древнюю старуху повидаться с двумя стариками.
Два дня сочиняла письмо Ворошилову, вчера отослала.
Советуют написать еще Фурцевой, которая, по слухам, dans les bonnes grâces [в милости (фр.)] Хрущева.
Буду всем писать, лишь бы повидаться».

12 января 1958 г.



«Как я редко пишу теперь свой дневник. Старость. Не хватает сил на все заботы, на жизненную толчею, “жизни мышью беготню”».
24 сентября 1958 г.

«Сталин так раз и навсегда испугал интеллигенцию безчеловечным террором, что поколение, пережившее этот террор, никогда не распрямит свою спину. До самой смерти.
Будущие поколения, я уверена, будут смелее».

23 апреля 1959 г.


«Никита Хрущев и его преступные союзники на Совещание представителей коммунистических и рабочих партий социалистических и капиталистических стран». Карикатура из нидерландского журнала 1958 г.
http://jurashz.livejournal.com/2595360.html

«Вся планета вздыбилась за ХХ кровавый век. И наиболее кровавым он был у нас с 1917 по 1953-й; 36 лет кровавого кошмара. Теперь многие говорят: почему Шаляпин не вернулся, ему так хотелось на родину. На родину – да. Но не в кровавый котел. Когда думаешь о том времени, темно в глазах становится.
Вчера Елена Михайловна Тагер рассказывала. В 38-м году она сидела в доме предварительного заключения на Воиновой. Окна выходили во двор. Под прямым углом примыкало здание, где велись следствия, допросы. Летом в камерах сняли рамы, оставались решетки. Стали доноситься крики, звуки ударов.
Однажды Е.М. услыхала сильный шум, возню, удары, крик – к окну, тоже открытому, подбежал человек, схватился за решетку и закричал: “Товарищи, я Позерн!” Каким голосом он должен был кричать! Он был расстрелян. Его жена, милая Лариса Генриховна, сын были сосланы. Она сошла с ума и умерла.
Какие силы, какие нервы, какой дух надо иметь, чтобы перенести, пережить все это. И немудрено, что все, что было крупного, бежало со своей родины, как от чумы. Как мог бы сочинять Рахманинов, слыша, что тот сослан, расстрелян. Подлинное творчество Шостаковича все проникнуто этим ужасом, преломленным через внутренний скепсис, что дало “Нос”, “Леди Макбет”. Глубоко трагический гротеск. […] Когда он пишет по заказу, то получается не Шостакович. “Леса”, например.



«По ту сторону советского железного занавеса». Карикатура из нидерландского журнала 1958 г.
http://jurashz.livejournal.com/2595360.html

Если бы не поставленный во главу угла террор, если бы страна, выгнавшая всех своих врагов в 18, 19, 20-м годах не шла дальше по пояс в крови, она бы ушла далеко вперед в своем материальном благосостоянии, да и во всех отношениях.
А что же уничтожило у нас индивидуальность, самостоятельность у трудовой интеллигенции, писателей? Стыдно читать отчеты об их речах на съезде, в деле Пастернака и других не избыток воспитанности, конечно, а страх, животный страх за свою шкуру, за свой заработок.
Страх, внедренный эпохой Сталина, безчеловечной жестокостью того периода. Он вошел в плоть и кровь этих несчастных боязливых людей, и теперь на 3-м писательском съезде они все, как один, повторяют прописные истины, не желая догадаться, что, если бы они заговорили по-человечески, с ними бы ничего не случилось. Сталина-то уже не было. Страх въелся в кожу, проник во все поры».

17 мая 1959 г.



«Я пишу Саше: “Чем дальше, тем ярче я чувствую, какое это было для меня большое счастье побыть в Женеве, пожить со всеми вами; как будто на какое-то мгновение очутиться в ларинской столовой, почувствовать ее аромат, настроение. Ведь в Женеве собралась вся наша семья. Вся семья и даже Федя, присоединяющий Лелю”. […]
Саша не любит, вернее, боится воспоминаний. Когда второе поколение, младший Вася, Таня Лишина, Павел Михайлович Толстой, проектировали свои поездки в СССР, в Ленинград, “я в Ленинград не поеду, я там расплачусь”, – сказал Саша.
Старшее поколение – Вася, Саша, которым пришлось уехать, кровно связаны со своей родиной, они за нее воевали (Вася тяжело ранен под Цусимой, у Саши два Георгия за 14, 15 и 16-й годы), они в ней выросли, вросли корнями. А их дети могут относиться к ней с большим интересом, даже с огромным, как Павел Толстой, но как туристы.
Вначале я не понимала причины, как мне казалось, равнодушия к России, ко всему тому, что я пережила за это время. Саша не разрешал меня расспрашивать о блокаде, войне, ему казалось, что это меня расстроит. В этом отношении я его успокоила: я же не стала бы говорить о том, до чего больно дотронуться. […]
Нас боятся на Западе и не любят. Не верят нашему миролюбию.




Мне не хотели верить, что со смертью Сталина прекратился террор, что его больше нет. Милейшая М. Филип. пыталась меня распропагандировать, давала книжки, изданные “Возрождением”, но я ей ответила: “Поверьте, все отрицательное, что было и что есть, мне известно, конечно, лучше, чем вам. Нас в последнее царствование при Николае II били два раза, позорно разбили японцы. А вот уже сорок два года, как мы отбились от всех, кто надеялся взять Россию голыми руками, и стали сильнее, чем когда-либо”.
“К чему это великодержавие, – ответила она. – Ну били, но зато как спокойно было жить”.
А между тем эта М.Ф. замечательная женщина. Она эмигрировала в первые годы революции после того, как ее муж умер от сыпняка. Уехала с годовалой дочкой в Болгарию. “Я стала сразу же давать уроки языков, и мы жили прекрасно”. Таня подросла. Переехали в Париж и опять зажили прекрасно, благодаря знанию языков.
Дочь кончила школу и Сорбонну, знает французский, английский, немецкий и итальянский и русский, это главное, и это заслуга матери. Многие дети русских эмигрантов говорить еще кое-как говорят, но с акцентом, а уж писать не могут.
Саша, вернее, его жена, нелепая во всех отношениях Наталья Дмитриевна, отдала Марину в какой-то аристократический английский пансион, где она училась охотиться на лисиц и говорить на самом лучшем лондонском диалекте. По-русски говорит она еле-еле, а уж пишет – пишет, как произносит. Например, “лутша” (лучше), и часто не понимает смысла тех слов, что говорит. Мне ее очень, очень жаль.
Наталья Дмитриевна отравила Саше жизнь и искалечила бедную милую Марину. Вася хорошо воспитал своего сына, он знает языки, и главное – русский, и считается одним из самых лучших устных переводчиков в ООН.
Он, племянник, отнесся ко мне так, как, судя по старым романам, относились племянники к старым, очень богатым теткам, от которых ждали наследства.
Сашины знакомые, по-видимому, очень любящие его, встречали меня как близкую родственницу; эти два с половиной месяца я была окружена такой любовью и лаской, каких не ощущала много, много не только лет, но и десятилетий. Вася приехал с Лидией Ивановной из Парижа и прожил в Женеве два месяца, мы видались каждый день. Лидия Ивановна, конечно, очень скучная женщина и до сих пор ревнива по привычке. Она не может допустить, чтобы Вася с кем-нибудь, даже с родным братом, увлекся интересным разговором. Сейчас же раздается скучающий голос: “Василий Васильевич, нам пора домой, у меня разболелась голова…”
Прожили вместе 50 лет! Но, когда Вася заболел, у него был припадок, очень похожий на сердечный, у Лидии Ивановны все лицо покрылось красными пятнами, она сидела около него и целовала ему руки.
Я думаю, что она пошла бы за ним на эшафот.
С ними приехал и Федя Дейша. Он меньше всех постарел; красивый, с белоснежными, волнистыми, густыми волосами. Сквозь его шестидесятипятилетний облик видишь его молодым, с пепельными волосами, голубыми глазами. Он бодр, строен. Братья больше изменились. В особенности Саша. Много значит, что у Феди не было детей».

3 августа 1960 г.

«Какое это огромное счастье, даже чудо, – моя поездка в Женеву.
Я вновь познакомилась с братьями, с их мiром, разыскала своих ближайших подруг детства, с которыми училась еще в Екатерининском институте, Олей Капустянской (Плазовской) и Олей Свечиной (Чухниной). Переписывалась с ними там все время, на Западе не приходится ждать ответа по месяцу и больше.
И эти два месяца с половиной, проведенные там, как свежий сон, без забот, без огорчений».

7 сентября 1960 г.


«Никита Хрущев во время заседания 15-й Генеральной Ассамблеи ООН 12 октября 1960 г.» Карикатура из нидерландского журнала.
http://jurashz.livejournal.com/2595360.html

«…Когда же будут судить Сталина, когда же громко, подробно изложат его кровавые дела? Этот зверь почище Эйхмана по количеству убитых, пытаных, загубленных людей. По количеству пролитой крови, по тому вреду, который он принес России.
Хрущев пытался его разоблачить, выкинуть из Мавзолея, Мао-Цзедун вступился.
Этот суд должен состояться. В веках должно стать известно, какой кровожадный, подлый и трусливый изверг царствовал в России 29 лет и глумился над народом, истребил деревню, истреблял интеллигенцию. И страна благодаря этому голодает до сих пор. Все лучшие силы на русской земле были уничтожены, загублены. А убийства?
Я не могу вспоминать о Сталине. Передо мной вырастает из земли какое-то странное чудовище, вроде Вия, не похожее на человека.
И как страна это вытерпела, осилила такую небывалую войну и растет и строится.
Не страна, а народ».

14 мая 1961 г.



«Новый полет Титова. 17 оборотов вокруг Земли. Все утро я провела в безпокойстве. Умнее всех сказал Неру в своем поздравлении: “Этот прогресс… учит нас, что война на нашей планете – это безумие”».
7 августа 1961 г.


«Юрий Гагарин – новый советский талисман в ряду предыдущих коммунистических монстров». Карикатура из нидерландского журнала 1961 г.
http://jurashz.livejournal.com/2595360.html

«…Рассказал Виктор Андроникович Мануйлов.
Отгоняли немцев от Ленинграда, Детского Села. Тотчас же, на другой же день в Детское выехала комиссия для осмотра разрушений. Мануйлов входил в эту комиссию. Обошел Екатерининский дворец. Крыши, потолки разрушены. В одном полуразрушенном углу обнаружил четыре бомбы. Они тикали. Что делать?
Подъехал грузовик. Сошли офицер, полупьяный, и несколько солдат. Приехали из Павловска за горючим. За Павловском шли бои. Показали офицеру бомбы. Он подошел, покачиваясь. “Сейчас я их разряжу. Только пусть кто-нибудь ее держит”. Все в ужасе. Подошел Мануйлов, взялся держать бомбу. Держал и весь дрожал мелкой дрожью. Страх.
“Чего вы волнуетесь, – заметил офицер. – Волноваться нечего. Если она взорвется, через секунду не будет ни вас, ни нас, ни дворца. Вы не успеете этого заметить”. И он, пошатываясь, обезвредил все четыре бомбы. “А я дрожал и дрожал. Офицер вскочил в грузовик, и они уехали, мы не успели ему сказать спасибо, спросить имя. В таком мы были потрясенном состоянии”».

8 сентября 1961 г.


Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 2. М. 2017.


Окончание следует.